Kitobni o'qish: «Составила машина, подпишет человек. Как ИИ меняет юридическую профессию, образование и карьеру»

Роман Янковский – юрист и преподаватель, работающий на стыке права и технологий. Он начинал карьеру как юрисконсульт в российском холдинге, затем перешел в юридический бизнес, впоследствии став партнером в юридической фирме «Томашевская и партнёры».

Роман сотрудничал с ведущими российскими вузами, от МГУ и РЭШ до ИТМО и МФТИ. Кроме того, он работал советником ректора и заместителем декана факультета права НИУ ВШЭ, где исследовал проблемы подготовки юристов и создавал передовые образовательные программы на стыке права и технологий.

С 2023 года Роман занимается развитием сферы цифровых технологий для юристов (LegalTech), в том числе проектами по внедрению в юриспруденцию искусственного интеллекта. Сейчас он является сотрудником Яндекса и работает над сервисом «Нейроюрист», а также ведет популярный телеграм-канал «Форма права».

© Янковский Р. М., текст, 2026

© Янковский Р. М., иллюстрации, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Веронике – с любовью и благодарностью.

Введение

Я работаю юристом больше 15 лет. Никогда не любил эту профессию так, как некоторые однокурсники: не участвовал в олимпиадах по праву, не читал взахлеб работы классиков, не особенно интересовался решением сложных задач. Но были и вопросы, которые меня увлекали: творческие, нестандартные, междисциплинарные; отрасли вроде криминологии, интеллектуальной собственности, регулирования информационных технологий. Меньше всего интересовало заучивать законы, решать типовые задачи, слушать пересказ учебника на лекциях.

Родители говорили, что я не подхожу для этой профессии (и, возможно, были правы). Но мне всегда казалось несправедливым, что я должен подстраиваться к профессии, а не она ко мне. Выходило, что со мной что-то не так.

Со временем я стал замечать, что и с профессией объективно не все в порядке. Устроившись после учебы в юридический отдел крупной компании, я едва не утонул под валом новой рутины. В юридическом отделе мы составляли типовые документы по шаблонам из сетевых папок. Бесконечная бессмысленная работа над документами и переписка… Эта неблагодарная – трудоемкая, но рутинная и неэффективная – работа очень выматывала. По-английски это называется monkey job, у нас есть близкое выражение из басни Крылова: мартышкин труд.

Когда я перешел в юридический консалтинг, работа стала интереснее; я увидел, сколько всего можно сделать, когда сам ищешь клиентов и не ждешь задач сверху. Рутины все равно было много, хоть и другого рода, и она все равно утомляла.

В 2020 году, на фоне пандемии COVID, юристы резко подхватили онлайновые инструменты, и эффективность работы в среднем по рынку выросла. Вопросы, которые раньше решали через бесконечные встречи и совещания, стали очень быстро двигаться в режиме онлайн. Оказалось, что и судебные процессы, и учебу, и встречи, и много чего еще можно проводить онлайн, а не гонять людей туда-сюда, не заставлять их проводить часы в очередях в суде или висеть на телефоне с налоговой. Мы, юристы, образцово перевели в «цифру» и упростили значительную часть профессиональной рутины.

И когда с цифровизацией ушла часть рутины, я подумал: а почему не избавиться от нее полностью? Юристы – образованные, эрудированные профессионалы. Почему мы тратим свое время на неблагодарную работу?

Чтобы автоматизация стала возможной, необходимо, чтобы совпало три фактора:

• массовый запрос на автоматизацию юридической работы;

• технологии, позволяющие автоматизировать юридические задачи с достаточным качеством;

• экономические ресурсы, то есть компаниям должно быть выгодно внедрять соответствующие инструменты.

Среди юристов, с которыми я общаюсь, запрос на автоматизацию точно существует. Мою боль по поводу неотвратимой юридической рутины разделяют все больше молодых юристов. Тем более что все видят, к чему приводит автоматизация в других сферах, как хорошо чувствуют себя работники IT-компаний, где работа по ТК, бесплатный психолог и массажист, питание, соцпакет с ДМС, зоны для сна в офисе и самое главное – просто больше платят.

Но я не буду слишком много писать про запрос на автоматизацию. В общем-то, значительная часть моей книги об этом. Пока коротко: такой запрос, безусловно, есть.

Фактор технологии я понимаю лучше всего, потому что уже давно слежу за развитием юридических сервисов и даже участвую в нем. С середины 2010-х, а то и дольше мы наблюдаем активную цифровизацию нашей профессии. Новые сервисы повышают эффективность работы юристов, избавляют нас от рутинных задач, снижают нужду в живых помощниках. Хотя в среднем по рынку цифровизация юридических отделов только начинается, я вижу примеры других профессий – бухгалтеров, финансистов, HR – и могу сказать, что машины уже в состоянии взять на себя бóльшую часть нашей работы. Дальше будет только больше, о чем я тоже обязательно расскажу в этой книге.

