Kitobni o'qish: «Семь суток самадхи»

1

После благополучного возвращения Тимура в бригаду – как ни странно, к нему ни на вокзале, ни в поезде не подошел армейский патруль с проверкой документов – друзья решили отметить его приезд в "Бегемоте". Впрочем, это старинное питейное заведение, еще со времен Красного Октября пользующееся большой популярностью в армейских и студенческих кругах, теперь, когда стало совместным предприятием, получило другое имя. Но завсегдатаи упорно не замечали яркой, высвеченной рекламными огнями, вы-вески "Lion " и по-прежнему говорили "А не прошвырнуться ли нам до "Бегемота"?

Когда-то здесь подавали великолепных раков и отличное пиво местного производства. Новые хозяева, приспосабливаясь к вкусам более денежных клиентов, полностью изменили меню – в нем теперь были изысканные и дорогие блюда, в основном европейской кухни. Но внутренний дизайн оставили прежним – с потолка свисали "сталактитовые" сосульки и полипы, создавая иллюзия грота или пещеры. Это впечатление усиливалось еще тем обстоятельством, что "Lion" находился под землей, в подвальном помещении.

Тимур, Сеня и Хасан заняли свободный столик. Посетителей было не много: – то ли они пришли слишком рано, то ли это было обычным явлением – цены в "Lion", да и в других подобных заведениях, кусались, а большинство населения жило лишь на государственное пособие, которого едва хватало на хлеб с маслом.

Музыканты тихонько наигрывали негритянский блюз, мягко горели электрические свечки. Уютный полумрак настраивал на откровенное общение. Тимур понимал, что ему не избежать расспросов друзей, хотя он вкратце уже рассказал им о результатах своей поездки. Тимур принял решение и поэтому решил быть кратким.

К столику подошел официант и услужливо подал меню в красиво оформленной папке. Сеня заграбастал ее своими длинными разболтанными руками – сенины передние конечности, как perpetuum mobile, были в постоянном движении и время от времени угрожающи приближались на опасное для носов собеседников расстояние.

– Слушай, шеф, – обратился Сеня к официанту, не открывая меню, – говорят, здесь раньше раки с пивом были, мне батя рассказывал. Сделаешь, шеф?

Официант в безупречно отглаженном красном костюме (когда-то красный цвет был символом крутости и больших денег, но с развитием вкуса у нуворишей эта мода перешла к обслуживающему персоналу) вытянулся в профессиональную стойку, на его бесстрастном, покрытом маской холодной вежливости лице, не появилось ни малейших признаков замешательства.

– Извините, господа, раков нет, но могу предложить пиво, чешское, свежее, только завезли.

– Да пошел ты в задницу со своим пивом! – Сеня всегда заводился с полуоборота, но сегодня был особенно взвинчен – вечерок обещал выдаться веселым. – А пельмени есть?

– Извините, не готовим – не пользуются спросом.

– Эх, махнуть бы сейчас в деревню – моя маманя такие пельмени варганит, м-м, пальчики оближешь. Да со сметаной, да с водочкой, – размечтался Сеня. – А выпить что по-крепче у тебя найдется, только не это вонючее виски?

– Что ты пристал к человеку, – опередил ответ официанта Хасан. – Виски – вполне достойный напиток, по крайней мере не так по башке пинает, как твоя хваленная водяра. А потом "Lion" – это не третьеразрядная забегаловка, а солидное заведение и здесь вполне приличное меню.

Хасан был яростным поклонником американского образа жизни, на этой почве у них с Сеней продолжалась перманентная дискуссия. Но на сей раз Сеня от нее воздержался, у него возникла какая-то идея.

– Слушай, шеф, – обратился он к официанту, – у тебя брат есть?

– Извините, не понял.

– Я говорю, брат, родной брат у тебя есть?

– Нет.

– Хорошо, ну а друг?

– Извините, господа, меня ждут клиенты, вы будете делать заказ? – невозмутимо произнес заученную фразу официант, терпению которого мог позавидовать даже муж-подкаблучник.

– Подожди, братка, не торопись, – не унимался Сеня: если ему что втемяшится, покуда своего не добьется, не угомонится. – Прикинь, у тебя, не у нас, а у тебя, – уточнил Сеня, – случилась ситуация. Ну, я к примеру говорю. К тебе, к примеру, приехал твой лучший кореш, которого ты сильно уважаешь и которого ты давно не видел.

– С зоны откинулся что ли? – в голосе официанта впервые появились человеческие нотки.

– Допустим. Так вот, ты здесь – шеф, ты знаешь, что к чему, какое вино с каким блюдом подавать, какой повар, что лучше готовит. Короче, если бы ты, хотел устроить своему другу праздник, какой бы стол, как специалист, ты ему накрыл? Такой и нам сделай, в обиде не будешь. Усек?

– O'keu, заказ принят, господа.

После того, как понятливый официант удалился исполнять поставленную перед ним задачу, Хасан набросился на Сеню:

– Ты знаешь, что он нам сейчас принесет? Ананасы в шампанском. Антрекот по-сигайски. Икру красную, икру черную. Месячного жалованья не хватит, чтобы за все это расплатиться, фраер вербованный!

– Не боись, Хасан, солдат ребенка не обидит. А, может, мне наследство обломилось, а? Не ной, за все заплачено.

Тимур бросил взгляд на Сеню, рассеянным оком опытного донжуана вычисляющего симпатичных дам, сидящих за соседними столиками, и подумал, что они сегодня точно вляпаются в очередную авантюрную историю, по части которых Сеня был большой дока.

– Смотри, живут же люди! – кивнул Сеня на соседний столик, за которым отдыхала кампания из трех парней и одной девушки. – Они каждый день так жрут и пьют, а мы не можем один раз оторваться?

– То что позволено Юпитеру, не позволено быку. Это деловые ребята, у них котелок на месте, не то что у тебя, охломона.

– Э, не скажи, мы тоже кое-чего кумекаем. Но как ты не поймешь, Хасик, они жируют за наш с тобой счет, на деньги наших родителей и других простых работяг, – затеял Сеня давнишний спор.

– Не пойман – не вор.

– Да, тут как в той пословице получается: кто крадет деньги, тот вор, кто похитит царство, тот царь… Ничего, придет времечко – их царству наступит конец, поймаем, всех поймаем до единого, ворюг, и – к стенке, как в старину деды ставили, – когда разговор заходил о богатых людях, которых раньше кто уважительно, кто презрительно называл "новыми русскими", "новыми армянами", " новыми татарами" и т.д., но потом общий бизнес стер национальные различия и всех их под одну гребенку стали именовать "нуворишами"; когда разговор касался этой больной в нищей стране темы, злость так и перла из всего большого и нескладного сениного тела и не было ей исхода.

– Ненавижу, гадов! И янки этих хвастливых – тоже перестрелял бы как паршивых сук. Какого хрена они к нам приперлись, все переиначили на свой лад, даже пожрать нормально негде, все какие-то гамбургеры, чисбургеры, пиццы, а я пельменей хочу! А город во что превратили – везде БТРы, через каждые сто метров – блок-посты…

– Да не ори ты, не дай Бог, патруль нагрянет, – озираясь по сторонам, громким шепотом остановил разошедшегося приятеля благоразумный Хасан. – Зря ты кипятишься, я тебе могу все объяснить просто и популярно. Нервы, Сеня, надо беречь – Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать. Давно и не нами сказано, что Россией можно управлять только кнутом. Основываясь именно на этой, не раз подтвержденной историей доктрине, Объединенный Совет Мира (ОСМ) и осуществляет свой курс в нашей стране, понял, лапоть? Американцы же, которых ты так не любишь, играют лишь роль военного кулака. Причем, в Объединенной Армии могут служить и россияне, что мы с вами, родимые, не щадя живота своего, и делаем. Так что, ничего нам янки не навязывали – это у тебя какие-то патриархально-националистические взгляды, осужденные еще на второй сессии ОСМ. Зарубежную помощь мы приняли сами, добровольно. Знаешь, Сеня, силой ничего нельзя навязать, побеждает та система, которая на данном этапе является более прогрессивной. И я считаю, мы правильно поступили, что пошли на военный альянс с дядюшкой Сэмом. Американцы смогли сделать то, что не под силу было прежнему режиму – они включили Кавказ и Среднюю Азию в единое стратегическое поле с Россией, создав там южные и восточные зоны. Ты ведь не можешь отрицать, что в стране устанавливается порядок, не уличный, братовский, а законный, государственный – преступный беспредел заметно поутих. Каждый гражданин может свободно обратиться в отдел работы с населением Объединенной Армии и быть уверенным, что его жалобу не выбросят на помойку, а тщательно рассмотрят и примут меры. Это ты сидел там в своем медвежьем углу и не видел, что здесь творилось… Пусть пока нет для всех работы, но каждый получает пособие, а на него, если экономить, вполне сносно можно жить – не то, что раньше. Как говорили древние, Ubi bene, ibi patria – где хорошо, там и Родина. Если ты такой патриот, Сеня, сам-то зачем контракт подписал?

– А куда было деваться? В поселке три предприятия, и все стоят, другой работы нет. На пособие нормально не проживешь, дают ровно столько, чтобы не сдох. Я тебе о другом толкую, на хрена мне твои законность и порядок, если я пельмени хочу. Вот ты в университете учился, философию изучал, растолкуй мне лаптю деревенскому, почему в этой жизни одним – всё, а другим – ничего. Вон, смотри, – Сеня снова кивнул на соседний столик, – баб самых смазливых, и тех под себе подгребли. А если б она за меня пошла, может, я ее всю жизнь на руках носил. Но чтобы не за деньги пошла, а по любви…

Хасан по обыкновению хотел что-то возразить, но тут появился официант и стал быстро заполнять стол напитками и фруктами. Хотя икры и не было, но насчет всего остального Хасан оказался провидцем.

– Что будете пить, господа? – предупредительно спросил официант.

– Начнем, пожалуй, с шампанского, – по-хозяйски распорядился Сеня и полез в ведерко со льдом. – Ну-ка, что ты нам припас? Ага, "Uves Roche", – прочитал этикетку на бутылке Сеня.– Наверняка, какая-нибудь гадость.

– Что ты в этом понимаешь, деревня! – поддел приятеля Хасан. – Конечно, сделано не в Шампани, но вполне известная немецкая фирма.

– Не знаю, что там делают в Шампани, но мой батя говорил, что самое вкусное шампанское – полусладкое советское. Этот умник, – Сеня кивнул на Хасана, – опять скажет, что шампанское полусладким не бывает, но ведь было. А вот сейчас его нет, поют каким-то иноземным дерьмом, прости меня Господи. Да ладно, наливай.

Официант аккуратно, обмотав бутылку полотенцем, отвернул пробку и наполнил фужеры, не проронив ни капли. Шампанское зашипело – веселье началось.

2

– То, что ты, Тим, решил эту су…, – Сеня осекся на полуслове, натолкнувшись на колючий и гневный взгляд Тимура. – Ну я.., то есть.., я хотел сказать, в общем, ты правильно сделал, что решил сразу все забыть. Все бабы одинаковы. Если не веришь мне, поверь моему бате. А он дело говорил. Знаешь, что он говорил: девушка, дождавшаяся солдата из армии – музейная редкость. Это в их времена так было, а в наше – они, сучки, это я не о твоей девушке, извини, Тимур, я вообще о бабах, – поспешил поправиться Сеня, – их кроме толстого кошелька, б…й, вообще ничего не интересует.

