Kitobni o'qish: «Да помолчи уже, наконец. О чем мы говорим, когда говорим о любви»

Name: Да помолчи уже, наконец. О чем мы говорим, когда говорим о любви
Author: Реймонд Карвер
ISBN: 978-5-389-27670-3

Реймонд Карвер

Shrift:

Raymond Carver

WILL YOU PLEASE BE QUIET, PLEASE?

From FURIOUS SEASONS AND OTHER STORIES:

Pastoral, Furious Seasons

WHAT WE TALK ABOUT WHEN WE TALK ABOUT LOVE

Перевод с английского Ирины Бессмертной, Александры Глебовской, Виктора Голышева, Григория Дашевского, Вадима Михайлина, Максима Немцова, Ивана Ющенко

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука»

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

* * *

Да помолчи уже, наконец¹

Эта книга – для Мэриэнн

Жирдяй²

Сижу за кофе с сигаретами у подруги Риты и выкладываю ей.

Вот что я ей выкладываю.

К концу безлюдной среды Херб подсаживает мне на участок толстяка.

Жирнее этого толстяка я в жизни не видала, хоть на вид он и опрятный, вполне прилично одет. У него все большое. Но лучше прочего я запомнила пальцы. Когда подошла к столику возле него обслужить пожилую пару, перво-наперво эти пальцы и заметила. В три раза больше, чем у обычного человека, – длинные, толстые, сливочные пальцы.

Занимаюсь другими столиками, компания из четырех деловых людей, очень придирчивые, еще одна четверка, три мужчины и женщина, и вот эта пожилая пара. Леандер налил толстяку воды, а я пока не подхожу, даю ему время, чтобы все обдумал.

Добрый вечер, говорю. Принять у вас заказ? – говорю.

Рита, какой же он огромный, просто громадина.

Добрый вечер, отвечает. Здрасьте. Да, говорит. Мы, кажется, уже готовы заказывать, говорит.

Так вот он и разговаривает – странновато, понимаешь. И то и дело чуть отдувается.

Думаю, начнем мы с салата «Цезарь», говорит. А потом тарелку супа – и хлеба с маслом побольше, будьте любезны. Каре ягненка, наверное, говорит. И печеной картошки со сметаной. Насчет десерта мы позже подумаем. Большое вам спасибо, говорит и возвращает мне меню.

Господи, Рита, но эти пальцы у него.

Я спешу на кухню и передаю заказ Руди, а тот принимает и рожу корчит. Ты же знаешь Руди. Он за работой всегда такой.

А из кухни выхожу, и Марго – я же о Марго тебе рассказывала? Та, что за Руди гоняется? Марго мне говорит: Кто это твой жирный друг? Настоящий жиртрест.

Вот поэтому все. Думаю, на самом деле поэтому.

«Цезарь» я ему делаю прямо за столом, он за каждым моим движением наблюдает, а сам между тем хлеб мажет маслом и выкладывает куски на одну сторону, и все время эдак пыхтит. А я так взвинчена или что еще, – в общем, я ему стакан с водой опрокинула.

Ох, простите, говорю. Так всегда бывает, если торопишься. Простите меня, пожалуйста, говорю. На вас не попало? – говорю. Я сейчас мальчика позову все убрать, говорю.

Пустяк, говорит он. Все в порядке, говорит – и пыхтит. Об этом не беспокойтесь, мы не против, говорит. Улыбается и машет, пока я за Леандером иду, а когда возвращаюсь подать салат, вижу, что толстяк уже съел весь хлеб с маслом.

Чуть погодя я ему приношу еще хлеба, а он уже салат доел. А ты же сама знаешь, какие порции у тех «Цезарей»?

Вы очень любезны, говорит. Хлеб у вас великолепный, говорит.

Спасибо, отвечаю.

Ну, он очень хорош, говорит, и мы не шутим. Нечасто удается нам такое удовольствие от хлеба получить, говорит.

А вы откуда? Спрашиваю. По-моему, я вас тут раньше не видела.

Такого не забудешь, вставляет Рита, хмыкнув.

Из Денвера, отвечает.

Я больше насчет этого ничего не говорю, хотя мне и любопытно.

Суп ваш будет готов через несколько минут, сэр, говорю, а сама иду последние штрихи добавить с этой моей компанией деловых, очень придирчивых.

Подаю ему суп, а вижу – хлеб опять исчез. Он последний кусок в рот кладет.

Поверьте, говорит, мы не всегда так едим, говорит. И пыхтит. Вы уж нас извините, говорит.

Вообще не берите в голову, пожалуйста, говорю. Любо-дорого, когда человек ест и ему нравится, говорю.

Не знаю, говорит. Наверное, так с вашей точки зрения. И пыхтит. Поправляет салфетку. А потом берется за ложку.

Боже, ну и жирный! говорит Леандер.

Что ж ему с этим поделать-то, говорю, поэтому закрой рот.

Ставлю ему еще корзинку с хлебом и побольше масла. Как вам суп? спрашиваю.

Спасибо. Хороший, говорит. Очень хороший. Вытирает губы и промокает подбородок. Как считаете, здесь тепло или мне одному так кажется? – спрашивает.

Нет, тут тепло, отвечаю.

Может, мы тогда пиджак снимем, говорит.

Не стесняйтесь, говорю. Человеку должно быть удобно, говорю.

Так и есть, говорит, это очень, очень точно, говорит.

Но потом я вижу, что он все еще в пиджаке.

Мои большие компании уже ушли, пожилая пара тоже. В заведении пустеет. К тому времени, как я подаю толстяку каре и печеную картошку, а с ними еще хлеба и масла, он остается один.

На картошку ему наваливаю побольше сметаны. Сметану посыпаю беконом и резанцем. Приношу еще хлеба и масла.

Все в порядке? спрашиваю.

Прекрасно, отвечает – и пыхтит. Отлично, благодарю вас, говорит – и опять пыхтит.

Приятного вам ужина, говорю. Поднимаю крышку с его сахарницы и заглядываю в нее. Он кивает и не сводит с меня глаз, пока не ухожу.

Теперь-то я знаю, что мне чего-то надо было. Только не знаю чего.

Как там старый мешок кишок поживает? Ты с ним все ноги себе стопчешь, говорит Хэрриет. Сама знаешь, какая она, Хэрриет-то.

На десерт, говорю я толстяку, есть «Зеленый Фонарь Особый», это такой пудинг с подливой, или чизкейк, или ванильное мороженое, или ананасный шербет.

Мы же вас не задерживаем, а? спрашивает он, пыхтя и с озабоченным видом.

Нисколечко, отвечаю. Конечно ж нет, говорю. Не спешите, говорю. Пока выбираете, я вам еще кофе принесу.

Будем с вами честны, говорит он. И на стуле елозит. Нам бы хотелось «Особого», но еще мы бы, может, взяли и вазочку ванильного мороженого. С капелькой шоколадного сиропа, если угодно. Мы же вам сказали, что проголодались, говорит.

Я иду на кухню разобраться с десертом сама, а Руди говорит: Хэрриет сказала, у тебя там толстяк из цирка. Это правда?

А Руди уже снял и фартук, и колпак, если ты меня понимаешь.

Руди, он жирный, говорю, но дело тут не только в этом.

А Руди только смеется.

Как по мне, так она в жир втюрилась, говорит.

Берегись, Руди, говорит Джоэнн, которая только-только в кухню входит.

Я уже ревную, говорит ей Руди.

Ставлю я «Особый» перед толстяком и большую креманку ванильного мороженого с шоколадным сиропом отдельно.

Спасибо, говорит он.

Всегда пожалуйста, говорю, – и меня охватывает чувством.

Верьте слову, говорит он, мы не всегда вот так едим.

А у меня – я все ем и ем, и никак не набираю, говорю. Мне бы хотелось набрать, говорю.

Нет, говорит он. Будь у нас выбор, нет. Но выбора нету.

После чего берет ложку и ест.

Что еще? спрашивает Рита, прикуривая из моих сигарет и подтаскивая стул поближе к столу. Теперь эта история становится интереснее, говорит.

На этом все. Больше ничего. Он доедает десерты, а потом уходит, и потом идем домой мы с Руди.

Ну и жирняга, говорит Руди и потягивается – он всегда так делает, если устал. А затем просто смеется и снова переводит взгляд на телевизор.

Я ставлю кипятиться воду на чай и принимаю душ. Прижимаю руку к себе посередке и спрашиваю себя, что бы случилось, будь у меня дети и один из них стал бы так выглядеть, таким жирным был бы.

Наливаю воду в чайник, расставляю чашки, сахарницу, пакет «половины-на-половину» и вношу поднос Руди. Как будто он об этом думал все время, Руди говорит: Знал я в детстве одного толстяка, пару толстяков, по-настоящему жирных. Такие бочки были, что боже мой. Не помню, как их звали. Жирдяй, только так и называли одного пацана. Мы его звали Жирдяй, этот пацан со мной рядом жил. Был соседом. А другой пацан потом возник. Его звали Хляба. Все его звали Хлябой, кроме учителей. Хляба и Жирдяй. Жалко, снимков у меня не осталось, говорит Руди.

Не могу придумать, что ему ответить, поэтому мы пьем чай, и совсем скоро я встаю, чтоб укладываться спать. Руди тоже поднимается, выключает телевизор, запирает переднюю дверь и давай расстегиваться.

Я ложусь на кровать, и сдвигаюсь на самый край, и лежу там на животе. Но сразу же, только свет гасит и забирается в постель, Руди начинает. Я переворачиваюсь на спину и немножко разжимаюсь, хоть это и против моей воли. Но вот в чем тут штука. Когда он на меня забирается, я вдруг чувствую, что я жирная. Чувствую себя до ужаса жирной, такой жирной, что Руди – какая-то малявка и вообще поди найди его там.

Смешная это история, говорит Рита, но я же вижу – она ничего в ней не сообразила.

Мне уныло. Но в это с нею я вдаваться не стану. Я и так ей слишком много выложила.

Она сидит и ждет, а сама изящные пальчиками себе в волосы тычет.

Ждет чего? хотелось бы мне знать.

Сейчас август.

Жизнь моя изменится. Такое чувство.

Соседи³

Билл и Арлин Миллеры были счастливой парой. Но время от времени им казалось, что лишь их одних во всем их кругу как-то обошли, и Билл так и остался выполнять обязанности счетовода, а Арлин занималась секретарскими задачами. Иногда они об этом разговаривали – в основном сравнивая себя с соседями, Хэрриет и Джимом Стоунами. Миллерам казалось, что у Стоунов жизнь полнее и ярче. Стоуны всегда выходили куда-то ужинать, или принимали гостей дома, или в связи с работой Джима путешествовали где-то по стране.

Стоуны жили через площадку от Миллеров. Джим работал коммивояжером в фирме запчастей, и ему часто удавалось сочетать командировки с отпускными поездками, вот и в этот раз Стоуны уезжали на десять дней: сперва в Шайенн, а затем дальше в Сент-Луис навестить родню. Пока Стоунов не будет, Миллеры приглядят за их квартирой, будут кормить Киску и поливать растения.

Билл и Джим пожали друг другу руки у машины. Хэрриет и Арлин подержали друг дружку за локти и легонько поцеловались в губы.

– Развлекайтесь, – сказал Билл Хэрриет.

– Развлечемся, – ответила Хэрриет. – Вам, ребятки, тоже не скучать.

Арлин кивнула.

Джим ей подмигнул:

– Пока, Арлин. Хорошенько приглядывай за стариком.

– Пригляжу, – ответила Арлин.

– Развлекайтесь, – сказал Билл.

– А то, – ответил Джим, легонько хлопая Билла по плечу. – И еще раз спасибо вам, ребята.

Стоуны помахали, отъезжая, и Миллеры тоже помахали.

– Что ж, жалко, что не мы, – сказал Билл.

– Бог свидетель, отпуск бы нам не повредил, – произнесла Арлин. Она взяла его за руку и обхватила ею свою талию, когда они поднимались по лестнице к их квартире.

После ужина Арлин сказала:

– Не забудь. В первый вечер Киске надо дать со вкусом печенки. – Она стояла в дверях кухни, складывая скатерть ручной работы, которую Хэрриет в прошлом году купила ей в Санта-Фе.

Входя в квартиру Стоунов, Билл вдохнул поглубже. Воздух там уже застоялся и пах смутно сладко. Лучистое солнце часов над телевизором показывало половину девятого. Он вспомнил, как Хэрриет вернулась с этими часами домой, как перешла через площадку показать их Арлин, прижимая латунный корпус к себе обеими руками и разговаривая с часами через обертку, как будто они – младенец.

Киска потерлась мордочкой о его шлепанцы, а потом завалилась на бок, но быстро вскочила, когда Билл зашел в кухню и взял одну банку из тех, что выставили на сверкающей сушилке. Оставив кошку копаться в еде, он направился в ванную. Посмотрелся в зеркало, а потом закрыл глаза и после этого взглянул опять. Открыл аптечный шкафчик. Нашел коробочку пилюль и прочел этикетку:Хэрриет Стоун. По одной раз в день по назначению, – и сунул ее в карман. Вернулся в кухню, налил в кувшин воды и вернулся в гостиную. Закончив поливать, поставил кувшин на ковер и открыл шкафчик с напитками. Дотянулся вглубь за бутылкой «Чивас Ригал». Дважды отхлебнул из бутылки, вытер губы рукавом и вернул бутылку в шкафчик.

Киска спала на тахте. Он выключил свет, медленно закрыл и проверил дверь. У него оставалось ощущение, что он что-то забыл.

– Что так долго? – спросила Арлин. Она сидела, подвернув под себя ноги, и смотрела телевизор.

– Ничего. Играл с Киской, – ответил он и подошел к ней, и потрогал ей груди. – Пойдем ляжем, милая, – сказал он.

На следующий день Билл использовал лишь десять минут от двадцатиминутного перерыва, выделявшегося им днем, и ушел с работы за четверть часа до пяти. Машину он ставил на стоянку, как раз когда Арлин выскакивала из автобуса. Подождал, пока она войдет в здание, затем взбежал по лестнице поймать ее, как только выйдет из лифта.

– Билл! Господи, ты меня напугал. Ты рано, – сказала она.

Он пожал плечами.

– На работе делать нечего, – сказал он.

Она дала ему свой ключ, чтобы открыл дверь. Он глянул на дверь через площадку и только после зашел следом за нею.

– Давай ляжем, – сказал он.

– Сейчас? – Она рассмеялась. – Что это в тебя вселилось?

– Ничего. Снимай платье. – Он неуклюже схватил ее, и она сказала:

– Боже правый, Билл.

Он расстегнул на ней ремешок.

Позже они послали за китайской едой, а когда ту принесли, поели жадно, ни о чем не разговаривая, и слушали пластинки.

– Давай не забудем накормить Киску, – сказала она.

– Я только об этом подумал, – сказал он. – Схожу прямо сейчас.

Для кошки он выбрал банку со вкусом рыбы, затем наполнил кувшин и отправился поливать. Когда вернулся в кухню, кошка скреблась у себя в лотке. Пристально посмотрела на него, а потом отвернулась к помету. Он открыл все шкафы и осмотрел консервы, крупы, упаковки с едой, бокалы для коктейлей и вина, фарфор, кастрюльки и сковородки. Открыл холодильник. Понюхал сельдерей, дважды откусил от чеддера и пожевал яблоко, заходя в спальню. Кровать в ней казалась огромной, до пола спускалось пушистое белое покрывало. Он вытащил ящичек прикроватной тумбочки, нашел полупустую пачку сигарет и сунул ее себе в карман. После этого шагнул к чулану и открывал его, когда в переднюю дверь постучали.

По дороге он заглянул в ванную и спустил воду.

– Что ты так долго? – спросила Арлин. – Ты здесь уже больше часа.

– Неужели? – сказал он.

– Да, больше, – сказала она.

– Мне в туалет нужно было, – сказал он.

– У тебя свой есть, – сказала она.

– Мне нужно было срочно, – сказал он.

Тем вечером они снова любили друг дружку.

Наутро он попросил Арлин позвонить и его отпросить. Сам принял душ, оделся и приготовил легкий завтрак. Попробовал начать книжку. Вышел погулять, и ему стало лучше. Но немного погодя, не вынимая рук из карманов, вернулся к дому. Остановился у двери Стоунов – не слышно ли, как там кошка. После чего открыл собственную дверь и пошел на кухню за ключом.

Внутри казалось прохладнее, чем у него в квартире, да и темнее. Интересно, подумал он, не зависит ли температура воздуха от растений. Выглянул в окно, а потом медленно обошел все комнаты, раздумывая обо всем, что попадалось на глаза, тщательно, один предмет за другим. Он видел пепельницы, мебель, кухонную утварь, часы. Он видел всё. Наконец зашел в спальню, и у его ног возникла кошка. Он разок ее погладил, внес в ванную и захлопнул дверь.

Лег на кровать и уставился в потолок. Полежал немного с закрытыми глазами, а потом сунул руку себе под ремень. Он попробовал вспомнить, какой сегодня день. Попробовал вспомнить, когда должны вернуться Стоуны, а потом задался вопросом, вернутся ли они вообще. Он не помнил ни лиц их, ни как они разговаривали и одевались. Вздохнул и с трудом скатился с кровати, а там оперся о комод и посмотрел на себя в зеркало.

Он открыл чулан и выбрал гавайскую рубашку. Порылся, пока не нашел бермуды – аккуратно выглаженные, они висели поверх пары коричневых саржевых брюк. Свою одежду он с себя сбросил и влез в шорты и рубашку. Снова посмотрелся в зеркало. Вышел в гостиную и налил себе выпить, и по пути обратно в спальню прихлебывал из стакана. Надел синюю рубашку, темный костюм, сине-белый галстук, черные броги. Стакан опустел, и он сходил за добавкой.

