Kitobni o'qish: «Мировая художественная культура: Древний Восток. Египет. Месопотамия. Палестина»

© ООО «ГрифЪ», оформление, 2014.

© ООО «Издательство «Лепта Книга», 2014.

© ООО «Издательство «Вече», 2014.

Раздел I
Мифология и культура Древнего Египта

Древний Египет – это загадочная страна, которая существовала несколько тысячелетий назад. И, несмотря на все раскопки и открытия, еще столько непонятного и загадочного. Все окутано тайнами, легендами и мифами. Мифология Древнего Египта очень особенная и не похожа на другие. Ее нельзя понимать буквально, так как там все пронизано философией и символизмом. И к тому же именно эта мифология считается наиболее развитой и богатой среди всех древних цивилизаций. Начало ее формирования относят к VI–IV тысячелетию до н. э. и с тех пор она развивалась и менялась на протяжении всего существования Древнего Египта.

Поклонение богам изначально было небольшим культом местному богу, а со временем стало грандиозным поклонением всего древнего государства, что, несомненно, отразилось и на всем существовании Древнего Египта.

Древнеегипетская космогония

Различные варианты космогонических мифов

Судя по данным археологии, в самый древний период египетской истории еще не было космических богов, которым приписывали сотворение мира. Ученые полагают, что первая версия этого мифа возникла незадолго до объединения Египта. Согласно этой версии, солнце родилось от союза земли и неба. Это олицетворение, несомненно, древнее, чем космогонические идеи жрецов из крупных религиозных центров. Как обычно, от уже существующего мифа не отказывались, и образы Геба (бога земли) и Нут (богини неба), как родителей бога солнца Ра, сохраняются в религии на протяжении всей древней истории. Каждое утро Нут производит на свет солнце и каждый вечер прячет его на ночь в своем чреве.

Богословские системы, предлагавшие другую версию сотворения мира, возникли, вероятно, в одно и то же время в нескольких крупнейших культовых центрах: Гелиополе, Гермополе и Мемфисе. Каждый из этих центров объявлял создателем мира своего главного бога, который был, в свою очередь, отцом других богов, объединявшихся вокруг него.

Общей для всех космогонических концепций была идея о том, что сотворению мира предшествовал хаос воды, погруженной в вечную тьму. Начало выхода из хаоса связывалось с возникновением света, воплощением которого являлось солнце. Представление о водном просторе, из которого появляется поначалу небольшой холм, тесно связано с египетскими реалиями: оно почти в точности соответствует ежегодному разливу Нила, илистые воды которого покрывали всю долину, а затем, отступая, постепенно открывали землю, готовую к пахоте. В этом смысле акт сотворения мира как бы повторялся ежегодно.

Египетские мифы о начале мира не представляют собой единого, цельного рассказа. Часто одни и те же мифологические события изображены по-разному, и боги в них выступают в различном облике. Любопытно, что при множестве космогонических сюжетов, объясняющих сотворение мира, чрезвычайно мало места уделяется созданию человека. Древним египтянам казалось, что боги сотворили мир для людей. В письменном литературном наследии Египта очень мало прямых указаний на сотворение рода человеческого, такие указания – исключение. В основном же египтяне ограничивались убеждением, что человек обязан своим существованием богам, которые ждут от него за это благодарности, понимаемой очень просто: человек должен поклоняться богам, строить и содержать храмы, регулярно совершать жертвоприношения.

Жрецы Гелиополя создали свою версию возникновения мира, объявив его создателем бога солнца Ра, отождествленного с другими богами – творцами Атумом и Хепри («Атум» значит «Совершенный», имя Хепри можно перевести как «Тот, кто возникает» или «Тот, кто приводит к возникновению»). Атума обычно изображали в облике человека, Хепри – в виде скарабея, а это значит, что его культ восходит к тому времени, когда богам придавали облик животных. Любопытно, что у Хепри никогда не было собственного места культа. Как олицетворение восходящего солнца, он был тождествен Атуму – заходящему солнцу и Ра – светящему днем. Придаваемый ему облик скарабея был связан с убеждением, что этот жук способен размножаться сам по себе, отсюда его божественная созидательная сила. А вид скарабея, толкающего свой шар, подсказал египтянам образ бога, катящего солнце по небу.

Миф о сотворении мира Атумом, Ра и Хепри записан в «Текстах пирамид», а к тому времени, когда текст его впервые был высечен в камне, он, вероятно, существовал уже давно и был широко известен.

Согласно «Текстам пирамид», Ра-Атум-Хепри создал себя сам, возникнув из хаоса, именуемого Нуном. Нун, или Первоокеан, изображался обычно как необозримое предвечное водное пространство. Атум, появившись из него, не нашел места, на котором ему можно было бы удержаться. Поэтому он в первую очередь создал холм Бен-бен. Стоя на этом островке твердой почвы, Ра-Атум-Хепри приступил к созданию других космических богов. Поскольку он был один, первую пару богов ему пришлось родить самому. От союза этой первой пары произошли другие боги, таким образом, согласно гелиопольскому мифу, появились земля и правящие ею божества. В продолжающемся акте творения от первой пары богов – Шу (Воздух) и Тефнут (влага) – родились Геб (земля) и Нут (небо). Они в свою очередь породили двух богов и двух богинь: Осириса, Сета, Исиду и Нефтиду. Так возникла Великая девятка богов – Гелиопольская эннеада.

Эта версия сотворения мира не была единственной в египетской мифологии. По одному из преданий, создателем людей был, например, гончар – бог Хнум, представлявшийся в облике барана, который вылепил их из глины.

Богословы Мемфиса, крупнейшего политического и религиозного центра Древнего Египта, одного из его столиц, включили в свой миф о сотворении мира многих богов, принадлежавших разным религиозным центрам, и подчинили их Пта как творцу всего. Мемфисский вариант космогонии по сравнению с гелиопольским значительно более отвлеченный: мир и боги созданы не с помощью физического акта, как в процессе творения Атумом, а исключительно мыслью и словом.

Иногда небесный свод представлялся в виде коровы с телом, покрытым звездами, но существовали еще представления, согласно которым небо – это водная поверхность, небесный Нил, по которому солнце днем обтекает землю. Под землей тоже есть Нил, по нему солнце, спустившись за горизонт, плывет ночью. Нил, протекающий по земле, олицетворялся в образе бога Хапи, который способствовал урожаю своими благодатными разливами. Сам Нил также населялся добрыми и злыми божествами в образе животных: крокодилов, гиппопотамов, лягушек, скорпионов, змей и т. д. Плодородием полей ведала богиня – владычица закромов и амбаров Рененутет, почитавшаяся в образе змеи, которая появляется на поле во время жатвы, следя за тщательностью уборки урожая. Урожай винограда зависел от бога виноградной лозы Шаи.

Из текста «Папируса Бремнер-Ринд»

Я (Ра) тот, кто воссуществовал как Хепри. Воссуществовали все существования после того, как я воссуществовал, и многие существа вышли из моих уст. Не существовало еще небо, и не существовала земля. Не было еще ни почвы, ни змей в этом месте. Я сотворил их там из Нуна, из небытия. Не нашел я себе места, на которое я мог бы там встать. Я размыслил в своем сердце, задумал перед своим лицом. И я создал все образы, будучи единым, ибо я [еще] не выплюнул Шу, я [еще] не изрыгнул Тефнут, и не было другого, кто творил бы со мною. <… > Я соединился с моим кулаком, совокупился с моей рукой, упало семя в мой собственный рот. И я выплюнул Шу, я изрыгнул Тефнут. И мой отец Нун сказал: «Да возрастут они!» И мое Око было для них защитой вечно, когда они удалялись от меня. <… > И оно разгневалось на меня, когда пришло и нашло, что я сотворил другое на его месте, заменив его Великолепным. Но я поместил его на моем челе, и после этого оно господствовало над всей землей <… >.

После того, как я возник как бог единственный, вот со мною три божества – Нун, Шу и Тефнут. Я воссуществовал на этой земле, и Шу и Тефнут возрадовались в Нуне, в котором они пребывали. Привели они вместе с собой мое Око после того, как я собрал воедино свои члены. Я пролил на них свои слезы – и возникли люди, вышедшие из Ока моего. Разгневалось оно на меня, когда вернулось и обнаружило, что я создал другое на его месте, заменив его [Оком] Великолепным. Но я поместил его впереди [как хранителя моего, определив] место его над всей землей <… > Я возник из корней, я создал всех змей и все, что воссуществовало вместе с ними <… >.

Ра – бог солнца. Амон и другие солнечные божества

Кто такой бог Ра?

Ра (или Ре) – в египетской мифологии бог солнца, воплощенный в образе сокола, огромного кота или человека с соколиной головой, увенчанной солнечным диском. Ра, бог солнца, был отцом Уаджит, кобры Севера, защищающей фараона от палящих лучей солнца. Согласно мифу, днем благодетельный Ра, освещая землю, плывет по небесному Нилу в барке Манджет, вечером пересаживается в барку Месектет и в ней продолжает путь по подземному Нилу, а утром, одолев в еженощной битве змея Апопа, вновь появляется на горизонте. Ряд мифов о Ра связан с представлениями египтян о смене времен года. Весенний расцвет природы возвещал возвращение богини влаги Тефнут, огненным Оком сияющей на лбу Ра, и ее вступление в брак с Шу. Летний зной объяснялся гневом Ра на людей. Согласно мифу, когда Ра состарился, а люди перестали его почитать и даже «замыслили против него злые дела», Ра немедленно собрал совет богов во главе с Нуном (или Атумом), на котором было решено наказать род человеческий. Богиня Сехмет (Хатхор) в образе львицы убивала и пожирала людей до тех пор, пока ее хитростью не удалось напоить красным, как кровь, ячменным пивом. Опьянев, богиня уснула и забыла о мести, а Ра, провозгласив своим наместником на земле Геба, поднялся на спину небесной коровы и оттуда продолжал править миром. Древние греки отождествляли Ра с Гелиосом.

Кто такой бог Амон?

Амон («сокрытый», «потаенный») – в египетской мифологии бог солнца. Священные животные Амона – баран и гусь (оба – символы мудрости). Бога изображали в виде человека (иногда с головой барана), со скипетром и в короне, с двумя высокими перьями и солнечным диском. Культ Амона зародился в Фивах, а затем распространился по всему Египту. Жена Амона, богиня неба Мут, и сын, бог луны Хонсу, составляли вместе с ним фиванскую триаду. Во времена Среднего царства Амон стал именоваться Амоном-Ра, поскольку культы двух божеств соединились, приобретя государственный характер. Позднее Амон приобрел статус любимого и особо почитаемого бога фараонов, и во времена Восемнадцатой Династии фараонов был объявлен главой египетских богов. Амон-Ра даровал победы фараону и считался его отцом. Амон почитался и как мудрый, всеведущий бог, «царь всех богов», небесный заступник, защитник угнетенных («везир для бедных»).

К утреннему солнцу

 
Золотая появляется на судне Солнца, —
Ра любит ее.
Дневное судно могуче, —
Ра любит ее.
Твоя сила достигает Средиземного моря, —
Ра любит ее.
Ра вышел, чтоб узреть красоту ее, —
Ра любит ее.
 

Мифы об Осирисе

Рождение, жизнь и смерть Осириса

Много тысяч лет назад Египет не был еще великолепным раем, блистающим в красе самой роскошной растительности, и не был населен миллионами обитателей; почва по большей части была еще не возделана, люди были невежественны и дики и питались тростником, травой, рыбой, водяными животными и мясом.

Но должно было стать иначе, так было суждено.

На берегу Нила стоял маленький город Тапе. Однажды, так повествует предание, слышен был голос с вышины, который громко возвестил: «Владыка мира появится на свете!» И из храма бога Амона прозвучало сказанное незримыми устами: «Родился великий царь Осирис!»

Он вполне заслуживал такого пророчества, потому что стал величайшим благодетелем своего народа. Неутомимо странствовал он по своей земле, учил людей земледелию и скотоводству и приучал их к более мягким нравам, изобрел плуг и ввел огородничество и культуру маслины, учил приготовлению вина и пива, основывал города, вводил законы, устраивал мастерские, в которых изготовлялось оружие для истребления диких животных и орудия для обрабатывания почвы, и положил начало пению и музыке.

Рука об руку с ним шла его верная супруга Изида. Между дикими растениями поля она отыскала пшеницу и ячмень, научила людей хлебопашеству, а Осирис изобрел хлебопечение. И любимый инструмент египтян, кемкем (у римлян называвшийся систрум), – изобретение Изиды.

Маленький город Тапе, т. е. Фивы, скоро расстроился, украсился храмами и дворцами, и со временем вырос в стовратую столицу страны, а с ним процветала вся египетская земля.

И вот однажды царь позвал к себе супругу свою Изиду, сына своего Гора и своего брата Сета и сказал:

– Вы видите, народ мой счастлив и уже не нуждается в моем личном присутствии; поэтому я хочу уйти и дать другим народам то, что делает добрыми и счастливыми. Ты, моя Изида, остаешься царицей страны и носи высшее достоинство в продолжение моего отсутствия; но на твои плечи, брат мой Сет, возлагаю я всю тяжесть правления и заботы о моей жене и моем ребенке. И так поступай, чтобы с честью предстать предо мною, когда я вернусь!

Из Эфиопии пошел он в Аравию, оттуда в Индию и прошел таким образом всю Южную и Западную Азию.

Добрый царь заходил и в Европу, и куда приходил он, туда вносил с собою порядок, закон и право, повсюду делал он людей счастливее и лучше.

Поэтому его с его спутниками почти повсюду принимали с радостью и приветствовали с ликованием. <…> Так проходил год за годом, и на берегах Нила мало-помалу зародилось опасение, вернется ли когда-нибудь столь искренно чтимый. Сет был непочтителен по отношению к Изиде, властвовал неограниченно и произвольно и вел интригу, чтобы совершенно удержать за собою корону, вместо того чтобы – в случае если Осирис не вернется – передать ее его сыну Гору, как повелевал закон. Но, чтобы обеспечить себе успех своего злого умысла, чтобы можно было в случае нужды встретить силу силою, он с большим искусством навербовал себе в стране сильную партию, счастье и гибель которой зависели исключительно от него. Людей, которые в правление его брата не были бы допущены и до самой ничтожной придворной или государственной должности, он возвел в должности и чины.

– Я хочу испытать вас, – говорил он. – Конечно, когда брат мой вернется, тогда вам несдобровать.

Таким, которые не стоили никакого доверия, дал он места, на которых они легко могли красть. Когда он узнавал обман, то говорил:

– Я вас прощаю; но горе вам, если Осирис проведает об этом!

Таким способом объединил он тех, кто готов был все для него сделать; ибо каждый чувствовал: «Если падет Сет, падем мы все; если он сегодня передаст правление Осирису или Гору, то в несколько недель наше господство закончится навсегда».

Сет был уверен, что его друзья стали бы защищать его с величайшей преданностью против всех притязаний его племянника, и он спокойно ожидал известия о смерти своего брата. Что тот вернется когда-нибудь, никто уже и надеяться не смел во всем Египте, кроме верной Изиды; ибо протекло уже много лет, как не было даже малейшего известия о добром царе.

Но вот, совершенно внезапно, распространилась весть: царь возвращается домой; он уже вышел на берег! С быстротою ветра радостное известие разнеслось по всей стране; один кричал о нем другому; радость и ликованье наполнили всех; готовились праздники для торжественного въезда возлюбленного царя; были брошены все другие дела, ибо только одно чувство оживляло сердца – чувство живейшей радости о нежданном появлении давно почитавшегося умершим.

Путь Осириса от моря к Тапе был непрерывным триумфальным шествием; по усыпанной цветами дороге въезжал он в свою столицу. Все ликовало; со всех сторон слышался восторженный крик:

– Хвала нашему отцу! Хвала великому Осирису!

Сет ясно видел, что час его пробил. Блеск правителя уходил, и честь, которую ему до сих пор оказывали из страха, легко могла обратиться в презрение, даже в посрамление. И он поспешил навстречу своему брату и лицемерно желал ему счастья при веселом возвращении; но в тот же день собрал он своих приятелей и говорил им:

– Любезные друзья, вы видели и слышали, какое радостное торжество доставило всему Кеми возвращение моего брата. Мы одни только не можем искренно участвовать со всеми в торжественных кликах, потому что нам не предстоит ничего доброго. Я слишком хорошо знаю, что из дружбы к вам иногда бывал снисходителен и что вы себе дозволяли многое, что только моя любовь к вам могла не замечать в вас. Теперь это миновало! Осирис будет судить строго. И все-таки мне нечего бояться за себя самого, потому что я его брат. Но когда подумаю, что мои друзья лишатся своих званий и должностей, будут публично лишены чести, может быть, должны будут отправиться в пожизненную каторжную работу на горные промыслы, – тогда сердце мое обливается кровью. Вот когда я об этом думаю, то желал бы: пусть бы лучше царь никогда, никогда не возвращался.

Тогда все приверженцы окружили его и настаивали:

– Что же нам делать? Посоветуй ты нам! Помоги нам!

– Я этого не знаю! Оставьте меня! Нет никакого средства; все вы погибли.

– Так мы пойдем, – вскричал наконец один в отчаянии, – бросимся царю в ноги и признаемся ему во всем. Может быть, он милостиво взглянет на наше раскаяние и простит нас.

– Малодушный глупец! – сказал Сет презрительно. – Не можешь ты дождаться своего часа? Прежде времени хочешь выдать себя мстителю? Разве не может Осирис умереть еще прежде? Тогда вы будете свободны ото всякой вины и наказания.

Гордо покинул Сет зал. Смущенно смотрели окружающие друг на друга. Да, если бы царь умер в один из следующих дней, тогда для них все было бы спасено. Молча шел каждый из них домой и обдумывал наедине с собою это слово. На следующий день и на другой затем день много говорилось тайком с тем и с другим, и, прежде чем солнце в третий раз взошло над восточными горами, заключен был гибельный союз; Сет и семьдесят два сообщника поклялись друг другу убить царя; затем хотели Изиду с сыном удалить, изгнать и Сета формально провозгласить царем.

В Фивах шел праздник за праздником; Осирису оставалось мало времени для забот о правлении. Даже царица Азо прибыла из Эфиопии, чтобы приветствовать всеми чествуемого в его столице.

Вскоре затем царица Азо распростилась и поехала назад в Эфиопию, сопровождаемая на недалекое расстоянии Изидой. Но Изида не вернулась тотчас обратно, а пробыла еще некоторое время в Кефте, или Коптусе, городе, лежащем на Ниле милях в шести ниже Фив.

Во время ее отсутствия Сет пригласил своего брата и вельмож царства на пиршество, данное по случаю возвращения многолюбимого царя. На этом пире присутствовали и все семьдесят два поклявшихся. Пируя и шутя, просидели все до поздней ночи. Если поднимался какой-нибудь гость, который был не из клявшихся, то Сет отпускал его; но Осириса все задерживали самыми настоятельными просьбами. Наконец не осталось уже никого, кто мог бы помешать преступлению.

– Я охотно желал бы, – сказал Сет, – оставить в вас прочное воспоминание об этом прекрасном дне, в который я после столь долгой, долгой разлуки опять удостоился угостить своего дорогого брата. Посмотрите, – продолжал он и повел все общество в зал, – здесь я распорядился приготовить гроб, который, конечно, каждому из вас доставит удовольствие. Так и быть, бросайте жребий, и кто счастливец, тот может взять его на память о сегодняшнем пире.

Все подошли, дивились не только драгоценности дара, но и великолепной работе; Сет приказал подать кубики (зерн) из слоновой кости, и вот один за другим пытал свое счастье.

Выигравшими считались те, которые бросили обеими костями одинаковое число очков. Все семьдесят два должны были бросать кости и затем те, у которых случился паш (ровное число очков), еще раз должны попробовать счастье между собою, пока наконец уже один только выбросит паш. Таков был обычный в Египте способ бросать жребий, и, без сомнения, при обществе в 72 лица это было весьма скучно.

– Стойте! – вскричал через несколько минут один из играющих. – Это все же нелепо – предоставлять решение слепому случаю. Ну как гроб выиграет тот, кому он совсем не может пригодиться? Жаль было бы тогда, если б он должен был оставаться бесполезным. Я предлагаю вам другой способ решения, не менее беспристрастный. Попробуем, кому этот гроб по росту, тот его и получит. Кому случайно природа дала подходящую величину, тот и должен быть счастливцем.

Предложение было встречено общим одобрением, и один за другим входили в гроб, все теснились; но он не годился никому. Естественно! Ведь наперед было условлено, что только те должны попробовать его, кто был весьма мал или слишком велик для него. Но по наружности все теснились к нему с жадностью, пока, наконец, один опять назидательно возвысил голос и тоном убеждения крикнул:

– Но вы, друзья, как мне кажется, обязаны по долгу дать царю предпочтение.

– Да, да, – раздалось со всех сторон, – царь должен испытать это прежде!

Осирис взобрался, улегся – тогда изменники подскочили, захлопнули гроб крышкой, вбили заготовленные уже гвозди, залили сверх того расплавленным свинцом, – и ни один человек не мог уже отворить теперь гроба.

Это было в 17-й день месяца афира, в 28-й год правления великого Осириса.

Плач Исиды по Осирису¹

 
Я – женщина, прекрасная для своего мужа,
Жена твоя, Сестра твоя,
Приди ко мне скорее!
Потому что я жажду узреть тебя
После того, как не видела лица твоего.
Тьма вокруг нас, хотя Ра в небесах.
 
 
Небо смешалось с землей. Тень легла на землю.
Сердце мое горит от злой разлуки.
Сердце мое горит, потому что стеною
                                         отгородился ты от меня,
Хотя не было зла во мне.
 
 
Оба наши города разрушены, перепутались дороги.
Я ищу тебя, потому что жажду видеть тебя.
Я в городе, в котором нету защитной стены.
Я тоскую по твоей любви ко мне.
Приходи! Не оставайся там один! Не будь так
                                                           далек от меня!
 
 
Гляди, сын твой Гор гонит Сета к месту казни.
Я спряталась в камышах и спрятала твоего сына,
Чтобы отомстить за тебя.
Потому что так плохо пребывать вдали от тебя
И невыносимо для плоти твоей.
 

Воскресение Осириса
(из «Текстов Пирамид»)

 
Приходят [боги] к Осирису
На голос плача Исиды,
На стенанье Нефтиды <… >
Говорят они тебе, Осирис:
«Хотя ты уходил, да придешь ты!
Хотя ты спал, да проснешься ты!
Хотя ты умер, да оживешь ты!
Встань! Посмотри, что сделал тебе твой сын!
Проснись, услышь, что сделал тебе Хор!
Он поразил для тебя поразившего тебя <… >
Хор поставил твою сандалию на голову
                                                        твоего врага <… >
Твой сын Хор поразил его,
Он отнял от него его глаз
И дал его тебе,
В нем – твоя душа (Ба),
В нем – твоя сила перед духами! <… >
Встань! Ты дал свою руку Хору,
Сделал он, что ты стоишь! <… >»
Пробуждается Осирис,
Просыпается бог усталый!
Встает бог,
Овладевает бог своим телом!
Восходит Осирис! Чист скипетр!
Высок Владыка истины! <… >
Удовлетворен Атум, отец богов,
Удовлетворен Шу с Тефнут,
Удовлетворен Геб с Нут <… >
Удовлетворены все боги, находящиеся на небе,
Удовлетворены все боги, находящиеся
                                                                  в земле <…>
«Иди к нам!» – говорят они,
Говорят боги тебе, Осирис:
«Идет наш старший брат,
Первенец своего отца,
Старший сын своей матери», —
Говорят они, говорят боги.
 

Суд Осириса
Суд Осириса и вечное блаженство в Полях Иалу

Прежде чем переступить порог Великого Чертога, умерший обращался к солнечному богу Ра:

– Слава тебе, великий бог, Владыка Двух Истин! Я пришел к тебе, о господин мой! Меня привели, дабы я мог узреть твое совершенство. Я знаю тебя, знаю имя твое, знаю имена сорока двух богов, которые находятся с тобой в Чертоге Двух Истин, которые живут как стражи грешников, которые пьют кровь в этот день испытания [людей] в присутствии Ушефера.

«Тот, чьи близнецы любимые – Два Ока, Владыка Двух Истин» – таково имя твое. Я прибыл, дабы узреть тебя, я принес тебе Две Истины, я устранил ради тебя грехи мои.

Умершему внимала Великая Эннеада – боги, под предводительством Ра возглавлявшие Загробное Судилище, и Малая Эннеада – боги городов и номов. В Великую Эннеаду, помимо Ра, входили Шу, Тефнут, Геб, Нут, Нефтида, Исида, Хор, Хатхор, Ху (Воля) и Сиа (Разум). Головы всех судей украшало перо Истины – перо Маат.

Произнеся свою речь, умерший приступал к «Исповеди отрицания»:

– Я не совершал несправедливости против людей. Я не притеснял ближних. <…> Я не грабил бедных. Я не делал того, что не угодно богам. Я не подстрекал слугу против его хозяина. Я не отравлял <…>.

Перечислив сорок два преступления и клятвенно заверив богов, что ни в одном из них он не виновен, умерший восклицал:

– Я чист, я чист, я чист, я чист, моя чистота – это чистота Великого Бену, что в Ненинесут. <…> Мне не причинят вреда в Великом Чертоге Двух Истин, ибо я знаю имена богов, пребывающих там вместе с тобой.

После «Исповеди отрицания» умерший обращался к Малой Эннеаде, называя по имени каждого из сорока двух богов и снова заверяя их в своей непричастности к преступлениям. Затем боги начинали допрос умершего: – Кто ты? Назови свое имя. – Я нижний побег папируса. Тот, кто в своей Оливе. – Вот мое имя. – Откуда ты прибыл? <…> – Я прибыл из города, что лежит к северу от Оливы.

Когда допрос заканчивался, перед лицо Ра-Хорахте и Эннеад представали Мешент, «ангел-хранитель» Шаи, богиня доброй судьбы Рененут и душа Ба, покойного египтянина. Они свидетельствовали о характере умершего и рассказывали богам, какие он совершал в жизни добрые и дурные поступки.

Исида, Нефтида, Селкет и Нут защищали покойного перед судьями. После этого боги приступали к взвешиванию сердца на Весах Истины: на одну чашу клали сердце, на другую – перо богини Маат. Если стрелка весов отклонялась, покойный считался грешником, и Великая Эннеада выносила ему обвинительный приговор, после чего сердце отдавалось на съедение страшной богине Ам(ма)т – «Пожирательнице», чудовищу с телом гиппопотама, львиными лапами и гривой и пастью крокодила. Если же чаши весов оставались в равновесии, покойный признавался оправданным.

Отчего греховное сердце должно было быть легче (или тяжелей) пера Маат, строго говоря, неизвестно, есть только гипотезы. Так, например, ряд египтологов придерживается мнения (разделяемого и автором), что весы служили для загробных судей своеобразным «детектором лжи»: взвешивание сердца производилось не после «Исповеди отрицания» и второй оправдательной речи, а одновременно с ними – на протяжении всего допроса сердце покоилось на чаше весов, и если умерший оказывался виновным в каком-либо из преступлений, то, едва он начинал клятвенно утверждать обратное, стрелка немедленно отклонялась.

Автору представляется, что древнеегипетское мифическое действо взвешивания сердца символически выражает духовный смысл исповеди как таковой, смысл, одинаковый, по-видимому, во всех религиях, независимо от различий внешней атрибутики исповедального обряда.

Давно замечено, что человек, совершив дурной поступок, невольно (этот процесс бессознателен) ищет, а значит, и находит, оправдание, суть которого обычно сводится к тому, что поступок был вынужден обстоятельствами, а не совершен свободной волей. Рассказывая о таком поступке или вспоминая о нем, человек испытывает потребность привести оправдывающие его доводы; если же у него отсутствует такая возможность, им сразу овладевает некое внутреннее беспокойство, неудобство. В художественной литературе множество раз описано, как в такой ситуации хочется «отвести глаза», «сменить тему разговора» и т. п. Обряд же исповеди как раз и не допускает всякого рода оправданий – только «да будет слово ваше: “да, да”, “нет, нет”; а что сверх этого, то от лукавого». Таким образом, убедивший себя в собственной безгрешности (или, применительно к христианству, в искренности своего раскаяния в грехе) человек, заявив о своей безгрешности (раскаянии) вслух и будучи лишен возможности что бы то ни было добавить, сразу почувствует это самое внутреннее неудобство – «сердце изобличит ложь», и стрелка весов отклонится.

Эннеада оглашала оправдательный приговор, и бог Тот записывал его. После этого умершему говорили:

– Итак, войди. Переступи порог Чертога Двух Истин, ибо ты знаешь нас.

Умерший целовал порог, называл его (порог) по имени, произносил вслух имена стражей и наконец вступал в Великий Чертог, где на троне восседал владыка мертвых Осирис в окружении других богов и богинь: Исиды, Маат, Нефтиды и сыновей Хора.

О прибытии умершего объявлял божественный писец Тот.

– Входи, – говорил он. – Зачем ты прибыл?

– Я пришел, дабы возвестили обо мне, – отвечал покойный.

– В каком состоянии ты пребываешь?

– Я очищен от грехов. <…>

– Кому я должен возвестить о тебе?

– Возвести обо мне Тому, Чей свод из огня, Чьи стены из змей живых и Чей пол – водный поток.

– Скажи, кто это? – спрашивал Тот.

– Это Осирис.

– Воистину же, воистину [ему] скажут [имя твое], – восклицал Тот.

С эпохи Древнего царства существовало и другое представление – что Загробный Суд возглавляет Ра. Это представление просуществовало вплоть до Птолемеевского периода, но пользовалось значительно меньшей популярностью.

На этом Суд заканчивался, и египтянин отправлялся к месту вечного блаженства – в Поля Иалу, куда его сопровождал «ангел-хранитель» Шаи. Путь в загробный «рай» преграждали врата, последнее препятствие на пути умершего. Их тоже приходилось заклинать:

– Дайте путь мне. Я знаю [вас]. Я знаю имя [вашего] бога-хранителя. Имя врат: «Владыка страха, чьи стены высоки <…>. Владыки гибели, произносящие слова, которые обуздают губителей, которые спасают от гибели того, кто приходит». Имя вашего привратника: «Тот, кто [вселяет] ужас».

В Полях Иалу, «Полях Камыша», умершего ждала такая же жизнь, какую он вел и на земле, только она была счастливей и лучше. Покойный ни в чем не знал недостатка. Семь Хатхор, Непери, Непит, Селкет и другие божества обеспечивали его пищей, делали его загробные пашни плодородными, приносящими богатый урожай, а его скот – тучным и плодовитым. Чтобы покойный мог наслаждаться отдыхом и ему не пришлось самому обрабатывать поля и пасти скот, в гробницу клали ушебти – деревянные или глиняные фигурки людей: писцов, носильщиков, жнецов и т. д. Ушебти – «ответчик». Шестая глава «Книги Мертвых» рассказывает о том, «как заставить ушебти работать»: когда в Полях Иалу боги позовут покойного на работу, окликнув его по имени, человечек-ушебти должен выйти вперед и откликнуться: «Здесь я!», после чего он беспрекословно пойдет туда, куда повелят боги, и будет делать, что прикажут. Богатым египтянам обычно клали в гроб ушебти – по одному на каждый день года; беднякам же ушебти заменял папирусный свиток со списком 360 таких работников. В Полях Иалу при помощи магических заклинаний человечки, поименованные в списке, воплощались в ушебти и работали на своего хозяина.

Хор (Гор) – бог неба и восходящего солнца

Хор и черная свинья
(из «Книги Мертвых»)

Знаете ли вы, почему [город] Пе был отдан Хору? Я это знаю, если вы не знаете. Это Ра ему отдал его в вознаграждение за рану, которую Хор получил в глазу, вот так: Хор сказал Ра:

«Позволь мне увидеть существа, которые сотворило твое Око, так, как оно их видит».

И Ра сказал Хору: «Посмотри там на эту черную свинью!» Когда же он взглянул, то вот – страшной силы боль [сделалась] его глазу!

И Хор сказал Ра: «Мой глаз таков, как если бы этот удар был нанесен моему глазу Сетом!»

И он раскаялся [в том, что необдуманно захотел смотреть на весь мир, как сам Ра].

Тогда Ра сказал богам: «Положите его на его постель, да выздоровеет он!»

[Действительно,] это Сет принял вид черной свиньи и нанес жгучую рану глазу Хора.

Тогда Ра сказал богам: «[Станет] свинья отвращением для Хора! Да поправится он!» [Поэтому-то] свинья и есть отвращение для Хора.

Тот – бог мудрости и знаний

Кто такой бог Тот?

Тот, Джехути – в египетской мифологии бог луны, мудрости, счета и письма, покровитель наук, писцов, священных книг, создатель календаря. Женой Тота считалась богиня истины и порядка Маат. Священным животным Тота был ибис, и поэтому бога часто изображали в виде человека с головой ибиса. Прилет ибиса-Тота египтяне связывали с сезонными разливами Нила. Когда Тот возвратил в Египет Тефнут (или Хатхор, как говорится в одном из мифов), природа расцвела. Тот, отождествляемый с луной, считался сердцем бога Ра и изображался позади Pa-солнца, поскольку слыл его ночным заместителем. Тоту приписывалось создание всей интеллектуальной жизни Египта. «Владыка времени», он разделил его на годы, месяцы, дни и вел им счет. Мудрый Тот записывал дни рождения и смерти людей, вел летописи, а также создал письменность и научил египтян счету, письму, математике, медицине и другим наукам.