Сеня успел уже порядком поднабраться, да и его приятели не отставали. Гулянка достигла той стадии, когда все обычно заканчивается либо крупной дракой, либо пьяными дружескими признаниями. Сеня, кажется, был настроен на лирический лад:

– За что я тебя, Тимур, уважаю, за то, что ты мужик. Она тебя обманула, да? Но когда ей в одном месте припекло, ты же на все наплевал и дернул в самоход. Не знаю, поступил бы я на твоем месте также, но вот этот, – Сеня указал на Хасана, расправлявшегося с остатками ананаса, – точно бы – нет. Он же пока в своей умной башке все не просчитает, ни шагу не ступит.

– Что ты вообще про меня знаешь, – с явной обидой в голосе протянул Хасан и даже на какое-то время забыл про заморское лакомство.

– Знаю, Хасик, я все знаю. Ты меня прости, но ты жмот, ты же за копейку удавишься.

– Мне надоели твои глупые намеки! – Хасан резко соскочил со стула и упер в своего приятеля пьяный ненавидящий взгляд. – Ты же не знаешь, зачем мне нужны деньги, у меня есть идея… Да не собираюсь я перед тобою оправдываться, лапоть неотесанный!

– Это я лапоть? – как будто удивился Сеня и тоже медленно стал приподниматься над столом, но Тимур усадил его обратно:

– Кончай базар, ребята, не хватало нам еще между собой разборки устраивать. И ты, Хасан, сядь! Сядь, я тебе сказал! Атас, патруль!

Последние слова отрезвили Хасана лучше, чем ведро холодной воды, и он тут же опустился на стул, как дрессированный пес послушно залезает в конуру после знакомой команды. Сеня осторожно повернул голову к входной двери бара и увидев, что там никого нет, громко захохотал:

–Ха-ха-ха, ну он тебя и купил, Хасик, ха-ха-ха, ой , не могу, мамочки мои…

– Хорош ржать, ты же на самом деле ничего не знаешь. У Хасана действительно есть идея: у нас все вузы позакрывали, а он дальше хочет учиться, в Штатах. Он и армейский контракт подписал, чтобы баксы на учебу заработать. Да и так легче будет визу на въезд получить.

– Ну что ж, учеба – дело серьезное, только многие уезжают, а кто возвращается? – стал остывать и Сеня. – А ученые люди нам во как нужны! Да, ладно, я ведь не об этом, мужики, совсем меня с панталыку сбили. О чем я давеча говорил? Такой полет мысли был. Да, я говорю… Нет, сбился. Нужно допинг принять, чтоб снова просветление в мозгах наступило.

Тимур плеснул в сенину рюмку водки, налил и себе.

– А ты что будешь, Хасан?

– А-а, давай мне тоже водяры.

– Не мешай, Хасик, завтра головка бо-бо будет, – посоветовал Сеня.

– Если у меня и бывают головные боли, то только от твоей болтовни, – съязвил Хасан.

– Ну-ну, шутник, завтра посмотрим. – не обиделся Сеня. – Давай, мужики, поехали. За дружбу и … – Сеня сделал паузу, во время которой одним махом опрокинул рюмку себе в пасть, – … за любовь. Ух, хорошо пошла, зараза!

Захватив вилкой салат, Сеня продолжил свою речь:

– Так вот, мужики, об чем я гутарю. Ну, хорошо, Тим, ты съездил посмотрел на ее хахаля, что он из себя хоть представляет? Точно, какой-нибудь задохлик, но при деньгах и хате. Вот бабы, вот народ, она же счастья своего не понимает, потом всю жизнь локти кусать будет. А может и не будет – их, баб, не поймешь, ты к ним всей душой и сердцем, ну и телом, конечно, тоже, а они тебе обязательно подляну какую сотворят. Хотя на-стоящая баба в мужике силу больше, чем деньги ценит. Вот человек, все бросил, все отдал, душу положил на алтарь любви, как в старых романах писали, а что получил?…

– Завязывай, Сеня, я же сказал, тема закрыта.

– Yes, сэр. Я, Тим, просто высказаться хочу. Ну обидно же, блин, ты же рисковал, дернув в этот самый самоход в Северную зону. Если б попался, могли не только контракт расторгнуть, точно бы срок вкатали – законы нынче суровые. Слушай, Тим, – по тому, как возбужденно заблестели глаза друга, Тимур понял, что его осенила очередная идея, – давай мы с Хасаном… Хасик, ты спишь что ли?

– Говори, говори, я слушаю, – уже совсем нетрезвым голосом промямлил Хасан, все еще не теряющий надежды добраться до нетронутой мякоти в скорлупе ананаса.

– Я предлагаю написать ей письмо. Хасик – грамотный, он поможет. Так мол и так, дорогая подруга, вашему знакомому Тимуру за его благородный порыв души, так сказать, светят тюремные нары, а пока он сидит на гарнизонной гауптвахте…

– Накаркаешь, черт!

– Да это ж мы понарошку, чтоб совесть пробудить. Посмотрим, как она тогда запляшет! А не приедет, поедем сами ее хахалю морду бить. Хасан, ты поедешь?

– Я? П-по-едуу. Хоть на край … ик … света.

– Все, ребята, все! Больше к этой теме не возвращаемся. Табу. Запрет. Вассалам.

3

Между тем народу в баре прибывало – почти все столики были заняты. Стоял пьяный галдеж, две-три пары – бар, разбитый перегородками на несколько комнат, не был приспособлен для танцев – обнимались в полутьме под негромкие звуки тягучих мелодий, исполняемых музыкантами. В их репертуаре была в основном "фоновая" музыка, которая создавала нужное настроение и не мешала клиентам общаться друг с другом. Но исполнялись песни и по заказу.

Сеня прикурил сигарету, спрятал зажигалку в один из многочисленных карманов практичных армейских штанов цвета хаки и направился к маленькой сцене в углу самой большой комнаты бара, где расположились музыканты.

– Опять какой-нибудь фокус выкинет, – предположил Хасан, заметно протрезвевший после того, как Тимур с Сеней произвели в туалете оздоровительную процедуру посредством засовывания хасаниной головы под кран с холодной водой.

– Надо думать, как рассчитываться будем.

– Сеня же сказал, что за все заплачено.

– Сеня и не такое скажет.

– У меня вот тут кое-что есть, – Хасан достал бумажник из внутреннего кармана отлично пошитого в Штатах армейского кителя, – но это мелочь. Я же не знал, что мы так размахнемся, а то б со счета снял.

– И я после этого самохода на мели. Сеня кашу заварил, пусть и расхлебывает.

А их непоседливый приятель уже возвращался к столу небрежной походкой бывалого матроса, заглянувшего в портовый кабак, чтобы подцепить очередную красотку. Сеня плюхнулся на стул и, не дав никому рта раскрыть, изрыгнул фонтан клокочущих эмоций:

– Гниды, скоты! Я им говорю: плачу наличными, сыграйте, Христа ради. Не знаем, говорят, такую песню. Как это не знаете? А на хрена тогда вы здесь вааще нужны. Такая классная вещь – и не знают. Ее мой батя любил, "Комбат, батяня" называется. Вы-то хоть слышали, Тим, Хасик?

– Что ты как попугай, целый вечер долдонишь "батя да батя", зациклился, что ли? – поинтересовался Хасан с легким раздражением в голосе.

– Ты моего батю не тронь, он настоящий мужик был, – как-то неожиданно грустно, не в присущей ему усталой манере, отреагировал Сеня. – Он и Афган, и Чечню прошел, нигде даже не царапнуло… А убили его дома, на родной земле. Вот такие козлы, как эти, – Сеня в который уже раз указал на соседний столик. – Я тогда еще пацаном был, а батя решил фермером стать, не хотел больше ишачить на государство, которое ему за Афган и Чечню фигу показало. А тут эти, козлы, наехали, делиться, мол, надо. Батя конкретный у меня был – ребятишки еле ноги унесли, но затаились. А когда момент подошел, грохнули, втихую, из-за угла, cуки! Сегодня как раз годовщина.

Сеня разлил остатки водки по рюмкам:

– Помянем, мужики. Пусть, батя, земля тебе будет пухом, спи спокойно, я все равно отомщу за тебя, гадом буду, клянусь!

За столом стало тихо. Сеня уперся лбом в свои здоровенные кулаки, из которых торчала вилка с подернутым кружочком салями, и ушел в свои мысли. Тимур и Хасан, уважая чувства друга, деликатно молчали. Однако не такова была вольная казацкая душа Сени, чтобы долго предаваться грусти и печали. К жизни его пробудили звуки мелодии, когда-то очень-очень давно бывшей популярной на Британских островах, да и во всем мире тоже.

– Qirl, o qirl, – старательно выводил солист припев знаменитой некогда песни.

– Это "Beatles", – узнал Сеня. – Это я заказал, ребята. Говорю, если "Комбата" не знаете, хоть битлов сыграйте, черти, – их мой батя тоже уважал.

Услышав знакомую музыку, Сеня сразу ожил и принял свой обычный бравый вид.

– Ну я пошел, мужики, – сказал он, поправляя руками коротко остриженную под ежик прическу.

Цель его следования на сей раз оказалась совсем близко, всего в пяти шагах.

– Разрешите пригласить вас на танец, – галантно обратился Сеня к даме, сидящей за соседним столиком.

Хасан и Тимур разом повернулись на своих стульях и стали внимательно следить за происходящим. Девушка подняла на нежданного кавалера выразительные глаза, она была в явном замешательстве и, не зная, как поступить, перевела взгляд на своих спутников. Нельзя сказать, чтобы девушка была очень красивой, но ее едва заметный испуг, робкий и вместе с тем грациозный поворот головы, какая-то незаконченность и легкая неуклюжесть в движениях, предавали ей особое очарование, свойственное цветку в момент начала его распускания.

– Девушка не танцует, – вежливо, но твердо сказал мужчина в дорогом твидовом пиджаке и очках с золоченной оправой.

Такой ответ Сеню не устроил:

– Пусть она сама об этом скажет.

– Девушка не танцует, – еще раз, но с большим металлом в голосе, повторил мужчина.

– Молчи, козел, тебя не спрашивают, – Сеня полез буром, не думая о последствиях.

Девушка вскричала:

– Ребята, не ссорьтесь, прошу вас! Я на самом деле не танцую.

Но Очкарик не смог спустить нанесенного ему оскорбления.

– Та-ак, – протянул он удивленно, но вместе с тем очень спокойно, как будто констатировал какой-то банальный, давно известный ему факт. – Это уже становится интересным.

В тот же миг рядом с хозяином оказались два выдрессированных бульдога-телохранителя, готовые разорвать Сеню на мелкие части. Но Очкарик остановил их взглядом. Не заставили себя долго ждать и Тимур с Хасаном – будучи наготове, они в два прыжка подскочили к соседнему столику.

Если бы нечто подобное произошло несколько лет назад, от Сени уже осталось бы только мокрое место, в дело могли пойти даже "пушки". Но после установления Нового режима ношение оружия каралось самым строжайшем образом, за чем строго следили патрули Объединенной Армии. К тому же нуворишей смущала армейская форма – связываться с мощным военным институтом (дело бы немедленно передали в военную прокуратуру) было себе накладно. Поэтому Очкарик, поднаторевший в различных разборках, повел затяжную словесную атаку, вынуждая противников первыми совершить ошибку. Пошла психологическая игра, победитель которой выигрывал и всю партию.