Снова в спальне посидел в кресле, скрестил ноги и улыбнулся, наблюдая себя в зеркале. Дважды прозвонил телефон и смолк. Он допил и снял костюм. Пошарил в верхних ящиках, пока не нашел трусики и бюстгальтер. Трусики натянул на себя, застегнул бюстгальтер, затем поискал в чулане наряд. Надел юбку в белую и черную клетку и попробовал затянуть на ней молнию. Натянул винного цвета блузку, которая застегивалась спереди. Задумался над туфлями, но понял, что на него на налезут. Долго выглядывал в окно гостиной из-за шторы. Потом вернулся в спальню и все убрал.

Есть ему не хотелось. Да и она ела немного. Они робко глянули друг на дружку и улыбнулись. Она встала из-за стола и убедилась, что ключ на полке, а потом быстро убрала со стола.

Он стоял в дверях кухни и курил сигарету – и смотрел, как она берет ключ.

– Устраивайся поудобнее, а я пока схожу через площадку, – сказала она. – Почитай газету или что-нибудь. – Она стиснула ключ в пальцах. Он, сказала, выглядит уставшим.

Он попробовал сосредоточиться на новостях. Почитал газету и включил телевизор. Наконец перешел площадку. Дверь была заперта.

– Это я. Ты еще там, милая?

Немного погодя защелка отодвинулась, Арлин вышла наружу и захлопнула дверь.

– Меня так долго не было? – спросила она.

– Ну да, – ответил он.

– Разве? – сказала она. – Наверное, с Киской заигралась.

Он вгляделся в нее, а она отвернулась, рука все еще на дверной ручке.

– Чудно́ это, – сказала она. – Знаешь… вот так заходить к кому-то.

Он кивнул, снял ее руку с дверной ручки и повел к их двери. Впустил их к ним в квартиру.

– И впрямь чудно́, – сказал он.

Он заметил белый пух, налипший ей на спину свитера, и щеки у нее порозовели. Принялся целовать ее в затылок и волосы, и она повернулась и тоже поцеловала его.

– Ох черт, – сказала она. – Черт, черт, – нараспев повторила она, по-девчоночьи хлопнув в ладоши. – Только что вспомнила. Я ей-же-ей забыла сделать то, зачем туда ходила. Не покормила Киску и ничего не полила. – Посмотрела на него. – Глупо же, правда?

– Не думаю, – ответил он. – Сейчас захвачу сигареты и схожу туда с тобой.

Она подождала, пока он не закрыл и не запер их дверь, а потом взяла его за руку, за мышцу, и сказала:

– Наверное, стоит тебе сказать. Я нашла кое-какие картинки.

Он остановился посреди площадки.

– Что за картинки?

– Сам посмотришь, – ответила она, не отводя от него взгляд.

– Поди ж ты. – Он ухмыльнулся. – Где?

– В выдвижном ящике, – сказала она.

– Поди ж ты, – повторил он.

И затем она произнесла:

– Возможно, они и не вернутся, – и тут же сама изумилась своим словам.

– Может статься, – сказал он. – Все что угодно может статься.

– А может, вернутся и… – но не договорила.

Весь короткий путь по площадке они держались за руки, а когда он заговорил, она едва расслышала.

– Ключ, – сказал он. – Дай мне.

– Что? – спросила она. Она не сводила глаз с двери.

– Ключ, – повторил он. – Он же у тебя.

– Боже мой, – проговорила она. – Ключ я оставила внутри.

Он подергал за ручку. Заперто. Затем ручку попробовала она. Та не поворачивалась. Губы у Арлин приоткрылись, а дышала она жестко, выжидающе. Он развел руки, и она к нему приникла.

– Не волнуйся, – произнес он ей на ухо. – Бога ради, не волнуйся.

Там они и остались. Обнимали друг дружку. Приникали к двери, как против ветра, и держались крепче.

Следующий короткий очерк об этом рассказе был включен в антологию «Срезая кромки: молодая американская проза 70-х» (Cutting Edges: Young American Fiction for the ‘70s), ред. Джек Хикс (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1973), с. 528–529.

Как замысел рассказа «Соседи» впервые пришли мне на ум осенью 1970-го, через два года после того, как я вернулся в Соединенные Штаты из Тель-Авива. В Тель-Авиве мы несколько дней присматривали за квартирой одних наших друзей. Хотя никаких проказ, описанных в рассказе, в действительности не происходило, пока мы присматривали за этой квартирой, должен признаться, что я немножко шарил в холодильнике и шкафчике с напитками. Я обнаружил, что это переживание – входить в чью-то пустую квартиру и выходить из нее два-три раза в день, какое-то время сидеть в чужих креслах, листать их книги и газеты и выглядывать из их окон – произвело на меня довольно сильное впечатление. Два года ушло на то, чтобы это впечатление выступило на поверхность как рассказ, но, как только это произошло, я просто сел и написал его. В то время рассказ этот казался мне довольно простым в написании и сложился довольно быстро после того, как я за него взялся. Настоящая же работа с рассказом – и, быть может, искусство рассказа – началась позднее. Первоначально рукопись была в два раза длиннее, но с каждой последующей редактурой я все подрезал и подрезал ее, а потом окорачивал еще, пока она не достигла нынешних длины и размеров.

Помимо смятения или нарушения центральной личности в рассказе – наверное, главной темы в этой работе, – думаю, что рассказ «Соседи» ухватывает сущность тайны или странность того, что отчасти возникает от обращения с материалом, в этом случае – со стилем рассказа. Ибо если он что-то и являет собой, то рассказ весьма «стилизованный», и это помогает придать ему ценности.

С каждым последующим походом в квартиру Стоунов Миллер все глубже и глубже втягивается в бездну, которую сам же и создает. Поворотный миг в рассказе наступает, конечно, когда Арлин настаивает на том, что в этот раз к соседям пойдет она одна, и после этого Билл наконец вынужден сходить за ней. Словами и всем видом своим (порозовевшие щеки и «белый пух, налипший ей на спину свитера») она выдает, что, в свою очередь, занималась там примерно тем же самым, чем и он, – рылась и шарила.

Мне кажется, что рассказ более или менее – художественная удача. Единственное мое опасение – он слишком водянист, слишком околичен и тонок, слишком бесчеловечен. Надеюсь, что это не так, но, говоря правду, я не рассматриваю его как такой рассказ, который полюбят безоговорочно и всецело ему предадутся; такой рассказ, который в конечном счете будут помнить за его размах, за широту, глубину и жизнеподобие его персонажей. Нет, это рассказ иной – не лучше, возможно, и я уж точно надеюсь, что не хуже; как бы то ни было, он другой, – и внутренние и внешние истины и ценности в этом рассказе имеют немного общего, боюсь, с персонажем или какими-то другими достоинствами, ценимыми в короткой прозе.

Что же до писателей и литературы, которые мне нравятся, то я склонен находить вокруг гораздо больше того, что мне по душе, чем нет. Мне кажется, нынче много хорошего пишется и публикуется как в крупных, так и в мелких журналах, да и в виде книг. Есть множество и того, что не так хорошо, но к чему обращать на это внимание? Мне сдается, что первый писатель моего поколения, а то и любого недавнего поколения – Джойс Кэрол Оутс, и всем нам придется учиться жить под этой сенью или этими чарами; по меньшей мере – в обозримом будущем.

Придумают тоже⁴

Мы поужинали, и я уже целый час сидела за кухонным столом, выключив свет, и наблюдала. Если сегодня он намерен заняться своим делом, то уже пора. Давно пора. Я уже три вечера его не видела. Но сегодня шторы в спальне были подняты, и свет горел.

И я как будто знала.

А потом увидела его. Он открыл наружную дверь с москитной сеткой и вышел на заднее крыльцо, в футболке и бермудах. Ну или, может быть, такие у него плавки. Он огляделся, спрыгнул с крыльца в темноту и пошел вдоль дома. Шустрый. Я бы его и не заметила, если бы специально не смотрела. Потом остановился у освещенного окна и заглянул внутрь.

– Верн! – позвала я. – Верн, давай быстрее! Он вышел. Скорей сюда!

Верн сидел в гостиной и читал газету под телевизор. Слышно было, как газета упала на пол.

– Главное, чтобы он тебя не заметил! – сказал Верн. – К окну слишком не приближайся.

Верн всегда так говорит: не слишком приближайся к окну. Я думаю, Верну слегка не по себе, что мы подглядываем. Но я же знаю, что ему нравится. Он сам сказал.

– Да он не видит нас в темноте.

Я ему каждый раз так отвечаю. Длится это уже месяца три. С третьего сентября, если точнее. Во всяком случае, именно тогда я его там в первый раз заметила. А сколько это продолжалось раньше, не знаю.

Я в тот вечер уже думала звонить шерифу, а потом поняла, кто это. Без Верна не поняла бы. И даже когда он объяснил, въехала не сразу. Но с той поры стала наблюдать, и вот что я могу вам сказать: он это делает раз в два-три дня. Иногда чаще. И когда шел дождь, я его тоже там видела. Собственно, если дождьпошел, можете не сомневаться, он выйдет. Но сегодня ветрено и ясно. И луна.

Мы присели перед окном на корточки, и Верн откашлялся.

– Поглядите на него, – сказал Верн.

Верн курил и стряхивал пепел в ладонь, когда надо. И сигарету старался держать подальше от окна, когда затягивался. Верн все время курит; просто без остановки. Даже когда спит, пепельницу ставит в трех дюймах от лица. Если я ночью не сплю, он тоже просыпается и курит.

– Боже правый, – сказал Верн.

– Что в ней такого, чего в других женщинах нет? – сказала я Верну через минуту.

Мы скрючились на полу, так что над подоконником торчали только наши головы, и смотрели на мужика, который стоял и пялился в окно своей собственной спальни.

– Ага, поехали, – сказал Верн. И кашлянул прямо у меня над ухом.

Мы стали смотреть дальше.

Я поняла, что за шторой кто-то есть. Наверное, раздевается. Но ничего не видно. Я стала щуриться. Верн читал в очках, в них же и пришел, так что видно ему было лучше, чем мне. Тут вдруг штору отдернули, и там была женщина, спиной к окну.

– Вот что она сейчас делает? – спросила я, хотя и так прекрасно знала.

– Ради бога, – сказал Верн.

– Что она делает, Верн? – сказала я.

– Снимает одежду, – сказал Верн. – Ты сама-то как думаешь, что она делает?

Потом свет погас, и мужик пошел вдоль стены обратно. Приоткрыл сетку и скользнул внутрь, а чуть погодя свет потушили совсем.

Верн кашлянул, потом кашлянул еще раз и покачал головой. Я зажгла свет. Верн стоял на коленях. Потом встал и прикурил сигарету.

– Когда-нибудь я скажу этой шлюхе все, что о ней думаю, – сказала я и поглядела на Верна.

Верн хохотнул.

– Я тебе точно говорю, – сказала я. – Увижу ее в магазине и скажу ей прямо в лицо.

– Я бы не стал. Тебе это зачем? – сказал Верн.

Но было понятно: он знает, что я не всерьез. Он нахмурился и стал разглядывать ногти. Потом покатал во рту языком и прищурился, как всегда, когда собирается с мыслью. Потом выражение лица у него поменялось, и он поскреб подбородок.

– Ничего подобного ты делать не станешь, – сказал он.

– Вот увидишь, – сказала я.

– Блин, – сказал он.

Я пошла за ним в гостиную. Мы оба были на взводе. Так на нас это действует.

– Посмотрим, – сказала я.

Верн загасил сигарету в большой пепельнице. Встал возле кожаного кресла и с минуту смотрел в телик.

– Ничего такого они не делают, – сказал он. А потом еще кое-что сказал. Он сказал: – А может, что-то в этом иесть. – Верн снова закурил. – Тебе-то откуда знать.

– Если кто-то станет подглядывать ко мне в окно, – сказала я, – я вызову копов. Ну если только это будет не Кэри Грант, – сказала я.

Верн пожал плечами.

– Сама не знаешь, что несешь, – сказал он.

Мне захотелось есть. Я пошла к буфету, пробежалась по полкам, затем открыла холодильник.

Потом окликнула Верна:

– Ты что-нибудь будешь?

Он не ответил. Я услышала, как в ванной зашумела вода. Но мне показалось, что перекусить он не откажется. Как раз настало время, когда мы обычно хотим есть. Я поставила на стол хлеб и мясную нарезку и открыла банку супа. Достала крекеры и арахисовое масло, холодный мясной рулет, огурчики, оливки и чипсы. Поставила на стол. А потом подумала: яблочный пирог же.

Верн пришел в халате и фланелевой пижаме. Волосы у него были влажные и зачесаны назад, и от него пахло туалетной водой. Он оглядел стол.

– А как насчет миски хлопьев с коричневым сахаром? – сказал он. Потом сел и положил рядом с тарелкой газету.

Мы поели. В пепельнице косточки от оливок лежали вперемешку с окурками.

Потом Верн поднял голову, усмехнулся и сказал:

– А что это за дивный запах?

Я пошла к духовке и достала два куска яблочного пирога, залитых сверху расплавленным сыром.

– Вот это я понимаю, – сказал Верн.

Немного погодя он сказал:

– Все, я больше не могу. Пойду в постель.

– Я тоже, – сказала я. – Только со стола уберу.

Я счищала остатки еды с тарелок в мусорное ведро и вдруг заметила муравьев. Пригляделась как следует. Они ползли откуда-то из-за труб, которые под раковиной, сплошным потоком, забирались в ведро с одной стороны, а с другой спускались, безостановочно. Я отыскала в ящике спрей и обрызгала ведро и снаружи, и изнутри, а потом еще и под раковиной – везде, докуда смогла дотянуться. Затем вымыла руки и еще раз напоследок оглядела кухню.

Верн спал. И храпел. Через несколько часов он проснется, сходит в ванную и начнет курить. Маленький телевизор в ногах кровати он не выключил, но изображение шло полосами.

Мне хотелось рассказать Верну про муравьев.

Какое-то время я готовилась ко сну, потом наладила картинку и забралась под одеяло. Верн издавал звуки, которые всегда издает во сне.

Я немного посмотрела телик, но там шло ток-шоу, а я не люблю ток-шоу. Я снова вспомнила про муравьев.

Через какое-то время мне начало казаться, что они в доме повсюду. Я подумала: а что, если разбудить Верна и сказать ему, что мне приснился плохой сон. Но вместо этого я встала и пошла за баллончиком. Еще раз заглянула под раковину. Но муравьев там не осталось. Я стала включать свет по всему дому, пока в доме не стало светлее, чем днем.

Ходила и брызгала.

Потом наконец раздвинула на кухне шторы и выглянула в окно. Дул ветер, и я слышала, как ломаются ветки.

– Вот же шлюха, – сказала я. – Придумают тоже.

Я и похуже слова говорила, такие слова, которые повторять не стану.

Они тебе не муж⁵

Эрл Обер с одного коммивояжерского места уволился, а на другое пока не поступил. А вот его жена Дорин работала в ночь официанткой в круглосуточной кофейне на краю города. Однажды вечером, изрядно набравшись, Эрл решил заглянуть к ней в кофейню и чего-нибудь перехватить. Ему хотелось узнать, где Дорин работает, хотелось выяснить, не перепадет ли чего на халяву.

Он сел у стойки и стал изучать меню.

– Ты зачем здесь? – спросила Дорин, едва его увидев. Потом передала повару какой-то заказ. – Ты что заказывать собираешься, Эрл? – спросила она. – Дети в порядке?

– Нормально, – ответил Эрл. – Два кофе и пару бутербродов, которые под номером два.

Дорин записала.

– А не получится… ну, сама знаешь? – спросил он и подмигнул.

– Нет, – отрезала она. – И не говори со мной сейчас. Я занята.

Эрл пил кофе и ждал, когда принесут бутерброды. Рядом присели двое мужчин в деловых костюмах – узлы галстуков ослаблены, воротнички рубашек расстегнуты – и заказали кофе. Когда Дорин отошла, унося кофейник, один сказал другому:

– Глянь-ка, ну и зад. Ну вообще.

Второй рассмеялся.

– Я видал и получше, – сказал он.

– Так и я о том же, – сказал первый. – Но есть мужики, которым нравится пожирнее.

– Мне нет, – сказал второй.

– Мне тоже, – сказал первый. – Я именно это и хотел сказать.

Дорин поставила перед Эрлом бутерброд. Рядом с бутербродом лежали жареный картофель, капустный салат, маринованный огурчик.

– Что-то еще? – спросила она. – Стакан молока?

Он не ответил. Она не отходила, и он покачал головой.

– Принесу тебе еще кофе, – сказала она.

Вернулась, налила кофе и ему, и двум другим посетителям. Потом взяла креманку, повернулась положить в нее мороженого. Нагнулась к контейнеру, принялась подцеплять мороженое ложечкой. Белая юбка сморщилась на бедрах, поползла вверх по ногам. Открылась подвязка – розовая, открылись ляжки – мятые, серые и слегка волосатые, сосудики разбегались во все стороны густой сеткой.

Мужчины, сидевшие рядом с Эрлом, переглянулись. Один приподнял брови. Другой ухмыльнулся и продолжал смотреть на Дорин поверх чашки – она поливала мороженое шоколадным сиропом. Когда она начала встряхивать баллончик со взбитыми сливками, Эрл встал, не доев, и зашагал к двери. Слышал, как она его зовет, но не остановился.

Посмотрел, как там дети, прошел во вторую спальню, разделся. Натянул одеяло, закрыл глаза, позволил себе подумать. Ощущение началось с лица, поползло в желудок, к ногам. Эрл открыл глаза, покатал голову по подушке. Потом перевернулся на свою сторону и уснул.

Утром, отправив детей в школу, Дорин вошла в спальню, подняла штору. Эрл уже проснулся.