Известно, что его дочерью или сестрой (женой) была богиня письма Сешат; атрибут То-та – палетка писца. Под его покровительством находились все архивы и знаменитая библиотека Гермополя, центра культа Тота. Бог «управлял всеми языками» и сам считался языком бога Птаха. Как везир и писец богов, Тот присутствовал на суде Осириса и записывал результаты взвешивания души покойника. Поскольку Тот участвовал в оправдании Осириса и давал приказ о его бальзамировании, то и принимал участие в погребальном ритуале всякого покойного египтянина и вел его в царство мертвых.

На этом основании Тот идентифицируется с греческим вестником богов Гермесом, который считался психопомпом («ведущим души»). Тот часто изображался вместе с павианом, одним из его священных животных.

Анубис (Инпу) – проводник умерших в загробный мир

Анубис (Инпу) – древнеегипетское божество с головой шакала (собаки) и телом человека, проводник душ умерших в загробный мир. В Старом царстве считался покровителем некрополей и кладбищ, один из судей царства мертвых.

Два брата²

Рассказывают, что были два брата, родившиеся от одной матери и одного отца. Анупу – так звали старшего, меньшего звали Бата. Были у Анупу и дом и жена, а меньшой брат был ему наместо сына: он делал старшему его одежду и выходил со скотом его в поле, и он пахал и собирал жатву в его житницы. Все это исполнял он для брата, всякие работы в поле. Меньшой брат был прекрасный юноша, и не было подобного ему во всей стране, и была сила бога в нем. И вот прошло много дней, и меньшой брат каждый день, по заведенному порядку, уходил со скотом и каждый вечер возвращался, нагруженный всяческими травами полей и молоком, деревом и всяческим прекрасным полевым добром, и все складывал перед братом своим, который сидел со своею женой, и пил он, и ел, а потом удалялся в хлев, чтобы провести ночь среди скота своего.

<…> А после того как земля озарялась и наступал следующий день <…>, он варил пищу и ставил перед братом своим старшим, а тот давал ему хлебы в поле, и он выгонял свой скот в поле пасти и шел со своим скотом. И животные говорили ему: «Хороша трава там или там», – и он слушал их и вел их в место, обильное прекрасной травой, как они хотели. И скот, который он пас, тучнел весьма и давал приплод весьма щедрый. И вот, когда наступило время пахать, старший брат сказал ему: «Готовь нам упряжку <…>, будем пахать, потому что поле вышло из-под разлива, оно хорошо для пахоты. И ты тоже придешь в поле, с зерном для посева придешь ты, потому что мы начинаем пахать завтра утром». Так он сказал. И меньшой брат выполнил все наказы старшего, о чем бы тот ни сказал: «Сделай это!» И после того как земля озарилась и наступил следующий день, оба отправились в поле с зерном для посева. И сердца их ликовали весьма и радовались их трудам уже в начале труда. И вот прошло много дней, и братья были в поле и перестали сеять – все зерно вышло. Тогда старший послал брата в селение, сказав: «Поспеши принести нам зерна из селения». Меньшой застал невестку свою за причесыванием. Он сказал ей: «Встань и дай мне зерна, я спешу обратно, потому что брат мой старший ждет меня в поле. Не медли!» Она сказала ему: «Ступай и открой житницу и возьми сам сколько нужно, чтобы не остановилась прическа моя на полпути». Тогда юноша пошел в свой хлев и взял большой сосуд. Хотелось ему унести побольше зерна. Нагрузился он пшеницею и ячменем и вышел из житницы. Тогда она сказала ему: «Что за ноша у тебя на плече?»

Он сказал ей: «Три хара³ пшеницы, два хара ячменя, всего пять хар – вот какая ноша на плече моем». Так он сказал. Она же сказала:

«Много силы в тебе! Я вижу твои достоинства ежедневно». И пожелало сердце ее познать его, как познают мужчину. Она встала, и обняла его, и сказала ему: «Идем, полежим вместе час. На пользу будет это тебе – я сделаю тебе красивую одежду». Тогда юноша стал подобен южной пантере в гневе <…> из-за скверных слов, которые она произнесла, и она испугалась весьма. И он заговорил с ней и сказал: «Как же это? Ведь ты мне наместо матери, а твой муж наместо отца, ведь он старший брат, он вырастил меня. Что за мерзость ты мне сказала! Не повторяй ее мне никогда, и я не скажу никому, и замкну уста свои, чтобы не услыхал об этом никто из людей». И он поднял свою ношу и отправился в поле. Он вернулся к брату, и они снова взялись за дело и занялись своею работою. И вот, когда наступил вечер, старший брат пошел в дом свой, а меньшой погнал скот, нагрузившись всяческим полевым добром. В селение погнал он скот свой, чтобы спал скот в хлеве своем ночью. И вот жена старшего брата была в страхе из-за слов, которые она сказала. Взяла она жир и натерлась им, словно бы перенесла побои, – чтобы сказать своему мужу: «Это брат твой меньшой избил меня». А муж возвратился вечером, как и всякий день, по заведенному порядку. Вошел он в дом свой и застал жену свою лежащей и якобы больной. Не полила она воды ему на руки, как обычно.

Не зажгла света перед ним, и дом был во мраке. Она лежала, жалуясь на тошноту. Муж сказал ей: «Кто обидел тебя?» Она сказала ему: «Никто не обижал меня, кроме твоего брата меньшого.

Пришел он взять для тебя зерно, и застал меня одну, и сказал мне: «Идем, полежим вместе час.

Надень свой парик». Так он сказал. Но я не стала слушать его. «Разве я не мать тебе? Разве твой брат тебе не наместо твоего отца?» Так я сказала ему. Он испугался и избил меня, чтобы я не рассказывала тебе. Если оставишь его жить, я умру. Вот, когда он придет <…>, ибо я страдаю из-за этого скверного умысла, который он собирался исполнить вчера⁴. Тогда старший брат сделался подобен южной пантере. Он наточил свой нож и сжал его в руке своей. Он встал за воротами хлева, чтобы убить брата своего меньшого, когда тот возвратится вечером и станет загонять скот свой в хлев. И вот, когда солнце село, меньшой брат, нагруженный, по ежедневному своему обыкновению, всякими травами полевыми, пришел. И первая корова взошла в хлев. И сказала она своему пастуху: «Вот твой старший брат стоит с ножом, чтобы убить тебя. Беги от него!» И услыхал он, что сказала первая корова. Взошла и другая корова и сказала то же. Тогда взглянул он под ворота хлева и увидел ноги брата, который стоял за воротами с ножом в руке. Тогда положил он ношу свою на землю и бросился бежать, спасаясь. А старший брат пустился вдогонку с ножом в руке. Тогда меньшой призвал на помощь бога Ра-Хорахти, воззвав: «Владыка благой! Ты, правящий суд над лживым и праведным!» И внял Ра его мольбе. И повелел Ра, чтобы легли воды между ним и его братом и кишели бы крокодилами те воды. И вот один из братьев оказался на одном берегу, второй – на другом. И вот старший дважды ударил себя по руке, досадуя, что не убил меньшого. Тогда меньшой обратился к нему с другого берега и сказал: «Останься на месте, пока не озарится земля. Когда же взойдет солнечный диск, я буду судиться с тобой пред его ликом, и он воздаст по заслугам лживому и праведному – потому что я не останусь с тобой <…> во веки веков, не буду там, где ты, но отправлюсь в долину Кедра»⁵. И вот земля озарилась, и наступил следующий день, и поднялся Ра-Хорахти, и смотрели один на другого братья. И тогда заговорил меньшой и сказал так: «Что это значит? Ты погнался за мною, чтобы убить коварно! А ведь ты даже не выслушал моих слов! Ведь я – твой брат меньшой, ведь ты мне наместо отца! Ведь супруга твоя мне наместо матери! Поистине это так! Когда ты послал меня принести зерна, твоя жена сказала мне: “Идем, полежим час вместе”. Но погляди, как она все вывернула и перевернула в глазах твоих!» После этого он поведал брату обо всем, что случилось между ним и невесткою. И он поклялся именем Ра-Хорахти⁶ и промолвил: «Так что же это значит, что ты гонишься за мною и хочешь коварно убить меня ножом ради распутницы?» И взял он острый лист тростника, и отсек себе тайный уд, и бросил в воду, а потом рыба-сом проглотила его⁷. И лишился он силы, и стал несчастен, а старший брат сокрушался сердцем своим весьма и громко зарыдал, но не мог перебраться к брату своему меньшому через воды, кишевшие крокодилами.

И обратился к нему меньшой и сказал: «Почему ты думал одно лишь дурное, почему не вспомнил чего-либо доброго, что сделал я для тебя? Ступай же теперь в свой дом и сам ходи за своим скотом, ибо не буду больше там, где ты, но отправлюсь в долину Кедра. Но вот ты сделаешь для меня – ты придешь мне на помощь, если узнаешь, что приключилось со мною недоброе. Я вырву свое сердце и возложу его на верхушку цветка кедра. Если срубят кедр и свалят наземь, ты придешь, чтобы найти мое сердце. И если семь лет пройдет в поисках – не падай духом. Когда же ты найдешь его, то положишь в сосуд с прохладной водой, и я оживу и отомщу тому, кто причинил мне зло. А что недоброе приключилось со мною, ты узнаешь, когда подадут тебе в руки пиво и вдруг выплеснется оно за край. Не медли тогда нисколько!» И он отправился в долину Кедра, а старший брат отправился в дом свой, схватившись руками за голову и осыпав себя пылью. И достиг он дома своего, и убил жену, и бросил ее собакам, и сел оплакивать брата своего меньшого. И вот прошло много дней, и меньшой брат оставался в долине Кедра и был один. Дни проводил он в охоте за дичью пустыни, вечером ложился спать под кедром, на верхушку цветка которого положил свое сердце.

И вот прошло много дней, и он собственными руками построил себе в долине Кедра дворец полный всевозможными прекрасными вещами, и желал обзавестись семьей. И вот вышел он из своего дворца и встретился с Девятерицею. Боги шли, исполняя предначертанное ими для всей земли. Изрекла Девятерица, обращаясь к нему: «Эй, Бата, бык Девятерицы, ты живешь здесь в одиночестве, после того как покинул селение свое из-за жены Анупу, брата твоего старшего? Но гляди, убита жена его, ты отомстил». И сокрушались боги сердцем из-за него весьма. Сказал Ра-Хорахти богу Хнуму⁸: «Сотвори для Баты жену, чтобы не жил он в одиночестве». И Хнум сотворил ему супругу. Телом и лицом была она прекраснее всех женщин во всей стране. Семя всех богов пребывало в ней. И вот явились семь Хатхор взглянуть на нее и изрекли единогласно: «Она умрет от меча». Бата хотел ее весьма сильно, и она поселилась в его дворце. И проводил он дни в охоте за дичью пустыни и приносил добычу домой и складывал перед нею. А после он сказал ей: «Не выходи наружу, чтобы море не схватило тебя: ты не сможешь спастись, потому что ты женщина. Мое сердце покоится на верхушке цветка кедра. Если кто найдет его, я буду сражаться». И он открыл ей все до конца. И вот прошло много дней, и Бата отправился на охоту по заведенному порядку.

Вышла женщина погулять под кедром рядом с ее домом. Увидело ее море, погнало за нею свои волны. Она побежала и укрылась в доме. А море обратилось к кедру и сказало: «Поймай ее для меня!» И кедр раздобыл для моря прядь ее волос, а море отнесло их в Египет и вынесло на берег там, где работали портомои фараона, – да будет он жив, невредим и здрав! И запах ее волос пропитал одеяния фараона, – да будет он жив, невредим и здрав! И его величество бранили портомоев фараона, – да будет он жив, невредим и здрав! – говоря: «Запах умащений в одеяниях фараона, – да будет он жив, невредим и здрав!» Так бранили они портомоев ежедневно, и портомои не знали, что делать. И начальник портомоев фараона, – да будет он жив, невредим и здрав! – вышел на берег, и на сердце его было тяжело весьма из-за того, что ежедневно бранил его фараон. Он остановился на возвышении как раз против пряди волос, лежавшей в воде. И он велел спуститься и принести их. Оказалось, что запах их весьма приятен, и он взял их с собою и отнес фараону, – да будет он жив, невредим и здрав! И призвали мудрых писцов к фараону, – да будет он жив, невредим и здрав! – и сказали они фараону, – да будет он жив, невредим и здрав! – так: «Это волосы девицы бога Ра-Хорахти, семя всех богов в ней. Это дар тебе из чужой страны. Разошли посланных твоих во все чужестранные земли, чтобы найти ее. Что же до посланного, который отправится в долину Кедра, пусть множество людей сопутствуют ему, дабы доставить ее сюда». Тогда изрекли его величество, – да будет он жив, невредим и здрав! – так: «Весьма прекрасно то, что вы сказали». И дозволено было им удалиться. И вот прошло много дней, и посланцы, разосланные по чужестранным землям, возвратились и доложили его величеству, – да будет он жив, невредим и здрав! – так: «Не вернулись посланные в долину Кедра – всех перебил Бата и только одного пощадил, чтобы известил он об этом его величество, – да будет он жив, невредим и здрав!»

Тогда его величество, – да будет он жив, невредим и здрав! – повелели отправить множество воинов и колесниц и с ними женщину, которой вложили в руки всяческие прекрасные украшения для женщин. И женщина вернулась в Египет с супругою Баты. И было ликование по всей стране. И его величество, – да будет он жив, невредим и здрав! – полюбили ее весьма и нарекли ее «Великою любимицей». И говорили с ней и велели поведать о ее супруге. И она сказала его величеству, – да будет он жив, невредим и здрав! – так: «Пусть срубят кедр – и он умрет».

И фараон приказал послать воинов с оружием и срубить кедр. И воины пришли к кедру и срубили цветок, на котором покоилось сердце Баты. И Бата упал мертвым тотчас же. Когда же земля озарилась и наступил день, следующий за тем, как был срублен кедр, Анупу, старший брат Баты, вошел в дом свой. Он сел помыть руки свои. И подали ему сосуд с пивом, и оно выплеснулось за край; подали ему другой сосуд, с вином, и оно замутилось. Тогда он взял свой посох, и свою обувь, и одежду свою, и свое оружие. И направился он в долину Кедра. И вошел он во дворец брата своего меньшого и застал брата лежащим на кровати, был он мертв. Заплакал старший брат, увидев брата меньшого мертвым. И пошел он искать сердце брата своего меньшого под кедром, на месте, где спал меньшой по ночам. Три года провел старший брат в поисках сердца и не находил. И когда начался четвертый год, пожелал он вернуться в Египет. Подумал он: «Завтра отправлюсь в Египет». Но после того как земля озарилась и наступил следующий день, снова направился он к кедру, и провел день в поисках сердца брата своего меньшого, и вернулся вечером, озабоченный мыслью найти сердце во что бы то ни стало.

И вот нашел он горошину, и это было сердце брата его меньшого. Он взял сосуд с прохладною водой, и бросил в него горошину, и сел, по каждодневному своему обыкновению. Когда же наступила ночь, сердце впитало в себя воду, и Бата задрожал всем телом и обратил взгляд к брату своему, в то время как сердце его было еще в сосуде. И тогда старший брат, Анупу, взял сосуд с прохладною водой, где лежало сердце брата его меньшого, и дал ему выпить. И встало сердце на место свое, и сделался Бата таким, как раньше. И они обняли друг друга и заговорили друг с другом. И сказал меньшой брат старшему брату: «Вот я превращусь в большого быка, масть его прекрасна, замыслы же неведомы, и ты сядешь мне на спину до восхода солнца, и мы будем там, где моя жена. Я отомщу за себя. Ты поведешь меня туда, где его величество, потому что облагодетельствуют тебя его величество за то, что приведешь ты меня к фараону, – да будет он жив, невредим и здрав! – отвесят тебе золота и серебра столько, сколько весишь сам, ибо буду я чудом великим, и будет ликовать народ по всей стране, ты же возвратишься в селение свое».

И после того как земля озарилась и наступил следующий день, Бата принял обличье, о котором сказал брату своему старшему. И тогда Анупу, старший его брат, сел на его спину спозаранку, и он достигнул того места, где пребывали его величество. И доложили его величеству, – да будет он жив, невредим и здрав! – о быке. И его величество осмотрели быка и радовались весьма. И устроено было по сему случаю большое жертвоприношение, и говорили: «Чудо великое свершилось!» – и ликовал народ по всей стране. И отвесили старшему брату серебром и золотом собственный его вес, и возвратился он в свое селение, и дали ему его величество множество людей и всяческого добра, ибо фараон, – да будет он жив, невредим и здрав! – полюбил его весьма, больше всякого иного во всей стране.

И вот прошло много дней, и бык взошел в кухню, и встал подле Великой любимицы, и заговорил с ней, и сказал: «Смотри, я поистине жив». Она сказала ему: «Кто ты?» Он сказал ей: «Я Бата. Я знаю, когда ты просила фараона, – да будет он жив, невредим и здрав! – срубить кедр, это было из-за меня, чтобы я умер. Но смотри, я поистине жив, я бык». Она испугалась весьма, услышав эти слова, которые сказал ей муж. Он же вышел из кухни. Его величество, – да будет он жив, невредим и здрав! – воссели, чтобы провести приятный день со своею любимицей. Она налила вина его величеству, – да будет он жив, невредим и здрав! – и его величество были с нею милостивы весьма. И она сказала его величеству, – да будет он жив, невредим и здрав! – так: «Поклянись мне богом и скажи: “О чем ты просишь, исполню ради тебя”».

И он слушал ее со вниманием, и она сказала: «Дай мне поесть печени этого быка, потому что ничего более мы от него не увидим». Так сказала она фараону. И его величество фараон, – да будет он жив, невредим и здрав! – были весьма огорчены тем, что она сказала, и сокрушались из-за быка сердцем своим весьма. И после того как земля озарилась и наступил следующий день, объявили великое жертвоприношение. Послали первого мясника фараона, – да будет он жив, невредим и здрав! – заколоть быка. После этого приказали заколоть его. И когда был он уже на плечах прислужников и мясник нанес ему удар в шею, упали две капли крови у косяков Великих Врат его величества, – да будет он жив, невредим и здрав! – одна капля по одну сторону Великих Врат фараона, – да будет он жив. невредим и здрав! – а другая по другую, и выросли из них две больших перси, и каждая из них была совершенна. И пошли доложить об этом фараону, – да будет он жив, невредим и здрав! – и сказали так: «Чудо великое фараону, – да будет он жив, невредим и здрав!» И ликовали по всей стране, приносили жертвы чудесным деревьям. И вот прошло много дней, и его величество, – да будет он жив, невредим и здрав! – явились в лазуритовом окне, сияя ликом, с цветочным венком на шее, а после и выехали из дворца фараона, – да будет он жив, невредим и здрав! – чтобы взглянуть на обе перси. И Великая любимица выехала вслед за фараоном, – да будет он жив, невредим и здрав!

И тогда его величество, – да будет он жив, невредим и здрав! – сели под одною из персей и беседовали со своею супругой. И сказал бык: «Эй, лживая! Я Бата, я все живу вопреки твоему коварству. Я знаю, это ты сделала, чтобы фараон, – да будет он жив, невредим и здрав! – повелел срубить кедр. Я превратился в быка. А ты сделала так, чтобы меня убили». И вот прошло много дней, и встала любимица и налила вина фараону, – да будет он жив, невредим и здрав! И его величество были с нею очень милостивы. И она сказала его величеству, – да будет он жив, невредим и здрав! – так: «Поклянись мне богом и скажи: “О чем бы ни просила любимица – исполню ради нее”. Так скажи!» И он слушал ее со вниманием, и она сказала: «Вели срубить эти перси и сделать из них красивую мебель».

И его величество выслушали все, что она сказала. И в следующий миг его величество, – да будет он жив, невредим и здрав! – повелели послать искусных мастеров, и срубили они перси для фараона, – да будет он жив, невредим и здрав! А царская супруга, любимица, смотрела на это. И отскочила щепка, и влетела любимице в рот, и она проглотила ее и в тот же миг понесла. И его величество повелели сделать из срубленных деревьев все, что она желала. И вот прошло много дней, и она родила мальчика⁹. И явились к фараону, – да будет он жив, невредим и здрав! – с вестью: «Родился у тебя сын». И показали его фараону. И его величество назначили ему кормилицу и охрану. И ликовали по всей стране. И воссели его величество, чтобы провести приятный день, и пребывали они в радости. И его величество, – да будет он жив, невредим и здрав! – возлюбили младенца весьма и с первого взгляда и назначили его царским сыном Куш¹⁰. И вот прошло много дней, и его величество, – да будет он жив, невредим и здрав! – назначили его наследником всей страны. И прошло много дней, и много лет оставался он наследником всей страны. И его величество, – да будет он жив, невредим и здрав, вознеслись на небо.

И сказал тогда фараон: «Пусть явятся ко мне мои вельможи, и фараон, – да будет он жив, невредим и здрав! – поведает им обо всем, что произошло с ним». И привели его жену. И он судился с нею перед ними. И сказали они: «Да». И привели к нему старшего его брата. И он сделал его наследником всей своей страны. И был он царем Египта тридцать лет, а затем умер. И старший брат его вступил на его место в день погребения.

[Колофон: ] доведено сие до конца прекрасно и мирно, – для души писца из сокровищницы фараона, – да будет он жив, невредим и здрав! – писца Кагабу, писца Хори, писца Меримне. Исполнил писец Иннана, владелец этой книги. Если же кто станет оспаривать истинность ее, да будет бог Тот ему врагом¹¹.

Культ мертвых и его значение в культуре Древнего Египта

Части человеческой души по древнеегипетским верованиям

«Души» египтянина

Отец и мать дают своему ребенку реп – имя. Имя так много значило в жизни египтянина, что считалось его «душой»-сущностью, вернее, одной из пяти его «душ». Знающий имя человека или демона приобретал власть над ним. Если кто-то хотел причинить зло своему недругу, он писал его реп на куске папируса и сжигал этот папирус. Придворные ваятели фараона иногда высекали реп владыки на статуях других фараонов, далеких предшественников, а прежний реп стесывали – и статуя после этого изображала уже нового фараона! Внешнему несходству значения не придавали – значение имел лишь реп.

Даже к грабителям и разрушителям гробниц закон был снисходителен, если реп владельца гробницы был уже забыт. В этом случае покойный считался «приобщившимся к божеству» и «раздающим камень людям». Но если время еще не стерло реп покойного, разрушение гробницы каралось смертью.

Не меньшее значение имел реп и для богов. Сам великий Ра творил мир силой слова: давал вещам их имена, тем самым определяя их место в мироздании. А в четвертой провинции Дуата бог солнца дал имена человеческим расам, установив их иерархию. Стражи Дуата, охраняющие врата, не распахнули бы их перед Ладьей Месктет, – но Ра знает имена огнедышащих охранников, и только поэтому они беспрекословно подчиняются солнечному богу. И Исида сумела излечить Ра от укуса ядовитой змеи лишь тогда, когда Владыка Всего Сущего открыл богине магии свой сокровенный реп.

Помимо репа, у богов и у людей есть другие «души»-сущности: ах – «сияние», шуит – «тень», ка, ба; и, кроме того, сах – «тело». И в земной, и в загробной жизни сах играл не менее важную роль, чем любая из «душ».

Душа в Древнем Египте

У древних египтян наблюдается очень сложная система различения отдельных субстанций в душе человека. Эту систему породил необычайно сложный комплекс заупокойных верований. Итак, душа по верованию египтян состояла из следующих субстанций.

1. Ба – так называлось воображаемое существо, представляющее собой душу человека и душу бога. Иногда ба являлось синонимом слова «бог» и одновременно слова «душа». Вначале считалось, что ба есть только у богов и фараонов. Однако позже ба появилось и у простых людей. Ба представлялось как нечто существующее только после смерти человека и изображалось как птица с человеческой головой. Ба и тело умершего человека были связаны тесными узами, и ба участвовало в оживлении мумии умершего. После смерти человека ба могло находиться в гробнице, а могло и покидать ее, подыматься на небо, однако в конце все же возращалось к телу. Боги тоже имели свои души (ба), а бог Ра – даже целых семь.

2. Ка – приблизительно можно определить как жизненную силу, как ту сущность, которой обладают боги и люди и которая служит символом различия между одушевленными и неодушевленными предметами. В гробницах специально ставили пустые саркофаги для того, чтобы ка нашла там убежище. Иногда слово «ка» переводят как «двойник» души. Оно также могло покидать умершего и устремляться в загробный мир, а затем возращаться в гробницу.

3. Ах – слово, которое можно примерно перевести как «дух». Ах также являлся составной частью души человека, но что он представлял из себя, неизвестно. Изображался ах в виде хохластого ибиса.

4. Шу – это слово можно перевести как «тень». Шу считалось одним из проявлений человеческой сущности. Это тень человека, его скрытая темная сторона.

5. Сердце являлось важной составной частью человеческой души. Оно считалось вместилищем человеческого сознания, как бы самостоятельным существом внутри человека. На загробном суде оно могло свидетельствовать о плохих поступках человека. Поэтому при погребении над сердцем произносились специальные заклинания для того, чтобы сердце не могло свидетельствовать против своего хозяина.

6. Сах – так называлось тело умершего человека после мумификации. Оно рассматривалось как воплошение личности, прошедшей через ряд освещающих ее обрядов. Это слово можно перевести как «мумия» или, точнее, «священные останки».

Похоронный ритуал

Египтянин прожил долгую, счастливую жизнь, но вот душа ба покинула его, и он умер. Оплакав умершего, родственники относят его тело в «Дом золота», или «Добрый дом», – к бальзамировщикам, которые в течение семидесяти дней (поскольку Исида тоже в течение семидесяти дней собирала тело Осириса и мумифицировала его) изготовят мумию. Сперва парасхит вскроет тело сах, омытое священной нильской водой; затем бальзамировщики извлекут внутренности и опустят их в погребальные сосуды – канопы, заполненные отварами из трав и другими снадобьями.

Канопы изготовлены в виде богов – сыновей Хора: Имсета, Хапи, Дуамутефа и Кебехсепуфа. Эти боги родились из цветка лотоса; они – участники Суда Осириса, сидят в цветочном бутоне перед троном Владыки Преисподней; и хранители сосудов с мумифицированными внутренностями покойных: Имеет – хранитель сосуда с печенью, Дуамутеф – с желудком, Кебехсенуф – с кишками и Хапи – с легкими.

Затем бальзамировщики приступают к самой мумификации. Бальзамировщики – это Анубис-Имиут и сыновья Хора, плакальщицы – Исида и Нефтида. Все материалы, используемые бальзамировщиками, возникли из слез богов по убитому Осирису, с которым отождествился теперь умерший египтянин.

Бог ткачества Хедихати изготовит белое полотно, чтобы запеленать мумию. Бог виноделия Шёсему даст Анубису-Имиуту и сыновьям Хора масла и притирания для бальзамирования. После того, как умерший будет погребен, Шёсему станет преследовать грабителей гробниц и охранять мумию в Дуате.

Родные и близкие усопшего должны внимательно следить, чтобы все обряды были надлежащим образом соблюдены. В противном случае ка покойного будет оскорблен. Он не простит обиды за пренебрежение к себе со стороны живых, превратится в злого демона и будет вечно преследовать свой род, насылая беды на головы потомков.

Если умерший был беден, его мумию положат в простой деревянный гроб. На стенках гроба с внутренней стороны должны быть написаны имена богов, которые проводят покойного в Дуат, а на крышке – обращение к Осирису: «О ты, Уннефер, дай этому человеку в твоем Царстве тысячу хлебов, тысячу быков, тысячу кружек пива». (Иногда изготавливали маленький гробик, в который вкладывали деревянное подобие мумии, и закапывали поблизости от богатого погребения, чтоб ка бедняка имел возможность питаться жертвенными дарами богача.)

Гроб богача роскошно отделают и в гробнице опустят еще в каменный саркофаг.

Погребальная процессия, оглашая окрестности плачем и стонами, переплывет Нил и высадится на западном берегу. Здесь их встретят жрецы, облаченные в одежды и маски богов Дуата. Жрецы приведут процессию к гробнице, вырубленной в скале; у входа в это последнее, вечное пристанище гроб поставят на землю, и боги Дуата совершат над мумией обряд «отверзания уст».

Этот обряд символизирует визит Хора к Осирису и воскресение великого бога после того, как Хор дал отцу проглотить свой глаз, вырванный Сетом и отвоеванный у него обратно, – Око Уаджет. Жрец в маске сокола – Хор – коснется волшебным жезлом губ изображенного на деревянном гробе лица – и тем самым символически даст покойному, отождествляемому с Осирисом, проглотить Око. Это действо возвратит умершему жизненную силу ба, изображаемую в обряде наконечником жезла – головой барана (слова «баран» и «ба» звучали одинаково). Умерший вновь обретет способность есть, пить и, главное, говорить: ведь по пути в Великий Чертог Двух Истин ему придется заклинать стражей Дуата – произносить вслух их имена.

Обряду «отверзания уст» предшествовал обряд поисков Ока Уаджет, где Око Уаджет выступало сразу в двух ипостасях – как Око Хора, разрубленное Сетом, и как Око Ра, в которое отлетала душа Ба после смерти и находилась там все время, покуда шла мумификация, – 70 дней.

Закончив обряд, жрецы отнесут гроб в усыпальницу и установят в каменный саркофаг. У южной стены погребальной камеры поставят канопу, изображающую Имсета, у северной – Хапи, у восточной – Дуамутефа и у западной – Кебехсенуфа. Вход в гробницу тщательно завалят глыбами и щебенкой и замаскируют, предварительно опечатав дверь печатью некрополя.

Погребальные обряды и мумификация
(в изложении древнегреческого писателя Геродота)

85. Плач по покойникам и погребение происходят вот как. Если в доме умирает мужчина, пользующийся некоторым уважением, то все женское население обмазывает себе голову или лицо грязью. Затем, оставив покойника в доме, сами женщины обегают город и, высоко подпоясавшись и показывая обнаженные груди, бьют себя в грудь. К ним присоединяется вся женская родня. С другой стороны, и мужчины бьют себя в грудь, также высоко подпоясанные. После этого тело уносят для бальзамирования.

86. Для этого поставлены особые мастера, которые по должности занимаются ремеслом бальзамирования. Когда к ним приносят покойника, они показывают родственникам на выбор деревянные раскрашенные изображения покойников. При этом мастера называют самый лучший способ бальзамирования, примененный [при бальзамировании того,] кого мне не подобает в данном случае называть по имени (Осириса – Диониса). Затем они предлагают второй способ, более простой и дешевый, и, наконец, третий, самый дешевый. Потом опрашивают [родных], за какую цену [и каким способом] те желают набальзамировать покойника. Если цена сходная, то родственники возвращаются домой, а мастера остаются и немедленно самым тщательным образом принимаются за работу. Сначала они извлекают через ноздри железным крючком мозг. Этим способом удаляют только часть мозга, остальную же часть – путем впрыскивания [растворяющих] снадобий. Затем делают острым эфиопским камнем разрез в паху и очищают всю брюшную полость от внутренностей. Вычистив брюшную полость и промыв ее пальмовым вином, мастера потом вновь прочищают ее растертыми благовониями. Наконец, наполняют чрево чистой растертой миррой, касией и прочими благовониями, кроме ладана, и снова зашивают. После этого тело на 70 дней кладут в натровый щелок. Больше 70 дней, однако, оставлять тело в щелоке нельзя. По истечении же этого 70-дневного срока, обмыв тело, обвивают повязкой из разрезанного на ленты виссонного полотна и намазывают камедью – ее употребляют вместо клея. После этого родственники берут тело назад, изготовляют деревянный саркофаг в виде человеческой фигуры и помещают туда покойника. Положив в гроб, тело хранят в семейной усыпальнице, где ставят гроб стоймя к стене.

87. Таким способом богачи бальзамируют своих покойников. Если родственникам из-за дороговизны [первого] приходится выбирать второй способ бальзамирования, то [мастера] поступают вот как. С помощью трубки для промывания впрыскивают в брюшную полость покойника кедровое масло, не разрезая, однако, паха и не извлекая внутренностей. Впрыскивают же масло через задний проход и затем, заткнув его, чтобы масло не вытекало, кладут тело в натровый щелок на определенное число дней. В последний день выпускают из кишечника ранее влитое туда масло. Масло действует настолько сильно, что разлагает желудок и внутренности, которые выходят вместе с маслом. Натровый же щелок разлагает мясо, так что от покойника остаются лишь кожа да кости. Затем тело возвращают [родным], больше уже ничего с ним не делая.

88. Третий способ бальзамирования, которым бальзамируют бедняков, вот какой. В брюшную полость вливают сок редьки и потом кладут тело в натровый щелок на 70 дней. После этого тело возвращают родным.