Силы были неравны. В середине, почти упершись друг в друга лбами, стояли Сеня и Очкарик, справа от них – Хасан и невысокий, но пружинистый молодчик китайского вида, слева – Тимур и шкаф под два метра ростом с "железной маской" вместо человеческого лица. Угроза в первую очередь исходила именно от него, потому что Китаец был отделен стулом, и ему нужно было совершить несколько лишних движений, чтобы дотянуться до Сени. Напружинив тело и чуть развернув корпус вправо, Тимур смотрел в глаза своему врагу и был почти уверен, что эту Железную маску пробить можно разве только ломом. Очкарик втюлял Сени что-то про законность, порядок, права человека и прочую ахинею. Сеня делал вид, что внимательно слушает, но по вздувшейся синей жилке на его шее Тимур боковым зрением угадал, что он вот-вот взорвется. Опытный боец, страховавший своего хозяина от правого сениного кулака, не учел, что Сеня левша. Эта ошибка обошлась ему дорого.

– Ладно, извини, кореш, погорячился, с кем не бывает, – миролюбиво сказал Сеня и поворачиваясь через левое плечо, сделал вид, что собирается уходить.

Но тут же  с разворота нанес левой мощный удар по переносице Очкарика. Почти в ту же секунду кулак Тимура вошел в соприкосновение с квадратной челюстью телохранителя, что и спасло Сеню от ответного удара. Боец лишь слегка зашатался, но второй удар в подбородок толстой подошвой американского ботинка за-валил его на богато сервированный стол. Девица завизжала, Хасан отбивался от яростных атак Китайца, Сеня вцепился в горло Очкарику…

4

В мозгу засела колючка. И потому – все болит. Нужно вытащить колючку, выбросить ее прочь, иначе не заснуть…

Как же Она могла на такое пойти, как же Она не поняла, что этот разрыв, эта разлука были необходимы! Испытание было запрограммировано свыше. Кем? А бес его знает! Еще чуть-чуть нужно было подождать – и тогда все было бы по-другому, тогда…

Нет, это нужно прекращать, с этим нужно справляться немедленно, иначе эта колючка будет сидеть в мозгу всю оставшуюся жизнь.

Мягкий матрац, аккуратно расстеленный на полу заботливыми хозяевами, жег спину, словно был начинен не мягкой и податливой ватой, а раскаленными углями. Тимур вслушался в тихое дыхание девушки, спящей в противоположном углу комнаты на софе хозяев квартиры. Он попытался перевести свои воспаленные мысли на девушку. Как ее зовут? Кажется, Тома. Да, Тома, не мог же он так быстро забыть, ведь только сегодня, нет, уже наверняка вчера, вечером он с ней разговаривал, шутил, и даже, кажется, успел немножко влюбиться.

Тома – какое томное имя, а какие у нее мягкие, белые, как вата, нет, как облако, руки и как она по-женски заботливо, словно жена, стелила Тимуру постель, что ему показалось, что стоит только прикоснуться головой к подушке, взбитой ее мягкими и теплыми руками, как он сразу, измученный жесткой армейской койкой, окажется в объятиях Морфея.

Комната была окутана мраком. Тимур перевернулся на левый бок, чтобы попытаться разглядеть очертания, спрятанные под толстым ватным одеялом. Ночь – подруга фантазии. Мерное, почти неслышное дыхание спящей девушки успокаивало, но сон не приходил. Чтобы окончательно перестроить свои мысли, Тимур стал тихо, почти про себя, проговаривать строчки, которые ему приходили на ум: "Я грустный пес, коричневый и добрый, лежу в твоих ногах, но я не сплю, твой легкий сон от страшных сновидений большущими ушами стерегу…"

Днем, при свете ясного дня, в общении с Томой и хозяином квартиры он как-то еще держался и вроде бы ничем не выдал своих чувств. Тимур сказал, что в их город он приехал в армейскую командировку и по-приятельски зашел в гости к хозяйке, с которой знаком был еще со школьной скамьи.

Когда Тимур позвонил и хозяин квартиры открыл дверь, он почему-то решил, что это Ее племянник, уж таким тщедушным и невзрачным этот паренек показался, что ни на какую другую роль не подходил. Тимур принял его за племянника, потому что он жил с Ней в одной квартире, кто еще кроме близких родственников могут жить вместе с Ней в одной квартире?

А Тома, кто тогда она? Девушка представилась Её подругой по институту. Странные люди…

Но сначала все шло хорошо. Паренек оказался обходительным, накормил Тимура яичницей с кетчупом, предложил принять ванну. Конечно, ему крупно не повезло, что Она уехала после зимней сессии на каникулы к своей матери в Восточную зону, куда Тимуру, как контрактнику Объединенной Армии, без специального разрешения допуск был закрыт. Однако комфорт домашнего уюта после холодной и суровой армейской казармы действовал умиротворяюще. "Племянник" – Тимур все еще продолжал пребывать в неведении относительно его степени родства с Ней – сразу понравился своей вежливостью и врожденным чувством такта. И даже его смешно оттопыренные уши с большими розоватыми мочками, свисающими как круглые сережки, не вызывали потребности в насмешке, а лишь располагали к доверию и сочувствию.

Тимур не винил Ее за отъезд к матери, поскольку его самоволка была неожиданной даже для него самого. Но после Ее последнего письма Тимур не мог ни приехать – это было не письмо, а исповедальня молитва.

Впрочем, все Ее письма к нему были такими, он читал их взахлеб, как наркоман после мучительной ломки, жадно вдыхает сладостный дым конопли. Тимур знал, что такие письма может писать только безумно любящая его женщина, с которой соединиться ему предначертано на небесах. Когда это произойдет, не так уж и важно, – может, через пять лет, десять, а может, и через год, – главное такая женщина есть, и Она ждет его. И их мнимый разрыв, который произошел по его инициативе перед вербовкой в Объединенную Армию, ничего не значил.

Тогда, два года назад, во время прощальной вечеринки, которую он устроил для своих друзей в ресторане, Она сказала ему: "Я не могу без тебя жить!" Тимур промолчал. Может, Она ждала, чтобы он ответил: "Я – тоже!" Но это же подразумевалось само собой, и Тимур знал об этом с тех пор, как однажды в школе на каком-то уроке, бросив на Нее случайный взгляд и, увидев, как на Ее лице заиграли солнечные блики, вдруг понял: "Эта моя единственная женщина". Не девочка и даже не девушка, а именно женщина, хотя им тогда было всего по 12 лет. Но вместо того, чтобы Ей обо всем этом рассказать, Тимур лишь небрежно буркнул: "Если хочешь, пиши мне".

Он настолько верил в свою судьбу, в незыблемость и прочность их отношений в будущем, – почему-то Тимур думал, что она чувствует тоже самое, – что мог даже позволить себе на какое-то время и вовсе забыть о Ней и разрешить Ей сделать тоже самое по отношению к себе. Он был уверен, что Она будет ждать столько, сколько ему нужно будет обходиться без Нее, чтобы в будущем у него был опыт отдельной от Нее жизни и чтобы потом уже никогда не терзаться какими-то упущенными возможностями, пусть и иллюзорными.

Однако Ее последнее письмо не на шутку встревожило Тимура. Напряженное отчаяние сменялось отчаянной надеждой. У Нее к тому же плохо шли дела в институте. Тимур почувствовал – пришла пора окончательно объясниться. Но условия армейского контракта, заканчивающегося лишь через год, были очень жесткими и ему пришлось частично ввести в курс дела свое непосредственное начальство – сержанта Джона, которому он показал небольшой отрывок из Ее письма, где Она рассказывала о своих институтских проблемах. Сержант заключил по-армейски грубо:

– Наверняка какой-нибудь задрипанный доцент хочет трахнуть твою подружку, поэтому она и не может сдать сессию.

Тимур полез было в драку, но здоровенный янки – среди них тоже попадаются люди – сразу свернул на мировую:

– O'keu, раз такое дело – поезжай, приятель. Я скажу, что отправил тебя в госпиталь, у тебя открылся понос, не плохо придумано, а? Но имей в виду: если попадешься, меня в это дерьмо не впутывай.

– Yes, сэр!

 … Колючка в мозгу продолжала свербеть. Надо спать, нужно обязательно заснуть, уговаривал себя Тимур, чтобы быть свежим завтра, или уже сегодня, когда придется отправиться в обратный путь. Тимур не спал четвертые сутки: сначала были дивизионные учения, потом две бессонные ночи с пересадками на людных вокзалах и переполненных поездах, и наконец бдение в этой чужой, покрытой черной безмолвной тьмой квартире, которая грозила стать ему могилой.

Мир рухнул, когда пришла Тома и села с хозяином пить чай на кухне, а Тимур зашел в спальную комнату, чтобы выбрать какое-нибудь легкое чтиво на сон грядущий из книжной полки, приспособленной над письменным столом. И тут Тимур увидел эту фотографию в рамке, которая преспокойно расположилась прямо на середине стола. На фото была изображена Она, улыбающаяся и счастливая, в подвенечном платье, а рядом с Ней, в строгом костюме, с бабочкой Ее … "Племянник". В первую секунду Тимур опешил, не умея ничего понять, его сознание отказывалось усваивать этот очевидный и банальный факт, что его единственная женщина – законная жена другого человека. Может, это просто глупая шутка? В поисках каких-то более существенных доказательств – хотя, что может быть более доказательным, чем свадебная фотография! – руки Тимура стали лихорадочно шарить в ящике письменного стола. Он машинально взял какую-то тетрадь, открыл ее на первой попавшейся странице и прочитал слова, написанные до боли знакомой ему рукой: "Этой ночью он снова не пришел ко мне, так я стану фригидной".

Это был Ее интимный дневник. Тимур, едва успев дочитать фразу до конца, тут же захлопнул тетрадь и осторожно, как гранату с выдернутой чекой, положил ее обратно в стол.

Сомнений больше не оставалось. Мир окончательно рухнул.

5

Громко звякнул засов на двери камеры. На пороге появились два дюжих сержанта с короткими автоматами "Узи", небрежно перекинутыми через плечо.

– Встать! – рявкнул тот, что был пониже ростом, но коренастее.

Один из контрактников – светловолосый паренек с голубыми глазами – мгновенно выполнил команду. Остальные узники камеры предварительного заключения – это были Сеня, Хасан и Тимур – нехотя поднялись с каменных лавок, перекидываясь друг с другом недоуменными взглядами. Не успели они вытянуться по стойке "Смирно", как последовала другая команда:

– Лечь!

Голубоглазый тут же растянулся во весь рост на холодном бетонном полу, а его сокамерники вновь очень медленно, по-стариковски опускаясь на колени, улеглись рядом с ним.

– Встать!.. Лечь!.. Встать!.. Лечь!.. – команды раздавались через равные интервалы четко и ясно, как автоматный выстрел.

И вдруг наступила пауза. Холод от бетонного пола стал пронизывать грудь и бедра, и когда арестанты уже стали терять надежду услышать следующую команду, вновь донесся этот лающий, наполненный ненавистью и злобой голос:

– Вы, что, сынки, спать сюда пришли!

Заключенные с готовностью вскочили.

– Этой тройкой надо заняться персонально, – коренастый не то давал указания своему товарищу, не то делился с ним своими соображениями. – Чтоб служба медом не казалась.

Первое знакомство с порядками гарнизонной гауптвахты, которая имела в Объединенной Армии дурную славу, состоялось. Ходили слухи, что на этой "губе", куда заключались особо злостные нарушители армейской дисциплины и военные преступники со всей Западной зоны, то ли какие-то зловещие эксперименты проводят над проштрафившимися контрактниками, то ли делают из них зомби.