– Посмотри на себя в зеркало, – сказал он.

– Чего? – сказала она. – Ты вообще о чем?

– Просто посмотри на себя в зеркало, – сказал он.

– И что я там должна увидеть? – сказала она. Тем не менее посмотрела в зеркало над туалетным столиком, откинула волосы с плеч.

– Ну? – сказал он.

– Чего – ну? – сказала она.

– Неприятно мне это говорить, – начал Эрл, – но мне кажется, тебе не мешало бы сесть на какую-нибудь диету. Я серьезно. Честно. Сбросить бы тебе несколько фунтов. Только не злись.

– Да ты что? – сказала она.

– Что слышала. Мне кажется, тебе стоит сбросить несколько фунтов. Хотя бы несколько, – сказал он.

– Ты мне раньше ничего не говорил, – сказала она. Задрала ночную рубашку выше бедер, повернулась, чтобы разглядеть в зеркале живот.

– А мне раньше это не мешало, – сказал он, стараясь тщательно подбирать слова.

Дорин, так и не опустив рубашку, повернулась к зеркалу спиной, посмотрела через плечо. Приподняла рукой ягодицу, уронила обратно.

Эрл закрыл глаза.

– Может, я чушь несу, – сказал он.

– Да нет, мне и правда стоит скинуть немного. Но это будет тяжело, – сказала Дорин.

– Верно, легко не будет, – сказал он. – Но я тебе помогу.

– Может, ты и прав, – сказала она. Уронила подол рубашки, посмотрела на него, сняла ее вовсе.

Они заговорили про диеты. Белковые, овощные, на грейпфрутовом соке. Решили, что на стейки, которые нужны для белковой диеты, им не хватит денег. А насчет овощей Дорин сказала, что не больно-то их любит. И грейпфрутовый сок ей совсем не по душе, так что совершенно непонятно, что теперь делать.

– Ладно, черт с ним, – сказал Эрл.

– Нет, ты прав, – сказала она. – Я что-нибудь попробую.

– Может, делать упражнения? – сказал он.

– Мне и на работе упражнений хватает, – сказала она.

– Тогда просто не ешь, – сказал Эрл. – Хотя бы несколько дней.

– Ладно, – сказала Дорин. – Попробую. На несколько дней меня хватит. Ты меня убедил.

– Последнее слово всегда за мной, – сказал Эрл.

Он посмотрел, сколько денег осталось у них на счете, доехал до магазина уцененных товаров, купил напольные весы. Осмотрел продавщицу, пока она пробивала ему чек.

Дома он велел Дорин раздеться догола и встать на весы. Поморщился, увидев ее вены. Прочертил одну пальцем – она выступала над ляжкой.

– Ты чего? – спросила Дорин.

– Ничего, – ответил он.

Глянул на весы, записал цифру на листочке бумаги.

– Ну вот, – сказал он. – Ну вот.

Почти всю середину следующего дня он провел на собеседовании. Работодатель, коренастый мужик, прихрамывая, показывал Эрлу сантехническое оборудование на складе, а потом спросил, готов ли Эрл к командировкам.

– А то не готов, – ответил Эрл.

Мужик кивнул.

Эрл улыбнулся.

Звук телевизора он услышал еще прежде, чем переступил порог дома. Прошел через гостиную – дети даже голов не подняли. На кухне Дорин, в рабочей форме, ела яичницу с ветчиной.

– Ты чего делаешь? – спросил Эрл.

Она продолжала жевать, надув щеки. А потом выплюнула все в салфетку.

– Не удержалась, – сказала она.

– Слабачка! – сказал Эрл. – Ладно, давай, ешь! Давай!

Он ушел в спальню, закрыл дверь, лег поверх покрывала. Телевизор все работал. Он завел руки за голову, уставился в потолок.

Дорин открыла дверь.

– Я еще раз попробую, – сказала она.

– Ладно, – сказал он.

Утром третьего дня она позвала его в ванную.

– Гляди, – сказала она.

Он посмотрел на весы. Открыл ящик, вытащил бумажку, снова посмотрел на весы – она широко улыбалась.

– Три четверти фунта, – сказала она.

– Уже что-то, – сказал он и похлопал ее по бедру.

Он читал объявления о найме. Сходил в государственную службу занятости. Каждые три-четыре для ездил на собеседования, по вечерам считал ее чаевые. Расправлял на столе долларовые бумажки, складывал в стопки монеты по пять, десять и двадцать пять центов, чтобы выходило по доллару в каждой стопке. Каждое утро заставлял ее вставать на весы.

За две недели она похудела на три с половиной фунта.

– Кусочничаю я, – сказала она. – Весь день голодаю, а на работе кусочничаю. Вот вес и не уходит.

Впрочем, через неделю она уже похудела на пять фунтов. Еще через неделю – на девять с половиной. Одежда стала ей велика. Пришлось залезть в заначку на аренду и купить ей новую форму.

– Мне на работе всякое говорят, – сказала она.

– Какое еще всякое? – спросил Эрл.

– Ну, например, что я бледная, – сказала она. – И на себя не похожа. Считают, что я слишком сильно худею.

– Чего плохого в том, чтобы худеть? – спросил он. – Не обращай ты на них внимания. Пусть не лезут не в свое дело. Они тебе не муж. Тебе с ними не жить.

– Но мне с ними работать, – сказала Дорин.

– Это верно, – сказал Эрл. – Но они тебе не муж.

Каждое утро он шел следом за ней в ванную и ждал, пока она встанет на весы. Опускался на колени, в руках – карандаш и тот самый листок бумаги. Листок уже испещрили даты, дни недели, цифры. Он смотрел на цифру на весах, сверялся с листком и либо кивал головой, либо поджимал губы.

Дорин стала дольше залеживаться в постели. Ложилась снова, отправив детей в школу, устраивалась подремать днем, перед уходом на работу. Эрл помогал ей по хозяйству, смотрел телевизор, давал ей поспать. Сам ходил по магазинам, время от времени ездил на собеседования.

Однажды вечером он уложил детей, выключил телевизор и решил сходить пропустить рюмочку. Когда бар закрылся, он доехал до кофейни.

Сел за стойку, стал ждать. Увидев его, она спросила:

– Дети в порядке?

Эрл кивнул.

Заказ сделал не сразу. Долго смотрел, как она перемещается за стойкой. В конце концов выбрал чизбургер. Она передала заказ повару и отошла обслужить кого-то еще.

Появилась другая официантка, с кофейником, налила Эрлу кофе.

– Кто эта твоя подружка? – спросил он, кивнув в сторону жены.

– Ее Дорин зовут, – ответила официантка.

– Она здорово изменилась с тех пор, как я ее в прошлый раз видел, – сказал он.

– Вот не заметила, – сказала официантка.

Он съел чизбургер, выпил кофе. За стойку постоянно кто-то садился, а кто-то вставал. Дорин обслуживала почти всех, кто за стойкой, хотя иногда подходила и другая официантка, брала заказы. Эрл наблюдал за женой, внимательно вслушивался. Ему дважды пришлось отойти в уборную. И оба раза он переживал, что пропустил что-то важное. Вернувшись во второй раз, он увидел, что чашку его унесли, а место заняли. Он сел на табурет в дальнем конце стойки, рядом со стариком в полосатой рубашке.

– Чего хочешь? – спросила Дорин, снова увидев Эрла. – Тебе домой не пора?

– Налей мне кофе, – сказал он.

Сидевший с ним рядом старик читал газету. Он оторвался от чтения, посмотрел, как Дорин наливает Эрлу кофе. Когда она отошла, проследил за ней глазами. Потом снова уткнулся в газету.

Эрл потягивал кофе и ждал, когда старик заговорит. Следил за ним уголком глаза. Старик доел, отодвинул в сторону тарелку. Закурил сигарету, сложил перед собой газету, стал читать дальше.

Подошла Дорин, убрала грязную тарелку, налила старику еще кофе.

– И как вам она? – сказал Эрл старику, кивая вслед уходившей Дорин. – Как-по вашему, ничего?

Старик поднял глаза. Посмотрел на Дорин, потом на Эрла, потом снова уткнулся в газету.

– Ну, так как вам она? – сказал Эрл. – Я вам вопрос задаю. Хорошо выглядит или нет? Отвечайте.

Старик пошуршал газетой.

Когда Дорин снова зашагала вдоль стойки, Эрл подтолкнул старика плечом и сказал:

– Скажу вам одну вещь. Слушайте. Поглядите, какой у нее зад. Вот всмотритесь внимательнее. Можно мне мороженое с шоколадом? – обратился он к Дорин.

Она остановилась перед ним, выдохнула. Потом повернулась, взяла креманку, ложку для мороженого. Наклонилась над холодильником, потянулась вниз, вдавила ложечку в толщу мороженого. Эрл посмотрел на старика и, когда юбка Дорин поползла вверх по ляжкам, подмигнул. Но старик как раз поймал взгляд другой официантки. А потом сунул газету подмышку и полез в карман.

Вторая официантка подошла к Дорин.

– Это чего за тип? – сказала она.

– Который? – сказала Дорин и огляделась, держа креманку в руке.

– Вон тот. – Вторая официантка кивнула на Эрла. – Чё за козел такой?

Эрл навесил на лицо самую очаровательную свою улыбку. Задержал ее там. Держал, пока лицо не разъехалось окончательно.

Но вторая официантка просто разглядывала его, а Дорин принялась медленно покачивать головой. Старик положил рядом с чашкой какую-то мелочь, встал – но тоже задержался, чтобы услышать ответ. Все они вглядывались в Эрла.

– Коммивояжер. Мой муж, – наконец сказала Дорин, передернув плечами.

А потом поставила перед ним мороженое без шоколадного сиропа и пошла пробивать ему чек.

Вы доктор?⁶

Когда зазвонил телефон, он выбежал из кабинета в халате, пижаме и тапочках. Уже десять с чем-то, так что звонок мог быть от жены. Она привыкла звонить поздно, когда уезжала из города и прикладывалась к рюмке. Работала она по закупкам и уехала еще в начале недели.

– Да, дорогая, – сказал он. А потом еще раз: – Привет.

– Кто это? – спросил женский голос.

– Нет, ктоэто? – сказал он. – Какой номер вы набрали?

– Минутку, – сказала женщина. – Я набрала двести семьдесят три восемьдесят шестьдесят три.

– Это мой номер, – сказал он. – Откуда он у вас?

– Не знаю. Был написан на бумажке, когда я вернулась с работы, – сказала женщина.

– А кто его записал?

– Не знаю. Наверное, няня. Кто же еще.

– Ладно, я понятия не имею, откуда она его взяла, – сказал он, – но это мой домашний номер, и в телефонной книге его нет. Я был бы вам весьма признателен, если бы вы эту бумажку просто выбросили. Алло? Вы меня слышите?

– Да, я вас слышу, – сказала женщина.

– Что-то еще? – сказал он. – Уже поздно, и я очень занят.

Грубить ему не хотелось, но и рисковать было незачем.

Он сел на стул рядом с телефоном и сказал:

– Простите за резкость. Я просто хотел сказать, что сейчас действительно поздно, а еще я не понимаю, откуда у вас мой номер.

Он снял тапок и стал массировать ступню, держа трубку возле уха.

– Я тоже не знаю откуда, – сказала она. – Я же вам уже сказала, что просто увидела его на бумажке, и больше там ничего написано не было. Я спрошу у Аннетт – это няня, – когда она придет завтра. Простите, что побеспокоила. Мне эта бумажка только что попалась на глаза. Я, как пришла, все время была на кухне.

– Да ладно вам, – сказал он, – забудьте. Просто выбросьте ее или типа того и забудьте. Ничего страшного не произошло, так что не беспокойтесь.

Он переложил трубку от одного уха к другому.

– А у вас голос хорошего человека, – сказала женщина.

– Правда? Очень мило с вашей стороны.

Он отдавал себе отчет в том, что трубку уже давно пора было повесить, но в комнате стояла тишина, и было приятно слышать в ней голос, хотя бы свой собственный.

– Ну конечно, – сказала она. – Сразу слыхать.

Он поставил ногу на пол.

– А позвольте спросить, как вас зовут? – сказала она.

– Арнольд, – сказал он.

– А имя? – сказала она.

– Так это и есть мое имя – Арнольд, – сказал он.

– Ой, простите, – сказала она, – так, значит, Арнольд – этоимя. А фамилия, Арнольд? Как ваша фамилия?

– Мне действительно придется повесить трубку, – сказал он.

– Арнольд, ради бога, меня зовут Клара Холт. А теперь, мистер Арнольд, какваша фамилия?

– Арнольд Брейт, – сказал он и тут же добавил: – Клара Холт. Очень приятно. Однако, мисс Холт, теперь мне, кажется, и впрямь придется повесить трубку. Я жду звонка.

– Простите, Арнольд. Я совсем не собиралась вас задерживать, – сказала она.

– Все в порядке, – сказал он. – Приятно было с вами побеседовать.

– Спасибо на добром слове, Арнольд.

– Подождете еще минутку? – сказал он. – Нужно кое-что проверить.

Он сходил в кабинет за сигарой. Какое-то время ушло на то, чтобы прикурить ее от настольной зажигалки. Потом он снял очки и поглядел на себя в зеркало над камином. Обратно к телефону он шел едва ли не с опаской: а вдруг она уже отбилась.

– Алло?

– Алло, Арнольд, – сказала она.

– Я думал, вы уже повесили трубку.

– Нет, конечно, – сказала она.

– Так вот, насчет моего номера, – сказал он. – Не думаю, что это повод для беспокойства. Наверное, имеет смысл просто его выбросить.

– Да, конечно, Арнольд, – сказала она.

– Ну что ж, тогда, наверное, пора прощаться.

– Да, конечно, – сказала она. – Самое время пожелать вам доброй ночи.

Он услышал, как она набрала воздуха.

– Я понимаю, что могу показаться навязчивой, Арнольд, но как вам кажется, может быть, нам стоило бы увидеться и поговорить? Буквально на пару минут?

– Боюсь, что это невозможно, – сказал он.

– На одну минутку, Арнольд. Я же нашла ваш номер, и все такое. Мне кажется, это все не просто так, Арнольд.

– Я пожилой человек, – сказал он.

– Ну что вы такое говорите, – сказала она.

– Нет, правда, я старик, – сказал он.

– Может быть, мы все-таки встретимся где-нибудь, Арнольд? Видите ли, я не все вам сказала. Есть еще кое-что, – сказала женщина.

– Что вы имеете в виду? – сказал он. – О чем речь? Алло?

Она повесила трубку.

Когда он готовился ко сну, позвонила жена, не слишком трезвая, он это сразу понял, и они чуть-чуть поболтали, но про тот, другой звонок он ей ничего не сказал. Потом, когда он уже откинул одеяло, опять зазвонил телефон.

Он снял трубку.

– Алло. Это Арнольд Брейт.

– Арнольд, мне так жаль, что связь прервалась. И я действительно считаю, что встретиться нам необходимо, нам обоим.

На следующий день, ближе к вечеру, вставляя ключ в дверной замок, он услышал, как звонит телефон. Он бросил портфель и, как был, в пальто, перчатках и шляпе, подбежал к столу и взял трубку.

– Арнольд, мне очень неудобно беспокоить вас еще раз, – сказала женщина. – Но вы просто обязаны прийти сегодня вечером ко мне домой, часов в девять или в половине десятого. Можете сделать это для меня, Арнольд?

Когда она произнесла его имя, сердце у него забилось быстрее.

– Я не могу, – сказал он.

– Прошу вас, Арнольд, – сказала она. – Это очень важно, иначе бы я вас не просила. Я не могу сегодня выйти из дома, потому что Черил простудилась и я опасаюсь за сына.

– А где ваш муж? – Он выдержал паузу.

– Я не замужем, – сказала она. – Вы же придете, ведь правда?

– Ничего не могу обещать, – сказал он.

– Я вас просто умоляю, приезжайте, – сказала она, потом скороговоркой продиктовала адрес и дала отбой.

– «Я вас просто умоляю, приезжайте», – повторил он, по-прежнему держа в руке трубку.

Он медленно снял перчатки, затем пальто. Он знал, что осторожность не помешает. Он пошел помыть руки. Подняв глаза на зеркало в ванной, увидел шляпу. Именно в этот момент он принял решение встретиться с ней, после чего снял шляпу и очки и умылся. Потом оглядел ногти.

– Вы улицей не ошиблись? – спросил он у водителя такси.

– Та самая улица, а вон тот самый дом, – сказал водитель.

– Езжайте мимо, – сказал он. – Высадите меня в конце квартала.

Он расплатился с водителем. Окна верхнего этажа освещали балконы. У перил стояли кашпо и какая-то разрозненная садовая мебель. Он пошел к двери; с одного из балконов за ним, облокотившись о перила, наблюдал толстый мужчина в фуфайке.

Он нажал кнопку под надписью «К. ХОЛТ». Сигнал прошел, он сделал шаг назад и открыл дверь. По лестнице он поднимался медленно, с короткими передышками на каждой лестничной площадке. Ему вспомнилась гостиница в Люксембурге, много лет тому назад, где им с женой каждый день приходилось подниматься на пятый этаж. Он почувствовал внезапную боль в боку, подумал, вот сейчас сердце, представил, как у него отказывают ноги и как он с грохотом катится вниз по ступенькам. Он вынул платок и промокнул лоб. Потом снял очки и стал протирать стекла, дожидаясь, пока не успокоится сердце.

Он оглядел коридор. В доме было очень тихо. Он остановился возле ее двери, снял шляпу и осторожно постучал. Дверь хлопнула, за ней стояла маленькая толстая девочка в пижаме.

– Вы Арнольд Брейт? – сказала она.

– Да, это я, – сказал он. – А где твоя мама?