89. Тела жен знатных людей отдают бальзамировать не сразу после кончины, точно так же как и тела красивых и вообще уважаемых женщин. Их передают бальзамировщикам только через три или четыре дня. <…>

90. Если какого-нибудь египтянина или – что все равно – чужеземца утащит крокодил или он утонет в реке, то жители того города, где труп прибило к берегу, непременно обязаны набальзамировать его, обрядить как можно богаче и предать погребению в священной гробнице. Тела его не дозволено касаться ни родным, ни друзьям. Жрецы бога [реки] Нила (Хапи) сами своими руками погребают покойника как некое высшее, чем человек, существо.

Мифы заупокойного культа

Большую роль в египетской мифологии играли представления о загробной жизни как непосредственном продолжении земной, но только в могиле. Ее необходимые условия – сохранение тела умершего (отсюда обычай мумифицировать трупы), обеспечение жилища для него (гробницы), пищи (приносимые живыми заупокойные дары и жертвы). Позднее возникают представления о том, что умершие (то есть их ба, душа) днем выходят на солнечный свет, взлетают на небо к богам, странствуют по подземному царству (дуат). Сущность человека мыслилась в неразрывном единстве его тела, душ (их, считалось, было несколько: ка, ба; русское слово «душа», однако, не является точным соответствием египетского понятия), имени, тени. Странствующую по подземному царству душу подстерегают всевозможные чудовища, спастись от которых можно при помощи специальных заклинаний и молитв. Над покойным Осирис вместе с другими богами вершит загробный суд (ему специально посвящена 125-я глава «Книги мертвых»). Перед лицом Осириса происходит психостасия: взвешивание сердца умершего на весах, уравновешенных истиной (изображением богини Маат или ее символами). Грешника пожирало страшное чудовище Амт (лев с головой крокодила), праведник оживал для счастливой жизни на полях иалу. Оправдан на суде Осириса мог быть только покорный и терпеливый в земной жизни, тот, что не крал, не посягал на храмовое имущество, не восставал, не говорил зла против царя и т. д., а также «чистый сердцем».

Книга Мертвых (фрагменты)

«Исповедь отрицания»

 
      Я не чинил зла людям.
      Я не нанес ущерба скоту.
      Я не совершил греха в месте Истины. <… >
      Я не творил дурного. <… >
      Имя мое не коснулось слуха кормчего священной ладьи.
      Я не кощунствовал.
      Я не поднимал руку на слабого.
      Я не делал мерзкого пред богами.
      Я не угнетал раба пред лицом его господина.
      Я не был причиною недуга.
      Я не был причиною слез.
      Я не убивал.
      Я не приказывал убивать.
      Я никому не причинял страданий.
      Я не истощал припасы в храмах.
      Я не портил хлебы богов.
      Я не присваивал хлебы умерших.
      Я не совершал прелюбодеяния.
      Я не сквернословил.
      Я не прибавлял к мере веса и не убавлял от нее.
      Я не убавлял от аруры.
      Я не обманывал и на пол-аруры.
      Я не давил на гирю.
      Я не плутовал с отвесом.
      Я не отнимал молока от уст детей.
       Я не сгонял овец и коз с пастбища их.
       Я не ловил в силки птицу богов.
       Я не ловил рыбу богов в прудах ее.
       Я не останавливал воду в пору ее.
       Я не преграждал путь бегущей воде.
       Я не гасил жертвенного огня в час его.
       Я не пропускал дней мясных жертвоприношений.
       Я не распугивал стада в имениях бога.
       Я не чинил препятствий богу в его выходе.
       Я чист, я чист, я чист, я чист!
 

Чистота моя – чистота великого Вену в Гераклеополе, ибо я нос Владыки дыхания, что дарует жизнь всем египтянам в сей день полноты Ока Хора (Луны) <… > во второй месяц Всходов, в день последний – в присутствии Владыки этой земли (Ра).

Да, я зрел полноту Ока Хора (Луны) в Гелиополе!

Не случится со мной ничего дурного в этой стране, в Великом Чертоге Двух Истин, ибо я знаю имена сорока двух богов, пребывающих в нем, сопутников великого бога (Осириса).

Вторая оправдательная речь умершего

1. О Усех-немтут, являющийся в Гелиополе, я не чинил зла!

2. О Хепет-седежет, являющийся в Хер-аха, я не крал!

3. О Денджи, являющийся в Гермополе, я не завидовал!

4. О Акшут, являющийся в Керерт, я не грабил!

5. О Нехехау, являющийся в Ро-Сетау, я не убивал!

6. О Рути, являющийся на небе, я не убавлял от меры веса!

7. О Ирти-ем-дес, являющийся в Летополе, я не лицемерил!

8. О Неби, являющийся задом, я не святотатствовал!

9. О Сед-кесу, являющийся в Гераклеополе, я не лгал!

10. О Уди-Несер, являющийся в Мемфисе, я не крал съестного!

11. О Керти, являющийся на Западе, я не ворчал попусту!

12. О Хеджи-ибеху, являющийся в Фаюме, я ничего не нарушил!

13. О Унем-сенф, являющийся у жертвенного алтаря, я не резал коров и быков, принадлежащих богам!

14. О Уием-бесеку, являющийся в подворье тридцати, я не захватывал хлеб в колосьях!

15. О Владыка Истины, являющийся в Маати, я не отбирал печеный хлеб!

16. О Тенми, являющийся в Бубастисе, я не подслушивал!

17. О Аади, являющийся в Гелиополе, я не пустословил!

18. О Джуджу, являющийся в Анеджи, я не ссорился из-за имущества!

19. О Уамти, являющийся в месте суда, я не совершал прелюбодеяния!

20. О Манитеф, являющийся в храме Мина, я не совершал непристойного!

21. О Хериуру, являющийся в Имад, я не угрожал!

22. О Хеми, являющийся в Туи, я ничего не нарушил!

23. О Шед-Херу, являющийся в Урит, я не гневался!

24. О Нехен, являющийся в Хеха-Джи, я не был глух к правой речи!

25. О Сер-Херу, являющийся в Унси, я не был несносен!

26. О Басти, являющийся в Шетит, я не подавал знаков в суде!

27. О Херефхаеф, являющийся в Тепхет-Джат, я не мужеложествовал!

28. О Та-Ред, являющийся на заре! Не скрывает ничего мое сердце!

29. О Кенемтче, являющийся во мраке, я не оскорблял другого!

30. О Ихетенеф, являющийся в Саисе, я не был груб с другим!

31. О Неб-Херу, являющийся в Неджефет, я не был тороплив в сердце моем!

<… >

33. О Неб-Аци, являющийся в Сиуте, я не был болтлив!

34. О Нефертум, являющийся в Мемфисе, нет на мне пятна, я не делал худого!

35. О Тем-Сен, являющийся в Бусирисе, я не оскорблял фараона!

36. О Иремибеф, являющийся в Чебу, я не плавал в воде!

37. О Хеи, являющийся в Куне, я не шумел!

38. О Уджи-рехит, являющийся в подворье, я не кощунствовал!

39. О Нехеб-Неферт, являющийся в Нефер, я не надменничал!

40. О Нехебкау, являющийся в городе, я не отличал себя от другого!

41. О Джесертеп, являющийся в пещере <… >

42. О Инаеф, являющийся в Югерт, я не оклеветал бога в городе своем!

О борьбе добра и зла
(сил солнца с силами тьмы)

 
Назад, идущий, которого заставляют отступать,
Порождение Апопа!
Дрожи! Я – Ра! Дрожи! Назад!
Истребляют твой яд, Ра тебя опрокидывает,
Боги тебя опрокидывают,
Сердце твое вырвано Мафдет,
Ты закован скорпионом,
Рана твоя предписана истиной.
 

Я этот Великий Кот, который сражался при сикоморе в Гелиополе, в ночь битвы, тот, который сторожил виновных в день истребления врагов вседержателя.

«Что это? – Великий Кот, который сражался при сикоморе в Гелиополе, это сам Ра».

Культ Атона. Аменхотеп IV
(Эхнатон)

История почитания бога Атона

Первоначально Атон – одна из ипостасей богов солнца. В текстах эпохи Аменхотепа III (правил в 1455–1419 до н. э.) Атон впервые выступил в качестве бога солнца. Расцвет культа Атона относится ко времени Аменхотепа IV (1419 – около 1400 до н. э.). В начале его правления Атон выступает как воплощение всех главных богов солнца (в гимне говорится: «Да живет Ра-Гарахути, ликующий на небосклоне своем, как Шу, который есть Атон»). На шестом году своего царствования Аменхотеп IV объявил Атона единым богом всего Египта, запретив поклонение другим богам, и изменил свое имя Аменхотеп – «Амон доволен» – на Эхнатон («Угодный Атону» или «Полезный Атону»).

Верховным жрецом Атона стал сам фараон, считавший себя его сыном. Атон изображался в виде солнечного диска с лучами, на концах которых помещались руки, держащие знак жизни «анх» (как символ того, что жизнь людям, животным и растениям дана Атоном). После смерти Эхнатона почитание Атона как единого бога Египта прекратилось.

Новым в восхвалении Атону (в частности, в гимне, составленном самим фараоном Эхнатоном) по сравнению с гимнами другим богам является универсализм. Атон рассматривается как божество, благодетельствующее не один Египет, а все человечество. Гимн написан в то время, когда египтяне владели захваченными ими частями Сирии и Нубии. Знакомство с этими народами и их религиями дало возможность убедиться, что чужеземцы почитают под другими именами того же Атона. Признание этого факта в гимне, рассчитанном на исполнение в храмах, было необычайной смелостью, подобной проповеди первыми христианами Библии среди чужеземцев.

Аменхотеп IV (Эхнатон)
Гимн Атону

 
Великолепен, Атон, твой восход на горизонте.
Живой солнечный диск, положивший жизни
                                                                             начало,
Ты восходишь на восточном горизонте,
Красотою наполняя всю землю.
Ты прекрасен, велик, светозарен и высок над землею,
Лучами ты обнимаешь пределы земель,
                                                       тобою сотворенных.
Ты – Ра, ты достигаешь и до них,
Ты подчиняешь их для тобою возлюбленного сына.
Ты заходишь на западном горизонте – земля
                                                   во мраке, как мертвые
Спят люди, с головою укрывшись, не видя друг друга.
Их обирают грабители, они не слышат.
Из логовищ львы выходят. Змеи жалят во мраке.
Земля безмолвствует. Творец ее за горизонтом.
Земля расцветает, когда ты восходишь на горизонте,
Мрак разгоняя лучами.
Обе земли в ликовании.
Обе земли торжествуют.
Пробуждаются люди.
Тела освежив омовеньем, надев одежды,
К тебе они простирают руки
И за труд берутся.
Все на земле зеленеет. Травы стада вкушают.
Птицы из гнезд вылетают,
Взмахами крыльев душу твою прославляя.
Скачут, резвятся все твари с каждым твоим
                                                                         восходом.
Плывут корабли на Юг и на Север.
Любые пути открыты в твоем сиянье.
Рыба в воде играет, на свет твой выходит,
Ибо ты проницаешь лучами глубины.
Животворишь младенцев в материнских утробах.
Даешь рожденным дыханье и им уста отворяешь.
Зародыш в яйце тебя, Атон, славословит,
Птенец в яйце жив тобою.
Сквозь скорлупу ты его насыщаешь, даруешь
                                                                           дыхание.
Ее пробивая клювом, к тебе он стремится
На шатких ножках.
Человеку твоих творений не счесть:
От глаз они скрыты.
Ты земли единый создатель, ее наполняешь жизнью,
Всем, кто на ногах своих ходит,
Кто парит над нею на крыльях,
Каждого, где бы он ни жил,
Ты судьбой наделяешь.
Пусть языки различны, разного цвета кожа,
Всех одаряешь пищей, жизни конец назначаешь.
Нил сотворен тобою в глубинах подземных.
Он выведен по твоему желанью
На благо Египту.
Ты сострадаешь людям дальних пределов.
Живут тобою чужеземные страны.
Создал ты Нил небесный, он им дарует влагу.
Лучи твои каждую пашню холят,
Поднимают всходы, их превращают в колос,
В меру тепла давая, в меру прохлады.
Ты сам сотворил небосвод,
Чтоб по нему подниматься, свои созерцая творенья.
Ты един во многих обличьях, солнечный диск
                                                                  животворный
Пылающий, сверкающий, далекий и близкий.
Нет числа твоим проявленьям.
В моем пребываешь ты сердце.
У тебя сыновей мириады,
Но я, Эхнатон, правдой живущий,
Единственный в твои посвященный тайны
Твое постигший величье.
Ведаю я, что землю ты создал
Своей могучей рукою,
Что люди – твое творенье:
Поднимаешься ты – они живы, спрячешься —
                                                                          умирают.
В тебе дыхание жизни. Ты украшаешь землю,
Людей от сна пробуждаешь для службы царской,
Делаешь слугами сыну, владыке обоих Египтов
И возлюбленной им Нефертити,
Царицы земель обеих.
Да будет она жива, молода и здрава
Вечные веки.
 

Гимн Атону (из гробницы одного из приближенных Эхнатона)

Текст гимна сохранился в гробнице сановника Эйе, приближенного фараона XVIII династии Аменхотепа IV, или, иначе, Эхнатона (время его правления приблизительно 1367–1350 гг. до н. э.). С именем этого царя связана грандиозная религиозная реформа: Аменхотеп IV, по-видимому, впервые в истории человечества совершил попытку провозгласить официально монотеизм. Многовековой политеизм не был, конечно, искоренен, но был, безусловно, оттеснен на задний план. Религией египетского государства стал культ единого бога Атона, который был объявлен единственным богом вместо древнего Амона и его триады (его жена Мут, их сын, бог луны Хонсу). Если Амон и его триада (как и другие бесчисленные боги) были зооморфными или антропоморфными, то Атон – это сам солнечный диск, единственный источник жизни во вселенной. Если ранее фараон считался сыном бога Амона, то Эхнатон рассматривал себя как сын Атона.

Прославляем бога по имени его: Да живет бог Ра-Хорахте, ликующий на небосклоне в имени своем Шу, который есть Атон. Да живет он во веки веков, Атон живой и великий, владыка всего, что оберегает диск солнца, владыка неба и владыка земли, владыка храма Атона в Ахетатоне и слава царя Верхнего и Нижнего Египта, живущего правдою, слава Владыки Обеих Земель Неферхепрура, единственного у Ра, сына Ра, живущего правдою, владыки венцов Эхнатона, – да продлятся дни его жизни! – слава великой царицы, любимой царем, Владычицы Обеих Земель, Нефернефруатон Нефертити, – да живет она, да будет здрава и молода во веки веков! <… >

Ты Ра, ты достигаешь пределов.

Ты подчиняешь дальние земли сыну, любимому тобою. Ты далек, но лучи твои на земле, ты перед людьми <… > твое движение. Ты заходишь на западном склоне неба – и земля во мраке, наподобие застигнутого смертью. Спят люди в домах, и головы их покрыты, и не видит один глаз другого, и похищено имущество их, скрытое под изголовьем их, – а они не ведают.

Лев выходит из своего логова. Змеи жалят людей во мраке, когда приходит ночь и земля погружается в молчание, ибо создавший все опустился на небосклоне своем. Озаряется земля, когда ты восходишь на небосклоне; ты сияешь, как солнечный диск, ты разгоняешь мрак, щедро посылая лучи свои, и Обе Земли просыпаются, ликуя, и поднимаются на ноги. Ты разбудил их – и они омывают тела свои, и берут одежду свою.

Руки их протянуты к тебе, они прославляют тебя, когда ты сияешь надо всею землей, и трудятся они, выполняя свои работы. Скот радуется на лугах своих, деревья и травы зеленеют, птицы вылетают из гнезд своих, и крылья их славят твою душу. Все животные прыгают на ногах своих, все крылатое летает на крыльях своих, все оживают, когда озаришь ты их сиянием своим. Суда плывут на север и на юг, все пути открыты, когда ты сияешь. Рыбы в реке резвятся пред ликом твоим, лучи твои [проникают] в глубь моря, ты созидаешь жемчужину в раковине, ты сотворяешь семя в мужчине, ты даешь жизнь сыну во чреве матери его <… > О, сколь многочисленно творимое тобою и скрытое от мира людей, бог единственный, нет другого, кроме тебя! Ты был один – и сотворил землю по желанию сердца твоего, землю с людьми, скотом и всеми животными, которые ступают ногами своими внизу и летают на крыльях своих вверху <… > Ты создал Нил в преисподней и вывел его на землю по желанию своему, чтобы продлить жизнь людей, – подобно тому как даровал ты им жизнь, сотворив их для себя, о всеобщий Владыка, утомленный трудами своими, Владыка всех земель, восходящий ради них, диск солнца дневного, великий, почитаемый! Все чужеземные, далекие страны созданы тобою и живут милостью твоею, – ведь это ты даровал небесам их Нил, чтобы падал он наземь, – и вот на горах волны, подобные волнам морским, и они напоят поле каждого в местности его. Как прекрасны предначертания твои, владыка вечности! <… > Города и селения, поля и дороги и Река созерцают тебя, каждое око устремлено к тебе, когда ты, диск дневного солнца <…> Ты в сердце моем, и нет другого, познавшего тебя, кроме сына твоего Неферхепрура, единственного у Ра, ты даешь сыну своему постигнуть предначертания твои и мощь твою. Вся земля во власти твоей десницы, ибо ты создал людей; ты восходишь – и они живут, ты заходишь – и они умирают.

Ты время их жизни, они живут в тебе. До самого захода твоего все глаза обращены к красоте твоей. Останавливаются все работы, когда заходишь ты на западе <… > Ты пробуждаешь всех ради сына твоего, исшедшего из плоти твоей, для царя Верхнего и Нижнего Египта, живущего правдою, Владыки Обеих Земель, Неферхепрура, единственного у Ра, сына Ра, живущего правдой, владыки венцов Эхнатона, великого, – да продлятся дни его! – и ради великой царицы, любимой царем, Владычицы Обеих Земель Нефернефруатон Нефертити, – да живет она, да будет молода она во веки веков!

Древнеегипетские сказания о путешествиях

Странствия Синухета

Вступление

Родовитый князь, управитель владений государя в землях бедуинов, действительный знакомый царя, любимый им, (его) спутник Синухет говорит:

– Я был спутником, сопутствовавшим своему господину, слугою царского гарема, у государыни, взысканной милостью, супруги царя Сенусерта, (покоящегося) в Хенемсут, дочери царя Аменемхета, (покоящегося) в Канефру, Нефру достопочтенной.

Смерть царя

В год тридцатый, в месяц третий наводнения, в день седьмой бог поднялся в свой небесный чертог, царь Верхнего и Нижнего Египта Сехотепибре, он был восхищен на небо и соединился с солнечным диском, божественная плоть слилась с тем, кто ее сотворил.

Столица безмолвствовала, сердца скорбели, великие двойные врата были заперты, придворные (сидели, склонив) голову на колено, народ стенал.

А его величество отправил войско в землю Тимхиу, и его старший сын, бог совершенный, Сенусерт, был предводителем войска. Послан же он был затем, чтобы сокрушить чужеземные страны и истребить тех, кто находился среди (народа) Техену. И вот теперь он возвращался, уводя с собой пленных из (страны) Техену и бесчисленные стада разного скота.

Семеры двора послали к Западной стороне, чтобы дать знать сыну царя о положении, создавшемся во дворце. Гонцы встретили его в пути, они догнали его в ночную пору.

Он не медлил ни мгновения – сокол улетел вместе со своими спутниками, не уведомив об этом свое войско. Послали, однако, (и) к царским детям, сопровождавшим его (Сенусерта) при этом войске, и позвали одного из них. А я стоял там и слышал его голос, когда он говорил, – я был недалеко.

Бегство Синухета

Смятение овладело моим сердцем, мои руки простерлись в стороны, дрожь напала на все мои члены. Я опрометью бросился бежать в поисках места, где спрятаться, и забрался меж двух кустов, – чтобы уклониться от встречи с тем, кто шел по дороге.

Я двинулся в путь к югу, (но) не думал возвращаться в эту столицу: я полагал, что вспыхнет междоусобная война, и не надеялся остаться в живых после нее.

Я переехал через Маати поблизости от Смоковницы (и) достиг острова Снефру. Я провел там все время на окраине поля, и я отправился дальше, едва забрезжил день. Я повстречал человека, оказавшегося на моем пути. Он почтительно приветствовал меня, который боялся его.

Когда наступило время ужина, я добрался до города Гау. Я переправился в барке без руля благодаря дуновению западного ветерка и проследовал к востоку от каменоломни, выше Владычицы Красной Горы.

Я зашагал на север и достиг Стен повелителя, сооруженных для того, чтобы отражать бедуинов, чтобы сокрушать тех, кто кочует среди песков. Я пригнулся в кустарнике из боязни, что меня заметит стража, которая несла на стене свое дежурство.

Я отправился дальше в ночную пору; когда рассвело, я добрался до Петена. Во время моего пребывания на (одном) острове Великой черноты приступ жажды одолел меня, – я задыхался, мое горло пылало; я сказал: «Это вкус смерти». Но я воспрянул духом и напряг свои силы, когда услышал нестройное мычание стад и увидел бедуинов.

Меня узнал их шейх, который когда-то был в Египте. Затем он дал мне воды, вскипятил для меня молоко. Я отправился с ним к его племени; они хорошо обошлись (со мной).

Одна страна передавала меня другой стране. Я оставил Кепни и вернулся в Кедем. Я провел там полтора года.

Синухет в Сирии Меня увел (к себе) Амуненши, правитель Верхней Ретену, он сказал мне: «Тебе будет хорошо со мною, ты будешь слышать египетскую речь». Он сказал это потому, что он знал о моих достоинствах, слышал о моей удачливости.

Египтяне, бывшие там у него, дали сведения относительно меня.

Затем он сказал мне:

– Как ты дошел до этого? Что это значит?

Уж не случилось ли чего при дворе?

– Царь Верхнего и Нижнего Египта Сехотепибре ушел в небесный чертог; никто не знает, что случилось вследствие этого.

Затем я сказал, утаив правду.

– Я вернулся из похода против Земли Тимхиу, когда мне рассказали. Мой ум помутился, мое сердце – его не было больше в моем теле – увлекло меня на путь бегства. На меня не взвели хулы, не оплевали мое лицо, я не услышал порочащего слова, не услышали моего имени из уст глашатая. Я не знаю, что привело меня в эту страну. Это было как предначертание бога.

– Что же теперь будет с землей египетской без него, без этого благодетельного бога, перед которым страны были объяты таким же страхом, как перед Сехмет в годину мора?

Я же сказал ему в ответ:

– Ведь сын его вступил во дворец. Он восприял наследие отца своего. (Ведь) это бог, которому нет равного, и подобного которому не было до него.

Он исполнен мудрости: его замыслы совершенны и распоряжения превосходны.

Уходят и возвращаются (в Египет) по его повелению.

Это он покорял чужеземные страны, в то время как отец его пребывал во дворце.

И он доносил (отцу), что предписанное ему выполнено.

Поистине это богатырь, разящий своей могучей дланью, храбрец, не имеющий подобного себе,

Когда видят, как он обрушивается на лучников и бросается в битву.

Он тот, кто сокрушает рог и расслабляет руки:

Не восстановить его врагам (свои) боевые порядки!

Он тот, чей грозен лик (?), кто рассекает лбы:

Не устоять вблизи него!

Он тот, чья стремительна поступь, когда уничтожает беглеца:

Нет спасенья для того, кто обращает к нему тыл!

Он тот, чье сердце стойко в минуту нападения.

Он тот, кто возвращается, – он не обращает тыла.

Он тот, кто сердцем тверд при виде тьмы (врагов):

Он не дает унынию овладеть своим сердцем.

Он тот, кто рвется вперед, когда он наступает на обитателей Востока;

Радость для него – нападать на лучников;

Он хватает свой щит и (мгновенно) попирает (врага).

Он не повторяет удара, когда убивает.

Никому не отклонить его стрелы, не натянуть его лука.

Лучники обращаются перед ним в бегство, как перед могуществом Великой.

Он сражается без конца, он не щадит, и не остается никого.

Он пленителен, исполнен обаяния, он победил любовью.

Его город любит его больше, чем самого себя.

И радуется ему больше, чем своему богу.

Мужчины и женщины совершают свой путь, воздавая ему хвалу ныне, когда он царствует.

Он был победителем (еще) в утробе матери, он был рожден для власти. Он тот, кто умножает свое поколение.

Он единственный, кого дал бог.

Как радуется эта страна, повелителем которой он стал!

Он тот, кто расширяет свои границы:

Он покорит южные земли, он не посчитается с северными странами.

Он создан для того, чтобы поражать бедуинов, чтобы сокрушать тех, кто кочует среди песков.

Обратись к нему. Доведи до его сведения твое имя. Не произноси хулы на его величество! Он не преминет оказать милость стране, которая будет ему верна.

И он сказал мне:

– Что ж, Египет несомненно счастлив, раз он ведает его (царя) доблести. Ты же здесь и останешься со мной; я буду милостив к тебе.

Синухет – правитель страны Иаа

Он поставил меня во главе своих детей; он женил меня на своей старшей дочери. Он разрешил мне выбрать для себя в его стране участок – среди его лучших владений – на границе с другой страной.

То был благодатный край, назывался он Иаа. Там были фиги и виноград. Вина там было больше, чем воды. Он изобиловал медом, был богат оливковым маслом. Всевозможные плоды росли на его деревьях. Были там ячмень и полба, неисчислимы были стада различного скота. Многое еще было пожаловано мне из любви ко мне. Он сделал меня правителем племени – одного из главных (племен) его страны. Для меня было установлено пропитание, состоявшее из напитка минет и вина – ежедневно, из вареного мяса, жареной птицы, не считая дичи пустыни; для меня ловили западнями и клали передо мною, не считая того, что приносили мои охотничьи собаки. Мне доставляли множество [сластей]. Все, что варилось, – варилось на молоке.

Я провел (так) многие годы; дети мои стали сильными, все они занимали главенствующее положение в своем племени. Гонец, направлявшийся на север или на юг – к столице, делал остановку у меня: я позволял останавливаться каждому. Я давал воду жаждущему, я указывал дорогу заблудившемуся, я заботился об ограбленном.

Когда бедуины бывали вынуждены давать отпор властителям чужеземных стран, я помогал советом их выступлениям, ибо благодаря этому правителю (страны) Ретену я провел долгие годы в качестве командующего его войском. Над каждой страной, против которой я выступал, я торжествовал победу, и страна лишалась своих пастбищ и колодцев; я угонял ее стада, я уводил ее жителей, захватывал их съестные припасы; я убивал находившихся там людей своей могучей рукой, своим луком, своими переходами, своими искусными замыслами. Я покорил его сердце, он любил меня, так как он узнал, сколь доблестен я был; он поставил меня во главе своих детей, так как он увидел, сколь крепки были мои руки.

Поединок

Пришел силач страны Ретену и оскорбил меня в моем шатре. Это был смельчак, не имевший равного себе; он подчинил себе всю страну. Он задумал сразиться со мною. Он рассчитывал ограбить меня и намеревался угнать мои стада, подстрекаемый своим племенем.

Этот правитель совещался со мной, и я сказал:

– Я не знаю его, я вовсе не его сообщник, чтобы иметь свободный доступ в его стан. – Разве я взломал его ворота, перелез через его ограду? Это все по злобе, так как он видит, что я выполняю твои распоряжения. Ведь я – как бык, затесавшийся в чужое стадо: бык из стада нападает на него, и длиннорогий вол бросается на него.

Разве человек низкого положения бывает любим в роли начальника? Лучник не вступает в союз с жителем Дельты! Что в состоянии укрепить папирус на скале?

Бык рвется в бой? Так захочет ля другой, воинственный бык обратить тыл из страха помериться с ним (силами)?

Если его сердце склоняется к тому, чтобы сразиться, пусть выскажет, что у него на сердце! Разве бог не ведает, что ему суждено?

В течение ночи я натянул тетиву на свой лук, приготовил свои стрелы, я сделал так, что мой кинжал стал свободно ходить (в ножнах), – я привел в готовность свое оружие.

Когда рассвело, страна Ретену уже явилась; она собрала свои племена, она созвала половину своих стран – она задумала эту битву.

Он пошел на меня, а я стоял на месте. (Затем и) я приблизился к нему. Все сердца горели из-за меня, женщины, мужчины тревожно галдели; все сердца болели за меня – они говорили:

– Есть ли другой силач, который мог бы сразиться с ним?

Затем его щит, его боевой топор, его дротики упали, в то время как я избегал его оружия; я добился того, что его стрелы миновали меня все без остатка, пока мы сближались.

Он ринулся на меня. Я выстрелил в него, и моя стрела засела в его шее. Он завопил, упал ничком. Я добил его его (же) топором.

Я испустил свой победный клич на его спине, а все азиаты завопили. Я вознес хвалу богу Монту, в то время как люди силача оплакивали его. А этот правитель, Амуненши, заключил меня в свои объятия.

Затем я забрал его имущество, я угнал его стада. То, что он собирался сделать со мною, я сделал с ним. Я захватил то, что было в его шатре, я опустошил его стан. Я возвысился вследствие этого – возросло мое богатство, умножились мои стада.

Торжество Синухета, тоска по родине

Так бог оказал милость тому, на кого он (некогда) гневался, кого он заставил уйти в другую страну. Ныне сердце его возрадовалось.

Беглец, (я) бежал когда-то из-за бед своих —

Теперь слух обо мне достиг двора.

Скиталец, (я) скитался когда-то из-за голода —

Теперь я даю хлеб соседу своему.

Человек покинул когда-то землю свою из-за наготы,

Теперь у меня белые одежды, тонкое полотно.

Человек бегал когда-то (сам), не имея кого послать,

Теперь я богат челядью.

Обо мне упоминают во дворце!

О, кто бы ты ни был, бог, определивший это бегство, будь милостив, верни меня на родину! Ведь ты позволишь мне увидеть вновь место, где пребывает мое сердце. Что может быть важнее, чем погребение моего трупа в стране, в которой я родился! Приди на помощь! Произошло счастливое событие – бог явил милость. Да поступит он так же, чтобы уготовить достойный конец тому, кого он (некогда) вверг в несчастие, и пусть он сжалится над тем, кого он изгнал, обрекая жизни на чужбине!

Если же ныне он милостив, пусть услышит он мольбу пребывающего вдали (от родины) и отвратит руку, заставившую меня скитаться по земле, простерев (ее) к месту, от которого он ее отвел.

Да будет милостив ко мне царь Египта! Да живу я милостью его, приветствую владычицу страны, пребывающую во дворце его, выслушиваю распоряжения детей ее!

Ах, если бы мое тело могло снова стать юным! Ибо старость уже наступила, дряхлость настигла меня: глаза мои отяжелели, руки мои обессилены, ноги мои, они отказываются служить, сердце устало – близка моя кончина; пусть они провожают меня в селения вечности; пусть я послужу владычице вселенной. Ах, пусть она говорит мне о благополучии своих детей! Пусть она будет жить вечно надо мною!

Указ царя

И вот рассказали его величеству, царю Верхнего и Нижнего Египта Хеперкаре, Покойному, о том положении, в котором я находился. И его величество прислал мне царские дары, чтобы обрадовать сердце смиренного слуги, будто правителю какой-нибудь чужеземной страны; дети царя, пребывавшие во дворце его, позволили мне выслушать их распоряжения.

Копия указа, доставленного смиренному слуге, относительно его возвращения в Египет.

«Гор – Возвращающийся к жизни новым рождением, Обе владычицы – Возвращающиеся к жизни новым рождением, Царь Верхнего и Нижнего Египта, – Хеперкаре, сын Ре – Сенусерт, да живет он во веки веков!

Указ царя (его) спутнику Синухету.

Тебе препровождается этот царский указ, чтобы довести до твоего сведения следующее.

Ты обошел чужеземные страны, отправился из Кедема в Ретену. Одна страна передавала тебя другой стране по совету твоего собственного сердца. Что же ты совершил, чтобы надо было преследовать тебя? Ты не злословил, чтобы надо было опровергать твои слова. Ты не говорил в совете сановников так, чтобы надо было выступать против твоих речей. Замысел этот, он овладел твоим сердцем, (но) не было его в (моем) сердце по отношению к тебе.

Это твое небо (царица) – она продолжает здравствовать (и) ныне; глава ее увенчана (знаками) царской власти над страной, дети ее – при дворе. У тебя будут в изобилии великолепные дары, которые они будут давать тебе, ты будешь жить от их щедрот.

Возвращайся в Египет! – ты снова увидишь родину, где ты вырос, ты поцелуешь землю у великих двойных врат, займешь место среди сановников. Ведь ты уже начал дряхлеть, утратил мужскую силу, вспоминаешь о дне погребения, о переходе к состоянию блаженства.

Тебе назначат ночь, посвященную маслу сефет и пеленам из рук Таит. Тебе устроят похоронную процессию в день погребения; футляр для мумии – из лазурита; над тобою, находящимся в саркофаге, поставленном на полозья, – небо, и быки влекут тебя, и музыканты впереди тебя.

Исполнят пляску Муу перед дверью твоей гробницы. Огласят для тебя список даров, совершат заклание против твоей стены; колонны твои будут возведены из белого камня среди (гробниц) царских детей.

Не умрешь ты на чужбине, не похоронят тебя азиаты, не завернут тебя в баранью шкуру, не насыплют для тебя могильного холма. Слишком поздно (для тебя) скитаться (?). Позаботься о своем трупе и возвращайся».