Причина, из-за которой наша троица оказалась здесь – та самая драка в "Lion", закончившаяся весьма плачевно. Кто-то вызвал армейский патруль, свидетели показали, что зачинщиками потасовки были военные. Их быстренько загрузили в БМП и привезли сюда, бросив отсыпаться до утра в камеру предварительного заключения.

Ребята выглядели неважно. Под левым глазом у Хасана красовался здоровенный синяк, у Сени были разбиты костяшки пальцев, пораненные о золоченную оправу Очкарика, Тимур массировал ушибленную голень… Но все эти болячки – ерунда, они быстро заживут. Друзей пугало другое – их будущее вырисовывалось довольно в мрачном свете. "Lion" наверняка выставит счет, увеличив вдвое-втрое стоимость заказа, который они так и не успели съесть и присовокупит к нему материальный ущерб, нанесенный дракой. Просчитав ситуацию, затребуют компенсацию и нувориши. Короче, все их накопления, отложенные на персональные счета за два года трудной службы, пойдут коту под хвост. Да и это бы ничего – неизвестно еще, как на их подвиги посмотрит военный трибунал, куда наверняка обратится пострадавшая сторона. Их действия могут быть квалифицированы, как оскорбление чести и достоинства гражданского населения… В общем, дело пахло керосином.

Однако долго предаваться праздным мыслям им не позволили. Пришел знакомый коренастый охранник и повел в каптерку.

– Снимайте свое обмундирование и переодевайтесь в то, что здесь найдете, – приказал сержант, открывая дверь каптерки. – Даю вам на это пять минут. Время пошло!.. Не слышу ответа.

– Yes, сэр, – вразнобой протянули заключенные.

– Не слышу!

– Yes, сэр!!! – раздался дружный рев из четырех молодых здоровых глоток.

– Вот это другое дело, – удовлетворился сержант.

На стеллажах каптерки аккуратными стопочками были сложены заношенные гимнастерки и брюки-галифе времен советской, а может, и царской армии. Вместо удобных американских ботинок пришлось облачиться в тяжеленные кирзовые сапоги. Арестанты с удивлением осматривали  друг друга – непривычная форма изменила их до неузнаваемости, они явно чувствовали себя не в своей тарелке.

– Ха-ха-ха, – вдруг громко рассмеялся Сеня. – Ушастик, ха-ха-ха, натуральный ушастик, посмотрите, мужики!

Действительно, вид у их товарища по несчастью – голубоглазого контрактника – был довольно нелеп и забавен. Он выбрал обмундирование по крайней мере на два размера больше, чем следовало и оно болталось на нем как на вешалке, к тому же на коротко остриженной белобрысой голове смешно торчали огромные уши. Эта кличка теперь наверняка будет за ним закреплена до окончания срока. Незнакомец не обиделся, а только смотрел на всех какой-то рассеянно-спокойной полуулыбкой.

– Что за шум, а драки нет! – ворвался в каптерку разъяренный сержант. – Кто смеялся?

Ответом ему была тишина.

– Кто смеялся, я спрашиваю.

– Я, ну…

– Головки гну! Это что? – сержант выкинул перед сениным лицом два пальца, таким жестом  обычно изображают "Викторию".

– Победа, – неуверенно пробормотал Сеня.

– Я тебе покажу победу! Сколько это будет, я спрашиваю?

– Два.

– Это по по-арабски, а по по-римски пять. Пять суток дополнительного ареста!… Не слышу ответа!

– Yes, сэр.

– Выходи строиться!

Их провели через узкий длинный коридор, вывели без шинелей на декабрьский мороз. Проведя через небольшой плац, расположенный во внутреннем дворике гауптвахты, заключенных доставили в штаб.

В небольшом уютном кабинете, стены которого были заняты книжными полками с множеством фолиантов толстенных томов, их принимал начальник гауптвахты полковник Круп. Над его антикварным креслом с вычурно изогнутыми ручками из красного дерева висела табличка с надписью:

Мы должны расстаться со всеми своими надеждами и желаниями

 и всякого рода стремлениями, когда мы входим в ворота ада.

Данте. "Божественная комедия".

Заключенные невольно поежились от липкого чувства страха, холодом обдавшего низ живота. Однако в отличие от сержантов, имевших откровенно зверский вид, полковник был вежлив и обходителен. Несмотря на офицерскую форму, он благодаря своим интеллигентным манерам, больше походил не на военного, а на респектабельного университетского профессора. Хотя начальник гауптвахты был американцем, судя по-фамилии, немецкого происхождения, он безупречно говорил по-русски, видимо, его родители были эмигрантами из России.

В тот момент, когда к нему привели арестованных, мистер Круп изучал компьютерную распечатку.

– Да, господа, знатно погуляли, ничего не скажешь. Ага, тут и счетик имеется. Ого! не слабо, не слабо. Ну прямо гусары, орлы! – полковник оторвал свою породистую, чуть убеленную седыми висками, голову от документов и ястребиным взглядом из под кустистых бровей изучающе оглядел прибывших. – А вы, значит, философией изволите интересоваться, – обратился он к Ушастику. – Похвально, молодой человек, весьма похвально.

Четверка контрактников стояла навытяжку перед начальником гауптвахты и не знала, насколько можно доверять этому ласково-вкрадчивому голосу, похожему на милое мурлыканье затаившейся пантеры.

– Да вы присаживайтесь, – как будто спохватился полковник. – Не стесняйтесь, господа, чувствуйте себя как дома. Сейчас мы с вами проведем небольшой тестик, – начальник гаупвахты любил уменьшительно-ласкательные словечки.

– Прошу не напрягаться, расслабьтесь, можно выпить водички, бутылочки перед вами на столе… Начнем, пожалуй. От вас требуется только одно – быстрая реакция. Я вам задам вопросик, а вы тут же, не задумываясь ни на мгновение, должны написать ответик на листочке бумаге, который лежит перед вами. Дело очень простое: всего один вопросик – вы отвечаете, и мы расходимся, вполне довольные друг другом.

Арестованные ошарашенные таким неожиданным приемом, стали напряженно ждать продолжения спектакля.

– Итак, начали, возьмите карандашики. Я прошу вас, господа, быстро, не задумываясь ни на секунду, написать любую нечетную, я повторяю, нечетную цифру до десяти. Итак, быстро пишем – раз, два, три… Все, сержант заберите листочки!

Сержант подскочил к столу, сгреб листки в одну стопку и отнес полковнику.

– Так, посмотрим, посмотрим, – удовлетворенно прохмыкал мистер Круп. – Так, девять, еще одна девятка – о, какая пассионарность! М-м, любопытно – три. А это вроде как исправлено, – полковник перевернул листок и, прочитав фамилию, обратился к Ушастику. – Я что-то не разберу, господин философ, кажется, тут сначала была написана единица, а потом исправлена на семерку.

– Нет, сэр, это цифра семь, просто от волнения руку повело.

– Ну что ж, замечательно. Введите эти данные в компьютер, – отдал распоряжение полковник оператору ЭВМ. – А вы, сержант, приведете в порядок форму ваших подопечных.

– Yes, сэр, – вытянулся охранник и увел заключенных в большую операторскую комнату, отделенную от кабинета стеклянной перегородкой. Там их подвели к копировальному аппарату, с помощью которого сзади на гимнастерках большими белыми буквами быстро приписали какие-то знаки.

– Запоминайте свои новые имена, – сказал сержант. – Ты, – ткнул пальцем в Тимура. – повернись спиной, видели? Т-9. Ты, – сержант указал на Сеню, – S-9. Ты – Х-3 и ты – U-7. Всем все понятно?

– Yes, сэр!

Но на этом испытания для заключенных не закончились – в одной из комнат им предложили поправить прически. Делалось это так: на голову надевали пилотку и начинали стричь. В результате покрытой волосами оставалась только крохотная макушка, а остальная часть черепа блестела наготой, как бильярдный шар. В затылок вживляли ка-кой-то металлический предмет размером в пуговицу – операция не то что бы болезненная, но крайне неприятная.

В нелепой форме, с большими белыми буквами на спине, с обезображенной внешностью арестованных повели обратно в камеры.

6

Мало сказать, что жизнь на гарнизонной гауптвахте не казалась медом, если где-нибудь на грешной земле и был ад, то это было именно то место, куда попали Тимур, Хасан и Сеня. Во всяком случае, "губари" в этом не сомневались.

Жизнь в аду начиналась в четыре утра по команде "Губа подъем!" За шесть секунд нужно было успеть проснуться, выскочить из камеры в коридор и занять свое место в строю. Спали под открытой форточкой в декабрьский мороз, естественно, одетыми на деревянной лежанке, которая называлась вертолетом. Вертолеты заносили в камеры в 00.00 часов после отбоя из холодного сарая. Деревянные доски за день успевали по-крыться ледяной коркой, но выбора не оставалось – бетонный пол был еще холоднее. Спали в гимнастерках – шинели запирались на ночь в шкафу в коридоре. Больше всего при подъеме было возни с сапогами, но арестанты приспосабливались спать, засунув ноги в голенища, чтобы при команде "Подъем" вскакивать уже обутыми. На "губе" были заведены порядки, бытовавшие некогда в Красной Армии при Советах. Говорят, сначала заключенным выдавали портянки, но как их наматывать, никто толком не знал – видимо, это было одним из военных секретов старого режима, который уже никогда не будет раскрыт, – поэтому начальство было вынуждено пойти на поблажки и разрешить пользоваться носками.

После подъема – времени на бритье, умывание и даже туалет не предусматривалось – начиналась влажная уборка камер. Производилась она так называемым палубным способом.

Губарей вооружали пластмассовыми тазиками, которые нужно было наполнить водой в туалете (где попутно, кстати, справлялась и малая нужда, а потребности в большой как-то не возникало), расположенном в конце коридора и залить ею камеры. Все это выполнялось бегом – за работой внимательно следили два сменных выводных охранника. Немного легче было, когда заступал американский наряд. Янки строго следовали инструкциям и не добавляли ничего личного в свои отношения с арестантами. Россияне же любили пофантазировать.

Когда заключенный выбегал из туалета с наполненным водой тазиком, его встречал выводной с автоматом. По правилам полагалось остановиться и сказать:

– Сэр, разрешите пройти?

Если выводным был американец, то он кратко командовал "Come alonq!". Российский же сержант деланно удивлялся:

– Пройти? Пробежать!

Губарь срывался с места в карьер, пока не натыкался в конце коридора на следующего выводного. Наученный горьким опытом, он уже обращался к нему иначе:

– Сэр, разрешите пробежать?

Но и такая форма обращения не устраивала охранника. Он вносил свою поправку:

– Пробежать? Пролететь, скотина! – выводной выбивал ногой тазик из рук "губаря", и того с ног до головы обдавало ледяной водой. Заключенный только крепче сжимал зубы – любой конфликт на губе расценивался в пользу выводных, которым в крайних случаях разрешалось применять оружие – и бежал снова в туалет наполнять тазик водой.

Когда все камеры – их было пять или семь – заливались примерно по щиколотку водой, выводные приносили махонькие салфеточки, которыми обычно стирают пыль с экрана компьютера. И снова начиналась беготня – только уже в обратном направлении. Тряпочки окунались в воду, а выжимать ее надо было бежать в туалетную комнату, останавливаясь при этом каждый раз перед выводными, чтобы получить разрешение на дальнейшее продвижение. Это то же самое, что носить воду решетом – изощренней издевательства не придумать!