– Она сказала, чтобы вы проходили. И чтобы я сказала вам, что она пошла в аптеку за сиропом от кашля и аспирином.

Он закрыл за собой дверь.

– Как тебя зовут? Мама говорила, но я забыл.

Девочка не ответила, и он попробовал еще раз:

– Как тебя зовут? Случайно, не Ширли?

– Черил, – сказала она. – Ч-е-р-и-л.

– Ага, теперь вспомнил. Согласись, почти угадал.

Она ушла в дальнюю часть комнаты, села на мягкую скамеечку и посмотрела на него.

– Так, значит, ты заболела? – сказал он.

Она замотала головой.

– Ты не болеешь?

– Нет, – сказала она.

Он огляделся. Свет шел от золотистого торшера, к стойке которого крепились большая пепельница и полка для журналов. У дальней стены еле слышно бормотал телевизор. Дальше был узенький коридорчик, наверное к спальне. Газовый обогреватель был включен на максимум, и в воздухе висел тяжелый аптечный запах. На кофейном столике были разбросаны бигуди и шпильки, на кушетке лежал розовый купальный халат.

Он опять посмотрел на девочку, потом перевел взгляд чуть дальше, на кухню и на стеклянную дверь, которая выходила с кухни на балкон. Дверь была приоткрыта, он вспомнил про толстого мужчину в фуфайке, и по спине у него пробежал холодок.

– Мама вышла на минутку, – внезапно проснулась девочка.

Шляпа по-прежнему была у него в руках, он качнулся вперед на пальцах ног и посмотрел на нее.

– Я, наверное, пойду, – сказал он.

В замочной скважине провернулся ключ, дверь распахнулась, и в квартиру вошла маленькая бледная конопатая женщина с бумажным пакетом в руках.

– Арнольд! Как я рада, что вы пришли!

Она окинула его взглядом, быстро и настороженно, а потом пошла с пакетом на кухню, как-то странно покачивая на ходу головой. Он услышал, как хлопнула дверца буфета. Девочка сидела на скамейке и смотрела на него. Он переместил вес тела сперва на одну ногу, потом на другую, потом надел было шляпу, но тут же снял, потому что в комнату вошла женщина.

– Вы доктор? – спросила она.

– Нет, – удивленно сказал он. – Нет, я не доктор.

– Понимаете, Черил заболела. И я вышла купить кое-то. Почему бы тебе не принять у нашего гостя пальто? – сказала она, обернувшись к девочке. – Вы уж ее простите. У нас нечасто бывают гости.

– Я не смогу остаться, – сказал он. – Да и приходить мне, наверное, не стоило.

– Прошу вас, садитесь, – сказала она. – Мы же не сможем вот так поговорить. Только разрешите, я сперва дам ей лекарство. А потом поговорим.

– Мне правда пора, – сказал он. – По телефону мне показалось, что у вас действительно что-то произошло. Я пойду.

Руки у него едва заметно подергивались в такт словам, он только сейчас это заметил.

– Я поставлю чайник, – донесся до него женский голос. Она как будто совсем его не слышала. – Потом дам Черил лекарство, а потом сможем поговорить.

Она положила девочке руки на плечи и увела в кухню. Он увидел, как она взяла ложку, открыла какой-то пузырек, взглянула на этикетку и отмерила две порции.

– А теперь, милая, пожелай мистеру Брейту доброй ночи и иди в свою комнату.

Он кивнул девочке и прошел следом за женщиной в кухню. На стул, который она ему предложила, он садиться не стал и занял тот, с которого мог видеть балкон, коридор и маленькую гостиную.

– Не возражаете, если я выкурю сигару? – спросил он.

– Не возражаю, – сказала она. – Вряд ли меня это как-то побеспокоит, Арнольд. Прошу вас.

Он передумал. Он положил руки на колени и придал лицу серьезное выражение.

– И все-таки я никак не могу взять в толк, – сказал он. – Это просто ни в какие рамки не вписывается, честное слово.

– Я понимаю, Арнольд, – сказала она. – Вам, наверное, хотелось бы услышать историю о том, как ваш номер оказался у меня?

– Ну конечно, – сказал он.

Они сидели друг напротив друга и ждали, пока вскипит вода. Он слышал, как работает телевизор. Он обвел глазами кухню, потом опять взглянул в сторону балкона. Вода начала закипать.

– Вы собирались рассказать мне про номер, – сказал он.

– Что вы сказали, Арнольд? Извините, – сказала она.

Он откашлялся.

– Расскажите, как к вам попал мой номер, – сказал он.

– Я спросила у Аннетт. Это няня – ну да вы знаете. Ну, в общем, она сказала, что, пока она была здесь, кто-то позвонил по телефону и спросили меня. И оставили номер, по которому перезвонить. А потом она дала мне ваш номер. Больше я ничего не знаю. – Она подвигала по столу чашку. – Простите, что больше ничего не могу вам рассказать.

– У вас вода кипит, – сказал он.

Она достала молоко, сахар, ложечки и залила кипятком пакетики с чаем.

Он положил себе сахару и стал помешивать чай.

– Вы сказали, что у вас какое-то важное дело.

– Ах, вы обэтом, – сказала она и отвернулась. – Я сама не понимаю, почему так сказала. Не знаю, что на меня такое нашло.

– Значит, никакого дела нет?

– Нет. То естьда. – Она покачала головой. – В смысле, все, как вы сказали. Никакого дела нет.

– Понятно, – сказал он, продолжая помешивать чай. – Весьма необычная ситуация. – Он немного помолчал и добавил, обращаясь скорее к самому себе: – Весьма необычная.

Он тихо улыбнулся, потом отодвинул чашку в сторону и дотронулся до губ салфеткой.

– Но вы же не уйдете? – сказала она.

– Придется, – сказал он. – Мне должны позвонить. Домой.

– Только не сейчас, Арнольд.

Она с грохотом отодвинула стул и встала. Глаза у нее были светло-зеленые, глубоко посаженные, и вокруг них было что-то еще, что поначалу он принял на темный макияж. Сам того не ожидая, прекрасно отдавая отчет в том, что будет себя за это презирать, он встал и неловко обнял ее за талию. Она дала поцеловать себя, ресницы у нее задрожали и на секунду она закрыла глаза.

– Уже поздно, – сказал он, отпустил ее и, едва не потеряв равновесие, сделал шаг назад. – Большое вам спасибо. Но мне действительно пора идти, миссис Холт. Спасибо за чай.

– Вы же придете еще, да, Арнольд, – сказала она.

Он покачал головой.

Она проводила его к двери, он протянул руку. Он слышал, как работает телевизор. Звук явно прибавили. Он вспомнил, что есть еще один ребенок –мальчик. Интересно, где он был все это время?

Она пожала ему руку, потом быстро подняла ее к губам.

– Не забывайте меня, Арнольд.

– Не забуду, – сказал он. – Клара. Клара Холт, – сказал он.

– Мы хорошо поговорили, – сказала она. И что-то сняла у него с лацкана пиджака, волосок или ниточку. – Я очень рада, что вы пришли, и я уверена, вы придете еще.

Он внимательно на нее посмотрел, но она уже глядела в сторону, так, словно пыталась что-то запомнить.

– До свидания, Арнольд, – сказала она и закрыла дверь, едва не прищемив ему полу пальто.

– Странно, – сказал он, спускаясь по лестнице. – Клара. Клара Холт, – сказал он.

Выйдя на тротуар, он глубоко вдохнул уличный воздух и на секунду задержался, чтобы оглянуться на дом. Но так и не смог понять, где ее балкон. Толстый мужчина в фуфайке подвинулся чуть ближе к перилам и продолжал на него смотреть. Он засунул руки глубоко в карманы пальто и пошел прочь. Дойдя до дверей квартиры, он услышал, как внутри звонит телефон. Он постоял посреди комнаты, очень тихо, держа ключ кончиками пальцев, пока телефон не умолк. Потом, очень мягко, прикоснулся к груди и почувствовал сквозь несколько слоев одежды, как бьется сердце. Потом, немного погодя, двинулся в сторону спальни.

И тут же снова ожил телефон, и на сей раз он снял трубку.

– Арнольд. Арнольд Брейт слушает, – сказал он.

– Арнольд? Ой, какие мы нынче вечером официальные! – сказала жена. Тон у нее был резкий, насмешливый. – Я с девяти часов тебе звоню. Пустился во все тяжкие, Арнольд?

Он стоял молча и оценивал ее голос на вкус.

– Ты меня слышишь, Арнольд? – сказала она. – Какой-то голос у тебя сегодня странный.

Отец⁷

Ребенок лежал в корзине рядом с кроватью, на нем были комбинезон и белый чепчик. Корзинку недавно подновили, выстлали стегаными одеяльцами и перевязали светло-голубыми лентами. Три сестры, совсем маленькие, мать, которая не так давно встала с постели и была еще сама не своя, и бабушка стояли вокруг ребенка и смотрели, как он таращит глаза и время от времени подносит ко рту кулак. Он не улыбался, не смеялся, только моргал время от времени и несколько раз подряд высовывал кончик языка, когда одна из сестер дотрагивалась до его подбородка. Отец был на кухне и слышал, как они играют с ребенком.

– Кого ты любишь, маленький? – сказала Филис и пощекотала ему подбородок.

– Он любит нас всех, – сказала Филис, – но больше всех он любит папу, потому что папа тоже мальчик.

Бабушка села на край кровати и сказала:

– Поглядите на эту крохотную ручку! Пухленькая-то какая. И пальчики! Совсем как у мамы.

– Ну разве он не прелесть? – сказала мать. – Такой крепенький, чудо ты мое. – Потом наклонилась, поцеловала ребенка в лоб и дотронулась рукой до одеяла. – Мы тоже все его любим.

– А на кого он похож, на кого он похож? – спросила Элис, и все еще теснее сгрудились вокруг корзины, чтобы посмотреть, на кого похож ребенок.

– Глаза у него красивые, – сказала Кэрол.

– Увсех младенцев красивые глаза, – сказала Филис.

– А губы дедушкины, – сказала бабушка. – Посмотрите, какие у него губы.

– А нос! А нос! – не унималась Элис.

– Что – нос? – переспросила мать.

– Он похож на чей-нибудь нос, – ответила девочка.

– Ну не знаю, – сказала мать. – Не вижу ничего такого.

– И губы… – продолжала ворковать бабушка. – И пальчики… – сказала она, раскрыв кулачок и распрямив ребенку пальцы.

– Ни на кого он не похож, – сказала Филис.

И они придвинулись еще ближе.

– Я знаю! Я знаю! – сказала Кэрол. – Он похож напапу!

И они опять принялись разглядывать младенца.

– А на кого похож папа? – спросила Филис.

– На кого похож папа? – повторила за ней Элис, и они все разом обернулись в сторону кухни, где за столом сидел отец, спиной к ним.

– Да ни на кого! – сказала Филис и тихо заплакала.

– Тсс, – сказала бабушка, отвела глаза в сторону, а потом снова посмотрела на ребенка.

– Папани на кого не похож! – сказала Элис.

– Но он же должен быть похож хоть на кого-то, – сказала Филис и вытерла глаза одной из лент; и все, кроме бабушки, посмотрели на отца, который сидел за столом.

Он развернулся, не вставая со стула, лицо у него было белое и пустое.

Никто ничего не сказал⁸

Я слышал – они на кухне. Что говорят, поди разбери, но что ругаются – это точно. Потом все стихло, она заплакала. Я пихнул Джорджа локтем. Думал – он проснется и что-нибудь им скажет, вдруг они одумаются и прекратят. Но Джордж такая паскуда. Он разорался и стал меня лягать.

– Отстань, козлина, – сказал он. – А то маме скажу!

– Ты, говнюк тупой, – сказал я. – Можешь хоть раз включить мозги? Они поругались, мама плачет. Послушай.

Он вслушался, оторвав голову от подушки.

– А и хрен с ними, – сказал он, отвернулся к стене и снова заснул. Джордж у нас исключительная паскуда.

Потом я услышал: папа вышел, чтобы успеть на автобус. Хлопнул входной дверью. Она мне и раньше говорила, что он хочет поломать семью. А я не хотел слушать.

Через некоторое время она пришла будить нас в школу. Голос какой-то странный – ну, даже не знаю. Я наврал, что у меня болит живот. Первая неделя октября, я пока еще ни дня занятий не пропустил, что она мне скажет? Она смотрела на меня, но думала, похоже, о чем-то другом. Джордж проснулся и слушал. То, что он проснулся, я понял по тому, как он шевелился в кровати. Ждал, чем у меня дело кончится, чтобы потом включиться в игру.

– Ладно. – Мама качнула головой. – Ну я даже не знаю. Хорошо, оставайся дома. Но только никакого телевизора.

Тут Джордж поднял голову.

– А мне тоже плохо, – сказал он маме. – Голова болит. Он меня ночью разбудил и потом лягался. Я вообще не спал.

– Все, хватит! – сказала мама. – Ты, Джордж, пойдешь в школу. Я не позволю тебе сидеть дома и весь день препираться с братом. Вставай и одевайся. Я серьезно. Не хватало мне с утра еще одного скандала.

Джордж дождался, пока она выйдет за дверь. Потом вылез из кровати через нижнюю спинку.

– Сука ты, – сказал он и сдернул с меня одеяло. Потом нырнул в ванную.

– Убью, – сказал я, но тихонько, чтобы мама не услышала.

Я пролежал в кровати, пока Джордж не ушел в школу. Когда мама начала собираться на работу, я спросил, не постелет ли она мне на диване. Сказал – хочу позаниматься. На кофейном столике лежали книги Эдгара Райса Берроуза, которые мне подарили на день рождения, и учебник обществоведения. Вот только читать не хотелось. Хотелось, чтобы она ушла – тогда можно будет смотреть телевизор.

Она спустила воду в унитазе.

Ждать стало невмоготу. Включил телевизор без звука. Пошел на кухню, где она оставила пачку сигарет, вытряс оттуда три штуки. Положил в буфет, вернулся на диван, открыл «Марсианскую принцессу». Мать вошла, глянула на телевизор, но ничего не сказала. Книга лежала открытой. Она подправила волосы перед зеркалом и ушла на кухню. Когда вернулась, я опять смотрел в книгу.

– Опаздываю. Пока, зайчик. – Решила не устраивать разборок про телевизор. Вчера вечером жаловалась, что уже забыла, каково это – уходить на работу не в «раздрызганном» состоянии. – Ничего не готовь. Не надо включать газовые горелки. Проголодаешься – в морозилке есть тунец. – Она посмотрела на меня. – Но если у тебя болит живот, лучше вообще ничего не есть. В общем, газ не включай. Слышал? Примешь вот это лекарство, зайчик, – надеюсь, к вечеру тебе полегчает. Надеюсь, всем нам к вечеру полегчает.

Она стояла на пороге и крутила дверную ручку. Похоже, хотела сказать что-то еще. На ней были белая блузка, широкий черный пояс, черная юбка. Иногда она называла все это «ансамблем», иногда – «формой». Сколько я себя помню, все это всегда висело в шкафу или на бельевой веревке, или стиралось вечером на руках, или гладилось утюгом в кухне.

Работала она со среды по понедельник.

– Пока, мам.

Я дождался, пока она заведет и прогреет машину. Послушал, как она отъезжает. Потом встал, включил звук, достал сигареты. Выкурил одну, подрочил под сериал про врачей и медсестер. Потом переключил программу. Потом выключил телевизор. Не хотелось мне ничего смотреть.

Дочитал главу, в которой Тарс Таркас влюбляется в зеленую женщину, – но на следующее утро этот ревнивый зять прямо у него на глазах оттяпывает ей голову. Читал я об этом раз в пятый. Потом пошел к ним в спальню, поглядел, что и как. Ничего конкретного не искал, вот разве что резинки опять попадутся, но я все обшарил – ни одной. Однажды я нашел в дальнем углу ящика банку вазелина. Я знал, вазелин как-то с этим связан, но как именно, непонятно. Рассмотрел этикетку в надежде разобраться, найти описание, что с ним делают или как и что мажут вазелином, типа того. Ничего. «Чистая вазелиновая мазь» – вот что было сказано на этикетке спереди. Я только прочел, у меня встал сразу. «Незаменим в детской», – было написано сзади. Я попытался провести связь между «детской» – горки, качели, песочницы, турники – и тем, что перед этим происходит в спальне. Я и раньше много раз открывал эту банку, нюхал содержимое, прикидывал, много ли ушло с предыдущего раза. На этот раз я с «Чистой вазелиновой мазью» возиться не стал. Просто убедился, что банка на месте. Порылся в нескольких ящиках, без особой надежды там что-то найти. Заглянул под кровать. Везде пусто. Залез в банку в платяном шкафу, где они держали деньги на продукты. Мелочи нет, только пятерка и доллар. Это заметят. Потом решил, что оденусь и схожу на Березовый ручей. Ловить форель еще разрешено с недельку, но почти все уже бросили это дело. Сидят дома и ждут, пока начнется сезон охоты на оленей и фазанов.

Вытащил старые шмотки. Поверх обычных носков надел шерстяные, тщательно зашнуровал ботинки. Сделал пару бутербродов с тунцом, намазал крекеры арахисовым маслом. Наполнил фляжку, прикрепил ее вместе с охотничьим ножом к поясу. Уже стоя в дверях, решил оставить записку. Написал: «Стало лучше, пошел на Березовый ручей. Скоро вернусь. Ок. 15:15». Это примерно через четыре часа. И примерно за пятнадцать минут до того, как Джордж вернется из школы. Прежде чем уйти, съел один бутерброд, запил стаканом молока.

Снаружи славно оказалось. Стояла осень. Но пока не холодало, разве что ночью. По ночам в садах зажигали печки для обогрева деревьев, утром просыпаешься – в носу кольцо черной дряни. Никто не возражал. Говорили, что иначе саженцы груш померзнут, так что чего уж тут.