Этот указ дошел до меня, когда я находился среди моего племени. Его прочитали мне. Я пал ниц, коснулся земли. Я приложил его (царский указ) развернутым к своей груди. Я обошел кругом свое становище, радостно восклицая:

– Возможно ли, чтобы так было поступлено по отношению к слуге, которого сердце увлекло в чужие страны! Сколь же прекрасно милосердие, спасающее меня от смерти, – ты уготовишь мне конец, (при котором) тело мое (останется) на родине!

Ответ Синухета царю

Копия донесения по поводу этого указа.

Слуга дворца Синухет говорит:

«С миром! Весьма милостиво, что бегство это, совершенное смиренным слугою неведомо для (самого) себя, (правильно) распознано тобою, о благодетельный бог, владыка Обеих земель, любимый богом Ре, хвалимый богом Монту, господином Фив!

Амон, владыка престолов Обеих земель, Собк-Ре, Гор, Хатор, Атум и его Эннеада, Сопд, Нефербау, Семсеру, Гор восточный, Владычица города Буто, – да пребывает она на твоей главе, – Совет (богов), находящийся на водах, Мин – Гор, обитающий в пустынях, Уререт, владычица Пунта, Нут, Хароерис, Ре и все боги Египта и островов Великой Зелени, – да ниспошлют они тебе жизнь и благоденствие, да наделят они тебя своими дарами, да ниспошлют они тебе время без границ и вечность без предела! Да распространится страх перед тобой по долам и горам, – ты покорил (все), что обегает солнечный диск! – Вот пожелание смиренного слуги своему господину, спасающему его Аменти.

Владыка познания, познавший род людской, он распознал (это, пребывая) в (своем) величественном дворце. Смиренный слуга страшился говорить об этом, слишком серьезное дело – разглашать это. Великий бог, подобие Ре, вразумляет того, кто служит ему по доброй воле. Смиренный слуга – в руке того, кто заботится о нем; пусть же (я) буду (и впредь) находиться под его водительством. Ибо твое величество – Гор побеждающий, твои руки обуздывают все страны.

Да повелит также твое величество, чтобы были приведены (к тебе) Меки из Кедема, Хентииауш из Хенткешу, Менус из обеих земель Фенху. Это правители с хорошо известными именами, взращенные в любви к тебе; нет надобности упоминать о стране Ретену – она принадлежит тебе, как твои собаки.

Что до этого бегства, совершенного смиренным слугою, то я не замыслил его, не было его в моем сердце, я не задумал его: я не знаю, что оторвало меня от моего местопребывания. Это было как сновидение, подобно тому как обитатель болот видит себя в Элефантине, человек лагун – в земле нубийской. Я не был объят страхом, за мною не погнались, я не услышал порочащего слова, моего имени не услышали из уст глашатая. Но я задрожал всем телом, ноги мои помчались; сердце мое повело меня; бог, судивший это бегство, увлек меня. Я ведь не был самонадеян и прежде (?), ибо страшится человек, знающий свою землю. Ре преисполнил страхом пред тобой Землю (египетскую), ужасом – все чужие страны.

На родине ли я, здесь ли я – ведь ты властен сокрыть этот горизонт: восходит солнце по твоему желанию; воду в реках – ее пьют, когда ты (этого) пожелаешь; воздух в небе – его вдыхают, когда ты (это) повелишь!

Смиренный слуга передает свои права своему потомству, которое он породил здесь. Да поступит твое величество, как оно пожелает, ибо живут воздухом, который ты даруешь.

Да возлюбят Ре, Гор, Хатор твой священный нос, которому Монт, господин Фив, желает дышать вечно!»

Возвращение в Египет

Затем пришли к смиренному слуге. Мне позволили провести в Иаа день, в течение которого я передал мое имущество моим детям. Мой старший сын стал во главе моего племени, все мое имущество перешло в его руки: мои люди, все мои стада, все мои плоды, все мои плодовые деревья.

Затем смиренный слуга пустился в обратный путь, взяв направление на юг. Я сделал остановку у «Дорог Гора». Тамошний начальник, командовавший отрядом пограничников, послал донесение в столицу, чтобы дать знать (его величеству).

И его величество распорядился, чтобы прибыл опытный управляющий поселянами царских угодий – за ним (следовали) нагруженные суда с подарками от царя для бедуинов, которые пришли со мною, провожая меня к «Дорогам Гора».

Я назвал каждого из них по его имени. Каждый прислужник выполнял свои обязанности.

Я тронулся в путь и поплыл под парусами; месили и процеживали, сопровождая меня, пока я не достиг города Иту.

Аудиенция у царя

И вот, чуть забрезжило, раным-рано, пришли звать меня. Десять человек приходило, (и) десять человек шествовало, ведя меня ко дворцу.

Я коснулся челом земли между Сфинксами, и дети царя стояли в воротах при моем приближении, и сановники, вводящие в залу аудиенций, указывали мне дорогу во внутренние покои. Я застал его величество (восседавшим) на золотом троне, в нише (?).

Когда же я распростершись лежал на своем животе, я растерялся перед ним. Этот бог приветствовал меня дружески, а я был как человек, застигнутый сумерками: душа покинула меня, тело мое обессилело, сердце мое, его не было (больше) в груди моей – я был ни жив ни мертв.

И его величество сказал одному из этих сановников:

– Подними его, он может обращаться ко мне.

И его величество сказал:

– Вот ты и вернулся! Ты исходил (много) чужеземных стран. Скитания взяли свое – ты одряхлел. Ты достиг глубокой старости. Немаловажное дело – твое будущее погребение: ты не будешь похоронен лучниками. Не поступай, не поступай во вред (самому) себе впредь (?). Ты не говоришь, хотя произносят твое имя.

Я же боялся наказания. Я ответил на это ответом боязливого:

– Что это говорит мне мой господин? Ах, если бы я мог ответить на это! Но я не могу ничего сделать. Это ведь была рука бога, это был ужас, который живет во мне (теперь), как и при выполнении предрешенного бегства.

Вот я пред тобою! Тебе принадлежит жизнь, и да поступит твое величество, как оно пожелает!

И было приказано ввести детей царя. И его величество сказал супруге царя:

– Посмотри, Синухет вернулся в обличье азиата, прирожденного бедуина.

Она испустила пронзительный крик, а дети царя закричали все вместе. И они сказали пред его величеством:

– Это, конечно, не он, о государь, мой господин.

И его величество сказал:

– Это, конечно, он.

А они (дети царя) принесли с собою свои ожерелья – менит, свои трещотки, свои систры. И они протянули их его величеству.

– (Простри) твои руки к прекрасной, о царь, пребывающий вечно, к украшению владычицы неба.

Да ниспошлет Золото жизнь твоему носу! Да соединится с тобою владычица звезд.

Да плывет корона Верхнего Египта к северу.

Да плывет корона Нижнего Египта к югу, сливаясь воедино по твоему речению.

Да будет урей на твоем темени,

И да рассеются пред тобою злонамеренные (?) люди.

Да будет милостив к тебе Ре, владыка Обеих земель!

Хвала тебе, так же как и владычице вселенной!

Отврати свой рог, отложи свою стрелу!

Дай воздух тому, кто задыхается!

Пожалуй нам наш дорогой подарок – этого шейха, «сына Мехит», лучника, рожденного в Египте. Он совершил бегство из боязни перед тобою, он покинул страну из страха перед тобою. Не должно омрачаться лицо того, кто узрел твое лицо; не должен бояться глаз, которые взглянули на тебя!

И его величество сказал:

– Пусть он не боится, пусть он не изнывает от страха: он будет семером среди сановников, он будет введен в круг придворных. Ступайте вы в утренние покои (?), чтобы прислуживать (?) ему.

Синухет в доме царевича

И вот я вышел из помещения, причем дети царя поддерживали меня под руки, и мы пошли затем к великим двойным вратам. Я был водворен в дом царского сына, великолепно убранный; там было прохладное помещение, были изображения божеств горизонта; там были дорогие вещи из сокровищницы: одежды из царского полотна, а также мирра и первосортное масло (для) царя и сановников, которых он любит, – в каждой комнате. Каждый прислужник выполнял свою работу. Годы были сброшены с моих плеч: я был побрит, мои волосы были подстрижены. Бремя было отдано пустыне, одежды – тем, кто кочует среди песков. Я был облачен в тонкое полотно, умащен первосортным маслом, положен спать в постель; я предоставил песок тем, кто обитает среди песков, деревянное масло тому, кто натирается им.

Эпилог

Мне был пожалован загородный дом, принадлежавший (прежде) одному сановнику. Много искусных мастеров восстанавливали его; все деревья в его саду были посажены заново.

Мне приносили кушанья из дворца три, четыре раза в день – сверх того, что давали дети царя, – ни на миг не переставая.

Для меня была воздвигнута пирамида из камня среди пирамид. Начальник каменотесов пирамиды принимал землю для нее; начальник живописцев расписывал; скульпторы вырезали; начальники работ, состоявшие при некрополе, наблюдали за (всем) этим. Позаботились о том, чтобы все принадлежности, обычно помещаемые в склепе, были там.

Для меня были назначены заупокойные жрецы. Для меня было установлено заупокойное владение (?) с полями перед (моим) пристанищем, как это обычно делается для первого семера. Моя статуя была покрыта золотом, ее передник был из светлого золота. Это его величество повелел сделать ее! Нет простого человека, для которого было бы сделано что-либо подобное!

И я был в милости у царя, пока не пришел день смерти.

Сказка потерпевшего кораблекрушение¹²

Сказал достойный «спутник»: «Да будет спокойно сердце твое, первый среди нас, ибо вот достигли мы царского подворья, подан на берег деревянный молот¹³, вбит в землю причальный кол, носовой канат брошен на сушу. Звучит благодарность и хвала богу, и каждый обнимает своего товарища. Люди наши вернулись невредимы, нет потерь в отряде нашем. Мы достигли рубежей страны Уауат¹⁴ и миновали остров Сенмут¹⁵. И вот вернулись с миром. Прибыли в страну нашу. Послушай меня, первый среди нас, – я ничего не прибавлю лишнего: сверши омовение и возлей воду на пальцы твои. И, когда спросят тебя, отвечай. Говоря с царем, владей собою, отвечай как подобает, не запинайся, ибо спасение человека – в устах его, ибо слово пробуждает снисхождение. Поступай, однако ж, по желанию сердца твоего, ибо утомительно уговаривать тебя. Поведаю тебе лучше, как случилось и со мною подобное. Отправился я в рудники царя. Спустился я к морю, и вот – судно: сто двадцать локтей в длину и сорок в ширину и сто двадцать отборных моряков из Египта. Озирают ли они небо, озирают ли землю – сердце их неустрашимее, чем у льва. И возвещают они бурю до прихода ее и грозу до наступления ее. И вот грянула буря, когда мы были в море, и не успели мы достигнуть суши, плывя под парусами. И вот ветер все крепче, и волны высотою в восемь локтей. И вот рухнула мачта в волну, и судно погибло, и никто из моряков не уцелел. Я один был выброшен на остров волнами моря.

Я провел три дня в одиночестве, и лишь сердце мое было другом моим. Я лежал в зарослях деревьев, в объятиях тени. После поднялся я на ноги, чтобы поискать, что положу в рот свой. И вот нашел я фиги, и виноград, и всякие прекрасные овощи, и плоды сикомора, и огурцы, словно выращенные человеком, и рыбу, и птицу. И нет такого яства, которого бы там не было. И вот насытился я и положил на землю то, что осталось в руках моих. Вырезал я коловорот, добыл огонь и принес огненную жертву богам. Тут услыхал голос грома. Подумал я, что это волны моря. Деревья трещали, земля дрожала.

Когда же раскрыл я лицо¹⁶ свое, то увидел, что это змей приближается ко мне. Длина его – тридцать локтей. Борода его – больше двух локтей. Чешуя его – из золота, брови его – из лазурита, тело его изогнуто кверху. Он разверз уста свои предо мной, я же лежал, распростершись ниц. Сказал он мне: «Кто принес тебя сюда, кто принес тебя, малыш? Кто принес тебя? Если замедлишь назвать мне его, то гляди, изведаешь превращенье в золу, исчезнешь, и никто тебя не увидит».

Отвечал я ему: «Вот, ты говоришь со мной, а я не понимаю. Ниц распростерт я перед тобой». И я обмер от страха. Тогда забрал он меня в пасть свою, и отнес в жилище свое, и положил на землю, невредимого, ибо я был цел и члены мои не оторваны от туловища. И отвел он уста свои, я же простерся на чреве ниц перед ним.

Сказал он мне: «Кто принес тебя сюда, кто принес тебя, малыш? Кто принес тебя на этот остров средь моря, берега которого – волны?»

Отвечал я ему, сложив почтительно руки; сказал я ему так: «Я отправился в рудники посланцем царя на судне длиною сто двадцать локтей и шириною – сорок, со ста двадцатью отборными моряками из Египта. Озирают ли они небо, озирают ли землю, сердца их неустрашимее, чем у льва. Возвещают они бурю до прихода ее и грозу до наступления ее. Один отважнее другого сердцем и сильнее руками, и не было недостойного среди них. И вот грянула буря, когда мы были в море, и не успели мы достигнуть земли, плывя под парусами. И вот ветер все крепче, и волны высотою в восемь локтей. И вот мачта рухнула в волну, и судно погибло, и не уцелел ни один, кроме меня. И вот я близ тебя. Я был выброшен на этот остров волнами моря».

Сказал он мне: «Не бойся, не бойся, малыш, не закрывай от страха лица своего здесь, предо мною. Вот бог даровал тебе жизнь, он принес тебя на этот остров ка¹⁷. Нет такого, чего бы на нем не было, и он полон всяким добром. Вот ты проведешь, месяц за месяцом, четыре месяца на этом острове, пока не придет из царского подворья судно, и люди на нем – твои знакомцы. С ними ты вернешься в царское подворье и умрешь в городе своем. Как радуется повествующий о былых горестях, ибо страдание миновало! Вот я поведаю тебе о происшедшем на этом острове. Я жил здесь с моими братьями и детьми, нас было семьдесят пять змеев с детьми и братьями моими, не считая малой дочери, которую я добыл себе молитвой. И вот упала звезда и попалила их. Это случилось, когда меня не было – не было меня среди них. Я чуть было не умер, когда нашел их всех в одной груде спаленных тел. Если ты силен, владей сердцем своим, ибо ты еще обнимешь детей своих, и поцелуешь жену свою, и увидишь дом свой, – это прекраснее всего. Ты достигнешь царского подворья и будешь там среди подобных тебе».

Я простерся ниц и коснулся челом земли, говоря ему так: «Я поведаю о могуществе твоем царю – пусть узнает о величии твоем. Моею заботою царь пришлет тебе благовония – иби, хекену, нуденб, хесант и храмовый ладан, которым умилостивляют всех богов. Я поведаю ему о происшедшем здесь, и, узрев мощь твою, воздадут тебе хвалу пред лицом Совета страны¹⁸. Я принесу тебе в огненную жертву быков. Я принесу тебе в жертву птиц. Моими заботами доставят тебе суда, груженные лучшим, что рождает Египет, – словно как богу, любящему людей, в стране далекой, безвестной человеку».

Тогда посмеялся он надо мною, ибо сказал я пустое. Сказал он мне: «Ты не богат миррою¹⁹, не родился ты хозяином ладана. Я же владыка Пунта²⁰, и вся мирра его – моя. Ты говорил о хекену – обилен хекену этот остров. И вот ты расстанешься с этим местом – и никогда не увидишь его снова, ибо превратится оно в воду».

Судно, о котором заранее известил меня он, прибыло. Я взобрался на высокое дерево и узнал знакомцев своих по царскому подворью и пошел доложить змею. И увидел я, что ему уже ведомо все.

И сказал он мне: «Прощай, прощай, малыш, в доме твоем да узришь ты детей твоих и да прославишь имя мое в городе твоем – вот и все, чего я хочу от тебя».

Распростерся я ниц перед ним, сложив почтительно руки.

Он даровал мне груз мирры, иби, хекену, нуденба, хесанта, даровал черни для глаз, хвосты жираф, большую груду ладана, слоновьи клыки, охотничьих собак, обезьян и всякое прекрасное добро. Погрузил я все на судно и распростерся ниц, чтобы воздать ему хвалу.

Тогда сказал он мне: «Вот достигнешь ты царского подворья через два месяца. Обнимешь ты детей своих и помолодеешь в царском подворье и там же будешь погребен». Тогда спустился я к берегу, туда, где стояло судно, и окликнул людей, которые были на нем. И воздал я хвалу владыке этого острова, и моряки на судне – также. И двинулись мы на север, к подворью царя. Достигли мы царского подворья через два месяца, как предсказал змей. Тогда я предстал перед царем и принес ему дары, которые доставил с того острова.

И тогда царь воздал мне хвалу перед Советом страны, и удостоен я был звания «спутник царя», и вознагражден подначальными людьми. Вот как я причалил счастливо к земле, после того как испытал все, что довелось испытать. И вот ты видишь меня. Слушал же меня, ибо хорошо внимать людям».

Сказал он мне: «Не хитри, друг! Кто дает воду птице на заре, перед тем как зарезать ее поутру?» [Колофон: ] Доведено сие от начала до конца – как было найдено написанным в писании писца, искусного пальцами своими, сына Амени, Аменаа, – да будет он жив, невредим и здрав!²¹

Раздел II
Мифология и культура древней месопотамии

Шумерская мифология

Бог неба Энлиль и его женитьба на богине Нинлиль

Энлиль был наиболее важным божеством шумерского пантеона, «отцом богов», «царем неба и земли», «царем всех стран». Согласно мифу «Энлиль и сотворение мотыги», он был богом, который отделил небо от земли, взрастил из земли «семя полей», произвел на свет «все полезное», изобрел для возделывания земли и для строительных работ мотыгу и даровал ее «черноголовым» (т. е. шумерам или, возможно, человечеству в целом). Энлиль, как гласит миф «Лето и Зима», был богом, который сотворил все деревья и злаки, установил изобилие и процветание в «Стране» и назначил Зиму «земледельцем богов», ведающим животворной водой и всем, что произрастает на земле. Боги, даже и наиболее важные среди них, усердно стараются получить благословение Энлиля. Один из мифов повествует о том, как бог воды Энки, после того как он воздвиг свой морской дом в Эриду, посетил Энлиля в Ниппуре, дабы обрести его одобрение и благословение. Когда бог луны Нанна-Син, бог-покровитель Ура, захотел обеспечить благополучие и процветание своей области, он отправился в Ниппур на корабле, нагруженном дарами, и обрел таким способом щедрое благословение Энлиля.

Но хотя Энлиль и глава шумерского пантеона, его власть никоим образом не является неограниченной и абсолютной. В одном из более «человечных» и изящных шумерских мифов говорится об изгнании Энлиля в Подземное царство и рассказывается следующее.

Когда люди еще не были сотворены и город Ниппур был населен одними только богами, «его юношей» был Энлиль, «его юной девой» была богиня Нинлиль и «его старухой» была мать Нинлиль богиня Нунбаршегуну. Однажды эта последняя, решив, очевидно, устроить брак Нинлиль и Энлиля, так наставляла свою дочь:

 
«В чистом потоке, женщина, вымойся
                                                      в чистом потоке,
Нинлиль, ступай вдоль берега Нунбирду,
Огненноокий, владыка, огненноокий,
Великая гора, отец Энлиль, огненноокий,
                                                               тебя увидит
Пастырь… судящий судьбы, огненноокий,
                                                              тебя увидит,
Тотчас тебя обнимет, тебя поцелует».
 

Нинлиль радостно следует наставлениям своей матери:

 
В чистом потоке вымылась женщина,
                                                       в чистом потоке,
Нинлиль идет вдоль берега Нунбирду,
Огненноокий, владыка, огненноокий,
Великая гора, отец Энлиль, огненноокий,
Пастырь… судящий судьбы, огненноокий,
                                                                  ее увидел.
Владыка о любви говорит ей, она не согласна,
Энлиль о любви говорит ей, она не согласна:
«Мое лоно мало, не знает соитья,
Мои губы малы, поцелуев не знают…»
 

Тогда Энлиль призывает своего визиря Нуску и рассказывает ему о своей страсти к прекрасной Нинлиль. Нуску приводит ладью, и Энлиль во время плавания по реке силой овладевает Нинлиль, и она зачинает бога луны Сина. Боги приходят в ужас от этого безнравственного поступка и, хотя Энлиль их царь, хватают его и изгоняют в Подземное царство. Соответствующее место поэмы, одно из немногих, проливающих некоторый косвенный свет на организацию пантеона и его функционирование, гласит:

 
Энлиль прогуливается в Киуре,
Когда Энлиль прогуливается в Киуре,
Великие боги, их пятьдесят,
Боги судеб, семеро их,
Хватают Энлиля в Киуре, (говоря):
«Энлиль, грешник, из города изыди,
Нунамнир, грешник, из города изыди!»
 

Итак, Энлиль в соответствии с судьбой, начертанной ему богами, отправляется в шумерскую преисподнюю. Но Нинлиль, которая теперь носит ребенка, отказывается остаться в городе и следует за Энлилем в его вынужденное путешествие в Подземное царство. Это беспокоит Энлиля, ибо его дитя Син, которому была предназначена власть над крупнейшим из светил, луной, будет вынужден обитать в темной и мрачной преисподней вместо небес. Дабы избегнуть этого, он, видимо, придумывает довольно сложный план. На своем пути из Ниппура в преисподнюю Энлиль встречает трех индивидуумов (несомненно, младшие божества): привратника у городских ворот Ниппура, «человека реки Подземного царства» и перевозчика, шумерского Харона, который перевозит мертвых в преисподнюю. Энлиль поочередно принимает облик каждого из них – первый известный пример божественных метаморфоз – и зачинает с Нинлиль трех богов Подземного царства. Эти боги предназначены стать выкупом за их старшего брата Сина, который таким образом получает возможность вознестись на небеса.

Сотворение человека

Существует также миф об Энки и Нинхурсаг, рассказывающий о сотворении человека «из глины, что над бездной». Повествование начинается с рассказа о тех затруднениях, которые испытывали боги в добывании себе пищи, особенно, как и следовало ожидать, после появления на свет женских божеств. Боги жалуются на свою участь, но Энки, бог воды, который в качестве шумерского бога мудрости должен был бы прийти им на помощь, почивает в глубине вод и не может их услышать. По этой причине его мать, Первоначальное море, «матерь, породившая всех богов», сообщает Энки о жалобах богов, говоря:

 
«О мой сын, поднимись с ложа… мудрое сделай,
Сотвори богам слуг, да порождают себе
                                                          подобных (?)».
 

Энки обдумывает задачу, призывает на помощь «целый сонм» добрых и благородных «творцов» и говорит своей матери Намму, Первоначальному морю:

 
«О мать, создание, что ты назвала,
                                                          существует,
Придай ему образ (?) богов;
Смешай сердце глины, что над бездной,
Добрые и благородные творцы сгустят глину,
Ты же, ты сотвори члены;
Нинмах потрудится больше тебя,
Богини (рождения) помогут тебе в работе;
О мать, начертай его судьбу,
Нинмах придаст ему форму богов,
Это – человек…»
 

Теперь поэма от сотворения человека как такового обращается к сотворению некоторых несовершенных человеческих типов с очевидной целью объяснить существование этих отклоняющихся от нормы творений. Поэма рассказывает о пире, устроенном Энки для богов, несомненно дабы отпраздновать сотворение человека. На этом празднестве Энки и Нинмах выпивают много вина и становятся чересчур деятельными. Нинмах берет немного глины, что над бездной, и создает шесть разновидностей людей, отклоняющихся от нормы, а Энки начертывает их судьбу и дает им хлеба для еды.

Когда Нинмах сотворила эти шесть типов людей, Энки решает и сам заняться творением. Способ, каким он это делает, неясен, но, как бы там ни было, созданное существо оказывается неудавшимся. Теперь Энки озабочен тем, чтобы Нинмах помогла этому несчастному созданию, и потому обращается к ней так:

 
«Тому, кого руки твои сотворили, я начертал судьбу.
Дал ему хлеб для еды;
Начертай судьбу тому, кого руки мои
                                                               сотворили,
Дай ему хлеб для еды».
 

Нинмах пытается помочь существу, но все напрасно. Нинмах говорит с ним, но оно не может ответить. Она дает ему хлеб для еды, но оно не тянется за ним. Оно не может ни сидеть, ни стоять, ни согнуть колени. После долгой, но пока еще непонятной беседы между Энки и Нин-мах богиня проклинает Энки за это больное, бессильное существо, сотворенное им, и Энки, кажется, воспринимает проклятие как должное.

Инанна – богиня любви

Инанна и ее муж – бог-пастух Думузи. Инанна в Подземном царстве

Немало шумерских мифов группируется вокруг честолюбивой, энергичной и требовательной богини любви Инанны – аккадской Иштар – и ее супруга, бога-пастуха Думузи – библейского Таммуза. Две версии мифа рассказывают о сватовстве Думузи к богине. Согласно одной из них, он состязается из-за ее любви с богом-земледельцем Энкимду и добивается успеха лишь после долгого и ожесточенного спора и угроз прибегнуть к силе. Согласно другой версии, Думузи, видимо, был немедленно и с готовностью принят Инанной в качестве возлюбленного и супруга. Но он и не воображал, что этот брак с Инанной приведет его к погибели и что его в буквальном смысле слова утащат в ад. Об этом рассказывается в одном из наиболее хорошо сохранившихся шумерских мифов, именуемом «Сошествие Инанны в Подземное царство». Этот миф был опубликован и исследовался трижды в течение последних двадцати пяти лет, но его надо рассматривать снова в свете нескольких неизвестных до сих пор табличек и фрагментов. Миф рассказывает следующее.

Инанна, «царица небес», честолюбивая богиня любви и войны, ставшая женой сватавшегося к ней пастуха Думузи, решает спуститься в Подземное царство, дабы сделаться его владычицей и таким образом, вероятно, воскресить мертвых. Для этого она собирает надлежащие божественные законы и, украсив себя царскими одеждами и драгоценностями, готова вступить в «страну без возврата».

Царицей Подземного царства является ее старшая сестра и злейший враг Эрешкигаль, шумерская богиня смерти и мрака. Не без оснований опасаясь, как бы сестра в своем царстве не предала ее смерти, Инанна наставляет своего визиря Ниншубура, который всегда готов к ее услугам; если через три дня она не возвратится, он должен начать оплакивать ее гибель в собрании всех богов. Затем он должен пойти в Ниппур, город Энлиля, главного бога шумерского пантеона, и умолять его спасти ее и не дать ей быть умерщвленной в Подземном царстве. Если Энлиль откажется, Ниншубур должен идти в Ур, город бога луны Нанны, и повторить свои мольбы. Если Нанна тоже откажется, он должен пойти в Эриду, город бога мудрости Энки, который «знает пищу жизни», «знает воду жизни» и, несомненно, придет ей на помощь.

Затем Инанна спускается в Подземное царство и приближается к лазуритовому храму Эрешкигаль. У ворот ее встречает главный привратник, который желает знать, кто она такая и зачем пришла. Инанна выдумывает ложную причину для своего визита, и привратник согласно указаниям своей госпожи проводит ее через семь ворот Подземного царства. При проходе через каждые из этих ворот с нее, несмотря на ее протесты, снимают по частям одежды и украшения. Наконец ее проводят через последние ворота и, совершенно обнаженную, ставят на колени перед Эрешкигаль и Ануннаками, семью ужасными судьями Подземного царства. Они бросают на Инанну свои смертоносные взгляды, и Инанна превращается в труп, который затем подвешивают на колышек, вбитый в стену.

Прошло три дня и три ночи. На четвертый день Ниншубур, видя, что его госпожа не возвращается, начинает свой обход богов, как она ему велела. И Энлиль, и Нанна, как и предполагала богиня, отказывают в помощи. Но Энки придумывает план возвращения ее к жизни. Энки создает два бесполых существа, кургарру и калатурру, вверяет им «пищу жизни» и «воду жизни» и велит отправиться в Подземное царство, где Эрешкигаль, «мать-родильница», лежит в муках «из-за своих детей», ничем не прикрытая, и непрерывно стенает: «О мои внутренности, о мое тело!» Они же, кургарру и калатурру, должны сочувственно вторить ее крику и добавлять: «От моих внутренностей к твоим внутренностям, от моего тела к твоему телу». Им тогда предложат в качестве подарков воду рек и зерно полей, но, предупреждает Энки, они не должны их принимать. Вместо этого они должны сказать: «Дай нам тело, висящее на гвозде», а затем посыпать его «пищей жизни» и окропить «водой жизни», которые он им дал, и воскресить тем самым Инанну. Кургарру и калатурру точно исполняют указания Энки, и Инанна возвращается к жизни.

Но, хотя Инанна снова жива, ее беды далеко еще не кончились, ибо существует нерушимый закон «Страны без возврата»: тот, кто вошел в ее ворота, не может возвратиться в наземный мир, если только не представит себе замену. Действие этого закона распространяется и на Инанну. Ей и в самом деле дозволено подняться на землю, но только в сопровождении толпы безжалостных демонов, которые должны возвратить ее в преисподнюю, если она не сможет представить другое божество, которое займет ее место. Окруженная этими отвратительными стражами, Инанна прежде всего посещает два шумерских города – Умму и Бад-тибиру. Боги-покровители этих городов, Шара и Латарак, при виде этих посланцев Подземного царства приходят в ужас, облачаются в рубище и ползают перед Инанной в пыли. Инанна, видимо, удовлетворена их смирением, и, когда демоны грозят утащить их в Подземное царство, она сдерживает демонов и тем спасает жизнь двум богам.

Продолжая свое путешествие, Инанна и демоны прибывают в Куллаб, район шумерского города-государства Урук. Царем этого города является бог-пастух Думузи, который, вместо того чтобы оплакивать сошествие своей супруги в Подземное царство, где она подверглась мучениям и смерти, «надел прекрасные одежды, воссел на высоком троне», т. е. праздновал и радовался. Разгневанная Инанна окидывает его «взглядом смерти» и передает в руки ревностных и беспощадных демонов, дабы те унесли его в Подземное царство. Думузи бледнеет от ужаса и плачет. Он воздевает руки к небесам и взывает к богу солнца Уту, который является братом Инанны и, следовательно, свояком Думузи. Думузи просит Уту помочь ему избегнуть когтей демонов, превратив его руки в руки змеи и ноги – в ноги змеи.

Миф начинается строками, в которых автор задает общий меланхолический тон своему повествованию. Думузи, пастырь Урука, ощущает ужасное предчувствие надвигающейся смерти и поэтому уходит на равнину с глазами, полными слез, и с горькой жалобой:

 
Его сердце исполнено слез, он идет на равнину,
Сердце пастыря исполнено слез, он идет
                                                               на равнину,
Сердце Думузи исполнено слез, он идет
                                                               на равнину,
Он повесил свирель себе на шею, дал волю
                                                                      жалобе:
«Начинай жалобу, начинай жалобу,
                                  о равнина, начинай жалобу!
О равнина, начинай жалобу, начинай
                                                              причитанье!
Среди раков речных начинай жалобу!
Средь лягушек речных начинай жалобу!
Да воскликнет моя мать слова (жалобы),
Да воскликнет моя мать, моя Сиртур,
                                                          слова жалобы,
Да воскликнет моя мать, у которой нет пяти
                                          хлебов, слова (жалобы),
Да воскликнет моя мать, у которой нет
                             десяти хлебов, слова (жалобы).
В день, когда я умру, будет некому печься о ней,
На равнину, как моя мать, да прольют глаза
                                                                 мои слезы,
На равнину, как моя сестричка, да прольют
                                                    глаза мои слезы».
 

Думузи, продолжает поэт, ложится затем спать и видит вещий, предрекающий беду сон:

 
Средь ростков он улегся, средь ростков он улегся,
Пастырь среди ростков улегся,
Когда пастырь средь ростков улегся, он сон
                                                                      увидел.
Он поднялся – то сон, задрожал – то виденье!
Он глаза протер, он охвачен страхом.
 

Теперь к смятенному Думузи приводят его сестру Гештинанну, божественную поэтессу, певицу и толковательницу снов, и Думузи рассказывает ей о своем зловещем видении:

 
«Мой сон, о сестра, мой сон, вот суть
                                                               моего сна:
Тростники вздымались вокруг меня,
                 тростники прорастали вокруг меня,
Одинокий камыш надо мной склонился,
Из двойных камышей один от меня забрали,
В чаще деревья высокие (?) грозно высились
                                                            надо мною.
На мое священное сердце вода пролита,
От моей маслобойки священной подставка (?)
                                                                 исчезла,
Священная чаша с гвоздя своего упала,
Исчез мой пастырский посох,
Сова схватила…
Сокол ягненка схватил когтями,
Мои козлы в пыли влачат лазуритовые
                                                                  бороды,
Мои овцы землю скребут, подогнув ноги,
Маслобойка опрокинута, молоко не налито,
Чаша опрокинута, Думузи нет среди живых,
                                 отдан стан на волю ветра».
 