Через час-полтора, камеры, наконец, были насухо протерты и бетонные полы блестели ослепительной чистотой. Замотанные "губари", в мокрых, от собственного пота и опрокинутой на них воды, гимнастерках, надеются получить передышку. Но не тут-то было! Выводные снова приносят тазики – и влажная уборка палубным способом повторяется. И так каждое утро не менее двух-трех раз. Уже сама эта двухчасовая беготня изнуряет неимоверно, но давят не столько физические нагрузки, сколько моральные. Нет наказания страшнее, чем наказание Сизифовым трудом. Когда человек видит, что выполняет бесполезную работу, его сознание сначала бунтует, он внутренне сопротивляется, но потом тупо и послушно, словно робот, начинает подчиняться любой команде.

В семь утра на "губе" завтрак, если его, конечно, так можно назвать. Заключенных строем подводят к специальной комнате, где на один большой стол, как свиньям, выбрасывают кусочки хлеба, подается какая-то баланда в мисках и в алюминиевых кружках – холодный чай без сахара. Раздается команда:

– "Губа", завтрак! Уложится в две минуты. Время пошло!

 "Губари" залетают в "столовую" и бросаются на еду: кто смел, тот и съел. Одни успевают залить в глотку несколько тарелок мутной бурды, а другие остаются голодными. Те же две минуты даются на обед и ужин, меню – прежнее.

Но как ни странно, на "губе" тяжко бывает только первые три дня, а потом, если выдержишь – некоторых увозят прямиком в госпиталь, попробуйте побегать не пивши, не жравши по 20 часов в сутки! – наступает какая-то физическая легкость и умственное равнодушие ко всему, что происходит вокруг.

Это случилось на третий или четвертый день отсидки. Наряд заступил американский: один из выводных был белым, другой черным. Нигеру не понравилось, как у Тимура застегнут на шинели солдатский ремень советской эпохи с изображением пятиконечной звезды Соломона на металлической бляхе. Охранник подошел к арестованному, схватился за бляху и стал накручивать ремень на руку, считая при этом каждый оборот:

– 1, 2, 3…

По правилам, между шинелью и ремнем едва должна входить рука, у Тимура же ремень был ослаблен и висел ниже пупа, за что и прицепился к нему выводной.

– How manu? – выкинул два пальца Нигер.

– Five, – ответил Тимур, припоминая урок, который преподал им коренастый сержант в первый день в каптерке.

– No, two! – удивился Нигер.

Но и двое дополнительных суток ареста вместо ожидаемых пяти – Тимуру, Сене и Хасану до сих пор еще не объявили окончательный срок – не способствовали улучшению настроения.

К Нигеру подошел его белый товарищ, отстегнул ремень, укоротил длину пояса сантиметров на 15 и, бросив на пол, ногой сплющил ограничительную скобу. Ремень настолько укоротился, что Тимур не мог его застегнуть. Тогда арестованного поставили к стенке на цыпочки, приказали сделать выдох – и два американских ботинка уперлись в тощий живот, выдавливая из него все кишки. У Тимура помутнело в глазах, а выводные – белый с одной стороны, черный с другой, – что есть мочи стали тянуть за концы ремня. Когда наконец защелка застегнулась, Тимур почувствовал, что с такой талией смело может участвовать в конкурсе "Мисс Объединенная Армия".

Но самое страшное еще было впереди, когда арестованных вывели на плац на строевые занятия. В течение двух часов их гоняли по кругу, как дрессированных собак. Главная трудность заключалась в том, что при каждом шаге ногу, облаченную, словно в кандалы, в тяжелый кирзовый сапог, нужно было поднимать не ниже 45 сантиметров от земли. Для контроля на такой же высоте вдоль плаца были установлены специальные деревянные планки. Сначала Тимур чувствовал себя весьма сносно, – если не наклонять корпус вперед, а все время держать его прямо и неподвижно, можно было использовать грудное дыхание.

Мучения начались, когда перешли к "вспышкам".

– Вспышка слева! – раздавалась команда, и арестованные прыгали вправо, быстро, по по-пластунски, переползая на противоположный конец плаца.

– Вспышка справа! – и заключенные ползли в другую сторону.

Вот тут-то к Тимуру и подкрался кабздец – воздух практически не достигал диафрагмы, туго перетянутой ремнем, и он стал задыхаться. Нигер, заметив "сачка", увел Тимура на индивидуальную проработку. На этот раз нужно было ломом сбить лед с небольшого пятачка перед КПП гауптвахты.

– 10 minutes. Come alonq! – скомандовал Нигер.

Но для того, чтобы бить ломом лед, тоже нужно было наклоняться, чего делать Тимур не мог. Оставалось одно: тюкнуть Нигера по башке и дать деру – благо он вывел его за ворота "губы". Нигер, почуяв неладное, скинул "Узи" с плеча и нервно передернул затвор. Тимур понял, что его дело швах – это тогда в "Lionе" лом мог и сгодится, но против автомата он бессилен.

Однако Тимур продолжал сжимать в руках свое железное оружие, пристально глядя охраннику в глаза. Тот почти упер дуло автомата ему в грудь. Одно неосторожное движение и… раздался бы выстрел. Нигер решил не испытывать далее судьбу:

– Брось эту игрушку, приятель. Пошутили и хватит. А теперь живо в камеру, пока я не надрал тебе задницу!

 7

 Инцидент на этом был исчерпан – Нигер оказался незлопамятным, никаких неприятных последствий этот случай для Тимура не имел. Однако беспокойство его не оставляло: он с ужасом думал о следующих строевых занятиях. Нужно было что-то предпринимать, но что?

В плотном распорядке дня, заведенном на гауптвахте, иногда выдавались свободные "окна", когда заключенных загоняли в камеры, и они были предоставлены сами себе. Обычно это было связано со сменой нарядов – выводные дежурили по восемь часов. Но что значит были предоставлены сами себе? Ложиться днем на губе строго воспрещалось – за этим охрана следила в глазок, расположенный на двери камер, – поэтому заключенные сидели бездумно на каменных лавках, как курицы на насесте, вытянув ноги в казавшихся пудовыми сапогах и расслаблено, опустив руки на колени – и на том спасибо! Счастье, впрочем, не длилось долго – такой уж особенностью обладает это чувство, оно всегда кратковременно.

Уже через несколько минут в камеру ворвался незнакомый выводной с коварным предложением:

– Один желающий!

Тут было трудно угадать с ответом. Если промолчать, могут спросить "А ты что, не желаешь?" и увести на задание именно тебя, но иногда наказывался тот, кто вызывался. Тимур решил рискнуть и, соскочив с каменной лавки, вытянулся перед охранником:

– Yes, сэр!

Главное, чтобы выбрали его, а работа была на улице.

– А остальные, значит, не желают… А ну-ка повернись. Так, Т-9. Бегом в коридор, одеваться!

Фу, все пока, кажется, идет по плану. Тимур подбежал к шкафу, украдкой положил свой укороченный ремень в карман шинели, а подпоясался другим, нормальным. Теперь все зависит от того, какое ему выпадет задание.

– Взять тряпку и тазик! – скомандовал охранник.

Так, неплохо, размышлял Тимур, наверное, заставят мыть штаб, там как раз сейчас обед. Действительно, выводной повел Т-9 через плац в направлении к штабу.

– Выдраить пять комнат по правую сторону коридора, чтобы блестели, как котовы яйца. Даю 10 минут. Время пошло! – приказал сержант и вышел на воздух покурить.

Эти пять клетушек, отгороженных друг от друга стеклянными перегородками – за 10 минут? Да это же целая вечность никем неконтролируемого времени! Тимур решил начать с дальней комнаты, чтобы никто не помешал ему совершить задуманное.

Штаб был пуст, но в левом угловом кабинете, где размещался начальник гауптвахты, Тимур через полупрозрачное стекло заметил какое-то движение. В комнате находились полковник Круп и недавно появившейся на гауптвахте майор Троицкий, с короткой, словно коровьим языком, прилизанной прической и узкой щеточкой жестких усиков – такими, как видел Тимур в кадрах старой кинохроники, выглядели прапорщики царской армии. Троицкий прошел стажировку где-то в Штатах, поговаривали, что он готовится заменить полковника Крупа, который уже давно собирался выйти в отставку и отбыть к себе на Родину. Офицеры о чем-то оживленно беседовали.

– Мистер Круп, а где вы так хорошо научились говорить по-русски?

– А вы знаете, какую книгу цитировал Наполеон, когда пришел в Египет? – вопросом начал свой ответ полковник. – Коран. Он всегда обращался к мусульманам со слов "Бисмиллаhи-р-рахмани-р-рахим." Но если серьезно, русский язык заложен в моих генах, ведь мои корни отсюда, из России, даже был такой писателишко Крупинов, может, слыхали? Правда, уже моя матушка, как пушкинская Татьяна, "выражалась с трудом, на языке своем родном." Поэтому самообразование, дружок, только самообразование.

У Тимура не было времени слушать пустопорожние разговоры, нужно скорей приниматься за дело. Он незамеченным проскользнул в правую угловую комнату, присел на корточки и, достав из кармана свой злополучный ремень, бляхой отогнул скобу и отрегулировал на нем нужную длину. На операцию ушло не более 30 секунд, в запасе оставалось еще около 9 минут.

– … Чем больше я живу в России и изучаю ее прошлое, тем больше убеждаюсь, какая это была великая страна! – продолжал между тем полковник. –  Но, как сказано в Екклезиасте, "все проходит, все стареет, все разрушается." М, да… Однако хорошо то, что христианская Русь, наконец-то, оторвана от своих азиатских корней и включена в орбиту цивилизованных народов, где она всегда по праву должна была находиться. Должен вам признаться, мистер Троицкий, что наши предки недооценивали мощи советской империи. Если бы не этот кукурузник Никитка и маразматик Ленька, еще неизвестно, как бы все вышло. О, Сталин – это был великий человек…

До Тимура, отделенного от говорящих двумя стеклянными перегородками и коридором, доносились лишь обрывки фраз.

– … Пентагон вбухал уйму денег на разработку психотропных средств, а Советы, не тратя ни копейки, добились тех же результатов. Они пошли, так сказать, естественным путем, исследуя изменения, происходящие в человеческой психике при экстремальных ситуациях и запредельных нагрузках. Разбирая архивы спецотдела Киевского военного округа – Украина была тогда в составе СССР, – наша группа обнаружила прелюбопытные документы, касающиеся одного строго засекреченного объекта – гауптвахты N. К сожалению, никаких опытных данных не сохранилось, мы нашли лишь инструкции и правила содержания арестованных…

Т-9 заинтересовал столь откровенный разговор двух высокопоставленных офицеров Объединенной Армии и он, чтобы не упустить далее ни слова, на четвереньках переполз через коридор в операторскую комнату.

– … И тогда возникла идея, пользуясь обнаруженными инструкциями, поставить, так сказать, научный эксперимент, до мельчайших подробностей воссоздав атмосферу советской гауптвахты N. Должен заметить вам, голубчик, результаты превзошли самые смелые ожидания. Психическая жизнь наших – а с завтрашнего дня уже ваших, мистер Троиц-кий, – подопечных контролируется через датчики, вживленные в затылочную часть их черепов. Так вот, наблюдаемые модели биоэлектрической активности мозга полностью идентичны опытам, которые проводились под моим руководством в Северной Африке. Динамика наблюдается следующая, как специалист, вы сразу поймете в чем тут дело: сначала появляются альфа-волны, затем нарастает альфа-амплитуда, после чего высота альфы снижается. И, наконец, на заключительной стадии возникают тета-волны, которые, как известно, являются признаками абсолютного успокоения ума. Но уловите разницу: если в Африке применялись дорогостоящие психотропные препараты, то здесь мы эксплуатируем, выражаясь фигурально, матушку-природу.