Чтобы попасть на Березовый ручей, нужно дойти до конца нашей улицы, где она пересекается с Шестнадцатой авеню. Там свернуть налево, залезть на холм, где кладбище, потом спуститься к Леннокс, на которой китайский ресторан. Оттуда с перекрестка видно аэропорт, а Березовый ручей как раз за аэропортом. Шестнадцатая после перекрестка становится Видовой. По ней надо пройти немножко, там будет мост. По обе стороны дороги сады. Иногда в садах между деревьями бегают фазаны, но охотиться здесь нельзя – тебя может пристрелить грек по имени Мацос. Всего ходу минут сорок, типа того.

Я прошагал половину Шестнадцатой, и тут прямо передо мной у обочины остановилась красная машина. Водительница опустила окно на пассажирском сиденье и спросила, не подвезти ли меня. Худощавая, возле рта прыщики. Волосы завиты на бигудях. А так очень ничего. В коричневом свитере, под ним титьки что надо.

– Школу мотаешь?

– Типа того.

– Подбросить тебя?

Я кивнул.

– Садись давай. У меня времени мало.

Я засунул удочку и вершу на заднее сиденье. На полу и на сиденье кучей лежали мешки с продуктами из «Мел». Я попытался придумать, что бы такое сказать.

– Я на рыбалку, – сказал я. Снял кепку, передвинул фляжку, чтобы не мешала, устроился у окна.

– Ни за что бы не догадалась. – Она хихикнула. Вырулила обратно на дорогу. – Куда собрался-то? На Березовый?

Я кивнул. Посмотрел на кепку. Дядька купил мне ее в Сиэтле, когда ездил туда на хоккейный матч. Мне было не придумать, что бы еще сказать. Смотрел в окно, втягивал щеки. Вечно воображаешь себе, что тебя подберет вот такая вот женщина. И вы типа тут же влюбитесь друг в друга, она умчит тебя к себе и даст себя трахать по всему дому. Подумал – у меня начал вставать. Я опустил кепку на колени, закрыл глаза и попробовал думать про бейсбол.

– А я все говорю, что рано или поздно тоже научусь рыбачить, – сказала женщина. – Говорят, очень умиротворяющее занятие. А я жуть какая нервная.

Я открыл глаза. Мы остановились на перекрестке. Хотелось спросить: «А вы правда заняты? Может, прямо сегодня и поучимся?» Но мне страшно было на нее смотреть.

– Тебе так ближе? Мне здесь нужно сворачивать. Прости, я очень тороплюсь, – сказала она.

– Да, нормально. Хорошо. – Я выгрузил свои вещи. Надел кепку, потом снял снова, прежде чем заговорить. – Всего хорошего. Спасибо. Может, следующим летом. – А закончить не смог.

– В смысле – порыбачим? А то. – Она помахала мне двумя пальцами, как это делают женщины.

Я двинулся дальше, прикидывая в голове, что нужно было сказать. Много чего придумал. Чего я вообще такой? Я вжикнул удилищем по воздуху и пару раз гикнул. Надо было у нее для начала спросить, не можем ли мы пообедать вместе. У меня дома-то никого. И вот мы уже у меня в спальне под одеялом. Она спрашивает, можно ли не снимать свитер, а я такой – конечно, мне нормально. Трусики она тоже не хочет снимать. Да ладно, говорю я. Я не против.

Прямо над головой у меня прогудел «пайпер», заходя на посадку. Я уже был у самого моста. Слышал, как шумит ручей. Торопливо спустился к воде, расстегнулся и пустил струю над ручьем футов на пять. Наверняка рекорд. Потом не спеша съел второй бутерброд и крекеры с арахисовым маслом. Выпил половину воды из фляжки. Теперь можно и порыбачить.

Стал думать, откуда бы начать. Я здесь рыбачил уже три года, с тех самых пор, как мы сюда переехали. Папа раньше привозил сюда нас с Джорджем на машине, потом ждал – курил, насаживал червяков, менял леску, если старая рвалась. Начинали мы всегда с моста, а потом шли вниз по течению и всегда возвращались с уловом. Случалось, в начале сезона, весь лимит ловли выбирали. Я насадил наживку и решил несколько раз закинуть под мост.

Время от времени забрасывал под берег или к большому камню. Никакого толка. Посмотрел в одном месте, где вода неподвижная, а на дне куча желтых листьев, увидел нескольких раков – ползут, задрав вверх здоровенные уродские клешни. Из кучи хвороста порскнула перепелка. Я бросил палку – футах в десяти вскочил фазан-самец, переполошился – я едва не выронил удочку.

Теченье в ручье медленное, сам он не очень широкий. Я бы почти где угодно перешел, не набрав в сапоги. Пересек пастбище, все в лепешках коровьего навоза, добрался до места, где вода вытекает из большой трубы. Знал, что под трубой есть небольшой омут, поэтому осторожничал. Встал на колени рядышком, где можно закинуть удочку. Только крючок ушел под воду – сразу клюнуло, но вытащить я его не вытащил. Я чувствовал, как тянет. А потом сорвался, леска ослабла. Я насадил новую лососиную икринку, забросил еще несколько раз. Но уже зная, что нынче не свезет.

Прошел дальше по набережной, пролез под забором с табличкой «ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Там начиналась одна из взлетно-посадочных полос. Я постоял, посмотрел на цветочки, росшие в трещинах бетона. Видно было, где по полосе прокатились колеса – поверх цветов остались маслянистые следы. Пошел вдоль ручья, уже с другой стороны, забросил раз-другой, потом добрался до омута. Решил, что дальше уже не пойду. Когда я сюда попал впервые три года назад, вода неслась прямо вровень с берегами. Да так быстро, что какая уж там рыбалка. Теперь от берега до воды было футов шесть. Ручей пузырился, прыгал, где впадал в омут, с небольшого уступа – там и дна-то почти было не видно. Чуть подальше дно поднималось, опять делалось мелко, будто ничего и не было. В последний раз я тут поймал двух рыбин дюймов по десять, да еще одна клюнула, раза в два крупнее – стальноголовый лосось, объяснил папа, когда я ему рассказал. Они, по его словам, приходят сюда в начале весны по высокой воде, но потом почти все возвращаются в реку, прежде чем ручей обмелеет.

Я добавил на леску еще пару грузил, зажал их зубами. Потом наживил свежую икринку, забросил туда, где вода падала с уступчика в омут. Течение отнесло поплавок подальше. Я чувствовал, как грузила постукивают по камням – но постукивают не так, как когда поклевка. Потом леска натянулась, наживка всплыла в дальней части омута.

На душе было паршиво: так далеко забрался – и ничего. Я вытащил леску совсем, забросил заново. Положил удилище на ляжку, закурил предпоследнюю сигарету. Посмотрел в долину, стал думать про ту женщину. Мы едем к ней домой, чтобы я помог ей занести продукты. Муж ее в отъезде. Я к ней притрагиваюсь, ее пробирает дрожь. Мы взасос целуемся на диване, она говорит, что сходит в уборную. Иду следом. Смотрю, как она стягивает трусики, садится на унитаз. Стояк у меня еще тот, она меня подзывает, махнув рукой. Я как раз собирался расстегнуться и тут услышал, как в ручье плеснуло. Посмотрел и увидел, что удилище дергается туда-сюда.

Была она некрупная и не слишком сопротивлялась. Но вываживал я ее долго. Она легла на бок, ниже по течению. Как называется – не знаю. Вида странного. Я натянул леску, вытащил рыбу на прибрежную траву, она затрепыхалась. Форель. Но зеленая. Никогда таких не видел. Зеленые бока с черными форельими пятнами, брюхо тоже зеленоватое. Цвета мха, цвета зелени. Как будто ее надолго завернули в мох и она в нем вся перепачкалась. Жирная, я еще подумал, чего это она так быстро сдалась. Может, больная какая. Поразглядывал еще, потом стукнул, чтобы больше не мучилась.

Нарвал травы, выстлал вершу, положил рыбу на траву сверху.

Закинул еще несколько раз, потом подумал – наверное, уже часа два-три. Нужно двигать назад к мосту. Решил, что немножко половлю под мостом, а там и домой. Решил, что дождусь ночи, а там снова подумаю про эту женщину. Но стоило мне подумать, как у меня ночью встанет, у меня сразу встал. Тут я подумал, не надо бы так часто. Месяц примерно назад, в субботу, когда они все свалили, я прямо сразу после взял Библию и поклялся, что больше никогда не буду. Вот только Библию я испачкал молофьей, а обещаний и клятв хватило разве что на пару дней – до того момента, когда я снова остался один.

По дороге к мосту я больше не забрасывал. Дошел, увидел: на траве валяется велосипед. Смотрю, по берегу бежит парнишка размером с Джорджа. Зашагал к нему. Он повернулся и бросился мне навстречу, глядя в воду.

– Эй, ты чего там? – рявкнул я. – Что случилось?

Он, похоже, не слышал. Я заметил на берегу его удочку и рыбачий мешок, положил свои вещи. Рванул к нему. На крысу похож или еще на какого зверька. В смысле, зубы кривые, ручонки тощие, сам в драной рубахе, которая ему мала.

– Лопни глаза, никогда такой здоровой рыбины не видел! – заорал он. – Живее! Гляди! Туда гляди! Вон она!

Я поглядел, и сердце так и подпрыгнуло.

С мою руку длиной.

– Мамочки, мамочки, ты только погляди, – не унимался парнишка.

Я и глядел. Рыбина стояла в тени от нависавшей над водой ветки.

– Бог тебе в душу, – сказал я рыбе, – ты откуда такая?

– Чего делать будем? – сказал парнишка. – Жаль, я ружье не взял!

– Вытащим, – сказал я. – Ты глянь только! Надо ее загнать в узкое место.

– Так ты мне поможешь? Вместе будем тащить! – сказал парнишка.

Рыбина спустилась на пару футов по течению и осталась лежать в чистой воде, медленно шевеля плавниками.

– Ну, чего дальше? – сказал парнишка.

– Я могу подняться повыше, пойти по течению, чтобы она двинулась, – сказал я. – А ты встанешь, где узко, и когда она попробует мимо тебя проскочить, пни ее как следует. Выкинь ее на берег, уж как – не знаю. Главное – держи покрепче.

– Хорошо. Мать твою, ты погляди на нее! Ой, поплыла! Куда она поплыла? – заверещал парнишка.

Я смотрел, как рыба поднялась немного выше и опять встала у берега.

– Да никуда. Некуда ей деваться. Ты что, не видишь? Она перетрусила до усеру. Знает, что мы здесь. Просто мечется туда-сюда, ищет, куда спрятаться. Вон, снова остановилась. Некуда ей деваться. И она это знает. Знает, что мы ее вытащим. Знает, что вляпалась. Пойду пугну ее. А ты, как доплывет до тебя, хватай.

– Жаль, у меня ружья нет, – сказал парнишка. – С ружьем все просто бы было, – сказал он.

Я поднялся повыше, затем побрел по воде. Шел и смотрел вперед. Вдруг рыба отскочила от берега, прямо передо мной развернулась, взметнув брызги, и рванула вниз по течению.

– Спугнул! – заорал я. – Эй-эй-эй, не упусти!

Но рыбина развернулась, не дойдя до узкого места, и двинула обратно. Я брызгал в нее, вопил – она развернулась снова.

– К тебе пошла! Давай, хватай! Вот она!

У этого вонючего придурка была дубинка, мать его в душу, и, когда рыбина попала в сужение, он стал ее молотить дубинкой, вместо того чтобы пнуть как следует. Рыба заметалась, озверев, попыталась на боку проскочить по отмели. Проскочила. Этот, мать его в душу, идиот метнулся в сторону, плюхнулся на пузо.

Вылез на берег, мокрый до нитки.

– Попал! – верещал он. – Мне кажется, я ее ранил! Я прямо руками схватил, только не удержал.

– Да ничего ты не схватил! – Я совсем запыхался. Радовался, что этот идиот плюхнулся в воду. – Ты к ней и близко не подошел, придурок. И на кой хрен тебе эта дубинка? Ногой надо было! Она уже, небось, ушла на целую милю. – Я попытался плюнуть. Покачал головой. – Ну, не знаю. Пока не поймали. Может, и вообще не поймаем, – сказал я.

– Да попал я, мать твою! – заорал парнишка. – Ты что, не видел? Попал и даже схватил! Ты сам-то близко был? И вообще, чья это рыба?

Он посмотрел на меня. Вода стекала со штанов на ботинки.

Я больше ничего не сказал, хотя мысль, чья рыба, и меня посещала. Пожал плечами.

– Ну ладно. Я думал, она у нас общая. Давай еще попробуем. И на сей раз оба без лажи.

Мы пошли вниз по течению. У меня только ноги промокли, а на парнишке сухой нитки не осталось. Он прикусил губу кривыми зубами, чтобы они не стучали.

На участке за сужением рыбины не оказалось, на следующем тоже. Мы переглянулись и заволновались – вдруг она действительно ушла ниже по течению и забралась в какой глубокий омут. Но именно тут эта сволочь плеснула у самого берега, сбросив хвостом ком земли в воду, и снова рванула вперед. Прошла еще одно сужение – здоровенный хвост задран вверх. Я видел, как она покружила у берега и остановилась: хвост наполовину торчит из воды и слегка шевелится, чтобы течением не сносило.

– Видишь ее? – сказал я.

Парнишка вгляделся. Я взял его за руку и указал его пальцем.

– Вон она где. Так, слушай. Я спущусь вон туда, к протоке между берегами. Видишь куда? А ты стой тут, жди сигнала. Потом пойдешь вниз. Ясно? И на этот раз не пропусти ее, если она вдруг рванет вверх.

– Угу, – сказал парнишка и пожевал губу этими своими зубами. – Уж на этот раз мы ее поймаем, – сказал он, весь перекосившись от холода.

Я выбрался на берег и пошел ниже, стараясь совсем не шуметь. Соскользнул с берега, вышел на середину. Зверюгу нашу не увидел, сердце упало. Вдруг она успела уйти? Уплывет немножко ниже – там омутов полно. Уже не достанешь.

– Там она? – крикнул я. Задержал дыхание.

Парнишка махнул рукой.

– Я готов! – крикнул я.

– Пошла! – крикнул он в ответ.

Руки у меня дрожали. Ручей был шириной фута три, берега землистые. Вода низкая, но течение быстрое. Парнишка двинул вниз по течению, в воде по колено, кидая перед собой камни, брызгаясь и вереща.

– Пошла! – Парнишка замахал руками.

Тут и я увидел рыбину: плывет прямо мне в лоб. Увидев меня, она попробовала отвернуть, но было уже поздно. Я шлепнулся на колени, фыркнул от холода. Обхватил ее руками, вцепился пальцами, вверх, вверх, приподнял, вышвырнул из воды, мы оба рухнули на берег. Я прижал рыбину к рубашке, она билась и извивалась, пока я не дотянулся вдоль скользких боков до жабр. Одной рукой добрался до пасти, сжал ей челюсти. Теперь было ясно, кто победит. Она все билась, поди удержи, но я ее сжал крепко и не собирался отпускать.

– Поймали! – заорал парнишка, пришлепав ближе. – Поймали, мать твою! Ух, здоровущая! Ты только погляди! Дай-ка подержать! – верещал он.

– Ее сперва нужно убить, – сказал я.

Второй рукой нащупал ее горло. Потянул голову назад изо всех сил, стараясь не нарваться на зубы, услышал тяжелый треск. Рыбина медленно содрогнулась и замерла. Я положил ее на берег, и мы оба стали ее разглядывать. В длину не меньше двух футов, странно тощая, но здоровенная – мне еще такие не попадались. Я снова ощупал ее пасть.

– Эй, – сказал парнишка, но продолжать не стал: понял, что я собираюсь сделать.

Я смыл кровь и снова положил рыбину на берег.

– Поскорее бы папке показать, – сказал парнишка.

Мы оба вымокли и дрожали. Разглядывали рыбину, трогали. Раскрыли здоровенную пасть, ощупали зубы – несколько рядов. Бока у рыбины были драные – белесые рубцы размером с двадцатипятицентовики, почему-то припухшие. Порезы на голове, у глаз и рядом с носом, – видимо, рыбина билась о камни или дралась с товарками. Но все равно очень тощая, слишком тощая для такой длины, розовые полоски на боках едва просматривались, а брюхо было серым и обвисшим, а не белым и плотным, как положено. И все же я подумал: и так неплохо.

– Мне, вообще-то, скоро пора, – сказал я. Посмотрел на тучи над холмами, где садилось солнце. – Домой надо.

– Ну да. Мне тоже. И я замерз, – сказал парнишка. – Эй, только я ее понесу, – добавил он.

– Давай палку возьмем. Проденем ей в пасть и понесем вместе, – сказал я.

Парнишка нашел палку. Мы протащили ее сквозь плавники и тянули, пока рыбина не оказалась посередине. Потом взяли каждый свой конец и зашагали обратно – рыбина покачивалась на палке.

– Чего мы с ней делать будем? – сказал парнишка.

– Не знаю, – сказал я. – Вообще-то, это я ее поймал, – сказал я.

– Вместе поймали. И вообще, я первый ее заметил.

– Верно, – сказал я. – Ну что, монетку кинем или как? – Пошарил свободной рукой в кармане – денег нет. Проиграю – и что тогда?

Не важно, потому что парнишка сказал:

– Не, кидать не будем.

– Ладно, – сказал я. – Мне все равно.

Я глянул на парнишку: волосы торчком, губы серые. Если что, я его на раз завалю. Но драться не хотелось.