Гештинанну глубоко взволновал сон, приснившийся ее брату:

 
«О брат мой, недобр сон, что ты мне поведал!
Думузи, недобр сон, что ты мне поведал!
Тростники вздымались вокруг тебя,
Тростники прорастали вокруг тебя —
Злодеи восстанут, чтоб напасть на тебя,
Одинокий камыш над тобой склонился —
Мать, что тебя родила, головою поникнет,
Из двойных камышей один от тебя забрали —
Я и ты – один из нас будет забран…»
 

Так истолковывает Гештинанна, деталь за деталью, мрачное и зловещее сновидение своего брата и заканчивает предупреждением, что галла, демоны Подземного царства, приближаются к нему и что он должен немедленно скрыться.

Думузи соглашается с этим и просит свою сестру не выдавать его убежище демонам:

 
«Сестра, я скроюсь в траве, не выдай
                                                            мое убежище!
Я скроюсь средь мелких растений, не выдай
                                                            мое убежище!
Я скроюсь средь крупных растений, не выдай
                                                            мое убежище!
Я скроюсь в каналах Араллу, не выдай
                                                         мое убежище!»
 

Гештинанна отвечает ему:

 
«Если я выдам твое убежище, да растерзают
                                                         меня твои псы,
Черные псы, твои псы «пастушества»,
Дикие псы, твои псы «владычества»,
                              да растерзают меня твои псы».
 

Итак, демоны галла, жестокие существа, которые являются и начинают искать Думузи, но не могут его найти. Они хватают его сестру Гештинанну и пытаются подкупить ее, чтобы узнать его убежище, но Гештинанна остается верной своему слову. Однако Думузи возвращается в город, вероятно, из страха, что демоны убьют его сестру. Здесь галла хватают его, подвергают жестокому избиению, крепко связывают по рукам и ногам и собираются утащить в Подземное царство. Тогда Думузи обращается к Уту, богу солнца, брату его жены, Инанны, покровительницы города Урука, с мольбой превратить его в газель, дабы он мог убежать от демонов и унести свою «душу» в некое место (пока еще не идентифицированное), или, как говорит сам

 
Не едят пищи, не знают питья,
Муки, что посыпана, не вкушают,
Не пьют возлиянной воды,
Не принимают даров приятных,
Супруг не обнимают с лаской,
Детей любезных не целуют…
 

Думузи:

 
«Уту, ты брат моей жены, я муж твоей сестры,
Я тот, кто приносит пищу в Эанну,
Брачные дары в Урук приносил я,
Я целовал святые уста,
Ласкал святое лоно Инанны —
Преврати мои руки в руки газели,
Преврати мои ноги в ноги газели,
Да избегну я моих демонов галла,
Да унесу свою душу в …»
 

Бог солнца внял мольбе Думузи. Как говорит поэт:

 
«Уту принял как дар его слезы,
Как милосердец явил милосердье,
Превратил его руки в руки газели,
Превратил его ноги в ноги газели,
Он избег своих демонов галла,
Унес свою душу в …»
 

Все было напрасно. Преследователи вновь хватают его и вновь подвергают избиению и пыткам. Поэтому Думузи вновь обращается к богу солнца Уту с мольбой превратить его в газель. Но на этот раз он намерен унести свою душу в дом богини, известной как «Белили, мудрая старая госпожа». Уту исполняет его просьбу, и Думузи является в дом Белили, взывая:

 
«Белили, я не просто человек, я – муж богини,
Возлиянной воды дозволь испить мне,
Посыпанной муки дозволь поесть мне».
 

Но едва только она дозволила ему вкусить пищи и питья, в третий раз появляются демоны и опять бьют и мучают Думузи. Уту вновь превращает его в газель, и Думузи бежит в пастушеский стан своей сестры Гештинанны. Но все тщетно, пять демонов галла входят в стан, бьют Думузи по щеке гвоздем и палками, и Думузи умирает. Процитируем печальные строки, завершающие поэму:

 
Первый галла вошел в стан,
По щеке ударяет Думузи острым (?) гвоздем (?),
Второй галла вошел в стан,
По щеке ударяет Думузи пастушеским посохом,
Третий входит в пастушеский стан,
У маслобойки священной подставка (?) исчезла,
Четвертый входит в пастушеский стан,
Священная чаша с гвоздя упала,
Пятый входит в пастушеский стан,
Маслобойка опрокинута, молоко не налито,
Чаша опрокинута, Думузи нет средь живых,
                                         отдан стан на волю ветра.
 

Так Думузи, жертва любви и ненависти Инанны, приходит к трагическому концу.

Аккадская мифология

Сотворение мира

Наиболее известным из аккадских мифов является поэма о сотворении мира, именуемая обычно «Энума элиш» – по двум ее начальным словам, означающим «когда вверху». В действительности поэма была создана не столько для того, чтобы поведать историю творения, сколько для прославления вавилонского бога Мардука. Но именно для этой цели она повествует о творческих деяниях Мардука и является, таким образом, основным источником аккадских космогонических представлений. Так, поэма рассказывает нам, что в начале времен, когда еще «вверху неназванным небо, внизу земля безымянной были», существовали только первоначальные океаны Тиамат и Апсу (шумерское Абзу). Затем, в некое неопределенное время, были рождены несколько поколений богов, и одним из этих богов был Эа, шумерский Энки, бог мудрости. Однако эти боги раздражали Апсу и Тиамат своей непрестанной суетой и шумом, и Апсу решил покончить с ними, хотя его жена Тиамат уговаривала его смилостивиться. К счастью для богов, Эа сумел убить Апсу при помощи магических заклинаний. Затем Эа соорудил на мертвом Апсу свою собственную обитель, и здесь его жена породила Мардука, героического и импозантного бога. Скоро Мардуку представился случай на деле доказать свою доблесть и спасти богов от Тиамат, вознамерившейся отомстить за смерть своего мужа Апсу при помощи нескольких богов-перебежчиков и целого войска злобных чудовищ. После этой победы Мардук сотворил небо и землю из гигантского тела Тиамат, разрубив его надвое. Потом он сотворил обиталища богов, начертал небесные созвездия, воздвиг ворота, через которые могло всходить и заходить солнце, и заставил сиять луну. Затем, дабы избавить богов от физического труда, Мардук с помощью своего отца Эа сотворил людей из крови Кингу, мятежного бога, который был предводителем враждебных войск Тиамат. После этого благодарные боги воздвигли Эсагилу, храм Мардука в Вавилоне, устроили радостный пир и провозгласили пятьдесят имен Мардука, передающих ему власть практически всех главных богов аккадского пантеона.

Существуют, в дополнение к версии «Энума элиш», многие другие, гораздо более краткие рассказы о сотворении мира, которые в многочисленных деталях отличаются и друг от друга, и от «Энума элиш». Так, имеется один рассказ, использовавшийся в качестве пролога к заклинанию для очищения вавилонского храма. Он говорит, что вначале не было ничего: ни камыша, ни дерева, ни дома, ни храма, ни города, ни живых существ и что «все страны были сплошным морем». Затем были сотворены боги и построен Вавилон. После этого Мардук устроил на поверхности вод сооружение из тростника и при помощи своей матери богини Аруру (шумерская Нинмах, она же Нинту, она же Нинхурсаг) сотворил людей. После человека Мардук создал степных зверей, реки Тигр и Евфрат, траву, камыши и тростники, зеленую поросль полей, земли, болота и чащи, корову и теленка, овцу и ягненка. И таким образом возникла твердая земля, и из кирпичей, сделанных в формах, были сооружены такие города, как Ниппур и Урук с их храмами и домами.

Согласно другому краткому рассказу, предназначавшемуся для чтения в связи с ритуалом по перестройке храма, небеса были сотворены богом Ану (шумерский бог неба Ан), в то время как Эа (шумерский Энки) сотворил твердую землю и все находящееся на ней. Он «отщипнул глину» от Апсу, своего морского жилища, и сотворил Куллу, бога кирпичей. Он сотворил тростниковые болота и леса, горы и моря, а одновременно и богов, ведающих такими ремеслами, как плотницкое дело, работа по металлу, резьба и камнетесная работа. Для того чтобы построенные храмы были обеспечены регулярными жертвоприношениями, он сотворил богов, надзирающих за зерном, скотом и вином, равно как и божественного повара, кравчего и верховного жреца. Наконец, для поддержания храмов и исполнения работ, которые богам иначе пришлось бы выполнять самим, они сотворили людей и царей.

Известен фрагментарный миф о творении, использовавшийся в качестве заклинания при родах. Из него сохранился лишь отрывок, повествующий о сотворении человека. Согласно этой версии, боги обратились к Мами, она же Аруру, богине-матери, известной также под шумерскими именами Нинту, Нинхурсаг и Нинмах, с просьбой сотворить человека «для несения ига» богов. Мами просит совета у Энки, и тот рекомендует ей сотворить человека в качестве существа отчасти божественного, смешав глину с кровью и плотью божества, убитого богами.

Существует также поэма о творении, посвященная прежде всего именно сотворению человека. Эта версия начинается с сообщения, что после того, как «небо было отделено от земли» и земле была придана форма, а Тигр и Евфрат, вместе с их дамбами и каналами, были «устроены» и получили надлежащее направление, боги воссели в своем возвышенном святилище и Эллиль, царь богов, вопросил:

 
«Теперь, когда судьбы мира указаны,
Канал и дамба благоустроены,
Тверды берега Евфрата и Тигра,
Что же еще предстоит нам сделать?
Что же еще захотим сотворить мы?
О Ануннаки, великие боги,
Что же еще предстоит нам сделать?
Что же еще захотим сотворить мы?»
 

Тогда Ануннаки убеждают Эллиля, что богам надлежит сотворить человека из крови двух Ламга (богов-ремесленников), которых они убьют для этой цели. Участью человека, продолжают боги, на веки веков будет служение богам – возделывание и орошение полей и сооружение для них храмов и святилищ. В соответствии с этим были сотворены двое смертных по имени Уллегарра и Заллегарра (шумерские слова, значение которых еще не ясно), и эта пара была благословлена обильным плодородием и пышным изобилием, дабы они могли «денно и нощно» славить богов.

Насколько свободно аккадские поэты видоизменяли ходячие космогонические представления в соответствии с потребностями момента, хорошо показывает версия мифа о сотворении мира, использовавшаяся как заклинание против зубной боли, причиной которой, по представлениям аккадских медиков, был червь-кровосос, гнездящийся в деснах. Вот как излагает ее автор, который был одновременно поэтом, жрецом и врачом:

 
После того как Ану сотворил небо,
Небо сотворило землю,
Земля сотворила реки,
Реки сотворили каналы,
Каналы сотворили болото,
Болото червяка сотворило.
Червяк явился к Шамашу, плача,
Слезы его текут перед Эа:
«Что вы мне для еды дадите,
Что вы мне для питья дадите?»
«Я дам тебе смоквы и абрикосы».
«Что мне смоквы и абрикосы?
Подними меня и дай мне жить
В середине зубов и десен,
Кровь из зуба сосать я буду,
Выгрызу из десны его корни».
 

Текст заканчивается указанием дантисту-заклинателю «ввести иглу и захватить его (червя) ногу», т. е., вероятно, извлечь больной нерв и совершить дополнительный ритуал, включающий в себя смешивание «второсортного пива» и масла.

Всемирный потоп

Шумерская версия

Если не считать упоминаний о человечестве в целом, смертные играют в шумерской мифологии незначительную роль. Существует кроме только что описанного мифа об Инанне и Шукаллитуде еще лишь один миф, касающийся смертного человека. Это широко известный рассказ о потопе, столь важный для сравнительного исследования Библии. К сожалению, до сих пор была обнаружена лишь одна табличка с текстом этого мифа и эта табличка сохранилась лишь на одну треть. Начало мифа отломано, и первые доступные пониманию строки повествуют о сотворении человека, растительности и животных, о небесном происхождении царской власти, об основании и наименовании пяти допотопных городов, которые были переданы пяти божествам-покровителям. Мы узнаем далее, что многие божества были огорчены и опечалены решением богов устроить потоп и уничтожить человечество. Зиусудра, шумерский двойник библейского Ноя, вводится затем в рассказ в качестве благочестивого, богобоязненного царя, который постоянно обращается к божественным видениям и откровениям. Расположившись у стены, он слышит голос божества, вероятно Энки, извещающий его, что собрание богов приняло решение наслать на землю потоп и «истребить семя человечества».

Миф, видимо, должен был продолжаться в виде подробных наставлений Зиусудре построить огромный корабль и тем спастись от погибели. Но все это отсутствует из-за довольно большого повреждения таблички. Когда же текст возобновляется, мы обнаруживаем, что потоп уже пришел на землю во всей своей ярости и бушует семь дней и семь ночей. После этого появляется бог солнца Уту, освещая и согревая землю, и Зиусудра простирается перед ним и преподносит ему в жертву быков и овец. Последние сохранившиеся строки мифа описывают обожествление Зиусудры: после того как он простерся перед Аном и Энлилем, ему была дана «жизнь, как богу», и он был перенесен в Дильмун, божественную райскую страну, «место, где восходит солнце».

Наконец, существует шумерский миф, который, хотя и посвящен одним только богам, предоставляет нам некоторую любопытную информацию о семитических кочевых народах, известных как марту. Действие этого повествования происходит в Нинабе, «городе городов, стране благородства», – пока еще не установленном пункте Месопотамии. Его божеством-покровителем является как будто Марту, бог кочевых семитов, обитавших к западу и юго-западу от Шумера. Время, когда происходили события мифа, описано в загадочных, противоречивых и темных фразах:

 
Нинаб был, Актаба не было.
Священная корона была,
                          священной тиары не было…
 

Повествование начинается с того, что бог Марту решает жениться. Он просит свою мать найти ему жену, но мать советует ему пойти и отыскать жену согласно его собственному желанию. Однажды, продолжает повествование, в Нинабе был устроен великий праздник, и на него пришел со своей женой и дочерью Нумушда, бог-покровитель Казаллу, города-государства, расположенного на северо-востоке Шумера. Во время празднества Марту совершает некое героическое деяние, обрадовавшее сердце Нумушды. В награду он предлагает Марту серебро и лазурит. Но Марту отказывается: руку дочери Нумушды – вот что требует он в качестве награды. Нумушда радостно дает свое согласие, его дочь – тоже, хотя ее подруги и пытаются отговорить ее от брака с Марту, говоря:

 
«Он живет в шатрах, под дождем,
                                                     и ветром,
Ест невареное мясо,
Не имеет дома, пока он жив,
Ни могилы, когда умрет».
 

Аккадская версия

Третий аккадский миф, в котором значительную роль играет смертный, посвящен мудрецу по имени Атрахасис и его многократным усилиям спасти человечество от уничтожения его богами, разгневанными бесконечными грехами и злодействами людей. К несчастью, сохранились лишь немногие фрагментарные отрывки этого сочинения, первоначально состоявшего из 1245 строк. Из этих отрывков мы узнаем, что боги, обеспокоенные и удрученные «человеческим шумом», насылали на человечество голод, бедствия, мор и болезни, так что люди были низведены до людоедства и самоистребления. Но Атрахасис вновь и вновь взывает о заступничестве к богу Эа, и тем или иным способом человечество оказывается спасенным – лишь для того, чтобы вновь увеличиться в числе и стать буйным и шумным. Согласно этому мифу, одним из истребительных бедствий, насланных богами, является потоп, и в этом случае человечество спасается тем, что Атрахасис по совету Эа строит себе гигантский корабль и погружает на него свою жену, семью, ремесленников, зерно, все свое имущество, равно как и степных животных, «всех, кто ест траву». Все это звучит просто как новая версия хорошо известных и весьма сходных шумерского, аккадского и библейского повествований о потопе, в которых, однако, героя зовут не Атрахасис, а Зиусудра, Утнапиштим и Ной.

Существует, наконец, миф, посвященный бедствиям и несчастьям, постигшим человечество, особенно аккадцев, хотя миф этот и завершается ноткой надежды. Но в этом случае спасителем человечества является не смертный, а бог. Этот миф, мало доступный для неспециалистов, будет здесь разобран более детально, ибо он примечателен во многих отношениях: его стиль и манера чрезвычайно поэтичны; некоторые из его идей и выражений, возможно, перекликаются с Библией; он завершается необычным эпилогом, до известной степени освещающим условия и обычаи литературного творчества в древности.

Основными действующими лицами мифа являются бог чумы Эрра и его советник и постоянный спутник бог огня Ишум. После описания Эрры как «ужасного истребителя», который «опустошает равнину» и находит в этом радость и наслаждение, повествование рассказывает о лениво покоящемся Эрре, размышляющем о том, какое бы жестокое и разрушительное деяние ему теперь совершить. Тогда-то Сибби, его странное и непонятное оружие «о семи телах», чье «дыхание – смерть», кто внушает страх и ужас всему живому, гневно обращается к медлительному Эрре:

 
«Восстань и шествуй вперед, о Эрра,
Как бледный старик, сидишь ты в городе,
Как хнычущий младенец, сидишь ты
                                                              в доме,
Как те, кто не скачет в степи, едим мы
                                                  женскую пищу.
Как те, кто не может сражаться, страшимся
                                                                 мы боя.
 
 
Восстань, герой, ступай на равнину,
Повергни ниц человека и зверя,
Боги услышат – и убоятся,
Цари услышат – и устрашатся,
Услышат демоны – и ужаснутся,
Могучий услышит – и затрепещет,
Горы услышат – и сотрясутся,
Море услышит – и содрогнется.
 
 
Слушай, Эрра, изрек я слово,
Добрый лук натянут, заострены стрелы,
Меч обнажен для убийства».
 

После этого Эрра обращается к своему визирю и советнику, своему «светочу» Ишуму и говорит:

 
«Открой ворота, в путь я отправляюсь,
Сибби, герой несравненный, пойдет со мной
                                                                     рядом,
Ты ж, мой советник, пойдешь за нами».
 

Ишум в тревоге выслушал эти слова: ему жаль людей, и он говорит Эрре:

 
«Владыка, богам и царям ты злое замыслил,
На погибель стране ты злое замыслил,
Не возвратишься ль ты вспять?»
Эрра уста отверз и вещает,
Советнику Ишуму так говорит он:
«Умолкни, Ишум, и речь мою слушай,
О судьбе человека тебе я отвечу,
Слушай, Ишум премудрый, богов советник:
На небе – буйвол, лев – на земле и царь
                                                       в стране – я,
Средь богов я могуч, средь Игигов отважен,
                              среди Ануннаков всесилен.
Так как люди не страшились моей речи
И слову Мардука не внимали,
Но поступали по своей воле,
Я подниму благого Мардука,
Уведу его из его жилища,
Всех людей уничтожу».
 

Итак, Эрра направляется в Вавилон, город царя богов Мардука. Он вступает в Эсагилу, храм Мардука, и уговаривает Мардука покинуть свою обитель и удалиться в некое место, которое Эрра описывает как «дом, где огонь очистит твою одежду», – вероятно, гора на востоке, где обитают боги. Вот как говорит об этом поэт:

 
К Вавилону, граду богов и царей,
                                                         обратился Эрра,
В Эсагилу, дворец небес и земли, вошел он,
Отверз уста и царю богов он вещает:
«Владыка, ореол, твоей власти символ,
Светлый, как звезды, не сияет боле,
Тиара власти твоей на землю пала,
Из своего жилища изыди,
Обратись к дому, где пламя очистит твои одежды».
 

Но Мардук обеспокоен тем, что, если он покинет Вавилон и Эсагилу, на земле наступит полный хаос. Вредоносные ветры, демоны и боги Подземного царства опустошат все страны, пожрут их обитателей и убьют все живые существа, и никто не сможет обратить их вспять. Эрра заверяет Мардука, что в его отсутствие он, Эрра, позаботится обо всем и присмотрит за тем, чтобы ни небесные боги, ни подземные демоны не причинили вреда земле и ее обитателям. Но как только Мардук покидает Вавилон, Эрра призывает Ишума и говорит:

 
«Открой ворота, в путь я отправлюсь,
День наступил, настало время,
Я скажу – и солнце лучи уронит,
Дня лицо я покрою мраком,
Рожденный в дождливый день будет в засуху
                                                                похоронен,
Ушедший по влажной тропе вернется
                                                  по пыльной дороге.
Царю богов я скажу: «Оставайся в доме,
Твои повеленья исполню я честно,
Когда взмолятся черноголовые, молитвы
                                                                 отвергни».
Поселенья людей в холмы обращу я,
Города опустошу, превращу в руины,
Горы снесу, их стада уничтожу,
Моря всколыхну, истреблю их богатства,
Искореню растенья, сокрушу могучих,
Ниспровергну людей, погублю все живое».
 

Ишум преисполнен жалости к людям, обреченным на гибель. Поэтому он умоляет Эрру отказаться от злых замыслов. Но все напрасно. Прежде всего Эрра уничтожает Вавилон и его обитателей, равно как и его стены и предместья. Обратив Вавилон в руины, он обращается к Уруку, «городу иеродул, блудниц и священных блудниц, чьим супругом и господином является богиня Иштар»; город «евнухов и содомитов, увеселителей Эанны, чью мужественность Иштар обратила на страх людям в женственность». Обратив Урук в руины, Эрра все еще не находит мира и покоя, говоря в своем сердце:

 
«Я умножу убийство и мщенье,
Сына убью, – пусть отец хоронит,
Отца убью, – пусть лежит без могилы,
Кто построил дом, о нем помышляя:
“В покое своем отдыхать я буду,
В день судьбы моей я в нем успокоюсь” —
Того я убью, разрушу гробницу
И руины ее отдам другому».
 

Но Ишум, глубоко взволнованный учиненными Эррой убийствами и разрушениями, вновь умоляет его и пытается его усмирить такими словами:

 
«Эрра! Правого предал ты смерти,
И неправого предал ты смерти,
Того, кто грешен, предал ты смерти,
Того, кто безгрешен, предал ты смерти,
Приносившего жертвы предал ты смерти,
Царских слуг и придворных предал ты смерти;
Старейшин в собрании предал ты смерти,
Девушек юных предал ты смерти,
Но не хочешь покоя, говоря в своем сердце:
“Сокрушу сильных, низвергну слабых,
Убью полководца, обращу вспять войско,
Разрушу башни и парапеты,
Из города выведу благополучье,
Я выдерну мачту – корабль погибнет,
Сломаю причал – не пристанет к земле он,
Разорву канат, сдеру с него знамя,
Иссушу я груди – умрет младенец,
Иссушу родники – иссякнут реки,
Низвергну планеты, собью звезды с дороги,
Вырву корни деревьев – плодов не будет,
Подрою фундаменты – рухнут стены,
В жилища царей и богов я вступлю – никто
                                                           не удержит”».
 

Однако обращение Ишума, кажется, немного успокаивает Эрру, и он наконец оставляет некоторую надежду если и не для всего человечества, то по крайней мере для аккадцев:

 
Услыхал его Эрра, как бальзам его слово,
И так промолвил могучий Эрра:
«Приморец на приморца, субарей на субарея,
Ассириец на ассирийца, эламит на эламита,
Кассит на кассита, сутий на сутия,
Гутий на гутия, лулубей на лулубея,
Страна на страну, город на город,
Дом нападет на дом и брат на брата,
Все они будут истреблять друг друга,
Тогда воспрянут аккадцы и всех завоюют».
 

Таким образом, Эрра обретает покой и мир и возвещает богам, что, хотя он сначала и вправду прогневался на людей за их грехи и намеревался полностью истребить их, советы и просьбы Ишума заставили его изменить свои планы.

Поэтическая версия из «Эпоса о Гильгамеше»

 
Гильгамеш ему вещает, дальнему Утнапишти:
«Гляжу на тебя я, Утнапишти,
Не чуден ты ростом – таков, как и я, ты,
И сам ты не чуден – таков, как и я, ты.
Не страшно мне с тобою сразиться;
Отдыхая, и ты на спину ложишься —
Скажи, как ты, выжив, в собранье богов
                     был принят и жизнь обрел в нем?»
Утнапишти ему вещает, Гильгамешу:
«Я открою, Гильгамеш, сокровенное слово
И тайну богов тебе расскажу я.
Шуриппак, город, который ты знаешь,
Что лежит на бреге Евфрата, —
Этот город древен, близки к нему боги.
Богов великих потоп устроить склонило
                                                                их сердце.
Совещались отец их Ану, Эллиль, герой,
                                                            их советник,
Их гонец Нинурта, их мираб Эннуги.
Светлоокий Эа с ними вместе клялся,
Но хижине он их слово поведал:
«Хижина, хижина! Стенка, стенка!
Слушай, хижина! Стенка, запомни!
Шуриппакиец, сын Убар-Туту,
Снеси жилище, построй корабль,
Покинь изобилье, заботься о жизни,
Богатство презри, спасай свою душу!
На свой корабль погрузи все живое.
Тот корабль, который ты построишь,
Очертаньем да будет четырехуголен,
Равны да будут ширина с длиною,
Как Океан, покрой его кровлей!»
Я понял и вещаю Эа, владыке:
«То слово, владыка, что ты мне молвил,
Почтить я должен, все так и исполню.
Что ж ответить мне граду – народу и старцам?»
Эа уста открыл и молвит,
Мне, рабу своему, он вещает:
«А ты такую им речь промолви:
“Я знаю, Эллиль меня ненавидит, —
Не буду я больше жить в вашем граде,
От почвы Эллиля стопы отвращу я.
Спущусь к Океану, к владыке Эа!
А над вами дождь прольет он обильно,
Тайну птиц узнаете, убежища рыбы,
На земле будет всюду богатая жатва,
Утром хлынет ливень, а ночью
Хлебный дождь вы узрите воочью”».
Едва занялось сияние утра,
По зову моему весь край собрался,
Всех мужей я призвал на повинность —
Дома сносили, разрушали ограду.
Ребенок смолу таскает,
Сильный в корзинах снаряженье носит.
В пятеро суток заложил я кузов:
Треть десятины площадь, борт сто двадцать
                                                     локтей высотою,
По сто двадцать локтей края его верха.
Заложил я обводы, чертеж начертил я:
Шесть в корабле положил я палуб,
На семь частей его разделивши ими;
Его дно разделил на девять отсеков,
Забил в него колки водяные,
Выбрал я руль, уложил снаряженье.
Три меры кира в печи расплавил;
Три меры смолы туда налил я,
Три меры носильщики натаскали елея:
Кроме меры елея, что пошла на промазку,
Две меры елея спрятал кормчий.
Для жителей града быков колол я,
Резал овец я ежедневно,
Соком ягод, маслом, сикерой, вином
                                                и красным и белым
Народ поил, как водой речною,
И они пировали, как в день новогодний.
Открыл я благовонья, умастил свои руки.
Был готов корабль в час захода Солнца.
Сдвигать его стали – он был тяжелым,
Подпирали кольями сверху и снизу,
Погрузился он в воду на две трети.
Нагрузил его всем, что имел я,
Нагрузил его всем, что имел серебра я,
Нагрузил его всем, что имел я злата,
Нагрузил его всем, что имел живой я твари,
Поднял на корабль всю семью и род мой,
Скот степной и зверье, всех мастеров
                                                                 я поднял.
Время назначил мне Шамаш:
«Утром хлынет ливень, а ночью
Хлебный дождь ты узришь воочью, —
Войди на корабль, засмоли его двери».
Настало назначенное время:
Утром хлынул ливень, а ночью
Хлебный дождь я увидел воочью.
Я взглянул на лицо погоды —
Страшно глядеть на погоду было.
Я вошел на корабль, засмолил его двери —
За смоление судна корабельщику Пузур-Амурри
Чертог я отдал и его богатства.
Едва занялось сияние утра,
С основанья небес встала черная туча.
Адду гремит в ее середине,
Шуллат и Ханиш идут перед нею,
Идут, гонцы, горой и равниной.
Эрагаль вырывает жерди плотины,
Идет Нинурта, гать прорывает,
Зажгли маяки Ануннаки,
Их сияньем они тревожат землю.
Из-за Адду цепенеет небо,
Что было светлым, – во тьму обратилось,
Вся земля раскололась, как чаша.
Первый день бушует Южный ветер,
Быстро налетел, затопляя горы,
Словно войною, настигая землю.
Не видит один другого,
И с небес не видать людей.
Боги потопа устрашились,
Поднялись, удалились на небо Ану,
Прижались, как псы, растянулись снаружи.
Иштар кричит, как в муках родов,
Госпожа богов, чей прекрасен голос:
«Пусть бы тот день обратился в глину,
Раз в совете богов я решила злое,
Как в совете богов я решила злое,
На гибель людей моих войну объявила?
Для того ли рожаю я сама человеков,
Чтоб, как рыбий народ, наполняли море!»
Ануннакийские боги с нею плачут,
Боги смирились, пребывают в плаче,
Теснятся друг к другу, пересохли их губы.
Ходит ветер шесть дней, семь ночей,
Потопом буря покрывает землю.
При наступлении дня седьмого
Буря с потопом войну прекратили,
Те, что сражались подобно войску.
Успокоилось море, утих ураган – потоп
                                                          прекратился.
Я открыл отдушину – свет упал на лицо мне,
Я взглянул на море – тишь настала,
И все человечество стало глиной!
Плоской, как крыша, сделалась равнина.
Я пал на колени, сел и плачу,
По лицу моему побежали слезы.
Стал высматривать берег в открытом море —
В двенадцати поприщах поднялся остров.
У горы Ницир корабль остановился.
Гора Ницир корабль удержала, не дает
                                                                 качаться.
Один день, два дня гора Ницир держит корабль,
                                                    не дает качаться.
Три дня, четыре дня гора Ницир держит
                                    корабль, не дает качаться.
Пять и шесть дней гора Ницир держит корабль,
                                                    не дает качаться.
При наступлении дня седьмого
Вынес голубя и отпустил я;
Отправившись, голубь назад вернулся:
Места не нашел, прилетел обратно.
Вынес ласточку и отпустил я;
Отправившись, ласточка назад вернулась:
Места не нашла, прилетела обратно.
Вынес ворона и отпустил я;
Ворон же, отправившись, спад воды увидел,
Не вернулся; каркает, ест и гадит.
Я вышел, на четыре стороны принес я жертву,
На башне горы совершил воскуренье:
Семь и семь поставил курильниц,
В их чашки наломал я мирта, тростника и кедра.
Боги почуяли запах,
Боги почуяли добрый запах,
Боги, как мухи, собрались к приносящему
                                                                    жертву.
Как только прибыла богиня-матерь,
Подняла она большое ожерелье,
Что Ану изготовил ей на радость:
«О боги! У меня на шее лазурный камень —
Как его воистину я не забуду,
Так эти дни я воистину помню,
Во веки веков я их не забуду!
К жертве все боги пусть подходят,
Эллиль к этой жертве пусть не подходит,
Ибо он, не размыслив, потоп устроил
И моих человеков обрек истребленью!»
Эллиль, как только туда он прибыл,
Увидев корабль, разъярился Эллиль,
Исполнился гневом на богов Игигов:
«Какая это душа спаслася?
Ни один человек не должен был выжить!»
Нинурта уста открыл и молвит,
Ему вещает, Эллилю, герою:
«Кто, как не Эа, замыслы строит,
И Эа ведает всякое дело!»
Эа уста открыл и молвит,
Ему вещает, Эллилю, герою:
«Ты – герой, мудрец меж богами!
Как же, как, не размыслив, потоп ты устроил?
На согрешившего грех возложи ты,
На виноватого вину возложи ты, —
Удержись, да не будет погублен, утерпи,
                                            да не будет повержен!
Чем бы потоп тебе делать,
Лучше лев бы явился, людей поубавил!
Чем бы потоп тебе делать,
Лучше волк бы явился, людей поубавил!
Чем бы потоп тебе делать,
Лучше голод настал бы, разорил бы землю!
Чем бы потоп тебе делать,
Лучше мор настал бы, людей поразил бы!
Я ж не выдал тайны богов великих —
Многомудрому сон я послал, и тайну богов
                                                                постиг он.
А теперь ему совет посоветуй!»
Поднялся Эллиль, взошел на корабль,
Взял меня за руку, вывел наружу,
На колени поставил жену мою рядом,
К нашим лбам прикоснулся, встал между нами,
                                                  благословлял нас:
«Доселе Утнапишти был человеком,
Отныне ж Утнапишти нам, богам, подобен,
Пусть живет Утнапишти при устье рек,
                                                           в отдаленье!»
Увели меня вдаль, при устье рек поселили.
Кто же ныне для тебя богов собрал бы,
Чтоб нашел ты жизнь, которую ищешь?
Вот, шесть дней и семь ночей не поспи-ка!»
Только он сел, раскинув ноги, —
Сон дохнул на него, как мгла пустыни.
Утнапишти ей вещает, своей подруге:
«Посмотри на героя, что хочет жизни!
Сон дохнул на него, как мгла пустыни».
Подруга его ему вещает, дальнему Утнапишти:
«Прикоснись к нему, человек да проснется!
Тем же путем да вернется спокойно,
Через те же ворота да вернется в свою землю!»
Утнапишти ей вещает, своей подруге:
«Лжив человек! Тебя он обманет:
Вот, пеки ему хлеба, клади у изголовья,
И дни, что он спит, на стене помечай-ка».
Пекла она хлеба, клала у изголовья,
И дни, что он спит, на стене отмечала.
Первый хлеб его развалился,
Треснул второй, заплесневел третий,
Четвертый – его побелела корка,
Пятый был черствым, шестой был свежим,
Седьмой – в зто время его он коснулся,
                                                   и тот пробудился.
Гильгамеш ему вещает, дальнему Утнапишти:
«Одолел меня сон на одно мгновенье —
Ты меня коснулся, пробудил сейчас же».
Утнапишти ему вещает, Гильгамешу:
«Встань, Гильгамеш, хлеба сосчитай-ка,
И дни, что ты спал, тебе будут известны:
Первый твой хлеб развалился,
Треснул второй, заплесневел третий,
Четвертый – его побелела корка,
Пятый был черствым, шестой был свежим,
Седьмой – в это время ты пробудился».
Гильгамеш ему вещает, дальнему Утнапишти:
«Что же делать, Утнапишти, куда пойду я?
Плотью моей овладел Похититель,
В моих покоях смерть обитает,
И куда взор я ни брошу – смерть повсюду!»
Утнапишти ему вещает, корабельщику
                                                               Уршанаби:
«Не тебя пусть ждет пристань, перевоз тебя
                                                         пусть забудет,
Кто на берег пришел, тот к нему и стремися!
Человек, которого привел ты, – рубище
                                                     связало его тело,
Погубили шкуры красоту его членов.
Возьми, Уршанаби, отведи его умыться,
Пусть свое платье он добела моет,
Пусть сбросит шкуры – унесет их море.
Прекрасным пусть станет его тело,
Новой повязкой главу пусть повяжет,
Облаченье наденет, наготу прикроет.
Пока идти он в свой город будет,
Пока не дойдет по своей дороге,
Облаченье не сносится, все будет новым!»
Взял его Уршанаби, отвел его умыться,
Добела вымыл он свое платье,
Сбросил шкуры – унесло их море,
Прекрасным стало его тело,
Новой повязкой главу повязал он,
Облаченье надел, наготу прикрыл он.
Пока идти он в свой город будет,
Пока не дойдет по своей дороге,
Облаченье не сносится, все будет новым.
Гильгамеш с Уршанаби шагнули в лодку,
Столкнули лодку на волны и на ней поплыли.
Подруга его ему вещает, дальнему Утнапишти:
«Гильгамеш ходил, уставал и трудился, —
Что ж ты дашь ему, в свою страну да вернется?»
А Гильгамеш багор уже поднял,
Лодку к берегу он направил.
Утнапишти ему вещает, Гильгамешу:
«Гильгамеш, ты ходил, уставал и трудился, —
Что ж мне дать тебе, в свою страну
                                                         да вернешься?
Я открою, Гильгамеш, сокровенное слово,
И тайну цветка тебе расскажу я:
Этот цветок – как терн на дне моря,
Шипы его, как у розы, твою руку уколют.
Если этот цветок твоя рука достанет, —
Будешь всегда ты молод».
Когда Гильгамеш услышал это,
Открыл он крышку колодца,
Привязал к ногам тяжелые камни,
Утянули они его в глубь Океана.
Он схватил цветок, уколов свою руку;
От ног отрезал тяжелые камни,
Вынесло море его на берег.
Гильгамеш ему вещает, корабельщику
                                                                Уршанаби:
«Уршанаби, цветок тот – цветок знаменитый,
Ибо им человек достигает жизни.
Принесу его я в Урук огражденный,
Накормлю народ мой, цветок испытаю:
Если старый от него человек молодеет,
Я поем от него – возвратится моя юность».
Через двадцать поприщ отломили ломтик,
Через тридцать поприщ на привал
                                                           остановились.
Увидал Гильгамеш водоем, чьи холодны воды,
Спустился в него, окунулся в воду.
Змея цветочный учуяла запах,
Из норы поднялась, цветок утащила,
Назад возвращаясь, сбросила кожу.
Между тем Гильгамеш сидит и плачет,
По щекам его побежали слезы;
Обращается к кормчему Уршанаби:
«Для кого же, Уршанаби, трудились руки?
Для кого же кровью истекает сердце?
Себе самому не принес я блага,
Доставил благо льву земляному!
За двадцать поприщ теперь уж качает цветок
                                                                      пучина,
Открывая колодец, потерял я орудья, —
Нечто нашел я, что мне знаменьем стало:
                                                           да отступлю я!
И на берегу я ладью оставил!»
Через двадцать поприщ отломили ломтик,
Через тридцать поприщ на привал
                                                           остановились,
И прибыли они в Урук огражденный.
Гильгамеш ему вещает, корабельщику Уршанаби:
«Поднимись, Уршанаби, пройди по стенам
                                                                        Урука,
Обозри основанье, кирпичи ощупай —
Его кирпичи не обожжены ли
И заложены стены не семью ль мудрецами?»
 