– А что означает эта странная нумерация на спинах наших… э-э… подопытных кроликов?

– О, это, так сказать, мое собственное рационализаторское изобретение! 9 означает авантюрист, 7 – посредственность, 5 – извините, дурак, 3 – талант и 1 – гений. Казалось бы, не более чем забавная шутка. Ан нет, этот тест я начал практиковать еще в Штатах, будучи преподавателем военной академии, и поверьте моему двадцатилетнему опыту – здесь что-то есть. Возможно, это будет не патриотично, но признаюсь вам, мистер Тро-ицкий, что среди американцев в последнее время все больше становится "семерок" – это сплошь одна какая-то серая масса. Стареем, голубчик. А здесь в России – такого я нигде более не наблюдал – очень много, конечно, и "пятерок", то бишь дураков,  но очень часто попадаются и "девятки", люди с авантюрным характером поведения. Русские – всегда ортодоксы или еретики. Разрушенная страна, голод, нищета – и такая пассионарность! Вам знакома эта дефиниция? Я тут на досуге просматривал кое-какую литературу, натолкнулся на Льва Гумилева, чушь, конечно, полнейшая, но его идея пассионарности, то есть биохимической энергии живого вещества, мне показалась не лишенной научного основания. Ведь и Америку когда-то создала наиболее активная пассионарная часть европейской нации.

– А как насчет талантов – не оскудела ими еще Россия?

– Представьте, пока еще нет. Мы работаем с ними, отбираем и проводим серию тестов на проверку уровня интеллекта. Если интеллект оказывается выше среднего, направляем в Центр информации Объединенной Армии, который и решает их дальнейшую судьбу…

 "Вот почему исчез Хасан, он ведь Х-3!" – догадался Тимур и переполз в следующую клетушку, оставив дверь приоткрытой, чтобы лучше было слышно.

– … Но мне, мистер Троицкий, очень хотелось бы встретить человека, который назвал бы "единицу". В моей практике такого ни разу не было, ни разу! Правда, тут недавно одного контрактника привели, интересуется философией. Мне показалось, что он сначала единичку написал, а потом исправил на семерку.

– Это не У-7? Я еще заметил, у него большие мочки ушей. Говорят, у Будды такие были – китайцы считают это признаком мудрости. А может, он, действительно, нарочно исправил, чтобы не вычислили? Ведь от гения до идиота всего один шаг.

– Нет, тогда бы он на пятерку исправил. Я потом посмотрел его личное дело – да, увлечен буддизмом. Но это же мертвое учение, сплошная схоластика, способная зажечь разве только посредственные умы! Нет, семерка он и есть семерка, этот ваш ушастый.

– Мистер Круп, а то, что эксперимент проводится именно в нашей зоне – это случайность или закономерность?

– Так сложились обстоятельства, но я думаю, получилось очень удачно, что они сложились именно таким образом. Ваша зона, населенная татарами, отличается большой пассионарностью. Даже в самом слове "татары" – чувствуете, какая энергия! Когда-то возглас "Татары идут!" наводил страх и ужас на всю цивилизованную Европу.

– Да, но некоторые татары говорят, что ведут свою родословную от булгар…

– Но это уже нюансы. Этот народ, как бы его не называли, обладает удивительной сопротивляемостью. Вот тут я где-то для себя отметил. Да, вот, граф Толстой, "Хаджи Мурат". Изволили читать, мистер Троицкий?.. Ну как вам, голубчик, не стыдно, это же классика! Так вот это место, послушайте, я прочту:

 " Впереди меня, вправо от дороги, виднелся какой-то кустик. Когда я подошел ближе, я узнал в кустике такого же "татарина", которого цветок я напрасно сорвал и бросил.

Куст "татарина" состоял из трех отростков. Один был оторван, и, как обрубленная рука, торчал остаток ветки. На других двух было на каждом по цветку. Цветки эти когда-то были красные, теперь же были черные. Один стебель был сломан, и половина его, с грязным цветком на конце, висела книзу; другой, хотя и вымазанный черноземной грязью, все еще торчал кверху. Видно было, что весь кустик был переехан колесом и уже после поднялся и потому стоял боком, но все-таки стоял. Точно вырвали у него кусок тела, вывернули внутренности, оторвали руку, выкололи глаз. Но он все стоит и не сдается человеку, уничтожившему всех его братий кругом его. "Экая энергия!" – подумал я. – Все победил человек, миллионы трав уничтожил, а этот все не сдается."

– Но мистер Круп, "Хаджи Мурат" – эта повесть, кажется, про кумыков или дагов, в общем, про горцев Кавказа…

– Так то оно так, но раньше всех кавказцев называли татарами, а кумыкский язык – это практически тот же татарский. Нет, не случайно  кустарник назвали "татарином". В течение веков Россия не смогла навязать этому народу, живущему почти в самом ее центре, ни свою веру, ни свой язык. Правда, в последнее время национальная самобытность татар размывается, и если в этот момент мы сможем привить им свои ценности, они станут настоящими американцами, готовыми умереть за торжество нашей демократии… А каких солдат из них можно воспитать! Ни одно крупное сражение в Восточной Европе не обходилось без татарской конницы. Именно об нее сломали тевтонцы зубы на Чудском озере, а Наполеон споткнулся на бескрайних просторах России. А знаете, майор, что говорил по этому поводу Адольф Гитлер? Мне бы немецких генералов и татарских солдат, и я бы покорил весь мир. Впрочем, это он погорячился – решающая роль во Второй мировой войне, как известно, принадлежала американской армии.

– Извините, полковник, но разве Америка сегодня собирается с кем-то воевать, неужели найдется такой безумец, который решится пойти на конфликт с империей, имеющей самое современное космическое оружие в мире?

– Даже полностью уничтожив армию противника, майор, нельзя быть уверенным в окончательной победе, пока ботинок американского солдата не ступит на освобожденную землю. На нашей грешной планете еще много закрытых государств. Им кажется, что они идут своим самобытным путем, не желая понять, что человечество за все время своего существования не придумало ничего лучше демократии. От них в любой момент можно ожидать неожиданностей, я имею в виду воинственный арабо-мусульманский мир, Китай, да и японцы до сих пор не простили нам Хиросимы и Нагасаки. Еще Маккиавелли заметил, что сильный, но не смертельный удар означает смерть для того, кто такой удар наносит… Я не считаю народы Востока неполноценными и отношусь с уважением к их древним культурам. Но нужно понимать, что они никогда не примут наших духовных ценностей. Только в нашей силе гарант безопасности и спокойствия в мире.

 … Время, отпущенное на уборку помещений штаба, давно вышло. Но Т-9, рискуя нарваться на неприятности, не спешил идти докладывать о выполнении задания. "Скоты! они нас здесь за подопытных кроликов держат", – в бессильной ярости прошипел Тимур и с ненавистью запустил тяжелую мокрую тряпку в мигающий монитор компьютера.

7

После Рождества в отлаженном механизме гарнизонной гауптвахты неожиданно произошел сбой. Рано утром, сразу после подъема, выводные выстроили губарей на утреннюю поверку.

– Три желающих!

И не дожидаясь ответа, охранник ткнул пальцем в заключенных, которые стояли рядом с ним:

– Т-9, S-9 и U-7 – одеваться, живо!

Их загрузили в БМП и повезли по пустынным улицам еще не проснувшегося города, окутанного беспросветным мраком. Освещение по ночам уже давно не зажигали – экономили электричество, цена на которое за последние годы превзошла все разумные пределы. Сначала Тимур старался вычислить маршрут движения, но очень быстро сбился и прикорнул в углу кузова, поручив судьбу воле Аллаха.

Их привезли в Дом офицеров, где накануне состоялась мощная гулянка по поводу рождественских праздников. То, что заключенным гарнизонной гауптвахты приказали навести порядок в зале, где проходил офицерский банкет – было каким-то недоразумением, вызванным то ли сменой руководства на "губе", то ли обычной российской расхлябанностью, упорно не желающей вписываться в узкие американские стандарты. Видимо, какая-то штабная шишка позвонила с перепою на гауптвахту и приказала выслать наряд. Только приступивший к своим новым обязанностям майор Троицкий, видимо, не захотел конфликтовать с начальством и пошел на нарушение инструкций.

Тимуру было не досуг вникать в эти подробности, если в жизни выпала удача – нужно не рассуждать, а хватать ее за хвост, пока золотая рыбка не уплыла. Работенка выдалась не бей лежачего – нужно было убрать со столов остатки офицерского пиршества, а потом надраить паркетные полы в банкетном зале. Относя посуду на кухню, Тимур успевал порядком подхарчиться – кусочек колбаски, ветчина, жареная печень – соскучившийся по нормальной пище желудок моментально перемалывал все, что в него попадало. А когда Тимур протолкнул в глотку здоровенный ломоть рождественского торта и умудрился на ходу запить его бокалом шампанского, в животе что-то довольно заурчало. Здравствуй, праздник Новый Год – много ли человеку для счастья надо?..

Когда Тимур всласть набил свою утробу и смог оторваться от приятных пищеварительных ощущений, он обратил внимание, что Сеня тоже молотит за обе щеки будь здоров, а вот глупый Ушастик упускает момент. U-7 как-то бесшумно и мягко, как будто не торопясь, а на самом деле довольно резво – он всегда так бегал, затрачивая минимум физических усилий – передвигался из зала на кухню и обратно, но при этом не прикасался ни к чему из того изобилия, что держал в руках.

– А ты че, Ушастик, не хаваешь?

– Неохота.

– Брезгуешь или выводных боишься? Да им сейчас не до нас – они сами квасят на халяву.

Действительно, происходило что-то небывалое: над арестованными никто не стоял, не погонял их, не торопил, и если они выполняли всю работу бегом, то, скорее, по привычке, чем по принуждению. К ним никто не подошел даже после того, как они до зеркального блеска натерли полы – заключенные полностью были предоставлены сами себе.

S-9, Т-9 и U-7 отдыхали за чисто убранным столиком, ожидая, когда за ними вернется охрана. За окном кружили снежинки, занимался рассвет, в сумеречном углу зала светилась разноцветными огнями рождественская елка. Хотелось верить, что в наступившем году Огненной Собаки, собачья жизнь, наконец, закончится и все заживут счастливой и достойной жизнью, как обещал это бодрым голосом по радио американский Санта Клаус. В душе наступил не то что бы праздник, а какая-то сытая расслабленность. Клонило ко сну.

Но неугомонный Сеня затеял разговор:

– У-х, хорошо, поел – и вроде снова на свет родился. А ты, Ушастик, уразу что ли держишь? Чудак-человек! С паршивой овцы хоть шерсти клок. А офицеришки, смотри, как гуляют, это ж какие деньги нужно было потратить, чтобы такие столы накрыть. Народ голодует, а они жируют, гады! Ничего, придет наше времечко, сковырнем их, родимых, и – в океан, хоть Тихий, хоть Североатлантический, рыбок кормить.

– Как же это вы собираетесь сделать? – вежливо поинтересовался Ушастик.

– Не боись, что-нибудь да придумаем. Они считают, что нас победили, да? Россию еще никто не побеждал! Я за Христа готов душу положить, – Сеня поцеловал свой нательный крестик, с которым никогда не расставался, – но чтобы скинуть этих паршивых янки, могу хоть мусульманином стать, хоть чертом… Помните, как чеченец из соседней камеры плюнул этому наглому Нигеру в морду? Когда есть такие ребята, еще не вечер.