Мы вернулись туда, где оставили вещи, взяли их каждый одной рукой, не выпуская свой конец палки. А потом пошли к его велосипеду. Я покрепче ухватил палку на случай, если парнишка чего удумает.

А потом мне пришла в голову одна мысль.

– Можем ее располовинить, – сказал я.

– В смысле? – сказал парнишка, и зубы у него снова застучали. Я почувствовал, как он крепче ухватился за палку.

– Располовинить. У меня нож есть. Разрежем напополам и возьмем по половине. Ну, не знаю, но, наверное, получится.

Он дернул себя за вихор, посмотрел на рыбину.

– Ты вот этим ножом собираешься?

– А у тебя есть другой? – сказал я.

Парнишка помотал головой.

– Ладно, – сказал я.

Я опустил палку, положил рыбину на траву рядом с его велосипедом. Вытащил нож. Пока я промерял рыбу, на полосе разгонялся самолет.

– Тут? – спросил я.

Парнишка кивнул. Самолет взревел и ушел в небо прямо у нас над головами. Я начал резать. Добрался до внутренностей, перевернул, выпотрошил. Резал, пока не осталась целой только полоска кожи на брюхе. Взял половины в руки, пошевелил, разорвал на две части.

Протянул парнишке часть с хвостом.

– Не. – Он затряс головой. – Я другую хочу.

– Да они одинаковые! – сказал я. – И ты это, епть, поаккуратнее, а то рассержусь.

– А мне плевать, – сказал парнишка. – Если одинаковые, эту и бери. Одинаковые же, да?

– Одинаковые, – сказал я. – И все-таки я себе эту оставлю. Я же резал.

– А я ее тоже хочу, – сказал парнишка. – Я рыбину первый увидел.

– А чьим ножом резали? – сказал я.

– Не хочу я хвост, – сказал парнишка.

Я осмотрелся. Машин на дороге нет, рыбаков поблизости тоже. Гудел самолет, солнце садилось. Я промерз до костей. Парнишка дрожал, дожидаясь.

– Я придумал, – сказал я. Открыл вершу, показал ему форель. – Видал? Зеленая. Я никогда раньше зеленых не видел. Короче, одному часть с головой, другому – с хвостом и еще форель. Так честно?

Парнишка посмотрел на зеленую форель, вытащил ее из верши, подержал. Потом рассмотрел половины рыбины.

– Ну, типа того, – сказал он. – В смысле, вроде как. Бери эту половину. В моей мяса больше.

– Мне без разницы, – сказал я. – Я ее еще отмыть должен. Ты в какой стороне живешь? – сказал я.

– На Артур-авеню. – Он засунул зеленую форель и свою половину рыбины в грязный холщовый мешок. – А чего?

– А это где? Типа, у стадиона? – сказал я.

– Ага, но я же спрашиваю: чего? – Парнишка явно перепугался.

– Я там недалеко живу, – сказал я. – Могу на руле доехать. Педали крутить будем по очереди. У меня есть сигарета, можем выкурить, если не намокла.

Парнишка сказал только:

– Я замерз.

Я вымыл свою половину в ручье. Опустил здоровенную рыбью башку под воду, открыл ей рот. Вода затекала в рот и вытекала с обратной стороны обрубка.

– Я замерз, – сказал парнишка.

Я увидел, как Джордж едет на велосипеде в другом конце улицы. Он меня не заметил. Я зашел через заднюю калитку, снял сапоги. Скинул вершу с плеча, чтобы потом быстренько открыть, и двинул к дому, ухмыляясь.

Услышал их голоса, глянул в окно. Сидят за столом. Вся кухня в дыму. Дым из сковороды на горелке. А они будто не видят.

– Я тебе на Евангелии клянусь, – сказал он. – Да что дети-то понимают? Сама увидишь.

– Ничего я не увижу, – сказала она. – А коли оно так, уж, по мне, лучше им умереть.

– Ты чего вообще? – сказал он. – Думай, что несешь!

Она заплакала. Он затушил сигарету в пепельнице, встал.

– Эдна, ты хоть видишь, что сковородка горит?

Она посмотрела на плиту. Отодвинула стул, схватила сковородку за ручку и швырнула об стену над раковиной.

– Совсем спятила? – сказал он. – Смотри, чего наделала!

Он взял тряпку и стал обтирать сковороду.

Я открыл заднюю дверь. Улыбнулся от уха до уха. Сказал:

– Не поверите, что я поймал в Березовом. Во, глядите. Сюда глядите. На это. Глядите, что я поймал.

Ноги тряслись. Я едва стоял. Протянул маме вершу, и она наконец заглянула внутрь.

– Ой, господи! Что это такое? Змея? Что это? Господи, унеси отсюда, меня сейчас вырвет!

– Унеси! – рявкнул отец. – Ты что, не слышал, что она сказала? Унеси прочь! – рявкнул он.

– Пап, да ты погляди, – сказал я. – Погляди, что там.

– Оно мне надо глядеть, – сказал он.

– Гигантский стальноголовый лосось из Березового ручья, – сказал я. – Погляди! Во рыбина! Зверюга! Я ее по всему ручью гонял как сумасшедший. – Голос у меня срывался. Но остановиться я уже не мог. – Там еще одна была, – не умолкал я. – Зеленая. Вот те крест! Зеленая! Ты видел зеленую форель?

Он заглянул в вершу, челюсть у него отвалилась.

– Унеси эту дрянь отсюда! – заорал он. – Ты что, вообще обалдел, да? Унеси из кухни и выкинь нахер!

Я вышел обратно на улицу. Заглянул в вершу. В свете фонаря внутри серебрилось. То, что было внутри.

Я вытащил его. Подержал. Подержал его половину.

Шестьдесят акров⁹

Позвонили час назад, когда они ели. Двое мужчин стреляют на участке Ли Уэйта у реки Топпениш ниже моста, на Кауич-роуд. Джозеф Орел напомнил Ли Уэйту, что это уже третий или четвертый раз за зиму. Джозеф Орел, старый индеец, жил на государственном участке около Кауич-роуд, с радиоприемником, который он слушал днем и ночью, и с телефоном – на случай, если заболеет. Ли Уэйту хотелось бы, чтобы старик-индеец не приставал к нему с этим участком, сам бы что-нибудь сделал, если желает, – вместо того, чтобы звонить.

На террасе Ли Уэйт, отставив ногу, вытащил застрявшее в зубах волокно мяса. Ли был худой, невысокий, с худым лицом и длинными черными волосами. Если бы не звонок, он прикорнул бы после обеда. Хмурясь, он неохотно натянул пальто; их уже не будет там, когда он приедет. Обычно так бывало. Охотники из Топпениша и округа Якима могли ездить по дорогам резервации сколько угодно; только охотиться было запрещено. Но они прокатятся по его соблазнительным безлюдным шестидесяти акрам раз, другой, третий, осмелеют, поставят машину под деревьями в стороне от дороги и по колено в ячмене и овсюге побегут к речке – может быть, настреляют уток, может быть, нет, но постреляют от души, правда наспех – поскорее смыться. Инвалид Джозеф Орел, сидя в своем доме, видел их много раз. Так, по крайней мере, он говорил Ли Уэйту.

Ли облизал зубы и прищурясь поглядел в зимний сумрак. Он не боится; не в этом дело, сказал он себе. Просто не хотелось связываться.

На террасе, маленькой, пристроенной перед самой войной, было почти темно. Стекло в единственном окне разбилось еще несколько лет назад, и Уэйт забил окно мешковиной. Закоржавевшая, она висела рядом со шкафом и слегка шевелилась от холодного ветра, задувавшего в щели. На стенах висели старые хомуты и сбруи, а с одной стороны, над окном – рядок ржавых инструментов. Он в последний раз облизнул зубы, подвинтил лампочку в потолочном патроне и открыл шкаф. Вынул старую двустволку и с верхней полки взял горсть патронов. Латунные донца холодили руку, и он покатал их в ладонях перед тем, как сунуть в карман своего старого пальто.

– Пап, ты не будешь сейчас заряжать? – спросил у него за спиной мальчик Бенни.

Уэйт обернулся – Бенни и маленький Джек стояли в дверях кухни. После звонка они все время были рядом – хотели узнать, застрелит ли он кого-нибудь в этот раз. Он огорчился, что дети разговаривают так, как будто им бы это понравилось; они стояли в двери, напустили холода в дом, смотрели на большое ружье у него подмышкой.

– Ну-ка, живо в дом, черт возьми, – сказал он.

Не закрыв дверь, они вбежали в гостиную, где сидели мать и Нина, и оттуда в спальню. Нина за столом пыталась скормить младенцу фруктовое пюре, а он отворачивался и мотал головой. Нина посмотрела на Уэйта, попыталась улыбнуться.

Уэйт вошел в кухню, закрыл дверь и прислонился к ней. Заметно было, что Нина устала. Над верхней губой у нее собрались капельки пота, и она прервала кормление, чтобы отодвинуть волосы со лба. Снова посмотрела на него, потом на ребенка. С прежними детьми у нее не было таких сложностей. Иной раз она не могла усидеть на месте – вскакивала, расхаживала по дому, даже если не было дел – разве что-нибудь приготовить или подшить.

Он потрогал дряблую кожу под подбородком и украдкой взглянул на мать, дремавшую после обеда на стуле перед камином. Она скосилась на него и кивнула. Ей было семьдесят, сморщенная, но волосы, как вороново крыло, висели перед грудью двумя длинными тугими косами. Ли Уэйт был уверен, что у нее непорядок с головой: бывало, два дня она не проронит ни слова, только сидит у окна в другой комнате и смотрит на долину. Его пробирали мурашки от этого, он не понимал, что означают ее мелкие знаки и сигналы, ее молчания.

– Что ты все молчишь? – спросил он, качая головой. – Мама, как я пойму тебя, если ты не говоришь?

С минуту Уэйт смотрел на нее, смотрел, как теребит она кончики кос, ждал, что она заговорит. Потом буркнул, прошел перед ней, взял шапку с гвоздя и вышел.

Было холодно. Все укрыл зернистый снег трехдневной давности, земля сделалась бугристой, и ряды голых шестов для фасоли перед домом выглядели глупо. Собака, услышав стук двери, выползла из-под дома и, не оглядываясь, побежала к пикапу.

– Сюда иди! – крикнул Уэйт; голос его прозвучал глухо в морозном воздухе.

Он нагнулся и обнял ладонью холодный сухой собачий нос.

– В этот раз посиди-ка дома, – сказал он. – Да, да.

Он потрепал собаку по уху и обернулся. Холмов Стейтес-Хиллс за долиной не было видно из-за низкой облачности, а видна только волнистая равнина со свекловичными полями, белая с черными прогалинами, куда не лег снег. И лишь один дом вдалеке – Чарли Тредуэлла; но окна в нем не светились. Ни звука кругом, только низкий потолок туч, давивший на все. Он думал, что будет ветер, но и ветра не было.

– Сиди здесь. Слышишь?

Он пошел к пикапу, преодолевая неохоту. Ночью у него опять был сон – о чем, он не мог вспомнить, но неприятный осадок от него остался. На первой передаче он доехал до ворот, вылез, отпер их, проехал, снова вылез и запер. Лошадей он больше не держал, но привычка запирать ворота так и осталась.

По дороге навстречу ему ехал грейдер, нож его скрежетал всякий раз, наехав на смерзшуюся щебенку. Он не спешил и несколько минут стоял, дожидаясь, когда грейдер подъедет. Один из мужчин в кабине высунулся с сигаретой в руке, помахал ему, и они поехали дальше. Но Уэйт на них не смотрел. Когда они проехали, он вырулил на дорогу. Проезжая мимо Тредуэлла, посмотрел на дом, но света в окнах по-прежнему не было; не было и машины на дворе. Он вспомнил, что несколько дней назад Чарли Тредуэлл рассказал ему о своей воскресной ссоре с каким-то парнем, который днем перелез через его забор и стрелял по уткам в пруду, прямо за коровником. Утки прилетают ко мне каждый день, сказал Чарли. Уткидоверяют ему, сказал он – как будто это было важно. Он бросил дойку, выбежал из коровника, закричал, замахал руками, а парень навел ружье на него. Если бы я мог отобрать у него ружье, сказал Чарли, уставясь на Уэйта единственным глазом и медленно кивая. Уэйт чуть выпрямился за рулем. Он не искал неприятностей. Надеялся, что, как и в прошлые разы, никого там не застанет.

Слева остался Форт-Симко – за восстановленным палисадом стояли старые беленые дома. Ворота были открыты, за ними были припаркованы несколько машин и прогуливались люди в пальто. Он не стал останавливаться. Однажды учитель повез туда ребят на экскурсию, но Уэйт в тот день оставался дома. Он опустил стекло, отхаркался и плюнул, проезжая мимо ворот.

Свернув на боковую дорогу, он доехал до дома Джозефа Орла. Во всех окнах горел свет, даже на террасе. Уэйт проехал дальше, до пересечения с Кауич-роуд, там вылез из машины и прислушался. Он подумал, что они могли уже уехать, можно поворачивать домой, – но тут послышались далекие глухие выстрелы за полем. Он подождал немного, потом взял тряпку, обошел машину и попытался вытереть снег и наледь по краям ветрового стекла. Оббил ноги, перед тем как сесть, проехал еще немного, пока не показался мост, и увидел следы колес, уходившие в лесок, – там, он понял, должна стоять их машина. Он подъехал к серому седану сзади и выключил зажигание.

Сидел в кабине, ждал, возил ногой туда и сюда по педали тормоза и слышал время от времени выстрелы. Через несколько минут терпение кончилось, вылез и нехотя обошел капот. Он ничем не занимался здесь уже года четыре или пять. Прислонился к крылу и окинул взглядом поле. Непонятно было, куда утекло все это время.

Он вспомнил себя маленьким и как хотел вырасти. Он часто приезжал сюда, ставил у реки капканы на ондатру, переметы на форель.

Уэйт огляделся кругом, пошевелил пальцами в ботинках. Все это было давно. Когда подрос, услышал, как отец сказал, что землю эту оставит своим трем мальчикам. Но обоих братьев убили. И все досталось Ли Уэйту.

Он помнил, как умерли. Первым – Джимми. Помнил, как проснулся от оглушительного стука в дверь – тьма, запах смолы от печки, на дворе автомобиль с зажженными фарами, работает мотор, и трескучий голос из громкоговорителя. Отец распахнул дверь, и весь проем загородила громадная фигура человека в ковбойской шляпе и с пистолетом – помощник шерифа. Уэйт?Вашего сына Джимми зарезали на танцах в Уапато. Все уехали на пикапе, и Ли остался в доме один. Всю ночь один он сидел на корточках перед печкой и смотрел, как пляшут тени на стене. Позже – ему было двенадцать лет – приехал другой шериф и сказал только, что им надо ехать.

Он отодвинулся от машины и прошел несколько шагов до края поля. Теперь многое изменилось – как же иначе? Ему тридцать два года, подрастают Бенни и малыш Джек. И еще грудничок. Уэйт покачал головой. Сжал в кулаке высокий стебель молочая. Резко повернул голову и посмотрел вверх, откуда донеслось тихое кряканье диких уток. Вытер ладонь о штаны и проводил птиц взглядом – они одновременно расправили крылья и описали круг над речкой. Потом разлетелись. Три утки упали прежде, чем он услышал выстрелы.

Он резко повернулся и пошел к машине.

Взял ружье и тихо прикрыл дверь. Пошел под деревья. Почти совсем стемнело. Кашлянул и остановился, сжав губы.

Они с шумом продирались сквозь кустарник, двое. Со скрипом перелезли через изгородь в поле и захрустели по снегу. К машине подбежали запыхавшись.

– Черт, тут грузовик! – сказал один и бросил уток на землю.

Голос был молодой. На парне была толстая охотничья куртка, и заспинный карман для дичи топорщился от множества уток.

– Спокойно! – Второй парень крутил головой, вглядываясь в темноту. – Живей! В ней никого нет. Садись в машину, быстро!

Не двигаясь, не повышая голоса, Уэйт сказал:

– Ни с места! Положите ружья на землю. – Он вышел из-под деревьев, встал перед ними, поднял стволы и опустил. – Снимите куртки и освободите карманы.

– О черт! Вот черт! – сказал один.

Другой ничего не сказал, но куртку снял и стал вытаскивать уток, все еще озираясь.

Уэйт открыл дверь их машины, протянул руку и ощупью включил фары. Парни заслонили глаза от света, потом повернулись спиной к машине.

– Это чья, по-вашему, земля? – сказал Уэйт. – С чего вы вздумали стрелять уток на моей земле?

Один из них осторожно обернулся, заслонив ладонью глаза.

– Что вы хотите сделать?

– Что я, по-твоему, хочу? – сказал Уэйт. Собственный голос показался ему непривычным, слабым, неубедительным. Он слышал, как утки на воде перекликаются с теми, которые еще в воздухе. – Что я, по-твоему, собираюсь сделать? Что бы ты сделал, если бы поймал ребят, которые влезли на твою землю?

– Если бы они извинились и это было бы в первый раз, я их отпустил бы.

– Я тоже, сэр, если бы они извинились, – сказал другой.

– Отпустил бы? Вы правда думаете, что отпустили бы? – Уэйт сознавал, что тянет время.

Они не ответили. Они стояли под светом фар и снова отвернулись.

– Откуда мне знать, что вы здесь первый раз? – сказал Уэйт. – Мне уже приходилось выезжать к таким.

– Честное слово, сэр, мы никогда здесь не бывали. Всегда проезжали мимо. Ей-богу. – Парень захныкал.

– Мы правду говорим, – сказал другой. – Раз в жизни каждый может ошибиться.

Совсем стемнело, в лучах фар сеялась морось. Уэйт поднял воротник и смотрел на ребят. Где-то на реке настойчиво крякал селезень. Он окинул взглядом мрачные силуэты деревьев и снова посмотрел на ребят.