«Ниппурский бедняк»

 
Ниппурец, муж смиренный и бедный,
По имени Гимиль-Нинурта, человек убогий,
Жил в своем городе Ниппуре плохо.
Не имел серебра, красы его граждан,
Золота не имел, красы человеков.
Закром его зерна чистого жаждал;
От тоски по хлебу его печень горела,
От тоски по мясу и доброму пиву лицо
                                                                 подурнело;
Каждый день без пищи голодный ложился,
Носил бессменную одежду.
Совещается он со своим опечаленным сердцем:
«Сниму-ка бессменную мою одежду,
На базаре в городе Ниппуре куплю барана».
Снял он свою бессменную одежду,
На базаре в городе Ниппуре трехлетнюю козу
                                                                покупает,
Совещается он со своим опечаленным сердцем:
«Ну, зарежу козу я в моем загоне,
Но пира не будет: где пиво?
Услышат соседи мои – обозлятся,
Свояки и родичи рассорятся со мною.
К дому градоправителя пойду, козу отведу-ка,
Хороший и приятный привет измыслю».
Гимиль-Нинурта козу взял за шею,
К воротам градоправителя он устремился.
Тукульти-Энлилю, стражу дверей, слово молвит:
«Скажи: “Войти я хочу и градоправителя
                                                                   видеть”».
Привратник хозяину слово молвит:
«Господин мой, ниппурец у двери твоей
                                                                     ожидает
И привел козу тебе в подарок».
Разгневался градоправитель на привратника
                                                   Тукульти-Энлиля:
«Схвати ниппурца, введи в ворота».
С ликующим сердцем предстал пред
                     градоправителем Гимиль-Нинурта.
Представ перед градоправителем,
                                                      Гимиль-Нинурта
Левой рукою козу взял за шею,
Градоправителя приветствовал правой:
«Да благословят градоправителя [бог] Энлиль
                                                       и [град] Ниппур!
Пусть даруют ему процветанье великое [боги]
                                                         Адад и Нуску!»
Градоправитель ниппурцу слово молвит:
«В чем твой проступок, что принес подношенье?»
Гимиль-Нинурта градоправителю Ниппура
                                                    дело свое поведал:
«Каждый день я без пищи голодный ложился;
Снял я мою бессменную одежду,
На базаре в моем городе Ниппуре козу
                                              трехлетнюю купил я.
Так я сказал моему омраченному сердцу:
“Ну, зарежу козу я в моем загоне,
Но пира не будет: где пиво?
Услышат соседи мои – обозлятся,
Свояки и родичи рассорятся со мною.
К дому градоправителя пойду, козу отведу-ка”.
Так я сказал в моем сердце.
[Градоправитель …] воскликнул:
«Дай ему, ниппурцу, костей-сухожилий,
Напои из рога разбавленным пивом.
Гони его! Выведи за ворота!»
Дал ему, ниппурцу, костей-сухожилий,
Напоил из рога разбавленным пивом,
Прогнал он его, за ворота вывел.
Гимиль-Нинурта, за ворота выйдя,
Привратнику, стражу дверей, слово молвит:
«Так скажи твоему богомерзкому господину:
“За одно наложенное на меня бремя,
За одно – возмещу тебе трижды”».
Градоправитель услышал – весь день смеялся.
К дворцу князя отправился Гимиль-Нинурта.
По приказу царя вельможа и чиновник вершат
                                                               суд правый.
Гимиль-Нинурта, представ перед князем,
[Низко] склонился, поцеловал пред ним
                                                                      землю,
Царя вселенной приветствовал двумя руками:
«Властелин, жизнь людей, царь,
                                возвеличивший (?) Ламассу!
По слову твоему пусть дадут мне колесницу,
В один день – как задумаю – пусть желанья
                                                                 достигну.
За день плата – червонного золота мина».
Не спросил его князь: «Что у тебя за желанье,
Коль ты хочешь весь день разъезжать
                                                         в колеснице?»
Дали ему колесницу новую, красу великих,
Опоясали поясом…
Поехал он в колеснице новой, красе великих,
Отправился к Эдуранки.
Двух птиц изловил Гимиль-Нинурта,
В ларец посадил, запечатал печатью.
К воротам градоправителя он устремился.
Градоправитель к нему вышел наружу:
«Что ты, господин мой, правящий
                                                         колесницей?»
«Послал меня царь, твой владыка…
Золото везу в Экур, храм Энлиля».
Для угощенья его градоправитель зарезал
                                                                     барана.
Градоправитель сказал: «Я, увы, утомился!»
[Всю] первую стражу беседовал
                   с градоправителем Гимиль-Нинурта;
Сном был объят от усталости градоправитель.
Ночью поднялся, как вор, Гимиль-Нинурта,
Ларец открыл, улетели птицы в небо.
Градоправитель…
«Ларец открыт, золото пропало!»
Разодрал в гневе сердца Гимиль-Нинурта
                                                                     одежды,
Накинулся на градоправителя, отплатил
                                                              за обиду, —
С головы и до пяток
Его тело избил, причинил страданья.
Градоправитель у ног его кричал от страха:
«Ниппурца не губи, господин мой!
Кровь неприкосновенного – мерзость Энлилю;
                                           не [пятнай] твои руки!»
Две мины червонного золота в дар ему дали,
Вместо одежд, что он разодрал, тот ему дал
                                                                       другие.
Гимиль-Нинурта, за ворота выйдя,
Тукульти-Энлилю, стражу дверей, слово
                                                                      молвит:
«Так скажи твоему богомерзкому господину:
“За одно наложенное на меня бремя
Раз возместил тебе, осталось два раза”».
Градоправитель услышал – весь день смеялся.
Гимиль-Нинурта пришел к брадобрею,
Все волосы сбрил…
Углями курильницу наполнил…
К воротам градоправителя он устремился.
Привратнику, стражу дверей, слово молвит:
«Скажи: “Войти я хочу и градоправителя
                                                                   видеть”».
«Кто ты, что [градоправителя] видеть
                                                              [желаешь]?»
«Лекарь, уроженец Иссина, проницающий…
Место болезни и…»
Представ перед градоправителем,
                                                       Гимиль-Нинурта
Синяки показал там, где бил его тело.
Градоправитель сказал подчиненным: «Лекарь искусен».
«Господин мой, во тьме [лишь] свершится
                                                              мое леченье;
…темна дорога».
Он отвел его в дом, недоступное место,
Где тому друг и близкий помочь не могли бы.
Курильницу в самый огонь он бросил;
Вбил пять колышков в твердую землю,
                      привязал его голову, руки и ноги.
С головы и до пяток его тело избил, причинил
                                                               страданья,
Гимиль-Нинурта, за ворота выйдя,
Тукульти-Энлилю, стражу дверей, слово
                                                                    молвит:
«Так скажи твоему богомерзкому господину:
“За одно наложенное на меня бремя
Второй раз возместил тебе, один остался”».
Гимиль-Нинурта был расстроен…
Изучает всех черноголовых, всех…
Он пустил одного человека…
Дал в подарок ему…
«Ступай к воротам градоправителя,
                                                       крик подними.
Пусть на крик твой сбежится вся несметная
                                                                  челядь».
Пред воротами градоправителя [человек]
                              мчится: «Я тот, что с козою!»
[А] Гимиль-Нинурта, как пес, под мостом
                                                              притаился.
Градоправитель на крик человека вышел наружу,
Вывел [всех] обитателей дома, мужчин
                                                               и женщин.
Выскочили они, человека ищут,
Пока все они человека ищут.
Градоправитель один по полю гуляет.
Из-под моста прыгнул, схватил
                                                    градоначальника Гимиль-Нинурта,
Накинулся на градоправителя, отплатил
                                                                   за обиду;
С головы и до пяток
Его тело избил, причинил страданья.
«За одно наложенное на меня бремя
Возместил тебе трижды».
Оставил его он, в степь удалился.
Градоправитель чуть живой вернулся в город.
______________________________________
Согласно древнему подлиннику списано и сверено.
Писание Набу-рихту-уцура,
ученика, воспитанника школы
Набу-ахи-иддииа, начальника,
для чтения Курди-Нергала.
Похитившего [табличку] пусть бог Эа похитит;
по велению Набу, обитающего в Эзиде,
да не будет у него отпрысков и потомков.
В месяц аддару, 21-го дня, эпоним Ханани,
правитель Тель-Барсибы.
Табличку мою не уноси,
библиотеку не растаскивай:
[это] мерзость для Эа, царя Апсу.
 

Вавилонский Екклезиаст

Этот плач, записанный на глиняной табличке, был найден при раскопках библиотеки Ашшурбанипала, у историков получил условное название «Вавилонский Екклезиаст».

 
…Что же плачу я, о боги? Ничему не учатся
                                                                      люди…
Высоко ценят слово знатного, который учил
                                                                   убивать;
Унижают слабого, а нет у него грехов;
Свидетельствуют в пользу злого, привилегия
                                     которого – святотатство;
Изгоняют правдивого, который ищет
                                                          совета у бога;
Наполняют благородным металлом того,
                                        имя кого – грабитель…
 

Раздел III
Библейская мифология и культура древней палестины

Священная история Ветхого Завета

Сотворение мира

Апокрифы Древней Руси

Сказание как Бог сотворил Адама

…И был Адам в раю семь дней, чем предсказывал Господь Бог человеческую жизнь: десять лет – это ребенок, двадцать лет – юноша, тридцать лет – зрелость, сорок лет – средовечие, пятьдесят лет – седина, шестьдесят лет – старость, семьдесят лет – смерть.

И создал Господь Бог своим умением всю тварь, море, и реки, и зверей, а те семь дней сообразны семи тысячам лет, и поставил Господь Бог два светильника больших на тверди небесной, чтобы освещали землю, и разделил день от ночи, в ознаменование дней и лет. И чтобы было просветление на тверди небесной – большой светильник, обозначающий начало дня, а другой – начало ночи. И звезды поместил Господь Бог на тверди небесной, чтобы им светить над землей, владеть днем и ночью и разделять день от ночи и света.

И был вечер, и было утро – день четвертый.

Устроил Господь Бог планеты, и зоревые облака, и радуги на облаках, которые пускают дожди, и громы, и молнии, чтобы людям всей земли озарить плодовитые деревья. И сказал Господь Бог: «Сотворю вовеки животворные воды, птиц, обитающих по заводям и в небесных пределах».

И как создал Господь Бог четырех громадных китов, пустил от них всяких птиц и гадов по земле, а других благословил съедать их и сказал: «Растите, размножайтесь, наполняйте землю и владейте ею».

А в семь дней совершается круг, а семь лет за все семь тысяч лет, и восьмой тысяче нет конца, так как свет бесконечен.

В воскресенье, в день, называемый неделя, в тот день воскрес Христос из мертвых, и в тот же день будет Господь на небесах судить весь мир, который не имеет конца, и воздаст каждому по делам его.

Толковая Палея (фрагменты)

О звездах и планетах

Все звезды пребывают под твердью, на два уровня ниже высоты неба, двигаемы и вращаемы чином невидимых сил. Над ними расположены семь планет, которые Моисей изобразил, сделав семь светильников на свечнице (в скинии Завета) и которыми (в виде алтарного семисвечника) наши правоверные соборяне легко просвещают (темноту) неверных. После ухода этого великого Светильника (его перемещений на востоке и захода на западе) на небосклон вступает вселунный союз и порожденное им шествие: перемены в нем, явление равномерных и широких движений от северного края до южного и прочее. И те, кто хочет указывать на появления, исчезновения и знаки перемен в тех светилах, считают себя мудролюбцами и предрекают их исчезновения по числам учения. Ведь убывание солнца случается нечасто, после 12-го Мехира; лунные же убывания случаются часто, Месори в 24-й день. К этому мы еще вернемся. А пока следуем далее.

О сотворении Солнца

Господь сотворил Солнце вечно светящимся, Луну же – иногда облаченной в свет, а иногда совлекающей с себя его красоту. Как ранее описано, в первый день творения Бог все сотворил из небытия, а в последующие дни все разделил. Солнце всемогущий Создатель сотворил из света, бывшего уже в первый день. Все разделил Господь Бог: как если бы кто вылил тело золотое, а потом раздробил бы его на золотые монеты. Так всемогущий Создатель разделил единый дивный свет первого дня, раздробив и распределив его по частям Солнцу, Луне и звездам. В них священный свет первого дня не прекращается, не заходя и не мерцая. Тот Светильник и остальные звезды Господь сотворил вне небес, а потом приложил их к горней тверди. Как если кто-то из земных мастеров сотворит какой-либо образ, а потом пригвоздит его к стене, так и Господь Бог сотворил светила вне неба, дабы Солнце освещало Землю днем, а Луна ночью.

О звездах

Множеству звезд и мерцающему месяцу повелел Он сиять в ночи. Как сказал Василий Великий: «Когда приходит ночь, взгляни на небо и увидишь изрядную красоту звезд, как украсил его всемогущий наш мудрый Создатель». Будто разнообразными цветами, испестрил Он звездами небо. Но не без пользы ведь все те звезды: одни (предназначены) для ориентира плавающим по морю, другие – для отдыха зверям; третьи служат проводниками птицам, чтобы без дорог перелетать им в отдаленные места; четвертые – на охранение рыбам; пятые – гадам. Иные же в знамение людям назначены, как рекли пророк Аггей с Захарией в 146-м псалме, сочиняя свою песнь: «Исчислил Он множество звезд и всем им назвал имена». Это напоминает то, когда была прежде бездна и Он единую воду на многие воды разделил: поднял на твердь, повелел пребывать ей во множестве различных морей и на реки разделил ее, на множество источников, на озера и болота. Как сказал великий Павел: «Что на небе и что на земле, все через Него стало». Ибо переменами светил Господь указал год и различия между днями.

О Солнце и о Луне

Сотворил же Бог Луну в том виде, какой она принимает на 15-й день лунного месяца, в полнолуние. Заутра восходит Солнце, а Луна перемещается и является на западе, когда же Солнце оканчивает свое движение на западе, вскоре восходит Луна, чтобы исполнилось сказанное Им: «Да владеют (два великих светила) днем и ночью». <…>

Письмена говорят: насколько солнечный круг больше земного, настолько земной круг – лунного. <…> Как возвестил нам Иоанн Дама-скин, существуют семь планет или воздушных поясов. На первом поясе звезда Арес (Марс), на втором поясе звезда Гермес (Меркурий), на третьем поясе звезда Зевс (Юпитер), на 4-м поясе Солнце, на 5-м поясе звезда Афродита (Венера), она же Денница, которая иногда днем восходит, а ночью заходит, на 6-м поясе звезда Крон (Сатурн), на 7-м поясе Луна. Эллины называют Луну Гекатой и представляют ее ездящей на колеснице, запряженной львами и мечущей в них змей. Божественное Писание учит не так, как говорят эллины, не сами планеты затемняют ясность нашего зрения, а ограничено наше зрение, устремленное ввысь. Можешь испытать слова вероучителей: взойди на высокую гору и взгляни на ровное поле. Какими покажутся оттуда пасущиеся внизу стада? Не станут ли они напоминать муравьев или мышей? Или взойди на вершину высоких холмов и погляди с нее на море – какими тебе покажутся корабли? Не меньше ли любого голубя представятся они твоему взору?

В море находится множество объектов значительного размера, вроде больших островов, на которых стоят бесчисленные города и села. Не представляешь ли ты их себе как нечто черное и плавающее? И еще: там, где высокие горы пересечены глубокими ущельями, они будут видеться нам гладкими и круглыми. Как мы уже сказали, зрение воздушного пространства ограничено, поэтому при его безмерной высоте как сможем увидеть истинную величину светила? Господь сказал: «Да будут (светила) знамениями для дней, годов и эпох», и потому бывают знамения через те светила. Случается затишье бурям, южные дожди, северные метели или мощные натиски бурь, когда по обе стороны Солнца блещут знамения. Если Солнце бывает и на востоке и на западе, значит, прольется большой дождь и задует сильный ветер. Когда только с одной северной стороны явится знамение, оно предвещает северный ветер, когда только с южной стороны – южный ветер. Извещая об этом, Господь сказал: «Тогда наступит скорбь, когда возгорится небо, предвещая мрак». Ибо когда от поднятия тумана, который испаряется от земли, чернотой омрачатся солнечные лучи, а Солнце будет видеться людям кровавым, тогда явится то знамение в местах, где существует избыток влаги, в виде поднявшегося тумана, развеваемого ветром. А когда, как волосы, простираются солнечные лучи и облака как бы горят, тогда делается ветрено и студено. Если же Солнце явится, пригибая к себе лучи свои или охваченное почерневшими облаками, во время восхода или заката тоже будет черно и мутно. Если же на закате будет чисто или зарево, то это предвещает затишье и ясную погоду.

Луна также являет много различных знамений. Тонкая и ясная трехдневная Луна предвещает длительное затишье. Если она будет тонкой, но не ясной, а как бы огненной, то знаменует сильные ветры. Если оба рога у месяца равны между собою, но северный рог будет чище, то это предвещает переменные западные ветры. А когда почернеет Луна во время полнолуния, бывает дождливо. Когда облака плывут с двух сторон Луны, бывает легкий ветер, когда же они кружатся от Луны венцами, то предвещают мрак. Если Луна сделается черной, то мрак продлится и сделается тяжелым. Такие вот знамения преблагой и всемогущий Господь повелел творить Солнцу и Луне, чтобы смотрели на них переплывающие великие морские пучины, чтобы пахари, труженики и гребцы прочно утвердились в том, что эти знамения – милость и великая помощь Творца Бога, дабы благодаря тем знамениям не был нанесен внезапный ущерб.

Мы слышали, как некие пустословы говорили, что из-за того, что люди рождаются при определенном расположении звезд, одни бывают русыми, другие белыми, третьи рыжими, четвертые черными. Это заблуждение пришло от неверных эллинов. Еще существует ложное убеждение, что о росте тела, болезнях и смертях человеческих, о мужских качествах, о богатстве и убожестве можно узнать по движению звезд. И о правителях распространяют свою ложь, совращая неверных подданных. Нам же подобает их ложь обличить. Ибо на четвертый день сотворил Бог те светила, когда Адама еще не было. Чье же рождение такое множество звезд ознаменовало?!

Обличим (этих пустословов) и далее, подобно блаженному Аврааму, который, когда к нему привели осужденного халдея, возомнившего себя звездочетом, обличил его о рождении и о смерти. Обличим же их о русых и белых людях: неужели все эфиопы под одной звездой рождаются, ведь они все черны, как демоны? И о богатстве и о власти цесарей, князей и королей: ведь сын каждого из них наследует отцовскую власть, так что и они все под одной звездой родились?.. Ведь известно, что те, кто закона истинного не соблюдают, Богу и православной вере не следуют, те уподобляются нетопырям, пустотой и ложью исполненным. Ночь они представляют себе светом, а когда воссияет солнце, их очи омрачаются. Нам же сияет праведное солнце: (предстает оно) сияющее тремя светами – тремя божественными ипостасями едиными по своей природе. Хвалим и поклоняемся Ему, разумею Отца и Сына и Святого Духа в едином Божестве. Но посмотри: никак не можем наглядеться мы на этот месяц сияющий и на красоту звездную, хотя и видим ее каждый день. А для слепых и несведущих это бесполезно: красоту, созданную Богом, не видят те, чьи очи помрачены слепотой. Так и ты, иудей, коли не обратишься к боговдохновенным книгам евангельским и апостольским, то, словно слепой, не можешь знать веры, переданной нам Богом. Но вспомни, окаянный, еще кое-что и не воображай себя лучше падшего Адама.

Ведь пал Адам, и все мы впали в соблазн, но Сын Божий, воплотившийся от Девы, воздвиг (от греха) Еву. Распятый на древе, древо освятил, и мы ныне взираем ввысь и на град отечества нашего, из которого увел нас человеконенавистник своей лестью. Когда узнаем, кто мы есть, то и Бога познаем, и Творцу поклонимся, Владыке поработаем, возлюбим Кормильца, устыдимся Благодетеля. Если в видимом столько добра по отношению к нам, то каково же невидимое: т. е. жить с Богом, о чем сказал великий Павел: «Того око не видит и ухо не слышит, ни сердцем человек не чувствует, что уготовил Бог любящим Его». Смотри же, иудей, какова слава Творца, о которой божественный Павел говорит, что ее разумение выше любого ума человеческого! Отчего же ты по собственной воле ее лишаешься? Так отврати свое сердце от злого учения и обрати его к славе, к которой и ангелы желают приникнуть, а ты лишаешься ее по своей воле из-за неверия. Послушай, что говорит великий Давид: «Словом Господним небеса утвердились». Взгляни же на громадные облака, которые плывут, будто горы, по воле преблагого Создателя Бога: одни туда, другие обратно, куда повелит Господь носить их ветру. Как же эти облака, напитавшись от воздуха влагой и отяжелев, не падают на Землю, но плывут по воздуху, носимые ветром? Почему облака эти не поднимутся вверх и не закроют небесную красоту? Так знай: повелел всемогущий Творец светить наверху всей огненной природе и для того учинил твердь, подобную смерзшемуся льду. А чтобы сохранить твердь эту, возвел туда половину вод, дабы не растеклась она от тепла Светильника и множества звезд. Но когда восходит Светильник, под его действием тает лед и сходит теплом на землю.

Мы часто видим звезды, падающие с небес, чтобы понять отсюда следующее. Когда прозрачное облако поднимается кверху и опаляется звездным теплом, то, опаленное, быстро переносится ветром и погибает. Сравни это с тем, когда подносишь к свече пучок пакли. Если даже приложишь его не к самому пламени, то он все равно загорится от жара. Так и тонкое облачко бывает высушено одной звездой и опалено другой. Если ты спросишь, почему великий Светильник не опаляет облака, а от звездони загораются, то посмотри на загоревшийся дом или на сложенные костром деревья – ты не сможешь бросить перо, лист или пучок пакли на вершину того пламени. Поскольку это пламя сильно бушует, то от него исходит столь плотный жар, что его дыхание, не опаляя, поднимает их на высоту, и до тех пор они не могут упасть на землю, пока не перестанет огненный жар или они не отклонятся куда-нибудь – направо или налево, и тогда тихо приземлятся. Так и воздушное облако не может подняться к Светильнику из-за его жара, но его горячим дыханием пригибается ниже. Если же эти облака опаляются днем, то при солнечном блеске и при дневном свете мы этого видеть не можем. Так если где-то далеко от сильного пожара горят травы или тростник, это невозможно видеть ясным днем. Когда же приходит ночь, пред нашими очами появляется зарево.

Мильтон Дж. Потерянный Рай
(отрывки)

…Чтобы враг не утешался злом Содеянным, безумно возгордясь, Что небо разорил он и ущерб Мне якобы нанес, Я рассудил Урон восполнить, если можно счесть Уроном уронившее себя По воле собственной. Я мир другой Мгновенно сотворю; от человека Неисчислимый род произведу, Назначу там до срока обитать, Пока, возвысясь, множеством заслуг И послушаньем долгим искушен, Не внидет в Эмпирей, дабы навек Там обретаться. В землю небеса Преобразятся, в небеса – земля, Единым царством нерушимым став Блаженства и согласья без конца. Вы, ангельское воинство! Пока Живите вольно, – вам заданья нет; А ты, Мой Сын возлюбленный и Слове Мое, Ты мирозданье сотворишь! Речешь, и да свершится! Я Тебе Даю Мое могущество и Дух Всеосеняющий. Иди, вели, Чтоб стала бездна небом и землей, В начертанных Тобою рубежах. Безбрежна бездна, и в пространстве нет Ни меры, ни границ, ни пустоты. Я – Сущий; бесконечность Мной полна; Всесильна власть Моя, но Сам в Себя Я волен возвращаться; благодать Не всюду простираю, в творю Иль не творю – свободно, как хочу.