Это Сеня вспомнил историю, приключившуюся на губе два дня назад. Арестованному Z-9 приказали почистить санузлы в туалете, на что он ответил, что ему это делать запрещает Коран и плюнул выводному в лицо. Гордого чеченца, разумеется, отметелили и бросили в одиночку.

– Это сопротивление слабого, – бесстрастно прокомментировал Ушастик.

– Слабого, говоришь! – вскипел Сеня. – Будет тебе и сильное. Только смотрю я на тебя, какой-то ты смурной, парень, уж не подсадная ли утка?.. Да ладно, чего мне боятся, я скажу. Ты про Ленина слышал, про партию большевиков, а? Теперь про это в школе не проходят, но ты же грамотный, должен знать. Есть такая сила и сейчас, – перешел на заговорщический шепот Сеня, – правда, она в глубоком подполье, но пробьет час и она скажет свое веское слово.

Но горячие сенины слова не произвели на Ушастика никакого впечатления:

– Коммунизм – это пройденный историей этап.

– Много ты понимаешь, умник! Это – тебе не то, то – не так, а сам-то, что предлагаешь, что, по-твоему, нужно делать?

– Ничего.

– Как ничего? Пусть и дальше над нами изгаляются, да? Мы кто им – рабы? Смотри, как с нами обращаются, как со скотиной, это надо терпеть, да?!

– Я не чувствую никого унижения, я воспринимаю это, как тренировку ума и тела.

– Ну ты, точно, чокнутый, Ушастик! – не вытерпел и Тимур. – Они из нас зомби делают, ты об этом знаешь?

– Это им кажется, что они из нас зомби делают, – ничуть не волнуясь, произнес У-7. – На самом деле через такие запредельные нагрузки, когда полностью забываешь о себе, можно очень быстро войти в состояние самадхи. Если не оказывать внутреннего сопротивления своим ощущениям, ум абсолютно успокаивается. Такому человеку открывается Высшая истина и его сознание уже невозможно проконтролировать.

– А как же датчик? – спросил Тимур, нащупывая у себя на затылке металлическую пуговицу.

– А разве он тебе мешает?

– Да вроде бы нет…

Странный тип, наверное, какой-нибудь псих, на этой "губе" не долго и свихнуться. Говорят, такие случаи бывали.

– Ну и о чем тебе эта Высшая истина поведала? – с явной издевкой в голосе подковырнул Ушастика Сеня. – Не всем ведь дано с богами беседовать, а вот что нам делать, простым смертным, ему, – Сеня дотронулся до рукава Тимура, – мне, просвети-ка, умник.

Ушастик не заметил в сениных словах иронии или сделал вид, что не заметил.

– Попробуйте решить задачку, – предложил он. – Один человек держал в большом бутыле гусенка. Гусенок постепенно подрастал и скоро ему там стало тесно, но выбраться наружу он уже не мог. Человек этот не хотел разбивать бутыли, но хотел спасти гуся. Как бы вы поступили на его месте?

– Ему про Фому, а он про Ерему! Я тебя спрашиваю, как страну от янки спасти, а ты мне про какую-то бутыль с гусем.

– Не нужно никого спасать, кроме самого себя. "Умеющий хорошо побеждать врагов не противоборствует с ними", говорил Ян Хиншун. Ты вспомнил о Ленине, а я вспомню про Махатму Ганди. Индия освободилась от англичан без единого выстрела, оказывая лишь пассивное неподчинение. Но это было неподчинение сильного. Точно таким же образом во время Второй мировой войны Ганди предлагал бороться с Гитлером, тогда бы пролилось гораздо меньше крови…

– Постой, Ушастик, – перебил его Сеня, – часом, ты – не еврей, нет?

– Увы.

– И ненависти в тебе никакой нет?

– Нет.

– А во мне есть! Американцы сейчас всем пудрят мозги, что они разбили Гитлера, но я-то знаю, что это сделали советские войска. Мой прадед погиб под Смоленском, и я не думаю, что его кровь пролилась напрасно. Это индусы пусть кланяются в ножки своим завоевателям, а россияне привыкли добывать свободу с оружием в руках. "Человеку для того, чтобы разорвать свои цепи, дозволены все средства без исключения." Без исключения, – ты понял? – это не я, это Мирабо сказал, был когда-то такой французский революционер. Мы хоть в университетах не училась, но тоже кое-что читали…

Ушастик спорить не стал, разговор сошел на нет.

Охрана, однако, совсем перестала ловить мышей – наверняка гудят, как БТРы. Заключенные, конечно, от этого не страдали – вернуться в холодный бетонный склеп никогда не поздно. А здесь – благодать: сухо, тепло и над головой не каплет.

– А ты, Тимур, за что на "губу" попал? – вдруг нарушил тишину Ушастик.

– Да так, было дело, – отмахнулся Тимур.

– За любовь?

Тимур удивленно вскинул брови, посмотрел на Сеню. Тот недоуменно пожал плечами. Хасан что ли проболтался, увижу – башку оторву, подумал Тимур.

– Я сам догадался, – сказал Ушастик.

– Не слишком ли ты догадлив, дружок?

– Нет, я просто немного занимаюсь дзадзеном. Прости, если я задал некорректный вопрос, я не хотел тебя обидеть, мне просто интересно. От тебя ушла девушка, да? Это не мистика – я ночью слышал, как ты бредил, извини.

Сеня беспокойно заерзал на стуле. А в голову Тимура закралась мысль: не заехать ли ему в рыло? Он пристально стал всматриваться в лицо своего сокамерника, на котором смешно торчали большие и кого-то смутно напоминающие уши. Нет, безмятежный и спокойный вид Ушастого не вызывал злости, напротив он располагал к доверию и общению.

– Да, она вышла замуж за другого, и у нее скоро будет ребенок. Обычная история.

– Что  делать думаешь?

– Когда отсижу срок, думаю, все-таки он не будет долгим,  расторгну контракт и привезу ее к себе.

– Но у нее же будет ребенок, не твой.

– Я его усыновлю.

– А если она не захочет поехать?

– Тогда.., – Тимур на секунду задумался, – тогда – пустота.

– Пус-то-та… – по слогам, словно пробуя это слово на вкус, повторил Ушастик. – Но ведь пустота – это хорошо, это – освобождение.

Тимур перевел взгляд на собеседника, издевается что ли? Но синие глаза Ушастика были серьезны и печальны.

Тимуру захотелось выговориться, будто прорвало какую-то плотину, которую он до сего момента из последних сил сдерживал, но силы были уже на исходе.

– А ты знаешь, что такое пустота? – горячо и быстро заговорил Тимур. – Тебе когда-нибудь приходилось испытывать это чувство, когда ты проваливаешься в пустоту, в бездну! Это страшное чувство, однажды я его испытал и больше не хочу. Я никогда не был трусом, приходилось в разных переделках бывать, вон Сеня подтвердит. Но однажды я испытал жуткий страх, победить который было никак нельзя. Меня несло, закручивало со страшной силой, как в воронку, в какую-то бездонную пропасть и никак нельзя было остановиться. Даже когда человек находится под дулом автомата, ему, конечно, страшно, но он может взять себя в руки и встретить смерть достойно. Но на этот раз в руки взять себя было невозможно, потому что у меня не было ни рук, ни ног, у меня ничего не было, я весь превратился в комок страха, и весь мир превратился в комок страха, и меня с огромной скоростью несло в какую-то черную пустоту, в какую-то черную бездну, которая казалась бы еще страшнее, если б на свете мог существовать больший страх, чем я тогда испытывал. Это был абсолютный Страх. И тогда я понял, что человек не принадлежит полностью самому себе, есть какая-то сила, которая в любой момент может вмешаться в его существование и навязать ему все, что захочет.

– Это было самадхи страха, – сказал Ушастик. – И что же ты сделал?

– Я проснулся.

– Ты поторопился, нужно было идти до конца.

– Но тогда я провалился бы в ад.

– Не думаю, – тогда бы ты получил освобождение. Вот послушай, я прочту стихи, которые сочинила одна простая женщина, живущая на Гавайских островах.

 "Всех нас учили, что ад – наш удел,

Что все мы погрязли в пороках ужасных.

Ад, ад, ад ждет нас всех,

Страшно, не правда, ли?

Долго боялась я броситься в ад,

Долго пугала меня неизвестность,

Медлила, медлила, медлила я,

Но не было больше пути.

И в отчаянии я бросилась в ад, и – о, чудо!

Нет ни кипящих котлов, ни огня.

Лишь лотоса нежный цветок предо мною.

Странно, не правда ли?

Отныне я ада совсем не боюсь,

И в рай не стремлюсь непременно попасть".

8

Когда "рождественский наряд" вернулся, вся "губа" стояла на ушах. Губари с тазиками, до краев наполненными водой, ныряли в проем массивной металлической двери в конце коридора, которая обычно была заперта – там находились камеры предварительного заключения для американских военнослужащих и офицеров Объединенной Армии. Что это – влажная уборка палубным способом? Не похоже, да и час неурочный.

Скоро все выяснилось. На "губу" привели в дупель пьяного капитана и бросили в одну из камер, предназначенных для офицерского состава, а ребят заставили откачивать его водой. Капитан лежал на бетонном полу, а на него все лили и лили воду из тазиков. Но пьяному и море по колено: арестованный был совершенно невменяем, и все переживал какую-то давнишнюю ссору: "Тат-тарский морда, ты ни– когда ни будишь майором, имеш! Кем, минме татарский морда? Мин сенга хазер покажу татарский морда, сволыч!"

Глотнув на воле глоток свежего воздуха и обретя уже начавшееся было забываться чувство свободы, вновь прибывшие отказались присоединиться к водной экзекуции капитана. Это был бунт, который на "губе" жестоко подавлялся. Американский наряд – те самые парни, что достали Тимура с ремнем – увели в камеру U-7, а российские сержанты – знакомые своим зверством еще по первому дню – стали разбираться с Т-9 и S-9.

Случалось, что на губе заключенных били – на них, как на манекенах, отрабатывали приемы рукопашного боя, – но били грамотно, не оставляя на теле никаких следов. Некоторые после таких "тренировок" оказывались в больнице. Тимур с Сеней решили отбиваться: как только их завели в камеру, они тут же отскочили назад и, встав плечом к плечу, подготовились к обороне. Тимур, оттягивая начало драки или убийства – это уж  как получится, – обратился к чернявому сержанту, который переодевал их в пе-вый день в каптерке, по-татарски:

– Капитан  ведь тоже человек, и из наших, из татар!  Его смерть будет на твоей совести. Улса – син гаепле.

Ответил вдруг тот, кто был посветлее и повыше ростом:

– Ул адам тугел, ул хайван. Он – не человек, он – свинья.

– Отставить разговорчики! – закричал второй сержант.

Но его товарищ что-то шепнул ему на ухо, чернявый в раздумье наморщил лоб.

– Еще, действительно, копыта откинет, алкаш, – произнес тихо, как бы про себя, сержант и заорал во всю глотку:

– "Губа", стройся!

Уже через шесть секунд заключенные стояли в коридоре.

– По порядку рассчитайсь!

– Первый, второй, третий… десятый, расчет окончен!

Одного человека не хватало. Выводные еще раз сами пересчитали заключенных – все равно получилось десять.

– U-7 нет, его янки повели на разборку, – напомнил кто-то охране.

Чернявый сержант пошел в угловую камеру, посмотреть, что там америкосы вытворяют с бунтовщиком и тут же, как будто его ошпарили кипятком, выскочил обратно в коридор. Вслед за ним своей бесшумной походкой горного барса выплыл Ушастик и отрешенно произнес какую-то невразумительную фразу:

– Черный уголь, белый снег.