– Может, и так, – сказал он и потоптался на месте.

Он знал, что через минуту их отпустит. Что еще ему оставалось? Прогонит их со своей земли – что еще требуется?

– Как вас звать-то? Тебя вот. Тебя. Это твоя машина или нет? Как тебя звать?

– Боб Робертс, – быстро ответил один и посмотрел на другого.

– Уильямс, сэр, – сказал тот. – Билли Уильямс, сэр.

Уэйту хотелось учесть, что они еще дети, что врут ему от страха. Они стояли к нему спиной, и он смотрел на них.

– Врете вы! – сказал он и удивился своим словам. – Зачем врете? Приехали на мою землю, стреляете моих уток и врете бесстыдно.

Он опер ружье на дверцу машины, чтобы не дрожало. Слышно было, как трутся наверху от ветра ветви деревьев. Он подумал о Джозефе Орле – сидит сейчас перед лампой, поставив ноги на ящик, и слушает радио.

– Ну ладно. Ладно, – сказал Уэйт. – Вруны несчастные.

На непослушных ногах он подошел к своему пикапу, вытащил мешок из-под свеклы, встряхнул и велел им сложить в него всех уток. Стоял, ждал, и почему-то у него задрожали колени.

– Давайте в машину и уезжайте. Живо.

Они пошли к машине, он отступил в сторону.

– Я задним ходом поеду к дороге. Вы за мной задним ходом.

– Да, сэр, – сказал один и сел за руль. – А что, если она не заведется? Аккумулятор мог сесть. Он уже был дохловатый.

– Не знаю – сказал Уэйт. Он огляделся. – Придется вас толкнуть.

Парень погасил фары, нажал на стартер и на газ. Мотор схватился неохотно, парень нажал на газ, прибавил обороты и только потом включил фары. Уэйт смотрел на их бледные холодные лица, а они смотрели на него из-за стекла, ожидая знака.

Он забросил мешок с утками в кузов, а ружье положил на сиденье. Сел в машину и задним ходом аккуратно выехал на дорогу. Подождал, когда выедут они, доехал за ними до объездной дороги, остановился, не выключив мотор, и смотрел им вслед, пока их хвостовые огни не исчезли в направлении Топпениша. Он прогнал их со своего участка. Больше ничего не требовалось. Но он не мог понять, почему у него ощущение чего-то критического, неудачного.

Ведь ничего такого не произошло.

Из долины наплывали клубы тумана. Когда он остановился перед воротами, дом Чарли был еле виден, только свет на террасе. Уэйт не помнил, чтобы видел его при отъезде. Собака лежала на брюхе, дожидаясь его у сарая, и тут вскочила, стала нюхать мешок с утками; Уэйт перекинул его через плечо и пошел к дому. На террасе задержался, чтобы убрать ружье. Уток оставил на полу рядом со шкафом. Выпотрошит их завтра или послезавтра.

– Ли? – окликнула Нина.

Уэйт снял шапку, слегка открутил лампочку и, перед тем как открыть дверь, постоял в тишине и темноте.

Нина сидела за столом в кухне, на соседнем стуле лежала шкатулка с иголками и нитками. В руке у нее был лоскут джинсовой ткани. На столе лежала пара его рубашек и ножницы. Он налил в чашку воды и с полки над раковиной взял несколько леденцов – их вечно таскали домой ребята. Там же лежала сосновая шишка и несколько сухих кленовых листьев. Заглянул в буфет. Но есть не хотелось. Он отошел к двери и прислонился к косяку.

Дом был маленький. Некуда деться.

В тылу, в одной комнате спали дети, а в другой – он, Нина и его мать. Летом Уэйт и Нина спали иногда на дворе. Деться вечно было некуда. Мать все еще сидела у печки, теперь накрыв ноги одеялом, и смотрела на него маленькими глазками.

– Мальчики не хотели ложиться, пока ты не приедешь, – сказала Нина, – но я им сказала, что ты велел лечь.

– Ну и правильно, – отозвался он. – Им пора было спать.

– Я боялась, – сказала она.

– Боялась? – Он попытался произнести это так, как будто был удивлен. – Мама, и ты боялась?

Старуха не ответила. Пальцы ее елозили по краям одеяла, подтягивали, подсовывали, укрывали от сквозняка.

– Нина, как ты себя чувствуешь? Сегодня получше? – Он выдвинул стул и сел за стол.

Жена кивнула. Он больше ничего не сказал, сидел потупясь и ногтем большого пальца царапал стол.

– Ты их застал там, увидел? – спросила она.

– Там были двое парней, – сказал он. – Я их отпустил.

Он встал, подошел к печке с другой стороны, плюнул в ящик с дровами и стоял, засунув ладони в задние карманы штанов. Дрова за печкой почернели, кора отставала, а над головой у него торчала острога на лосося, с намотанной на зубцы коричневой сетью. Так в чем же дело? Прищурясь, он смотрел на нее.

– Я их отпустил, – сказал он. – Может, зря пожалел.

– Ты правильно поступил, – сказала Нина.

Он посмотрел из-за печки на мать. Но она никак не реагировала, только смотрела на него черными глазами.

– Не знаю, – сказал он. Пытался подумать об этом, но казалось, произошло это – непонятно что – уже давно. – Надо было бы посильнее их припугнуть, наверное. – Он посмотрел на Нину. – Земля моя. Я убить бы их мог.

– Кого убить? – спросила мать.

– Тех ребят на участке на Кауич-роуд. Насчет которых Джозеф Орел позвонил.

Он смотрел, как пальцы матери движутся по одеялу, щупая выпуклость вышивки. Он наклонился к печке, хотел еще что-то сказать. Но не знал что.

Подошел к столу и снова сел. Потом вспомнил, что куртка все еще на нем, встал, медленно расстегнул ее и положил на стол. Подтянул стул поближе к коленям жены, вяло взял пальцами рукава рубашки.

– Я подумал, может, сдать этот участок в аренду охотничьим клубам. Что нам толку от него? А? Если бы дом наш там был или здесь у нас этот участок, тогда другое дело, так ведь?

В тишине слышалось только потрескивание дров в печке. Он положил ладони на стол и ощущал биение крови в руках.

– Могу сдать его в аренду охотничьим клубам из Топпениша. Или Якимы. Любой из них обрадуется такому участку – он на пути у перелетных птиц. Одно из самых лучших мест для охоты во всей долине… Если бы я мог его как-то использовать, тогда другое дело. – Он замолчал.

Она чуть подвинулась на стуле.

– Если думаешь, что так надо поступить. Делай, как считаешь. Я не знаю.

– Да и я не знаю, – сказал он.

Он обвел взглядом пол, поднял глаза, минуя мать, и посмотрел на острогу. Встал, качая головой. Пока он шел по маленькой комнате, старуха повернула голову, легла щекой на спинку стула и прищурясь провожала его взглядом. Он поднял руку, снял острогу и сеть со щербатой полки и повернулся за спиной у старухи. Посмотрел на ее маленькую черноволосую голову и обтянутые коричневым шерстяным платком плечи. Повернул в руках острогу и стал сматывать с нее сеть.

– Сколько ты за нее получишь? – спросила Нина.

Он сам не знал. И даже смутился немного. Потеребил сеть; потом вернул острогу на полку. За окном скребла по стене ветка.

– Ли?

Он был в сомнении. Надо будет поспрашивать. Прошлой осенью Майк Чак сдал в аренду тридцать акров за пятьсот долларов. Джером Шинпа каждый год сдавал свою землю в аренду, но Уэйт не спрашивал его почем.

– Может, тысячу долларов, – сказал он.

– Тысячу долларов? – переспросила она.

Он кивнул, обрадовавшись ее удивлению.

– Может быть, столько. Может, больше. Надо разузнать. Поспрашивать кого-нибудь – сколько.

Это были большие деньги. Он хотел подумать, каково это – выручить тысячу долларов. Закрыл глаза и пытался подумать.

– Но это не значит, что продаешь, да? – спросила Нина. – Если сдал им в аренду, это значит, что она все равно твоя?

– Да, она все равно моя земля! – Он подошел к ней и наклонился над столом. – Нина, ты понимаешь разницу? Нельзякупить землю в резервации. Ты не знала? Я сдаю им землю в пользование.

– Поняла. – Она опустила голову и потрогала рукав лежавшей рубашки. – И они должны будут ее вернуть? Она все равно будет твоя?

– Как ты не понимаешь? – Он схватился за край столешницы. – Это аренда!

– А что мама скажет? – спросила Нина. – Она согласится?

Оба посмотрели на старуху. Но глаза у нее были закрыты; казалось, она спит.

– Тысяча долларов, – сказала Нина и покачала головой.

Тысяча долларов. Может, больше. Он не знал. Но даже тысяча! Он не знал, как к этому подступиться – оповестить людей, что сдает землю в аренду. В этом году уже поздно… но весной можно будет поспрашивать. Он сложил руки на груди и попытался думать. Ноги задрожали, он прислонился к стене. Постоял так, потом потихоньку стал съезжать по стене и сел на корточки.

– Это просто аренда, – сказал он.

Он смотрел в пол. Пол как будто наклонялся в его сторону, как будто двигался. Чтобы прекратить это, он зажмурился и закрыл ладонями уши. А потом сообразил сделать ладони чашечкой, чтобы раздался шум, словно ветра, гудящего в раковине.

Что на Аляске?¹⁰

Карл освободился в три. Ушел со станции и доехал до обувного возле своей квартиры. Поставил ногу на табурет и предоставил продавцу расшнуровывать ему рабочий сапог.

– Что-нибудь удобное, – сказал Карл. – На каждый день.

– Есть у меня кое-что, – сказал продавец.

Вынес три пары обуви, и Карл сказал, что возьмет мягкие ботинки бежевого цвета, в которых ногам было свободно и прыгуче. Уплатил продавцу и сунул коробку с сапогами подмышку. Идя, взглянул на свои новые ботинки. По дороге домой чувствовал, что нога его свободно перемещается с одной педали на другую.

– Ты новые ботинки купил, – сказала Мэри. – Дай-ка взглянуть.

– Нравятся? – спросил Карл.

– Мне не нравится цвет, но наверняка удобные. Тебе нужны были новые ботинки.

Он снова посмотрел на обувь.

– Мне нужно в ванну, – сказал он.

– Ужинать сегодня будем пораньше, – сказала она. – Вечером нас позвали к себе Хелен и Джек. Хелен купила Джеку на день рождения кальян, им его не терпится опробовать. – Мэри посмотрела на него. – Ты не против?

– Во сколько?

– Около семи.

– Это ничего, – сказал он.

Она вновь бросила взгляд на его ботинки и втянула щеки.

– Иди в ванну, – сказала она.

Карл пустил воду и снял ботинки и одежду. Немного полежал в ванне, а потом щеткой вычистил из-под ногтей тавот. Уронил руки, а затем поднял их к лицу.

Она открыла дверь ванной.

– Принесла тебе пиво, – сказала она. Пар окутывал ее и полз в гостиную.

– Через минуту выйду, – сказал он. Отпил немного пива.

Она села на край ванны и положила руку ему на бедро.

– Домой с войны¹¹, – сказала она.

– Домой с войны, – сказал он.

Она повела рукой сквозь мокрые волосы на его бедре. Потом хлопнула в ладоши.

– Эй, мне нужно кое-что тебе сказать! У меня сегодня было собеседование, и мне, по-моему, предложат работу – вФэрбенксе.

– На Аляске? – спросил он.

Она кивнула.

– Что насчет этого думаешь?

– Мне всегда хотелось съездить на Аляску. Выглядит как, определенно?

Она опять кивнула.

– Я им понравилась. Сказали, что сообщат на следующей неделе.

– Здорово. Протяни мне полотенце, а? Вылезаю.

– Пойду на стол накрою, – сказала она.

Кончики пальцев на руках и ногах у него побледнели и сморщились. Он медленно вытерся и оделся в чистое, надел новые ботинки. Причесался и вышел в кухню. Пока она ставила ужин на стол, выпил еще пива.

– С нас крем-сода и что-нибудь пожевать, – сказала она. – Так что надо заскочить в магазин.

– Крем-сода и пожевать. Ладно, – сказал он.

Когда доели, он помог ей убрать со стола. Потом заехали в продуктовый и купили крем-соды и картофельных чипсов, и кукурузных, и закусочных крекеров с луковым вкусом. У кассы он добавил к заказу еще и горсть батончиков «Ю-Ноу».

– Эй, ага, – сказала она, увидев их.

Они вернулись к дому и поставили машину, а потом прошли квартал до Хелен и Джека.

Дверь им открыла Хелен. Карл поставил пакет на стол в столовой. Мэри села в кресло-качалку и потянула носом.

– Мы опоздали, – сказала она. – Они начали без нас, Карл.

Хелен рассмеялась.

– Всего одну, когда Джек пришел. Кальян мы еще не зажигали. Ждали вас. – Она остановилась посреди комнаты, глядя на них и ухмыляясь. – Поглядим-ка, что в пакете, – сказала она. – Ух ты! Слышьте, а я, наверно, эту кукурузную чипсину прямо сейчас съем. Вам дать, ребята?

– Мы только что поужинали, – сказал Карл. – Скоро и мы захотим.

Перестала бежать вода, и до Карла донеслось, как в ванной насвистывает Джек.

– У нас есть «Попсиклы» и «М-энд-М», – сказала Хелен. Она стояла у стола и вкапывалась в пакет с картофельными чипсами. – Если Джек когда-нибудь выйдет из душа – разожжет кальян. – Она открыла коробку закусочных крекеров и один положила в рот. – Слышьте, а вот эти очень хорошие, – сказала она.

– Даже не знаю, что о тебе сказала бы Эмили Пост¹², – произнесла Мэри.

Хелен рассмеялась. Покачала головой.

Из ванной вышел Джек.

– Всем привет. Привет, Карл. Что смешного? – сказал он, ухмыляясь. – Я слышал, как вы ржали.

– Мы ржали над Хелен, – сказала Мэри.

– Хелен просто ржала, – сказал Карл.

– Она потешная, – сказал Джек. – Поглядите-ка на ништяки! Эй, ребятки, вы готовы к стакану крем-соды? Я раскочегарю кальян.

– Я выпью, – сказала Мэри. – А ты, Карл?

– Я тоже немного, – сказала Карл.

– Карл сегодня немного обломан, – сказала Мэри.

– Ты это зачем сказала? – спросил Карл. Посмотрел на нее. – Эдак меня и впрямь можно будь здоров обломать.

– Я просто подначиваю, – сказала Мэри. Она подошла и подсела к нему на диван. – Я просто тебя подначивала, милый.

– Эй, Карл, не обламывайся, – сказал Джек. – Давай я тебе покажу, что́ у меня есть на день рожденья. Хелен, открой-ка бутылку крем-соды из тех вон, а я пока разожгу кальян. У меня во рту пересохло.

Хелен перенесла чипсы и крекеры на журнальный столик. Затем достала бутылку крем-соды и четыре стакана.

– Похоже, у нас будет вечеринка, – сказала Мэри.

Джек вышел из спальни с кальяном.

– Во какой, что скажешь? – спросил он у Карла. Кальян он поставил на журнальный столик.

– Это что-то с чем-то, – сказал Карл. Взял его в руку и стал рассматривать.

– Называется наргиле, – сказала Хелен. – Так его называли там, где я его покупала. Маленький да удаленький. – Она рассмеялась.

– Где ты его взяла? – спросила Мэри.

– Что? В той лавочке на Четвертой улице. Сама знаешь, – ответила Хелен.

– Ну да. Знаю, – сказала Мэри. – Надо будет зайти туда как-нибудь, – сказала Мэри. Сложила руки и посмотрела на Джека.

– Как он действует? – спросил Карл.

– Дрянь кладешь сюда, – сказал Джек. – А поджигаешь тут. Потом вдыхаешь через вот это, а дым фильтруется сквозь воду. Получается хороший вкус, и шарахает по-настоящему.

– Мне бы хотелось Карлу такой на Рождество, – сказала Мэри. Она посмотрела на Карла, и ухмыльнулась, и коснулась его руки.

– Мне б такой хотелось, – сказал Карл. Вытянул ноги и посмотрел на свои ботинки при свете.

– На, попробуй-ка, – сказал Джек, выпуская тонкую струйку дыма и передавая трубку Карлу. – Проверь, как оно ничего.

Карл затянулся через трубку, удержал дым и передал трубку Хелен.

– Сперва Мэри, – сказала Хелен. – Я следом за Мэри. Вам, ребята, нужно нагонять.

– Не стану спорить, – сказала Мэри. Сунула трубку себе в рот и быстро затянулась, дважды, а Карл наблюдал, какие она пускала пузырьки. – И впрямь оно ничего, – сказала Мэри. Трубку она передала Хелен.

– Мы вчера вечером его распечатали, – сказала Хелен и громко расхохоталась.

– Когда сегодня утром с детьми вставала, она еще обдолбана была, – сказал Джек и рассмеялся. Посмотрел, как Хелен затягивается из трубки.

– Как дети? – спросила Мэри.

– Прекрасно они, – ответил Джек и сунул трубку в рот.

Карл отхлебнул крем-соды и понаблюдал за пузырьками в кальяне. Ему они напомнили о пузырьках, какие поднимаются от водолазного шлема. Он вообразил лагуну и косяки чудесных рыб.

Джек передал трубку.

Карл встал и потянулся.

– Ты куда, милый? – спросила Мэри.

– Никуда, – ответил Карл. Он сел и покачал головой, и усмехнулся. – Боже.

Хелен рассмеялась.

– Что смешного? – произнес Карл долгое, долгое время спустя.

– Господи, не знаю, – сказала Хелен. Она вытерла глаза и снова рассмеялась, и Мэри с Джеком рассмеялись.