 
Случайность и равно – необходимость
Ко Мне не приближаются; судьба
В Моей лишь воле вся заключена!»
Всемощный рек, и Слово, Божество
Сыновнее, веление Отца
Осуществило, времени быстрей,
Быстрей движенья. Слово Божье вмиг
Делами обращается. Нельзя
Сие поведать языком людским,
Не растянув рассказа, чтоб возмог
Его усвоить смертный человек;
С великой радостью и торжеством
На небесах услышана была
Господня воля. «Слава, – пели мы, —
Всевышнему! Вовек благословен
Грядущий род людской! Да обретет
Его обитель мир! Хвала Тому,
Чей правый гнев изменников изгнал
От Лика Своего и от жилищ
Святых и верных! Слава и хвала
Тому, Кто зло преобразил в добро
Премудростью Своей, Кто лучший род
Решил создать на смену духам зла,
Дабы Господня благость разлилась
Во всех мирах и на века веков!»
Так пели иерархии. Меж тем
Явился Сын, готовый совершить
Великий подвиг; препоясан был
Он всемогуществом; Его венчал
Величия божественного блеск.
Премудрость, беспредельная любовь, —
Весь Бог Отец был в Сыне воплощен.
Близ колесницы реяли рои
Несметных Серафимов, Херувимов,
Властей и Сил, Престолов и Господств,
Крылатых духов сонмы, без числа,
Бессчетный строй крылатых колесниц
Из Божьей оружейной, где они
Исконно мириадами стоят,
При полной сбруе, меж двух медных гор,
Всегда готовы к бегу в дни торжеств.
Они самостоятельно теперь
Вперед катились; ими изнутри
Животворящий двигал Дух, стремясь
Последовать за Господом своим.
Вот небо распахнуло широко
С певучим звуком вечные врата,
На золотых вращая вереях,
Чтоб Славы Царь, во всемогущем Слове
Своем и Духе, – властно приступил
К созданью вновь являемых миров.
Весь клир остановился на краю
Небесной тверди. Бездна их очам
Открылась безграничная; была
Она мрачна, пустынна, и дика,
И необъятна, словно океан
Бушующий. Хребты огромных волн
Пучина, изрыгнув из темных недр,
Вздымала к эмпирейским берегам
И полюс перемешивала с центром.
Всезиждущее Слово изрекло:
«Уймитесь, волны бурные! Смирись
И ты, пучина! Кончен ваш раздор!»
Сияя славой Отчей, Божий Сын
На херувимских крыльях полетел
В глубь хаоса, к несозданным мирам;
И хаос внял Ему. Небесный клир
Сверкающий понесся вслед за Ним,
Дабы миротворение узреть
И чудеса могущества Творца.
Вот, прекратив пылающих колес
Вращенье, взял Он циркуль золотой, —
Изделие Господних мастерских, —
Чтоб рубежи Вселенной очертить
И прочих созидаемых вещей;
И, в центре острие установив,
Другим концом обвел в кромешной тьме
Безбрежной бездны – круг, и повелел:
«До сей черты отныне, мир, прострись!
Твоя окружность и граница – здесь!»
Так землю Бог и небо сотворил
Безвидными, пустыми; тьма была
Над бездною, но Божий Дух простер
Жизнеподательно свои крыла
Над влагой тихой, и в пучину влил
Живительную силу и тепло,
И в хляби жидкой осадил на дно
Частицы черных, тартарных веществ,
Холодных и враждебных бытию.
Потом, распределив и сочетав
Подобное с подобным, воздух вдул
В просветы, в промежутки, и земля,
Подвешенная к центру своему,
Сама уравновесила себя.
«Да будет свет!» – Господь сказал, и свет
Эфирный, первородный воссиял
Из бездны, квинтэссенцией чистейшей;
С востока изначального, сквозь мрак
Воздушный, проплывал он, округлясь
Лучистой тучей, и на должный срок
В густом укрылся облачном шатре,
Поскольку солнца не было еще.
И увидал Господь, что свет хорош,
И полусферой отделил его
От темноты, и днем его нарек,
А имя ночи придал темноте.
И вечер был, и утро – первый день.
Не обошелся он без торжества
И песнопений: эмпирейский хор,
Восточный свет узрев, когда впервые
Во мраке он рождался, восхвалил
День сотворенья неба и земли,
Ликующим восторгом огласив
Простор безмерный сферы мировой.
Все Ангелы, на арфах золотых
Играя, воспевали Божество,
Творенье прославляя и Творца:
Был вечер, было утро – первый день.
И Бог сказал: «Да будет твердь меж вод
И да разделит их!» – и создал твердь;
Ее первичный воздух составлял
Прозрачный, чистый, влажный элемент,
Простершийся до крайних рубежей
Вселенской сферы: прочный, верный свод,
Меж горних вод и нижних. Ведь Господь
Вселенную и Землю водрузил
На тихих водах, что едва текут,
Хрустальный образуя океан.
Гремящий, бурный хаос далеко
Отвел Создатель, чтоб не погубить
Соседством грубым новозданный мир.
И Всемогущий небом твердь нарек,
И увидал, что это хорошо.
Опять воспели Ангелы хвалу,
И вечер был, и утро – день второй.
Уже земля сложенье обрела,
Но, как в утробе недозрелый плод,
Была укрыта лоном вод; не зря
Округлую поверхность омывал
Безбрежный океан и, шар Земли
Смягчая, теплой влагою поил
Питательной, в броженье приводя
Всеобщую родительницу – мать,
Чтоб, соки животворные вобрав,
Насытившись, она зачать могла.
И Бог сказал: «Да соберутся купно
Все воды поднебесные, и пусть
Возникнет суша!» В тот же миг из волн
Пучины океанской вознеслись
Громады гор. Их голые хребты
Обширные коснулись облаков,
А гребни островерхие – небес;
И сколь высоко поднялись кряжи,
Столь низко опустились вширь и вглубь
Расселины и впадины, открыв
Уемистые русла, и туда
Рванулись воды, весело бурля,
С гористой суши скатывались вниз,
Круглясь шарами, как в сухой пыли
Круглятся капли; некие из них
От быстроты хрустальною стеной
Вздымаются; другие же – летят,
Образовав ряды прямых столпов.
Стремительность такую придал им
Глагол Господень. Как на звук трубы
Спешат войска под сень своих знамен
(Уже ты прежде слышал о войсках),
Так водная стихия, разогнав
За валом вал и за волной волну,
С обрывов низвергается крутых
Стремнинами и на равнинах плоских
Спокойно разливается. Ничто
Ее сдержать не в силах: ни холмы,
Ни скалы; и прокладывает путь
Она везде – и над и под землей,
Змеиными извивами юлит
И ложа промывает для себя
В размокшем иле, что ее напору
Покорно уступал, пока Творец
Не повелел, дабы он сушей стал,
Помимо русел, где до сей поры
Струятся рек текучие стези.
И сушу Бог Землей назвал тогда,
А Морем – наибольший водоем;
Увидел Бог, что это хорошо
И молвил: «Да земля произрастит
Зеленую траву и всякий злак,
Дающий семена, и древеса,
Обильно приносящие плоды,
По роду своему и семенам,
В земле прозябнущим!» И стало так.
Доселе неприглядная земля,
Нагая и пустынная, травой
Оделась нежной, вся зазеленев
Приятно; разновидную листву
Растенья развернули, зацвели,
Пестрея красками и аромат
Лия душистый, тешили земли
Рождающее лоно. Виноград
Покрылся гроздами; среди плетей
Ползучих вздулась тыква; поднялись
Дружиною колосья на полях;
Сплелись ветвями низкие кусты
Курчавые; и статные стволы
Деревьев, словно в пляске, наконец,
Восстали, простирая ветви крон,
Сплошь в завязях обильных и плодах.
Холмы венчая, поднялись леса
Высокие, и осенили дол
Густые купы рощ, а берега
Потоков окаймились молодым
Кустарником. Подобной небесам
Земля отныне стала, для богов
Обителью достойной, где всегда
Бессмертным бы хотелось пребывать
Иль посещать ее святой приют
С любовью и отрадой. Хоть земле
Господь еще не посылал дождя,
И человека – пахаря еще
Не создал Бог, но от сырых низин
Туманы воспарились, увлажнив
Росою грунт и созданное ныне
Произрастанье каждое, пока
Оно таилось в почве, каждый лист,
Едва развившийся на черенке.
Увидел Бог, что это хорошо,
И вечер был, и утро – третий день.
И Бог сказал: «На небесах да будут
Светила, чтобы день отъединить
От ночи, времена знаменовать,
Года и дни! Лампадами они
Да будут, освещают шар земной
С небесной тверди, следуя Моим
Определениям!» И стало так.
Великих два светила создал Бог,
Великих, по их пользе человеку;
Владычит большее светило днем,
А ночью меньшее, попеременно.
Он создал звезды, в небе укрепил,
Велев светить и править чередой
Ночей и дней, деля от мрака свет.
И на Свое творенье Бог взглянул
И увидал, что это хорошо.
Он Солнце первым из небесных тел, —
Огромный шар и темный, до поры,
Из вещества эфирного свершил;
Потом – шарообразную Луну
И звезды всевозможных величин,
Усеяв, словно пашню, небосвод;
И свет извлек из кущи облаков
И поместил значительную часть
На солнечный, дотоле темный шар
И пористый, дабы он мог всосать
Струистый свет и пропитаться им;
А задержанью солнечных лучей
Споспешествует плотность вещества
Достаточная. Этот шар – чертог
Великий блеска; из него теперь
Светила черпают потребный свет
Сосудами златыми; здесь рога
Планета утренняя золотит;
Здесь россыпи неисчислимых звезд
Заимствуют окраску, отразив
Сверканье Солнца, множа малый блеск
Природный свой, но кажутся глазам
Людским – преуменьшенными, затем
Что от Земли безмерно далеки.
Впервые на Востоке вознеслась
Лампада дивная – Владыка дня;
Сияньем лучезарным окоем
Широко озарив, пустилась в путь,
Ликуя, по назначенной тропе
Небесной, а плеяды и заря
Кружились в хороводе и, вождю
Предшествуя, приятное вокруг
Неяркое мерцанье изливали;
А менее блестящая Луна
На западе помещена была,
Точь-в-точь напротив Солнца, и оно,
Как в зеркало, в ее округлый лик
Глядится и дарует свет Луне,
Так расположенной, что ей другой
Не нужен свет. До вечера хранит
Она все ту же дальность; на оси
Небесной обернувшись, в свой черед,
Восходит на востоке, воцарясь
В ночи, а с нею тысячи светил
Не меньших, мириады мириад
Блестящих звезд, ночную полусферу
Осыпавших, подобно огонькам.
Так небо в первый раз разубралось
Лампадами, которым восходить
И заходить поведено Творцом.
И вечер был, и утро – день четвертый.
И снова Бог сказал: «Пучина вод
Да пресмыкающихся породит,
Обильных семенем живые души!
Да воспарят над сушей, в небесах
На крыльях птицы!» И творящий Бог
Китов огромных создал и извел
Из хлябей влажных всяческую тварь
Ползучую по их родам; и птиц
Пернатых, всяческих, по роду их
Бесчисленно Он создал, и, узрев,
Что это хорошо, благословил
Творение Свое и молвил так:
«Плодитесь, множьтесь, воды наполняйте
В морях, озерах, реках и ручьях!
Вы, птицы, размножайтесь на земле!»
В морях и океанах в тот же миг,
В проливах, бухтах, заводях – мальки
Несметно закишели; стаи рыб
Возникли в толще изумрудных волн,
Скользнули, плавниками шевеля,
Сверкая чешуей; в иных местах
Толпятся, отмели образовав
Средь моря; в одиночку, а порой
Объединись, пасутся, ищут корм
Средь водорослей, и, шныряя там,
Теряются в коралловых лесках,
Играют, и одеждой водяной
Чешуйчатой, в накрапе золотом,
Молниевидно блещут на свету.
Другие же – спокойно пищи ждут,
В перловых раковинах затаясь,
А третьи – под утесами, броней
Покрытые, подстерегают жертв.
Тюлени и горбатые дельфины
Резвятся на поверхности морей;
Иные великаны иногда
Настолько неуклюже-тяжелы,
Что их тела, ворочаясь в воде,
Вздымают белопенную волну;
А величайшее из всех существ, —
Левиафан, подобно цепи гор,
Лежит на глубине, на самом дне,
Объятый сном; когда же он плывет —
Подвижной сушей кажется; дыша,
Вбирает море жабрами и вновь
Выталкивает хоботом. Меж тем
В пещерах теплых и на берегах,
В болотах неисчетный птичий род
Проклевывается из тех яиц,
Что трескаются в надлежащий срок,
Достаточно согретые; из них
Бесперые выводятся птенцы,
Но вскоре оперяются, крыла
К полету ширят и, взмывая ввысь,
Презрительно глядят сквозь облака
На прах земной. Здесь аист и орел
На скалах и на кедрах гнезда вьют;
Иные птицы в воздухе парят
В привольном одиночестве; другие,
Смышленые, общинами сойдясь
И строясь в правильные косяки,
Совместно пролагают путь себе
И, зная годовые времена,
Воздушным караваном над землей
И морем пролетают, облегчив
Себе дорогу дружным взмахом крыл.
Так ежегодно странствует журавль
Разумный, вместе с ветром уносясь,
И воздух расступается пред ним,
Волнуемый бесчисленным пером.
Не покладая крыльев, хор пичуг
Порхает меж ветвей и веселит
Леса до сумерек, а соловей
Торжественный свою заводит песнь
Сладчайшую, всю ночь не умолкая.
Иные – моют пуховую грудь
В серебряных озерах и прудах.
Так, шею горделиво изогнув
Меж белых крыл, что, словно царский плащ,
Окутывают стан, легко скользит
Державный лебедь, чуть колыша гладь,
И лапами, как веслами, гребет;
Но зачастую влажную стихию
Он покидает, взвившись в вышину
На мощных крыльях, – в средние слои
Воздушные. Надежно по земле
Ступают прочие: таков петух
Гребнистый, оглашающий часы
Молчанья трубным звуком; такова
Другая птица с радужным хвостом,
Усеянным созвездьями очей.
Вот рыбами стихия вод полна,
А воздух – птицами. И вечер был,
И утро, и прославили Творца
И все Его деянья; пятый день.
И день шестой творенья наступил,
Последний, при вечернем звоне арф
И утреннем. И повелел Господь:
«Живые души да произведет
Земля: скотов, и гадов, и зверей
Земных, по роду их!» И стало так.
Земля повиновалась, лоно вмиг
Плодущее раскрыв, произвела
Живых несметных тварей – развитых
И совершенных видом; их тела
И члены были сложены вполне.
Из недр подземных, словно из берлог,
Явился дикий зверь лесных трущоб,
Жилец дубрав дремучих и пещер;
Попарно звери встали меж дерев
И разминулись по местам своим.
По луговинам, пожням и полям
Шагал неспешно травоядный скот
Особняком и малыми гуртами;
Другие же, объединясь в стада
Обширные, на пастбищах брели,
Поскольку скопом их, в большом числе,
Земля производила. Из бугра
Рождающего выпростался лев
До половины; лапами скребя,
Он туловища остальную часть
Освободил при помощи когтей
И, вырвавшись, как будто из оков,
Косматой, рыжей гривой стал трясти.
Кротам подобно, ирбис, леопард
И тигр, буграми почву разбросав,
Карабкаются из глубоких нор;
Из-под земли ветвистые рога
Олень проворный кажет; бегемот,
Крупнейшая из тварей земнородных,
Из вязкой формы глиняной с трудом
Освобождает непомерный груз
Своих телес огромных; как ростки,
Над почвой овцы с блеяньем взошли
Курчаворунные; гиппопотам
И крокодил чешуйчатый возникли,
Колеблясь между сушей и водой.
Единовременно черед настал
Для пресмыкающихся, для червей
И насекомых; крылья-веера
Прозрачные и гибкие раскрыв,
Красуясь летней роскошью одежд,
В накрапе изумрудном, золотом,
Лазурном и пурпуровом, что сплошь
Их маленькие тельца испестрил,
Они в полет готовы; длинный след
Извилистый проводят по земле
Иные длинным туловом своим.
Не все они к мельчайшим существам
Относятся, и многие из них —
Из рода змей – разительной длины
И толщины, ползут, свиваясь в кольца,
И обладают крыльями. Сперва
Явился бережливый муравей
Заботливый; хоть мал его объем,
Но сердце в муравье заключено
Великое. Он множество племен
В единую семью совокупил
И равенства правдивого пример
Со временем, быть может, вам подаст.
За ним явился рой прилежных пчел,
Что скармливают сладкую еду
Супругу-тунеядцу и хранят
В ячейках восковых душистый мед.
Несметны твари прочие, тебе
Знакомые; ты имена им дал
И повторять их вовсе нет нужды.
Тебе небезызвестен также змий,
Лукавейший из тварей полевых,
Порою медноглазый, с гривой страшной,
Огромный, но покорный: он вреда
Не может никакого причинить.
Сияли в полной славе небеса,
Катясь по неизменному пути,
Как Перводвижитель предначертал,
Вращение придав Своею дланью.
Уже благоустроенный вполне,
Любовно улыбался шар земной,
В убранстве пышном. В воздухе, в воде
И на земле – насельников не счесть
Летающих, плывущих и ходящих,
Животных, птиц и рыб. Но день шестой
Не завершен, и не было еще
Созданья наилучшего, венца
Творения, отличного от всех,
Поникших долу, низменных скотов,
Но одаренного хребтом прямым,
Походкой стройной, поднятым челом
И разумом священным; существа,
Осознавать способного себя,
Другими тварями повелевать,
И, дух в себе великий ощутив,
Общаться с небом, и благодарить
За все Его даренья, и к Нему
Молитвенно и голос, и глаза,
И сердце устремлять, боготворя
Всевышнего, и возносить хвалу
Творцу за то, что эту создал тварь
Владыкой прочих тварей. И Отец
Предвечный, Всемогущий (где же нет
Его присутствия?) проговорил
Такое слово Сыну Своему:
«– По нашему подобью Человек
И образу да будет сотворен!
Да будет властелином рыб морских,
Небесных птиц, и полевых зверей,
И пресмыкающихся по земле!»
Изрек и сотворил тебя, Адам,
О человек! О прах земной! И вдул
Дыханье жизни в ноздри. Создан ты
Воистину по образу Творца,
Его подобьем подлинным, и стал
Живой душой. Ты сотворен как муж,
А Ева – как жена сотворена,
Дабы расплеменился род людской.
И человечество благословил,
Создатель всемогущий и сказал:
«Плодитесь, множьтесь,
                                        наполняйте землю,
Владейте ею! Вам даны во власть
Морские рыбы все, и птицы все
Небесные, и вся живая тварь
Земная! С места, где ты создан был,
В то время – безымянного, Господь
Тебя, – ты это знаешь, – перенес
В прекраснейшую рощу, в дивный сад,
Где услаждают зрение и вкус
Деревья Божьи; пищею тебе
Назначены их смачные плоды.
Землей рождаемые, здесь растут
Все разновидности, им нет числа,
Но древа, плод которого дает
Познание добра и зла, не смей
Касаться, ибо вкусишь и умрешь;
Такая кара определена
За это. Берегись и обуздай
Свои желанья, да не завладеет
Тобою грех и черный спутник – смерть,
Сопровождающий повсюду грех!
Господь, миротворенье завершив,
Окинул взглядом созданное Им
И увидал, что это хорошо.
И вечер был, и утро – день шестой.
Работая не покладая рук
И после окончания трудов
Неистомленный, удалился Бог
На небеса небес, в Свою обитель
Высокую, желая с вышины
Престола новозданный мир узреть,
Расширивший владенья Божества,
И оценить, сколь верно воплощен
В его достоинстве и красоте
Величественный замысел Творца.
Вознесся Он средь кликов торжества
И благозвучья ангельского арф
Тысячезвонных (ты их слышал сам
И помнишь); песне вторил небосвод
И все созвездья, и, остановясь,
Планеты ей внимали, затаив
Дыхание, пока блестящий клир,
Ликуя, подымался в эмпирей.
«Отверзьтесь, вековечные врата! —
Гремела песнь. – Отверзьте, небеса,
Свои живые створы, да грядет
И внидет в них Создатель, увенчав,
Со славой, шестидневные труды
Миротворенья! О, врата! Отныне
Вы часто отверзайтесь, ибо Он
Благоволит нередко посещать
Жилища праведников, слать гонцов
Крылатых, приносящих людям весть
О Вышней милости».
 

К.-С. Льюис. Хроники Нарнии (отрывок)

И действительно, окружающее весьма напоминало именно Ничто. Звезд не было. Темнота царила такая, что нельзя было увидать друг друга, и все равно, открыты глаза или закрыты. Под ногами дышало холодом нечто плоское – может быть, земля, но уж точно не трава и не дерево. В сухом прохладном воздухе не было ни малейшего ветерка. <…>

– Тише! – сказал извозчик.

И все они стали прислушиваться. Что-то наконец начало происходить в темноте. Чей-то голос начал петь, так далеко, что Дигори даже не мог разобрать, откуда он доносится. Порою казалось, что он струится со всех сторон. Норою Дигори мерещилось, что голос исходит из земли у них под ногами. Самые низкие ноты этого голоса были так глубоки, что их могла бы вызвать сама земля. Слов не было. Даже мелодии почти не было. Но Дигори никогда не слышал таких несравненных звуков. Они пришлись по душе и лошади: Земляничка так радостно заржала, словно после долгих лет в упряжи кэба она вернулась на старый луг, где играла еще жеребенком, и словно кто-то, кого она помнила и любила, шел к ней через луг с куском сахара в руке.

– Господи! – воскликнул извозчик. – Ну и красота!

И тут в один миг случилось сразу два чуда. Во-первых, к поющему голосу присоединилось несчетное множество других голосов. Они пели в тон ему, только гораздо выше, в прохладных, звонких, серебристых тонах. Во-вторых, черная тьма над головой вдруг мгновенно осветилась мириадами звезд. Вы знаете, как звезды одна за другой мягко проступают в летний вечер; но здесь было не так, здесь в глухой тьме сразу засияли многие тысячи светлых точек – звезды, созвездия, планеты, и все они были ярче и крупнее, чем в нашем мире. Облаков не было. Новые звезды и новые голоса возникли в точности в одно и то же мгновение. И если бы вы были свидетелем этого чуда, как Дигори, то и вы бы подумали, что поют сами звезды и что Первый Голос, густой и глубокий, вызвал их к жизни и пению.

– Чудо-то какое дивное, – сказал извозчик, – знал бы я раньше, что такое бывает, другим бы был человеком.

Голос на земле звучал все громче, все торжественней, но небесные голоса уже кончили подпевать ему и затихли. И чудеса продолжились. Далеко-далеко, у самого горизонта, небо стало сереть. Подул легкий, очень свежий ветерок. Небо над горизонтом становилось бледнее и бледнее, так что вскоре на его фоне начали проступать очертания гор. Голос все продолжал свое пение. Вскоре стало так светло, что можно было различить лица друг друга. Извозчик и двое детей стояли, раскрыв рты, с сияющими глазами, впитывая в себя каждый звук и будто пытаясь что-то вспомнить. Разинул рот и дядюшка Эндрью, но не от радости. Выглядело это так, словно у него отвалилась челюсть. Колени у дядюшки дрожали, голову он спрятал в плечи. Голос очень не нравился старому чародею, и он охотно уполз бы от него куда угодно, хоть и в крысиную нору. А вот ведьма, казалось, понимала Голос лучше всех остальных, только по-своему. Стояла она, крепко стиснув зубы и сжав кулаки, словно с самого начала чувствовала, что весь этот мир исполняется волшебства, которое сильнее ее собственных чар, и совсем на них непохоже. Бешенство переполняло колдунью. Она бы с радостью разнесла на куски и этот мир, и все остальные, лишь бы только остановить пение. А у лошади подрагивали уши. Она то и дело весело ржала и била копытом по земле, словно была не заезженной лошадью извозчика, а достойной дочерью своего отца из кавалерии.

Небо на востоке стало из белого розовым, а потом золотым. Голос звучал все громче и громче, сотрясая воздух, и когда он достиг небывалой мощи, поднялось солнце.

Никогда в жизни не видал Дигори такого солнца. Над развалинами Чарна солнце казалось старше нашего, а это солнце выглядело моложе. Поднимаясь, оно словно смеялось от радости. В свете его лучей, пересекающих равнину, наши путешественники впервые увидели мир, в котором очутились. Они стояли на краю долины, посреди которой текла на восток, к солнцу, широкая стремительная река. На юге высились горы, на севере – холмы. В этой долине ничего не росло, и среди земли, воды и камней не было видно ни деревца, ни кустика, ни былинки, хотя разноцветные краски земли, живые и жаркие, веселили сердце. Но тут появился сам Певец – и пришельцы позабыли обо всем остальном.

Это был лев. Огромный, лохматый, золотисто-желтый лев стоял лицом к восходящему солнцу, метров за триста от них, широко раскрыл свою пасть в песне. <…> Расхаживая взад и вперед по этой пустынной земле, лев пел свою новую песню, мягче и нежнее той, что вызвала к жизни звезды и солнце. Лев ходил и пел эту журчащую песню, и вся долина на глазах покрылась травой, растекавшейся, словно ручей, из-под лап зверя. Волной взбежав на ближние холмы, она вскоре уже заливала подножия дальних гор, и новорожденный мир с каждым мигом становился приветливей. Трава шелестела под ветерком, на холмах стали появляться пятна вереска, а в долине какие-то темно-зеленые лужайки. Что на них росло, Дигори разглядел только когда один из ростков пробился у самых его ног. Этот крошечный острый стебелек выбрасывал десятки отростков, тут же покрывавшихся зеленью, и каждую секунду увеличивался примерно на сантиметр. Вокруг Дигори росла уже чуть не сотня таких, и когда они достигли почти высоты его роста, он их узнал.

– Деревья! – воскликнул мальчик.

– Беда в том, – рассказывала потом Полли, – что наслаждаться всем этим дивом им не давали. Стоило Дигори сказать свое «Деревья!», как ему пришлось отпрыгнуть в сторону от дядюшки Эндрью, который, подкравшись, совсем было запустил руку мальчику в карман.

Правда, дядюшке нисколько бы не помог успех его предприятия, потому что он метил в правый карман. Он же до сих пор думал, что домой уносят желтые кольца. Но Дигори, разумеется, не хотел отдавать ему ни желтых, ни зеленых.

– Стой! – вскричала ведьма. – Назад! Еще дальше! Тому, кто подойдет ближе, чем на десять шагов, к детям, я размозжу голову! – Она держала наготове железный брусок, отломанный от фонарного столба. Почему-то никто не сомневался, что она не промахнется. – Значит так! – добавила она. – Ты намеревался бежать в свой собственный мир с мальчишкой, а меня оставить здесь!

Характер дядюшки Эндрью наконец помог ему превозмочь свои страхи.

– Да, мадам, я намеревался поступить именно так, – заявил он, – именно так! Я обладаю на это неотъемлемым правом. Вы обращались со мной самым постыдным и неприемлемым образом, мадам. Я постарался показать вам все самое привлекательное в нашем мире. И в чем же состояла моя награда? Вы ограбили – я повторяю, ограбили весьма уважаемого ювелира. Вы настаивали на том, чтобы я пригласил вас на исключительно дорогостоящий, чтобы не сказать, разорительный обед, несмотря на то, что с этой целью мне пришлось заложить свои часы и цепочку. Между тем, мадам, в нашем семействе никто не имел прискорбной привычки к знакомству с ростовщиками, кроме моего кузена Эдварда, служившего в армии. В течение этой предельно неприятной трапезы, о которой я вспоминаю с растущим отвращением, ваше поведение и манера разговора привлекли недоброжелательное внимание всех присутствующих! Мне кажется, что моей репутации нанесен непоправимый урон. Я никогда вновь не смогу появиться в этом ресторане. Вы совершили нападение на полицию. Вы похитили…

– Помолчали бы, хозяин, – перебил извозчик. – Посмотрите, какие чудеса творятся. Право, помолчите. Послушайте лучше, полюбуйтесь.

В самом деле, им было что послушать и чем полюбоваться. То дерево, которое первым появилось у ног Дигори, успело превратиться в развесистый бук, мягко шелестевший ветвями над головой мальчика. Путники стояли на прохладной зеленой траве, испещренной лютиками и ромашками. Подальше, на берегу реки, склонялись ивы, а с другого берега к ним тянулись цветущие ветки сирени, смородины, шиповника, рододендронов. Лошадь за обе щеки уплетала свежую траву.

А лев все пел свою песню, все расхаживал взад и вперед величавой поступью. Тревожно было, правда, то, что с каждым своим поворотом он подходил чуть ближе. А Полли вся обратилась в слух. Ей казалось, что она уже улавливает связь между музыкой и происходящим в этом мире. Когда на откосе метрах в ста появилась темная полоска елей, Полли сообразила, что за миг до этого лев издал несколько глубоких, длинных нот. А когда ноты повыше стали быстро-быстро сменять друг друга, она не удивилась, увидав, как повсюду внезапно зацвели розы. В невыразимом восторге она поняла, что все вокруг создает именно лев, «придумывает», как она позже говорила. Прислушиваясь к песне, мы различали только звуки, издаваемые львом, но, вглядываясь в окружающее, – видели жизнь, которая рождалась от этих звуков. И все это было так замечательно и дивно, что у Полли просто не было времени предаваться страхам. <…> Можете ли вы представить, как покрытая травой поляна кипит, словно вода в котле? Пожалуй, лучше я не смогу описать происходившего. Повсюду, куда ни глянь, вспухали кочки самых разных размеров – одни с кротовый холмик, другие – с бочку, две – с целый домик. Кочки эти росли, покуда не лопнули, рассыпая землю во все стороны, и из них стали выходить животные.

Кроты, например, вылезли точно так же, как где-нибудь в Англии. Собаки принимались лаять, едва на свет появлялась их голова, и тут же начинали яростно работать лапами и всем телом, словно пробираясь сквозь дыру в заборе. Забавней всего появлялись олени – рога у них высовывались прежде остального тела, и Дигори поначалу принял их за деревья. Лягушки, появившись близ реки, тут же с кваканьем принялись шлепаться в воду. Пантеры, леопарды и их родичи сразу же стряхивали землю с задних лап, а потом точили когти о деревья. С деревьев струились настоящие водопады птиц. Порхали бабочки. Пчелы поспешили к цветам, как будто у них не было ни одной лишней минуты. А удивительнее всего было, когда лопнул целый холм, произведя нечто вроде небольшого землетрясения, и на свет вылезла покатая спина, большая мудрая голова и четыре ноги в мешковатых штанах. Это был слон. Песню льва почти совсем заглушили мычанье, кряканье, блеянье, рев, рычание, лай, щебет и мяуканье.

Хотя Дигори больше не слышал льва, он не мог отвести глаз от его огромного яркого тела. Животные не боялись этого зверя. Процокав копытами, мимо Дигори пробежала его старая знакомая, лошадь извозчика. (Воздух этих мест, видимо, действовал на нее так же, как на дядюшку Эндрью. Земляничка бодро переставляла ноги, высоко подняла голову и ничем уже не напоминала заезженное, несчастное существо, которым она была в Лондоне.) И тут лев впервые затих. Теперь он расхаживал среди животных, то и дело подходя к какой-нибудь паре – всегда к паре – и трогая их носы своим. Он выбрал пару бобров, пару леопардов, оленя с оленихой. К некоторым зверям он не подходил вовсе. Но те, кого он выбрал, тут же оставляли своих сородичей и следовали за ним. Когда лев наконец остановился, они окружали его широким кругом. А остальные звери понемногу начали разбредаться, и голоса их замолкли в отдалении. Избранные же звери молча смотрели на льва. Никто не шевелился, только из породы кошачьих иногда поводили хвостами. Впервые за весь день наступила полная тишина, нарушаемая только плеском бегущей реки. Сердце Дигори сильно колотилось в ожидании чего-то очень торжественного. Он не забыл про свою маму, только знал, что даже ради нее он не может вмешаться в то, что перед ним совершалось.

Лев, не мигая, глядел на зверей так пристально, будто хотел испепелить их своим взором. И постепенно они начали меняться. Те, кто поменьше, – кролики, кроты и прочие, – заметно подросли. Самые большие, особенно слоны, стали поскромнее в размерах. Многие звери встали на задние лапы. Многие склонили головы набок, будто пытаясь что-то лучше понять. Лев раскрыл пасть, но вместо звуков издал только долгое, теплое дыхание, которое, казалось, качнуло всех зверей, как ветер качает деревья. Далеко наверху, за пределом голубого неба, скрывавшего звезды, снова раздалось их чистое, холодное, замысловатое пение. А потом не то с неба, не то от самого льва вдруг метнулась, никого не обжигая, стремительная огненная вспышка. Каждая капля крови в жилах Дигори и Полли вспыхнула, когда они услыхали небывало низкий и дикий голос: «Нарния, Нарния, Нарния, проснись. Люби. Мысли. Говори. Да будут твои деревья ходить. Да будут твои звери наделены даром речи. Да обретут душу твои потоки».

Сотворение человека. Жизнь первых людей на земле

Мильтон Дж. Потерянный Рай (отрывки)

…Иным казалось: настоящий Рай Здесь, у экватора, но все затмил Тот ассирийский сад, где враг взирал Без радости на радостную местность, На разные живые существа, Столь новые и странные на вид. Меж ними – два, стоймя держась, как боги, Превосходили прочих прямизной И благородством форм; одарены Величием врожденным, в наготе Своей державной, воплощали власть Над окружающим, ее приняв Заслуженно. В их лицах отражен Божественных преславный лик Творца, Премудрость, правда, святость, и была Строга та святость и чиста (строга, Но исто по-сыновьему свободна); И людям лишь она дает права На уваженье. Схожи не во всем Созданья эти; видимо, присущ Им разный пол. Для силы сотворен И мысли – муж, для нежности – жена И прелести манящей; создан муж Для Бога только, и жена для Бога, В своем супруге. Мужа властный взгляд,

 
Прекрасное, высокое чело
О первенстве бесспорном говорили
Адама; разделясь на две волны,
Извивы гиацинтовых кудрей
Струились на могучие плеча.
Густых волос рассыпанные пряди
Окутывали ризой золотой
Точеный стан жены; они вились
Подобно усикам лозы, являя
Послушливость, которую супруг
Умильно требует; ему охотно
Жена застенчивая воздает
И нежной ласки вожделенный миг,
Со скромной гордостью противясь, длит.
Они не прикрывали тайных мест
Своих; бесстыжий стыд, греховный срам,
Чернящая дела природы честь
Бесчестная, – их не было еще,
Детей порока, людям столько бед
Принесших лицемерной суетой
Под видом непорочности и нас
Лишивших величайших в мире благ —
Невинности и чистой простоты.
Чета ходила наго, не таясь
Творца и Ангелов, не мысля в том
Дурного; шли вдвоем, рука в руке.
Такой пригожей пары, с тех времен
До наших дней, любовь не сочетала.
Был мужественней всех своих сынов,
Родившихся впоследствии, – Адам,
Всех Ева краше дочерей своих.
На травяном ковре, в тени листвы
Лепечущей, у свежего ручья
Они уселись. Легкий труд в саду
Супругов лишь настолько утомил,
Чтоб нега отдыха была для них
Приятнее, чтоб слаще был зефир
Живительный, а пища и питье
Желаннее. За вечерей плоды
Они вкушали дивные, с ветвей
Услужливо склоненных, возлежа
На пуховой траве среди цветов;
И, зачерпнув корцом из родника,
Хрустальной влагой запивали мякоть
Нектарную. Немало было здесь
Улыбок нежных, ласковых речей
И шалостей, что молодой чете,
Соединенной в силу брачных уз
Счастливых, свойственно, когда она
Уединяется. Невдалеке
Резвились тысячи земных зверей,
Позднее одичавших и травимых
Ловцами в глубине дубровных чащ,
В пустынях и пещерах. Лев играл,
Выказывая ловкость, и в когтях
Козленка нянчил. Прыгали вокруг
Медведи, барсы, тигры, леопарды,
Супругов теша. Неуклюжий слои
Усиленно старался их развлечь,
Вращая гибким хоботом; змея,
Лукаво пресмыкаясь, к ним ползла
И, гордиевым завязав узлом
Свой хвост, невольно упреждала их
О роковом коварстве. На лугу
Покоились другие и глазели,
Насытясь, или, жвачку на ходу
Жуя, плелись к ночлегу. Между тем
Склонялось ниже солнце и уже
К далеким океанским островам
Приблизилось, и звезды в небесах
Затеплились, провозвещая ночь,
А сатана, как прежде, все глядел
Ошеломленный.
 

Н.С. Гумилев. Сон Адама

 
От плясок и песен усталый Адам
Заснул, неразумный, у древа познанья.
Над ним ослепительных звезд трепетанья,
Лиловые тени скользят по лугам,
И дух его сонный летит над лугами,
Внезапно настигнут зловещими снами.
 
 
Он видит пылающий ангельский меч,
Что жалит нещадно его и подругу
И гонит из рая в суровую вьюгу,
Где нечем прикрыть им ни бедер, ни плеч…
Как звери, должны они строить жилище,
Пращой и дубиной искать себе пищи.
 
 
Обитель труда и болезней… Но здесь
Впервые постиг он с подругой единство.
Подруге – блаженство и боль материнства,
И заступ – ему, чтобы вскапывать весь.
Служеньем Иному прекрасны и грубы,
Нахмурены брови и стиснуты губы.
 
 
Вот новые люди… Очерчен их рот,
Их взоры не блещут, и смех их случаен.
За вепрями сильный охотится Каин,
И Авель сбирает маслины и мед,
Но воле не служат они патриаршей:
Пал младший, и в ужасе кроется старший.
 
 
И многое видит смущенный Адам:
Он тонет душою в распутстве и неге,
Он ищет спасенья в надежном ковчеге
И строится снова, суров и упрям,
Медлительный пахарь, и воин, и всадник…
Но Бог охраняет его виноградник.
 