– Тревога, тревога!!! – истерично завопил выводной, нажимая красную кнопку на передаточном устройстве.

Через несколько мгновений вбежала вся охрана гарнизонной гауптвахты с автоматами наперевес. Вскоре появился и майор Троицкий. Из угловой камеры, ухватив за руки и за ноги, охранники вытащили два бесчувственных тела – одно черное, другое белое. Майор Троицкий подобрал с пола автоматы, которые доблестным американским воинам так и не удалось применить.

Ушастика увели под усиленным конвоем, с тех пор о нем ничего не было слышно.

 … После отбоя в камере укладывались не сразу. Нужно было подождать, пока отогреются деревянные вертолеты, чтобы лечь потом хотя бы на мокрые, а не на ледяные доски.

– Ну Ушастик, ну тихоня, кто бы мог подумать, что он член братства "Черный пояс", – переживал Сеня события ушедшего дня, выковыривая из под оконной рамы заначенный бычок.

Хотя на "губе" всюду висели запретительные таблички "No smocinq!", губари как-то умудрялись прятать в камерах сигареты – то ли новые заключенные, обманув охрану, проносили, то ли, как сегодня, фартило во время какого-нибудь задания.

– Глянь-ка, Тим, а это что? – освещая сломанной  "трофейной спичкой" бумажный листок, обратился Сеня к своему товарищу.

Тимур подошел к окну, взял листочек и под тусклый свет сигнальной синей лампочки, вкрученной в каждой камере, стал разбирать каракули, выведенные на нем карандашным огрызком. По первым предложениям он понял, что листок принадлежит Ушастику. Когда он это успел написать, если в камеру заводили только на ночь спать? Или у него, как у дельфинов, был однополушарный сон: когда правое полушарие спит, левое бодрствует…

На обеих сторонах бумажки мелким убористым почерком был нанесен следующий текст.

9

"Все религиозные учения отличаются друг от друга по тому, как они решают вопрос соотношения трех важнейших категорий, с которыми связана жизнедеятельность человека – духа, души и плоти.

Дух, разум, сознание – это мужское начало ян.

Душа, вдохновение, интуиция – это женское начало инь.

Если две первые категории – дух и душа – идеальны, то плоть, тело – материально.

В каждом человеке происходит борьба (во всяком случае, такая борьба заложена изначально) между идеальным и материальным. Материальное всегда стремиться подчинить, захватить идеальное и часто добивается успеха. Тогда категория ян – дух, разум, ум – начинает проявляться в форме формальной логики, расчетливости, хитрости и т.д. и служат удовлетворению потребностей плоти. А категория инь – душа, вдохновение, интуиция – снижается до уровня низких чувств, ощущений и инстинктов: честолюбие, гордыня, сладострастие и т.д., также служащих на потребу плоти.

Но идеальное стремиться к своему освобождению от кабалы материального, что проявляется, например, в состоянии, когда "душа болит, а дух томится."

Главная цель всех религий заключается в том, чтобы разрешить этот конфликт – и каждая из них предлагает свой путь.

Ислам и иудаизм идут на компромисс. Они не пытаются уже в этой жизни полностью уничтожить власть материального.

Путем различных табу и запретов ислам дисциплинирует и укрепляет тело, создавая некую гармонию между духом, душой и плотью. Это, безусловно, шаг вперед по сравнению с язычеством. Но абсолютное торжество духа тем, кто строго исполнял все обряды и нравственные предписания, обещается лишь в загробной жизни, в раю, куда отступнику также трудно попасть, как верблюду пройти сквозь игольное ушко, его удел – мучительное наказание в аду. А здесь, на грешной земле, нужно жить по принципу "око – за око, и нос – за нос, и ухо – за ухо, и зуб – за зуб" и не бояться смерти, поскольку истинно верующего не постигнет ничего, кроме того, что предначертано Всевышним ("Поистине, Аллах не обидит и на вес пылинки.")

Нужно разумом понять правильность этого пути и проявить волю, чтобы всегда его прямо держаться ("Будьте стойки в справедливости").

Это мужской путь воина ян.

Христианство объявляет войну материальному, пытаясь уже здесь, на земле, в каждой душе человека обеспечить полную победу идеальному.

Душа слаба, в открытой схватке она никогда не сможет победить плоть. Поэтому Иисус учит смирению и подчинению: отказаться от всего мирского, подставлять другую щеку, любить врагов, довольствоваться малым, подавлять гордыню и другие низменные чувства, не думать о будущем ("Не заботьтесь о завтрашнем дне, он сам о себе позаботится"), быть незлобивым как голубь ("Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божьему"), не роптать на судьбу, все ее удары принимать с радостью, как оказание милости Божьей и т.д. При таком подходе поле деятельности для самовыражения плоти сужается, плоть подавляется и умерщвляется, а вечная душа с помощью святого духа (который находится не внутри, а вне человека) освобождается из плена.

Это женский путь борьбы с плотью – путь инь, который учит побеждать, уступая.

Буддизм – это мертворожденный плод, чисто абстрактное учение наподобие суфизма. Вряд ли кто кроме самого основателя этого учения – Будды-Гаутамы, который пережил самадхи (миг Божественного просветления) – понимает суть, произнесенных им однажды сутр. Произнесенное слово становится ложью. Божественную истину нельзя усвоить, вычитав из священных книг или переняв в готовом виде от учителя-гуру, ее можно только почувствовать самому. Точно также, бесконечное повторение аятов Корана вряд ли прибавляет мудрости верующим – их глубинную суть понимал один Мухаммад, переживший магридж (чудесное перенесение в Иерусалим.)

Но и мертворожденный плод иногда может приносить пользу – на засохшей ветке буддизма неожиданно пробился живой побег дзена. Это самое бескомпромиссное и жесткое учение, которое идет до конца в решении проблемы борьбы материального и идеального. Дзен – не религия и даже не философия, а практика переустройства нервной системы, которой может воспользоваться и буддист и мусульманин, и иудей и христианин, и верующий и атеист.

Если ислам идет мужским путем ян через разум и волю, а христианство практикует освобождение через женское начало инь – вечную душу – с помощью святого духа, который находится не внутри, а вне человека, то дзен предлагает освободить сам дух, находящийся не только вовне, но и внутри. Дух есть везде, как на земле, так и на небе, – он одновременно и имманентен и трансцендентален. Каждый человек может проникнуться этим Вселенским духом и стать Бодхисаттвой – властителем Вселенной, учит дзен.

Душа тесно связано с плотью, они друг от друга неотделимы. Если душа – слаба, то дух – всесилен. Но он слеп и находится в спячке, дух нужно пробудить, чтобы он скинул телесное бремя и больше ему не подчинялся. При этом плоти не объявляется никакой войны, тело и душа настолько подчиняются пробужденному духу, что сами становятся духом. Конфликт материального и идеального автоматически снимается, мир обретает свою первоначальную цельность.

Весь секрет лишь в том, чтобы суметь пробудить в себе этот вечный и непобедимый дух. А это можно сделать только путем самадхи – внезапного озарения."

10

Тимур заплыл далеко в озеро, почти на его середину, перевернулся на спину и, покачиваясь на волнах, стал смотреть на проплывающие по синему небу облака.

Он тихонько, как рыба плавником, шевелил кистями рук, удерживая равновесие, чтобы ноги не потянуло вниз, ко дну озера. Голова была закинута далеко назад, в ушные раковины набралась вода, и шум гомонящего пляжа стих, посторонние звуки не мешали Тимуру наблюдать за облаками.

Облака были большими и пушистыми, и казались очень близкими – протяни руку и проткнешь их насквозь. А небо, проглядывающее через дыры в облаках, наоборот, казалось далеким-далеким и пронзительно синем. Эта глубина создавалась плывущими облаками, если бы их не было, то и небо не выглядело бы таким бездонным, таким ярко синим, уходящим от Земли в вечность.

И вдруг в какое-то мгновение движение белых облаков остановилось.

Тимур застыл в неподвижной синей глади озера.

Мир замер.

Все вдруг куда-то исчезло: знойный июльский пляж, люди, город, будто ничего это еще не успело народиться на свет – во всей Вселенной были только Тимур и это синее бездонное небо, прячущее свою вечность за облаками. Точнее, осталось одно безмолвное небо, потому что Тимур тоже исчез, он растворился в этой необъятной синеве.

Смерти нет, – даже не подумал, потому что в этот миг у Тимура не было сознания, ведь его самого не было, – он как будто знал об этом всегда, еще задолго до своего рождения.

Смерти нет, есть только вечная жизнь.

11

А на следующее утро Тимура и Сеню освободили.

Когда они вышли на КПП, там их уже поджидал Хасик – он не сумел пройти через все тесты в Центре информации и его забраковала отборочная комиссия.

– Задания были ерундовые, я их еще в школе, как орешки щелкал, – рассказывал Хасан своим приятелям по дороге в бригаду. – Я нарочно запорол.

– Ну и дурак, накрылась теперь твоя Америка.

– Ну и пусть, если я и поеду туда, то, как свободный человек. А то навесили какие-то датчики,  что я им  – подопытный кролик!

– А ты, Хасик, не в курсе, почему нас так быстро выпустили?

– Скажи спасибо нашему сержанту Джону, это его работа. Правда, ему теперь кранты – его самого на "губу" упекли за то, что майору Троицкому челюсть сломал.

Выяснилось, что бригадный сержант Джон после того, как его подопечные залетели на гарнизонную гауптвахту, развил бурную деятельность. В штабе Объединенной Армии какая-то важная шишка то ли был его родственником, то ли другом его отца. Сене, Хасану и Тимуру сержант дал самые прекрасные характеристики, а драке в ресторане придал благородный оттенок – дескать, защищали честь мундира от насмешек загулявших нуворишей.

Но когда он приехал их забирать, начальник гауптвахты уперся рогом в землю, мол, надоели эти звонки из штаба, без письменного уведомления не отпущу, – за что и отведал увесистого сержантского кулака.

– Такие дела пахнут трибуналом, – прокомментировал Сеня, – но родственничек отмажет. В самом худшем случае спишут с волчьим билетом и отошлют обратно на Дикий Запад мустангам хвосты крутить… Вы думаете он из-за нас старался, он свою шкуру спасал, боялся, что самоволка Тимура всплывет, вот тогда ему, действительно, были бы кранты.

– Все тебе надо опошлить, – урезонил друга Хасан, – может, человек из добрых чувств нам помогал, по-товарищески…

– Тамбовский волк ему товарищ!

 … Под ногами весело хрустел снежок, светило солнце. Тело, пройдя чистилище ада, было легким и упругим – хотелось жить. Вновь обретенная свобода пьянила и рвалась из души наружу, как кипит и бродит молодое вино после того, как открывают пробку бутылки. Только прежде чем его выпить, нужно выпустить накопившийся в закупоренном сосуде газ.

Бывшие губари оглянулись вокруг – не дай Бог поблизости окажется патруль – и громко, словно по команде, закричали на всю улицу:

– Янки – п…зы!!! – выпуская из себя отрицательную энергию, накопленную за семь суток гарнизонной гауптвахты.

– Стоп, мужики! – остановил Тимур набежавшую мутную волну ненависти. – Все таки среди них тоже есть люди. Если бы Джон пекся только о своей шкуре, он не стал бы связываться с Троицким. Виноваты не янки, во всяком случае, не только они.

– А кто? – застыл в удивлении Сеня.

Действительно, – а кто?

Казань, 1997