Немного погодя Джек отвинтил верхушку кальяна и продул одну трубку.

– Иногда засоряется.

– Ты что имела в виду, когда сказала, что я обломан? – спросил у Мэри Карл.

– Что? – сказала Мэри.

Карл уставился на нее и моргнул.

– Ты что-то сказала насчет того, что у меня облом. Чего это?

– Я уже не помню, но, когда у тебя облом, мне видно, – ответила она. – Только, пожалуйста, не поднимай никакого негатива, ладно?

– Ладно, – сказал Карл. – Я просто о том, что не понимаю, отчего ты это сказала. Если у меня и не было облома до того, как ты это сказала, одного упоминания хватит, чтоб он у меня стал.

– Если ботинок по ноге, – сказала Мэри. Она навалилась на подлокотник дивана и хохотала, пока слезы не выступили.

– В чем там дело? – спросил Джек. Посмотрел на Карла, а потом на Мэри. – Я пропустил, – сказал Джек.

– Надо было сделать что-нибудь, куда эти чипсы макать, – сказала Хелен.

– А еще бутылки крем-соды не было? – спросил Джек.

– Мы две купили, – ответил Карл.

– И мы обе их выпили? – спросил Джек.

– А мы вообще пили? – сказала Хелен и рассмеялась. – Нет, я открывала только одну. Думаю, только одну открывала. Не помню, чтоб открывала больше одной, – сказала Хелен и рассмеялась.

Карл передал трубку Мэри. Она взяла его за руку и направила трубку себе в рот. Он потом еще долго смотрел, как дым плыл у нее над губами.

– Как насчет крем-соды? – спросил Джек.

Мэри и Хелен рассмеялись.

– А как? – спросила Мэри.

– Ну, я думал, мы себе стаканчик возьмем, – сказал Джек. Посмотрел на Мэри и ухмыльнулся.

Мэри и Хелен засмеялись.

– Что смешного? – спросил Джек. Посмотрел на Хелен, а потом на Мэри. Покачал головой. – Не знаю насчет вас, ребята, – сказал он.

– Мы, может, на Аляску поедем, – сказал Карл.

– На Аляску? – переспросил Джек. – Что на Аляске? Что б вы там делать стали?

– Хорошо б и нам куда-нибудь поехать, – сказала Хелен.

– А тут что не так? – спросил Джек. – Что вам, ребята, делать на Аляске? Я серьезно. Мне бы хотелось знать.

Карл сунул в рот картофельную чипсину и отхлебнул крем-соды.

– Не знаю. Что ты сказал?

Немного погодя Джек произнес:

– Что на Аляске?

– Не знаю, – ответил Карл. – Спроси у Мэри. Мэри знает. Мэри, что я там буду делать? Может, стану выращивать великанскую капусту, про которую читаем.

– Или тыкву, – сказала Хелен. – Растить тыкву.

– Уйдешь в завяз, – сказал Джек. – Будешь слать тыквы сюда на День Всех Святых. Я стану твоим оптовиком.

– Джек станет твоим оптовиком, – сказала Хелен.

– Точно, – сказал Джек. – Завяжем.

– Разбогатеем, – сказала Мэри.

Немного погодя Джек встал.

– Я знаю, что́ будет вкусно: немного крем-соды, – сказал он.

Мэри и Хелен рассмеялись.

– Валяйте, смейтесь, – сказал, ухмыляясь, Джек. – Кто хочет крем-соды?

– Хочет чего? – спросила Мэри.

– Крем-соды, – сказал Джек.

– Ты встал так, словно выступить собрался, – сказала Мэри.

– Об этом я не подумал, – сказал Джек. Он потряс головой и рассмеялся. Сел обратно. – Хорошая это дрянь, – сказал он.

– Надо было больше взять, – сказала Хелен.

– Чего больше? – спросила Мэри.

– Больше денег, – сказал Джек.

– Нет денег, – сказал Карл.

– Я точно видела в том пакете какие-то батончики «Ю-Ноу»? – спросила Хелен.

– Я купил несколько, – ответил Карл. – В последнюю минуту заметил.

– Батончики «Ю-Ноу» хорошие, – сказал Джек.

– Сливочные они, – сказала Мэри. – Тают во рту.

– У нас есть немного «М-энд-М»-ов и «Попсиклов», если кто-то хочет, – сказал Джек.

Мэри произнесла:

– Я возьму «Попсикл». Ты на кухню идешь?

– Ага, и крем-соду захвачу, – сказал Джек. – Только что вспомнил. Вам, ребята, стакан нужен?

– Да ты просто все неси, а там решим, – сказала Хелен. – И «М-энд-М»-ов прихвати.

– Может, проще будет всю кухню сюда переместить, – сказал Джек.

– Когда мы жили в городе, – сказала Мэри, – люди говорили, что видно, кто накануне вечером раскумаривался, по тому, как у них кухня утром выглядит. У нас крохотная кухня была, когда мы жили в городе, – сказала она.

– У нас тоже крохотная кухня была, – сказал Карл.

– Схожу гляну, что получится найти, – сказал Джек.

– Я с тобой, – сказала Мэри.

Карл проводил их взглядом до кухни. Откинулся на подушку и смотрел, как они идут. Потом очень медленно подался вперед. Прищурился. Он увидел, как Джек потянулся к полке в буфете. Увидел, как Мэри подошла к Джеку сзади и обхватила его руками за пояс.

– Вы, ребята, это всерьез? – спросила Хелен.

– Очень, – ответил Карл.

– Насчет Аляски, – сказала Хелен.

Он уставился на нее.

– Мне показалось, ты что-то сказал, – произнесла Хелен.

Джек и Мэри вернулись. Джек нес большой пакет «М-энд-М» и бутылку крем-соды. Мэри сосала апельсиновый «Попсикл».

– Кто-нибудь хочет сэндвич? – спросила Хелен. – У нас есть штуки для сэндвичей.

– Не смешно, – сказала Мэри. – Начинаете с десерта, а потом переходите к основному блюду.

– Это смешно, – сказал Карл.

– Это у тебя сарказм, милый? – спросила Мэри.

– Кому крем-соды? – сказал Джек. – Разливаю крем-соду на круг.

Карл протянул стакан, и Джек налил его полный. Карл поставил стакан на журнальный столик, но журнальный столик его смахнул, и газировка пролилась ему на ботинок.

– Черт бы его побрал, – сказал Карл. – Как вам это нравится? Я ее разлил себе на ботинок.

– Хелен, у нас есть полотенце? Принеси Карлу полотенце, – сказал Джек.

– Это были новые ботинки, – сказала Мэри. – Он их только что купил.

– С виду удобные, – произнесла Хелен долгое время спустя и протянула Карлу полотенце.

– Я ему так и сказала, – произнесла Мэри.

Карл снял ботинок и стал тереть кожу полотенцем.

– Ему конец, – сказал он. – Эта крем-сода никогда с него не сойдет.

И Мэри, и Джек, и Хелен рассмеялись.

– Кстати, вспомнила тут, я кое-что в газете читала, – сказала Хелен. Она нажала пальцем себе на кончик носа и сощурила глаза. – Только не помню уже, что это было, – сказала она.

Карл вернул ботинок на ногу. Протянул обе ноги под лампу и посмотрел на ботинки вместе.

– Что ты прочла? – спросил Джек.

– Что? – сказала Хелен.

– Ты сказала, что прочла о чем-то в газете, – сказал Джек.

Хелен рассмеялась:

– Просто я думала об Аляске и вспомнила, что там в глыбе льда нашли доисторического человека. Что-то мне напомнило.

– Это не на Аляске было, – сказал Джек.

– Может, и нет, но напомнило про нее, – сказала Хелен.

– Так ачто это на Аляске, ребята? – спросил Джек.

– На Аляске ничего, – ответил Карл.

– У него облом, – сказала Мэри.

– Вы, ребята, чтоделать будете на Аляске? – спросил Джек.

– На Аляске нечего делать, – сказал Карл. Ноги он поставил под журнальный столик. Потом снова их выдвинул на свет. – Кому новую пару ботинок? – спросил он.

– Что это за шум? – спросила Хелен.

Все прислушались. Что-то царапалось в дверь.

– Похоже, Синди, – сказал Джек. – Лучше я ее впущу.

– Раз уж ты встал, прихвати мне «Попсикл», – сказала Хелен. Она откинула голову и засмеялась.

– И мне еще один, милый, – сказала Мэри. – Что это я говорю? В смысле,Джек, – сказала Мэри. – Извините. Я думала, что говорю с Карлом.

– Всем «Попсиклы», – сказал Джек. – Ты «Попсикл» хочешь, Карл?

– Что?

– Хочешь апельсиновый «Попсикл»?

– Апельсиновый.

– Сейчас будут четыре «Попсикла», – сказал Джек.

Немного погодя он вернулся с «Попсиклами» и всем раздал. Сел, и они вновь услышали шорох.

– Так и знал, что забыл что-то, – сказал Джек. Он встал и открыл переднюю дверь. – Боже правый, – проговорил он, – да это просто что-то с чем-то. Кажись, Синди сегодня ходила на званый ужин. Эй, парни, вы только гляньте.

Кошка внесла в гостиную мышь, остановилась на них посмотреть, затем понесла мышь дальше по коридору.

– Вы видели то же, что и я? – спросила Мэри. – Вот и говори после такого об обломе.

Джек зажег в коридоре свет. Кошка унесла мышь из коридора в ванную.

– Она ест эту мышь, – сказал Джек.

– Не уверена, что мне хочется, чтоб она ела мышь у меня в ванной, – произнесла Хелен. – Выгони ее оттуда. Там кое-какие детские вещи.

– Она отсюда не уйдет, – сказал Джек.

– Что там с мышью? – спросила Мэри.

– Какого черта, – произнес Джек. – Надо Синди учиться охотиться, если мы едем на Аляску.

– На Аляску? – переспросила Хелен. – Что там вообще такое с Аляской?

– Не у меня спрашивай, – ответил Джек. Он стоял у двери в ванную и наблюдал за кошкой. – Мэри с Карлом сказали, что едут на Аляску. Синди нужно учиться охотиться.

Мэри подперла подбородок ладонями и уставилась в коридор.

– Она ест мышь, – сказал Джек.

Хелен доела последние кукурузные чипсы.

– Я же сказала ему, что не хочу, чтоб Синди ела мышь в ванной. Джек? – сказала она.

– Что?

– Выгони ее из ванной, я сказала, – произнесла Хелен.

– Да бога ж ради, – сказал Джек.

– Смотрите, – сказала Мэри. – Фу, – сказала Мэри. – Чертова кошка идет сюда, – сказала Мэри.

– Что она делает? – спросил Карл.

Кошка втащила мышь под журнальный столик. Легла под ним и стала облизывать мышь. Она держала мышь в лапах и медленно облизывала ее с головы до хвоста.

– Кошка балдеет, – сказал Джек.

– Дрожь пробирает, – сказала Мэри.

– Это просто природа, – сказал Джек.

– Вы посмотрите ей в глаза, – сказала Мэри. – Гляньте, как она смотрит на нас. Нормально так она балдеет.

Джек подошел к дивану и подсел к Мэри. Та сдвинулась к Карлу, чтоб дать ему место. Руку она положила Карлу на колено.

Все смотрели, как кошка ест мышь.

– Вы что, эту кошку совсем не кормите? – спросила у Хелен Мэри.

Хелен расхохоталась.

– Ребята, готовы к еще одной покурке? – спросил Джек.

– Нам надо идти, – ответил Карл.

– Куда это вы торопитесь? – спросил Джек.

– Посидите еще, – сказала Хелен. – Вам же еще не пора.

Карл пристально посмотрел на Мэри, которая пристально смотрела на Джека. Джек пристально смотрел на что-то на коврике у своих ног.

Хелен перебирала «М-энд-М»-ы у себя на ладони.

– Зеленые мне нравятся больше всех, – сказала она.

– Мне с утра на работу, – сказал Карл.

– Ну и облом у него, – сказала Мэри. – Хотите облом, чуваки?Вот что такое облом.

– Ты идешь? – спросил Карл.

– Кто-нибудь хочет стакан молока? – спросил Джек. – У нас там молоко есть.

– Я крем-соды перепила, – ответила Мэри.

– Крем-соды больше нет, – сказал Джек.

Хелен рассмеялась. Она закрыла глаза, а потом открыла их и засмеялась снова.

– Нам домой нужно, – сказал Карл. Немного погодя он встал и сказал: – У нас были пальто? По-моему, мы были без пальто.

– Что? По-моему, мы были без пальто, – сказала Мэри. Вставать она не стала.

– Нам лучше пойти, – сказал Карл.

– Им надо идти, – сказала Хелен.

Карл поднес руки под плечи Мэри и поднял ее.

– До свиданья, парни, – сказала Мэри. Она обняла Карла. – Я так напилась крем-соды, что едва могу шевельнуться, – сказала Мэри.

Хелен рассмеялась.

– Хелен всегда найдет над чем посмеяться, – сказал Джек и ухмыльнулся. – Ты над чем смеешься, Хелен?

– Не знаю. Мэри что-то такое сказала, – ответила Хелен.

– Что это я сказала? – спросила Мэри.

– Не помню, – ответила Хелен.

– Нам нужно идти, – сказал Карл.

– Пока, – сказал Джек. – Не напрягайтесь.

Мэри попробовала засмеяться.

– Пошли, – сказал Карл.

– Спокночи, все, – произнес Джек. – Спокночи, Карл, – услышал Карл Джека – очень, очень медленно.

На улице Мэри держала Карла за руку и шла, опустив голову. Они медленно двигались по тротуару. Он слушал, как шаркают ее туфли. Услышал резкий и раздельный лай собаки, а перекрывало его бормотанье очень далекого уличного движения.

Она подняла голову:

– Когда доберемся домой, Карл, я хочу, чтоб меня выебли, поговорили со мной, отвлекли. Отвлеки меня, Карл. Мне нужно сегодня вечером отвлечься. – Она сжала его руку туже.

Он чувствовал влагу в этом ботинке. Отпер дверь и щелкнул выключателем.

– Пошли в постель, – сказала она.

– Иду, – ответил он.

Он сходил на кухню и выпил два стакана воды. Выключил свет в гостиной и на ощупь по стенке дошел до спальни.

– Карл! – завопила она. – Карл!

– Господи боже мой, это же я! – ответил он. – Пытаюсь свет зажечь.

Он нащупал лампу, и она села на кровати. Глаза у нее горели. Он вытянул стебелек будильника и принялся раздеваться. Колени у него дрожали.

– Есть что-нибудь еще покурить? – спросила она.

– Ничего у нас нет, – ответил он.

– Тогда смешай мне выпить. У нас же есть что выпить. Только не говори мне, что у нас и выпить нечего, – сказала она.

– Только пиво есть.

Они уставились друг на дружку.

– Тогда выпью пива, – сказала она.

– Ты правда хочешь пива?

Она медленно кивнула и закусила губу.

Он вернулся с пивом. Она сидела, положив его подушку себе на колени. Он дал ей банку пива, а затем забрался в постель и натянул покрывала.

– Я забыла выпить пилюлю, – сказала она.

– Что?

– Я пилюлю забыла.

Он встал с кровати и принес ей пилюлю. Она открыла глаза, и он опустил пилюлю ей на вытянутый язык. Пилюлю она запила чуточкой пива, и он снова забрался в постель.

– Забери у меня. Глаза сами закрываются, – сказала она.

Он поставил банку на пол, а затем остался лежать на боку и пялиться в темный коридор. Она положила руку ему на ребра, и пальцы ее поползли ему по груди.

– Что на Аляске? – спросила она.

Он перевернулся на живот и проерзал на свою сторону кровати. Мгновение спустя она уже похрапывала.

Только-только собрался он выключить лампу, как ему показалось, будто он что-то заметил в коридоре. Он не отводил взгляд, и ему показалось, что он увидел это снова, пару маленьких глаз. Сердце у него вздрогнуло. Он моргнул и продолжал смотреть. Подался вперед поискать чем кинуть. Подобрал с пола один свой ботинок. Сел ровно и взял ботинок в обе руки. Услышал, как она похрапывает, и стиснул зубы. Он ждал. Ждал, чтоб оно еще раз шелохнулось, ждал хоть малейшего шороха.

1.Сборник «Will You Please Be Quiet, Please?» опубликован издательствомMcGraw-Hill в марте 1976 г.

2.Рассказ «Fat» впервые опубликован в журналеHarper’s Bazaar в сентябре 1971 г.

3.Рассказ «Neighbors» впервые опубликован в журналеEsquire в июне 1971 г.

4.Рассказ «The Idea» впервые опубликован в журналеNorthwest Review 12.1 (осень – зима 1971–1972 гг.).

5.Рассказ «They’re Not Your Husband» впервые опубликован в журналеChicago Review 24.4 (весна 1973 г.).

6.Рассказ «Are You a Doctor?» впервые опубликован в журналеFiction 1.4 (1973 г.).

7.Рассказ «The Father» впервые опубликован в журналеToyon 7.1 (весна 1961 г.) и переиздан в журнале December 10.1 (1968 г.).

8.Рассказ «Nobody Said Anything» впервые опубликован под названием «The Summer Steelhead» («Летняя стальноголовка») в журналеSeneca Review 4.1 (май 1973 г.).

9.Рассказ «Sixty Acres» впервые опубликован в журналеDiscourse 12.1 (зима 1969 г.).

10.Рассказ «What’s in Alaska» впервые опубликован в журналеIowa Review 3.2 (весна 1972 г.).

11.Отсылка к стихотворению шотландского поэта и прозаика Джорджа Макдональда (1824–1905).

12.Эмили Пост (1872–1960) – американская писательница и светская львица, знаток этикета.

Bepul matn qismi tugad.