 
На бурный поток наложил он узду,
Бессонною мыслью постиг равновесье,
Как ястреб врезается он в поднебесье,
У косной земли отнимает руду.
Покорны и тихи, хранят ему книги
Напевы поэтов и тайны религий.
 
 
И в ночь волхвований на пышные мхи
К нему для объятий нисходят сильфиды,
К услугам его, отомщать за обиды,
И звездные духи, и духи стихий,
И к солнечным скалам из грозной пучины
Влекут его челн голубые дельфины.
 
 
Он любит забавы опасной игры —
Искать в океанах безвестные страны,
Ступать безрассудно на волчьи поляны
И видеть равнину с высокой горы,
Где с узких тропинок срываются козы
И душные, красные клонятся розы.
 
 
Он любит и скрежет стального резца,
Дробящего глыбистый мрамор для статуй,
И девственный холод зари розоватой,
И нежный овал молодого лица,
Когда на холсте под ударами кисти
Ложатся они и светлей и лучистей.
 
 
Устанет – и к небу возводит свой взор,
Слепой и кощунственный взор человека:
Там, Богом раскинут от века до века,
Мерцает над ним многозвездный шатер.
Святыми ночами, спокойный и строгий,
Он клонит колена и грезит о Боге.
 
 
Он новые мысли, как светлых гостей,
Всегда ожидает из розовой дали,
А с ними, как новые звезды, печали
Еще неизведанных дум и страстей,
Провалы в мечтаньях и ужас в искусстве,
Чтоб сердце болело от тяжких
                                                    предчувствий.
 
 
И кроткая Ева, игрушка богов,
Когда-то ребенок, когда-то зарница,
Теперь для него молодая тигрица,
В зловещем мерцанье ее жемчугов,
Предвестница бури, и крови, и страсти,
И радостей злобных, и хмурых несчастий.
 
 
Так золото манит и радует взгляд,
Но в золоте темные силы таятся,
Они управляют рукой святотатца
И в братские кубки вливают свой яд.
Не в силах насытить, смеются и мучат
И стонам и крикам неистовым учат.
 
 
Он борется с нею. Коварный, как змей,
Ее он опутал сетями соблазна.
Вот Ева – блудница, лепечет бессвязно,
Вот Ева – святая, с печалью очей.
То лунная дева, то дева земная,
Но вечно и всюду чужая, чужая.
 
 
И он наконец беспредельно устал,
Устал и смеяться и плакать без цели;
Как лебеди, стаи веков пролетели,
Играли и пели, он их не слыхал;
Спокойный и строгий, на мраморных скалах,
Он молится Смерти, богине усталых:
 
 
«Узнай, Благодатная, волю мою:
На степи земные, на море земное,
На скорбное сердце мое заревое
Пролей смертоносную влагу свою.
Довольно бороться с безумьем и страхом.
Рожденный из праха, да буду я прахом!»
 
 
И медленно рея багровым хвостом,
Помчалась к земле голубая комета.
И страшно Адаму, и больно от света,
И рвет ему мозг нескончаемый гром.
Вот огненный смерч перед ним закрутился,
Он дрогнул и крикнул… и вдруг
                                                       пробудился.
 
 
Направо – сверкает и пенится Тигр,
Налево – зеленые воды Евфрата,
Долина серебряным блеском объята,
Тенистые отмели манят для игр,
И Ева кричит из весеннего сада:
«Ты спал и проснулся… Я рада, я рада!»
 

Апокрифы Древней Руси

[Решил Господь] создать в земле Мадиамской человека. [И] взял [Господь] горсть [этой] земли, [и еще других частей, всего] восемь частей. [Сотворил Господь человека таким образом]: 1) из земли – тело, 2) из камня – кости, 3) из моря – кровь, 4) из солнца – очи, 5) из облака – мысли, 6) из света – свет, 7) из ветра – дыхание, 8) из огня – теплоту.

И пошел Господь Бог очи [для человека] взять от солнца и оставил Адама [созданного им человека] одного, лежащего на земле. Пришел же проклятый Сатана к Адаму и измазал его калом, и тиной, и слизью. И пришел Господь к Адаму и хотел очи вложить в Адама. И увидел [Господь] его [человека] гадко измазанным. И разгневался Господь на дьявола и начал [так] говорить: «Окаянный дьявол, проклятый, не достоин ли ты погибели? Ради чего человеку этому сделал ты зло, [так] измазав его? И [поэтому] проклят ты будешь». И дьявол исчез, как молния [прошел] сквозь землю от [слов] Господа. Господь же снял с него [человека] гадости сатанинские. И из этого сделал Господь собаку и смешал с слезами Адама. И топором очистил [Господь] его [Адама] от всех скверн, [и стал чистым Адам], как зеркало. И поставил [Господь] собаку и велел [ей] стеречь Адама. А сам Господь ушел в Вышний Иерусалим за дыханием для Адама.

И пришел второй Сатана и захотел на Адама напустить злую нечисть. И увидел [Сатана] собаку, у ног Адамовых лежащую, и испугался очень Сатана. Собака начала злобно лаять на дьявола. Проклятый же Сатана взял дерево и истыкал всего человека Адама, и сделал ему 70 болезней. И пришел И[и]сус из Вышнего Иерусалима и увидел Адама, деревом исколотого. И сжалился [Иисус] над ним [Адамом]. И сказал Сатане: «Проклятый дьявол, что сотворил ты человеку этому, почему вложил [в него] болезни эти?» Тогда ответил дьявол, проклятый Сатана, [так] Господу говоря: «Если придет какая болезнь [к] человеку этому, не поймет всего [человек] до конца, [и] Тебя не вспомнит. Если же заболит какой недуг в нем [человеке], начнет страдать [человек], [и] тогда всегда Тебя должен на помощь призывать в болезнях этих». [И] прогнал Господь дьявола, и исчез дьявол. [И] прогнал [Господь дьявола] как свет [прогоняет] тьму. И повернул [Господь] все болезни к нему [дьяволу].

И послал Господь Ангела своего, повелел [ангелу] взять [букву] «аз» на востоке, [букву] «добро» на западе, [букву] «мыслете» на севере и на юге. Костей же сотворил Бог в Адаме 345. И был Адам царь всем землям, и птицам небесным, и зверям земным, и рыбам морским. И свободную волю дал ему [Адаму] Бог. И сказал Господь Адаму, [так] говоря: «Тебе служат солнце, и луна, и звезды, и птицы небесные, и рыбы морские, и птицы [так в тексте], и животные, и пресмыкающиеся». И посадил Господь Бог сад на востоке и велел Адаму, и велел Адаму [так в тексте] пребывать [в нем]. А жена Адаму еще не сотворена была. И вверг Господь Бог в сон Адама, и уснул Адам. И взял [Господь] его [Адама] ребро левое, и в том ребре вытянул руки и ноги, и голову. И создал [Бог] ему [Адаму] жену в шестой день.

И показал ему [Адаму] Господь свою смерть, и распятие, и воскресение. И предвидел [Иисус свое] вознесение через три тысячи лет. И увидел Адам Господа распятого, а Петра – по Риму ходящим, а Павла – в Дамаске учащим народ и проповедующим Твое [Господи] воскресение. И вознесся Господь. И встал, пробудившись от сна своего, Адам. И трепетал от ужаса великого, [вспоминая] о предвидении. И поджидал Господь Адама, который ходил по раю. И сказал ему: «Адам, Адам, расскажи мне, [что ты видел]». Адам же испугался очень, не смея Богу рассказать о том видении. И сказал ему Господь Бог: «Адам, Адам!» Адам же сказал ему: «Господи Владыко! Тебя я видел на кресте распятого в Иерусалиме, а учеников Твоих видел – ходящими: Петра – в Риме, а Павла – в Дамаске, проповедующим Твое распятие и воскресение. И сказал ему Господь: «Следует Мне ради тебя сойти на землю и быть распятым и в третий день воскреснуть. Ты же не рассказывай никому видения этого, пока [не] увидишь Меня в раю сидящим справа от Отца. И ты о том пожалей, Адам».

И был Адам в раю семь дней, [поэтому так] предзнаменовал Господь Бог жизнь человеческую: [когда человеку] десять лет исполнится – [это] рождение, 20 лет – юноша, 30 лет – совершение [т. е. зрелость], 40 лет – средний возраст [т. е. время расцвета жизненных сил человека], 50 лет – седина, 60 лет – старость, 70 лет – смерть.

И сотворил Господь Бог всю тварь, море и реки, и животных своей мудростью. А те семь дней [даны для указания] на семь тысяч лет. И поместил Господь Бог два светила великих на тверди небесной, [чтобы] освещать землю. И разделил [Господь] день и ночь. [И] пусть [это] будет для указания дней года. А [когда] будет свет на тверди небесной: [тогда] светило великое – начало дня, [а] второе светило – начало ночи. И звезды поместил Господь Бог на тверди небесной, чтобы светить на землю. И [чтобы] владеть днем и ночью и разделить день, ночь и свет.

И был вечер, и было утро – день четвертый. Поместил Господь Бог планеты и облака светлые и дуги на облаках. [Облака нужны для того чтобы] испускать дожди, и громы, и молнии людям [на] всей земле, освещать деревья плодовитые. И сказал Господь Бог: «Создам воду [для всех] живых во веки [веков], птиц пернатых в заводях на тверди небесной». И было [так], что сотворил Господь Бог четыре кита великих, произвел от них [так] разных птиц, и разных пресмыкающихся на земле. И некоторых [из них Бог] благословил есть и [так] сказал: «Растите и размножайтесь, и распространитесь [по всей земле], и обладайте ею».

И за семь дней обходит [землю] круг солнечный, а за семь лет – все 7000 лет, а восьмой тысячи нет конца, [ибо она] бесконечная.

В Неделю, день, называемый Неделя, в тот день воскрес Христос из мертвых. И в тот же день Господь на небесах будет судить весь мир, который не имеет конца света. И воздаст Господь Бог каждому и всем по делам его. [И] опять на земле прославится всякое растение. И хорошо, и прекрасно будет [оно] по виду, и приятно для пищи. [И прославятся] деревья жизни, посреди рая стоящие, которые [нужны для того, чтобы] видеть добро и зло. Река же выходит из Едемского рая, насыщая водой райские деревья, и разделяется [эта река] на четыре реки. И имя одной [реки] – Фисон, 2-й имя Геон, 3-й имя Тигр, 4-й имя Евфрат. А [река] Фисон же обходит всю землю Еладскую, где рождается хорошее золото. Там есть и драгоценные камни, и рубин зеленый. Евфрат же обходит всю землю Ефиопскую, Иерусалимскую. Геон же обходит Асирскую землю.

И поместил Господь Бог Адама посреди рая, как царя украшенного. И дал им [Адаму и его жене] Господь закон: не есть от дерева единственного ягод [так в тексте!], [которое] стоит посреди рая. Приказал Господь Бог Адаму от того дерева не есть [плодов]. [И сказал Господь Адаму и его жене: «Если сорвете, то злой смертью умрете».

И сотворил Господь Бог зверей лесных и птиц небесных, животных и пресмыкающихся. И пришел Господь Бог к Адаму. К нему же [пришел Господь] в шестой день, [и] сказал: «Адам – это кость от кости твоей, поэтому [она] назовется жена [ибо она есть] от мужа. Ради этого [т. е. созданной жены] оставит человек отца своего и мать свою и все имение свое [и будут жена и муж одним целым]». И взошел Господь Бог от Адама на небеса. Адам же и жена его не стыдясь ходили по раю. И увидел проклятый Сатана Адама в раю, ходящим, как царя украшенным, сидящим под деревом – такая слава [Адаму] от Бога. [Сатана же] свержен был с небес, отлучен от Бога и от Ангелов, в вечную муку осужден был. И позавидовал [Сатана] ему [Адаму] очень сильно. И превратился [Сатана] в змею и приполз к Еве, пошептал ей в ухо: «Почему [Бог] не разрешил вам есть от дерева того ягод [так в тексте], единственного [дерева], стоящего посреди рая?» И сказала Ева змее: «Не разрешил нам Бог [есть плодов]. И сказал нам [Бог]: “Если сорвете, то злой смертью умрете”». И сказала змея: «Не смертью [злой] умрете, но будете как Бог, все понимать начнете, [и] добро и зло». И Ева сказала ей: «Хорошо есть ягоды [так в тексте] с дерева, растущего посреди рая». И послушала Ева дьявола и взяла и сорвала ягоду [так в тексте] с дерева запретного, и дала мужу своему. И открылись им обоим глаза. И [увидели они], что нагие, и сшили себе листья фиговые. И прикрыли [Адам и Ева] наготу свою.

А был же Адам в раю шесть часов, и изгнан был из рая. В третий час дня приказание принял [Адам] от Бога, шесть часов [Адам выполнял волю] Бога. И от дерева вкусил [плод] в девять часов. И изгнан был из рая позорно Адам и поселился в земле Мадиамской, от той же [земли он] создан был. В той же [земле] и умер. И, претерпевая за него, Господь Бог наш И[и] сус Христос в третий день осуждение принял, в шесть часов дух испустил.

Духовные стихи и канты

Стих о Рае

 
Где мой рай прекрасный,
Светлый мой Едем?
Ах, как был я счастлив,
Обитая в нем.
В союзе был с Богом,
Я бессмертен был,
Родного как сына
Он меня любил.
Им я был поставлен
Всей земли царем,
Имел я довольство
С Евою во всем.
Лишь древа познанья
Плод был запрещен,
А плод всех древ райских
Нам определен.
Мы скоро лишились
Творческой любви:
Нас вел в преступленье
Искуситель змий.
Он так сказал Еве:
«Не страшись вкусить:
Родитесь вы сами
Вместо бога быть».
Она, тем прельстившись,
Увлекла меня,
Греховные мысли
Разделил с ней я.
Родителя волю
Мы вменили в смех.
Вкушеньем от древа
Впали в тяжкий грех.
Широкий открылся
К смерти путь тотчас.
Небесный отец наш
Сокрылся от нас.
И стражам из рая
Велел нас изгнать,
Грех наш произвольный
Слезой омывать.
О, горе нам, грешным,
И потомкам всем.
Ах, как нам не плакать
По тебе, Едем.
Рыдаю всечастно
По тебе, мой рай.
Хотя издалека
Нам тебя зреть дай.
И ты, древо жизни,
Не скройся из глаз,
Едина утеха
Ты в горе у нас.
При двери у рая
Стоит херувим
И путь заграждает
Мечом он своим.
Создатель во гневе
Милость показал,
К отраде он нашей
Спаса обещал.
Он адскому змию
Главу поразил,
Победой своею
За нас отомстил.
Я подлинно первенца
Вскоре родил.
Завидуя брату,
Брат брата убил.
Ах, новое горе
И нова беда.
Наш жребий в печали,
Скорбь и суета.
Сижу я пред раем,
Плача и стоня.
Каких наслаждений
Лишил он меня.
Ах, как повредилась
Земля вся со мной.
Гнев Божий над нею,
Тому я виной.
Воззрю ли на твари,
Смерть жнет как косой.
Смотрю ли на розы —
Нет красы в них той.
Беды жду отовсюду,
С неба и с земли.
Одна скорбь не проидет,
Другую уж жди.
Как только я вспомню
О жизни в раю,
Печали терзают
Всю душу мою.
О Бог милосердый,
Печаль зри мою.
Подай, о всещедрый,
Благодать Свою.
Изгнаннику рая,
Боже, дверь открой,
Любовью твоею
Ты грешных покрой.
Послать к нам ущедри
Спасителя нашего,
Избавь и помилуй
Меня, сына падшего.
 

Каин и Авель

Дж. Г. Байрон. Каин (отрывки)

Акт первый. Сцена первая

Местность близ рая. Восход солнца.

Адам, Ева, Каин, Авель, Ада, Селла – на молитве.

Адам

 
Иегова, вечный, мудрый, бесконечный!
Ты, кто воззвал единым мощным словом
Из мрака свет – хвала тебе и слава!
На утре дня – хвала тебе и слава!
 

Ева

 
Иегова! Ты, кто дал нам день, и утро
Впервые отделил от тьмы, и воды
С водами разлучил, и назвал небом
Твердь между вод – хвала Тебе и слава!
 

Авель

 
Иегова! Ты, Кто разделил стихии
На землю, воду, воздух и огонь,
Кто, сотворив светила дня и ночи,
Создал и тех, которые могли бы
Любить тебя, любить Твои созданья
И ликовать – хвала, хвала Тебе!
 

Ада

 
Иегова, бог! Отец всей сущей твари,
Создавший человека всех прекрасней,
Достойней всех земной любви, дозволь мне
Любить его! – Хвала, хвала Тебе!
 

Селла

 
Иегова! Ты, Кто, все благословляя,
Все сотворив и все любя, дозволил
Войти в Эдем и погубить нас змию,
Храни нас впредь! Хвала Тебе и слава!
 

Адам

 
Мой первенец, а что же ты молчишь?
 

Каин

 
Что делать мне?
 

Адам

 
Молись.
 

Каин

 
Ведь вы молились.
 

Адам

 
От всей души.
 

Каин

 
И громко: я вас слышал.
 

Адам

 
Как и Творец, надеюсь я.
 

Авель

 
Аминь.
 

Адам

 
Но ты молчишь, сын Каин.
 

Каин

 
Это лучше.
 

Адам

 
Скажи ясней.
 

Каин

 
Мне не о чем молиться.
 

Адам

 
И не за что быть благодарным?
 

Каин

 
Нет.
 

Адам

 
Но ты живешь?
 

Каин

 
Чтоб умереть?
 

Ева

 
О, горе!
Плод древа запрещенного созрел.
 

Адам

 
И мы опять должны его вкусить.
Зачем, о Боже, дал ты древо знанья?
 

Каин

 
Зачем ты не вкусил от древа жизни?
Тогда б он не страшил тебя.
 

Адам

 
О Каин!
Не богохульствуй: это речи змия.
 

Каин

 
Что ж, змий не лгал! Дало же древо знанье,
Другое – жизнь дало бы. Жизнь есть благо,
И знание есть благо. Как же может
Быть злом добро?
 

Ева

 
Мой сын, ты говоришь,
Как я, свершая грех свой, говорила:
Не дай его мне видеть возрожденным
В твоем грехе. Я примирилась с небом.
Не дай мне зреть здесь, за вратами рая,
Свое дитя в той сети, что сгубила
В раю его родителей. Доволен
Будь тем, что есть: довольствуйся мы раем,
И ты б теперь доволен был. О сын мой!
 

Адам

 
Молитва наша кончена, идемте
К своим трудам урочным, не тяжелым,
Но все ж необходимым: нивы щедро
Нам воздают за малый труд.
 

Ева

 
Сын Каин,
Смотри, как он покорен и как бодр:
Бери пример.
 

Адам и Ева уходят.

Авель

 
Брат, не гневи печалью
 
 
Предвечного: печаль бесплодна.
 

Ада

 
Каин,
Ты и на Аду хмуришься?
 

Каин

 
Нет, Ада!
Но я один побуду. Авель, мне
Не по себе; но это ненадолго.
Иди же, брат. И вы идите, сестры.
Не должно нежность грубостью встречать:
Я буду вслед за вами.
 

Адам

 
Если ж нет,
Я за тобой вернусь сюда.
 

Авель

 
Да будет
Мир над тобою, брат!
 

Авель, Селла и Ада уходят.

Каин (один)

 
И это жизнь!
Трудись, трудись! Но почему я должен
Трудиться? Потому, что мой отец
Утратил рай. Но в чем же я виновен?
В те дни я не рожден был, – не стремился
Рожденным быть, – родившись, не люблю
Того, что мне дало мое рожденье.
Зачем он уступил жене и змию?
А уступив, за что страдает? Древо
Росло в раю и было так прекрасно:
Кто ж должен был им пользоваться? Если
Не он, так для чего оно росло
Вблизи его? У них на все вопросы
Один ответ: «Его святая воля,
А Он есть благ». Всесилен, так и благ?
Зачем же благость эта наказует
Меня за грех родителей?
Но кто-то
Идет сюда. По виду это Ангел,
Хотя он и суровей и печальней,
Чем Ангелы: он мне внушает страх.
Он не страшнее тех, что потрясают
Горящими мечами пред вратами,
Вокруг которых часто я скитаюсь,
Чтоб на свое законное наследье —
На райский сад взглянуть хотя мельком,
Скитаюсь до поры, пока не скроет
Ночная тьма Эдема и бессмертных
Эдемских насаждений, осенивших
Зубцы твердынь, хранимых грозной стражей;
Я не дрожал при виде херувимов,
Так отчего ж я с трепетом встречаю
Того, кто приближается? Он смотрит
Величественней Ангелов; он так же
Прекрасен, как бесплотные, но, мнится,
Не столь прекрасен, как когда-то был
Иль мог бы быть: скорбь кажется мне частью
Его души, – хотя доступна ль скорбь
Для Ангелов? Но он подходит.
<…>
 

Каин

 
Открой
Мне тайну моего существованья.
 

Люцифер

 
Иди за мной.
 

Каин

 
Мне нужно на работу. Я обещал…
 

Люцифер

 
Что обещал?
 

Каин

 
Для жертвы
Набрать плодов.
 

Люцифер

 
Не ты ли говорил,
Что пред творцом ни разу не склонялся?
 

Каин

 
Но Авель упросил меня. Ведь жертву
Свершу не я – скорее он. И Ада…
 

Люцифер

 
Чем ты смущен?
 

Каин

 
Она моя сестра,
Мы рождены одним и тем же чревом
В один и тот же день: она слезами
Исторгла обещанье у меня.
Я все готов перенести для Ады,
Я преклонюсь пред чем угодно, лишь бы
В слезах ее не видеть.
 

Люцифер

 
Так иди
Вослед за мной.
 

Каин

 
Дух, я иду. <…>
 

Акт второй. Сцена третья

Ада

 
Нет, дух сказал неправду. Сам Иегова
Не говорил нам этого.
 

Каин

 
Но создал
Ничтожеством; он поманил нас раем,
Бессмертием, но сотворил из праха
И в прах вернет – скажи, за что?
 

Ада

 
Ты знаешь,
За грех отца.
Каин
А мы – в чем мы виновны?
Он согрешил, пусть он и умирает.
 

Ада

 
Нехорошо сказал ты; это мысли
Того, кто был с тобой, а не твои.
Я умереть готова – лишь бы жили
Отец и мать.
 

Каин

 
Да, – если б можно было
Насытить этой жертвой Ненасытность
И если б этот мирно спящий крошка
И те, что от него произойдут,
Не испытали смерти и страданий.
 

Ада

 
Как знать, не будет ли когда-нибудь
Такою искупительною жертвой
Спасен весь род Адама?
 

Каин

 
Искупленье!
Но в чем мы виноваты? Почему
Я должен пасть за грех, не мной
                                                 свершенный,
Иль от другого жертвы ждать за этот
Таинственный и безыменный грех,
Весь состоявший только в жажде знанья?
 

Ада

 
Увы! Ты говоришь, что ты не грешен,
А сам грешишь: твои слова —
                                                    кощунство.
 

Каин

 
Тогда оставь меня.
 

Ада

 
О, никогда,
Хотя бы Сам Творец тебя оставил!
 

Каин

 
А это что такое?
 

Ада

 
Алтари,
Воздвигнутые Авелем. Он хочет
Свершить с тобою жертву.
 

Каин

 
Алтари!
А кто ему сказал, что я согласен
Делить его корыстные молитвы,
В которых вовсе нет благоговенья,
А есть лишь страх? Мне алтаря не нужно,
Мне нечего сжигать на нем.
 

Ада

 
Но Богу
Всяк дар угоден, если этот дар
Приносится с душевным сокрушеньем
И кротостью: сожги цветы, плоды…
 

Каин

 
Я сеял, рыл, я был в поту, согласно
Проклятию; но что еще мне делать?
Смиренным быть – среди борьбы с стихией
За мой насущный хлеб? Быть благодарным
За то, что я во прахе пресмыкаюсь,
Зане я прах и возвращусь во прах?
Что я? Ничто. И я за это должен
Ханжою быть и делать вид, что очень
Доволен мукой? Каяться – но в чем?
В грехе отца? Но этот грех давно уж
Искуплен тем, что претерпели мы,
И выше всякой меры искупится
Веками мук, предсказанных в проклятье.
Он сладко спит, мой мальчик, и не знает,
Что в нем одном – зачатки вечной скорби
Для мириад сынов его! О, лучше б
Схватить его и раздробить о камни,
Чем дать ему…
<…>
 

Авель

(входя)

 
Брат Каин, здравствуй!
 

Господний мир с тобою!

 
Каин Авель, здравствуй.
 

Авель

 
Сестра мне говорила, что с тобою
Беседовал какой-то дух. Он Ангел?
 

Каин

 
Нет.
 

Авель

 
Так зачем общаться с ним? Быть может,
Он враг Творца.
 

Каин

 
И друг людей. А был ли
Таким Творец, как ты назвал его?
 

Авель

 
Назвал его! Ты, Каин, нынче странный.
Иди, сестра, – мы совершим сожженье.
 

Ада

 
Прости на время, Каин! Поцелуй
Малютку-сына, – пусть его невинность
И Авеля молитвы возвратят
Тебе и мир и веру!
 

(Уходит с ребенком)

Авель

 
Где ты был?
 

Каин

 
Не знаю.
 

Авель

 
Как? Но, может быть, ты знаешь,
Что видел ты?
 

Каин

 
Бессмертие и смерть,
Безмерность и величие пространства,
Тьму тем миров, отживших и живущих,
Вихрь стольких ослепляющих миров,
Солнц, лун и звезд, в их громозвучных сферах,
Что я к беседе с смертным не способен;
Оставь меня.
 

Авель

 
Твое лицо пылает,
Твои глаза сверкают странным блеском,
Твои слова звучат необычайно.
Скажи, что это значит?
 

Каин

 
Это значит…
Прошу тебя, оставь меня!
 

Авель

 
Не прежде,
Чем мы с тобой помолимся творцу
И совершим пред ним сожженье.
 

Каин

 
Авель,
Прошу тебя – сверши его один.
Тебя Иегова любит.
 

Авель

 
Я надеюсь, Обоих нас.
 

Каин

 
Но более тебя.
Я не смущаюсь этим: ты достойный
Слуга Творца, – так и служи ему,
Но без меня.
 

Авель

 
Я был бы нечестивый
Сын нашего великого отца,
Когда б не почитал тебя, как младший,
И не просил тебя пред алтарем
Главенствовать, как старшего.
 

Каин

 
Но я
Главенства никогда не домогался.
 

Авель

 
Тем мне грустней. Не откажи хоть нынче
Принять его: твоя душа томится
Под гнетом наваждения; молитва
Тебя бы успокоила.
 

Каин

 
Нет, Авель.
Ничто не даст душе моей покоя,
Да я и никогда, со дня рожденья,
Не знал его. Уйди, оставь меня,
Иль я уйду, чтоб не мешать тебе
Идти к своей благочестивой цели.
 

Авель

 
Нет, мы должны идти к ней неразлучно.
Молю тебя об этом!
 

Каин

 
Я согласен.
Что нужно делать?
 

Авель

 
Выбери один
Из алтарей.
 

Каин

 
Но я доволен буду
Любым из них: я вижу в них лишь камень
Да свежий дерн.
 

Авель

 
И все же нужно выбрать.
 

Каин

 
Я выбрал.
 

Авель

 
Этот? Он и подобает
Тебе как первородному: он выше.
Теперь готовь дары для всесожженья.
 

Каин

 
А где твои?
Авель
Вот первенцы от стад:
Смиренная пастушеская жертва.
 

Каин

 
Я не имею стад, я земледелец,
И возложу на жертвенник плоды
То, чем земля мой труд вознаграждает.
Разводят на алтарях огонь.
 

Авель

 
Ты, брат, как старший, должен принести
Хвалу Творцу и всесожженье первый.
 

Каин

 
Нет, ты начни, – я в этом неискусен;
Я буду подражать тебе.
 

Авель

(преклоняя колени)

 
О Боже!
Ты, кто вдохнул в нас дуновенье жизни,
Кто создал нас, благословил и не дал
Погибнуть чадам грешного отца,
Которые погибли бы навеки,
Когда бы правосудие Твое
Не умерялось благостью Твоею
К великим их неправдам! Боже вечный,
Даятель жизни, света и добра,
Единый вождь, ведущий все ко благу
Своею всемогущей, сокровенной,
Но непреложной благостью! Прими
От первого из пастырей смиренных
Сих первенцев от первородных стад,
Дар, недостойный Господа, ничтожный,
Как все пред Ним ничтожно, но несомый
Как дань благодарения того,
Кто, пред лицом твоих небес пресветлых,
Слагая жертву эту, повергает
Свой лик во прах, от коего он создан,
И воздает хвалу Тебе – вовеки!
 

Каин

(не преклоняя колен)

 
Дух, для меня неведомый! Всесильный
И всеблагой – для тех, кто забывает
Зло дел твоих! Иегова на земле!
Бог в небесах, – быть может, и другое
Носящий имя, – ибо бесконечны
Твои дела и свойства! Если нужно
Мольбами ублажать Тебя, – прими их!
Прими и жертву, если нужно жертвой
Смягчать твой дух: два существа повергли
Их пред тобою. Если кровь Ты любишь,
То вот алтарь дымящийся, облитый,
Тебе в угоду, кровью жертв, что тлеют
В кровавом фимиаме пред Тобою.
А если и цветущие плоды,
Взлелеянные солнцем лучезарным,
И мой алтарь бескровный удостоишь
Ты милостью Своею, то воззри
И на него. Тот, кто его украсил,
Есть только то, что сотворил Ты Сам,
И ничего не ищет, что дается
Ценой молитвы. Если дурен он,
Рази его, – ведь ты могуч и властен
Над беззащитным! Если же он добр,
То пощади – иль порази, – как хочешь,
Затем что все в твоих руках: ты даже
Зло именуешь благом, благо – злом,
И прав ли Ты – кто знает? Я не призван
Судить о всемогуществе: ведь я
Не всемогущ, – я раб Твоих велений!
 

Огонь на жертвеннике Авеля разрастается в столп ослепительного пламени и поднимается к небу; в то же время вихрь опрокидывает жертвенник Каина и далеко раскидывает по земле плоды.

Авель

(коленопреклоненный)

 
О брат, молись! Ты прогневил Иегову:
Он по земле твои плоды рассеял.
 

Каин

 
Земля дала, пусть и возьмет земля,
Чтоб возродить их семя к новой жизни.
Ты угодил кровавой жертвой больше:
Смотри, как небо жадно поглощает
Огонь и дым, насыщенные кровью.
 

Авель

 
Не думай обо мне; пока не поздно,
Готовь другую жертву для сожженья.
 

Каин

 
Я больше жертв не буду приносить
И не стерплю…
 

Авель

(встает с колен)

 
Брат! Что ты хочешь делать?
 

Каин

 
Низвергнуть в прах угодника небес,
Участника в твоих молитвах низких
Твой жертвенник, залитый кровью агнцев,
Вскормленных и вспоенных для закланья.
 

Авель

(удерживая Каина)

 
Не прибавляй безбожных дел к безбожным
Словам. Не тронь алтарь: он освящен
Божественной отрадою Иеговы,
Его благоволением.
 

Каин

 
Его!
Его отрадой! Так Его отрада
Чад алтарей, дымящихся от крови,
Страдания блеющих маток, муки
Их детищ, умиравших под твоим
Ножом благочестивым! Прочь с дороги!
 

Авель

 
Брат, отступись! Ты им не завладеешь
Насильственно; но если ты намерен
Для новой жертвы взять его – возьми.
 

Каин

 
Для жертвы? Прочь, иль этой жертвой будет…
Авель Что ты сказал?
 

Каин

 
Пусти! Пусти меня!
Твой Бог до крови жаден, – берегись же:
Пусти меня, не то она прольется!
 

Авель

 
А я во имя Бога становлюсь
Меж алтарем священным и тобою:
Он Господу угоден.
 

Каин

 
Если жизнью
Ты дорожишь, – уйди и не мешай мне.
Иначе я…
Авель
Бог мне дороже жизни.
 

Каин

(поражая Авеля в висок головней, которую схватил с жертвенника)

 
Так пусть она и будет жертвой Богу!
Он любит кровь.
 

Авель

(падая)

 
Брат! Что ты сделал?!
 

Каин

 
Брат!
 

Авель

 
О Боже сил! Прими мой дух смиренный
И отпусти убийце: он не ведал,
Что делает. Брат Каин, дай мне руку
Дай руку мне… скажи несчастной Селле…
 

Каин

(после минутного оцепенения)

 
Дать руку?.. Руку?.. В чем моя рука?
 

(Медленно озирается после долгого молчания)

 
Где я? Один! Где Авель? Каин, где ты?
Возможно ли, что Каин – я? Проснись,
Встань, брат! Скажи, зачем ты лег на землю?
Теперь не ночь… И отчего ты бледен?
Брат, что с тобой?.. Ты был еще сегодня
Так полон жизни! Авель, не шути,
Прошу тебя. Удар мой был ужасен,
Но он ведь не смертелен… Ах, зачем
Ты шел ему навстречу? Я ударил,
Но ведь ударил только! О, я знаю,
Ты хочешь напугать меня! Вздохни,
Пошевелись, – хоть раз пошевелися!
Вот так… вот так… Ты дышишь! Брат!
Дыши!
О Боже мой!
 

Авель