Основная проблема с цифровизацией юриспруденции – экономический фактор. Компании готовы платить за технологии для юристов, но готовы платить немного: зарплаты у юристов сейчас невысокие, соответственно, и стоимость человеко-часов не так велика. Более того, юристов становится все больше, и, значит, дальнейшая тенденция – снижение оплаты труда. Поэтому наша профессия и оказалась на перепутье: машины уже могут нам помочь, но из-за переизбытка юристов на рынке труда чаще бывает выгоднее нанять больше юристов. Так мы и оказываемся по горло в рутине.

Лично меня не устраивает такая ситуация. Это замкнутый круг: чем больше юристов, тем меньше вероятность, что мы избавимся от рутины. Нужно что-то делать: менять образование, чтобы выпускать более эффективных юристов; менять формат работы, чтобы учитывать последние тенденции в организации труда; наконец, внедрять технологии в свою работу, не дожидаясь, пока это сделают за вас. Если вы хотите действовать вместе со мной, эта книга для вас.

Когда я дописал книгу, то понял, что получившаяся структура соответствует моему профессиональному пути. Вначале – обучение, рефлексия и учеба в аспирантуре. Затем – выход на рынок, профессиональный рост, знакомство с новым поколением юристов. В конце – технологии и цифровая трансформация в профессии. Работа над этой книгой стала для меня не только способом осмыслить свой опыт, но и в каком-то смысле терапевтическим процессом, дала возможность разобраться в собственных сомнениях и ожиданиях по поводу юриспруденции. И вы вместе со мной пройдёте путь юриста и прочувствуете все его трудности.

В конце книги я сделал рубрику «Непрошеные советы» – для смелых, кто решил, как и я, оставаться в юриспруденции и искать свой путь в ней. Я верю, что наша профессия должна стать значимой и приносить нам удовольствие. В конце концов, мы верим в право, верим в юриспруденцию и заслуживаем освобождения от однообразия задач.

* * *

Перед началом первой главы – несколько важных фраз.

Прежде всего, благодарю всех, кто помогал мне – советом, добрым словом и редакторской правкой. Особенно помогли мне Дмитрий Текутьев, Ольга Шепелева, Екатерина Якуненко, Егор Староверов и – в первую очередь – моя жена Вероника Янковская. Спасибо вам за все замечания, которые помогли сделать книгу лучше. За все ошибки и неточности, которые остались в тексте, ответственность лежит на мне.

В книге много оценочных суждений; если они не сопровождаются ссылками, значит, это мое мнение; так его и воспринимайте. Может быть, некоторые места получились сумбурными или шероховатыми; это потому, что я спешил написать текст, чтобы зафиксировать состояние нашей профессии. Я считаю, что это важно сделать в моменте, пока идеи в книге не устарели.

Моя позиция отражает мой опыт: прежде всего я юридический консультант, затем – преподаватель юрфака и разработчик LegalTech-продуктов. Я всего пару лет работал в юридических отделах (инхаус-юристом) и никогда не работал в госсекторе или правоохранительных органах. Поэтому многое из того, о чем я пишу, отражает именно эту перспективу – понимаю, что для тех, кто находится «по другую сторону», профессия будет выглядеть иначе.

Все цифры, в том числе цены и статистические показатели, где не указано иное, даны на конец 2025 года. Все утверждения по умолчанию относятся к Российской Федерации. Информация о многих фактах, в том числе об ИИ-сервисах (особенно об ИИ-сервисах!), могла устареть.

Если по каким-то вопросам вы со мной не согласны, это прекрасно. Нашей профессии гораздо полезнее живой разговор и аргументированный спор, чем молчаливое согласие. Я всегда открыт для комментариев в телеграм-канале: @legal_edu.

Приятного чтения!

1
Правила игры на юридическом рынке

Когда-то нас учили, что вначале нужно разобраться с ключевыми определениями. Кто такой юрист, сколько нас, как мы становимся юристами? Каков объем юридического рынка и в каких условиях он существует? На удивление, когда я сел писать книгу, ответы на эти вопросы оказались неочевидными, и главное – их сложно найти. У нас нет единого понятия, кто такой юрист, нет адекватной статистики по подготовке юристов. Может быть, корни проблемы в этом?

Образ юриста

Начнем с того, кто вообще такой юрист. Каждый ли человек с дипломом юридического вуза может называться юристом? Какие качества нас характеризуют, чем юрист отличается от HR или проджект-менеджера, которые не потратили четыре-пять лет на юрфак?

Первое, о чем все подумают: «Юрист – это тот, кто знает право». Мне нравится метафора, которую я когда-то услышал от адвоката Дмитрия Грица: если представить нашу жизнь в виде настольной игры, то юрист – это человек, который знает правила лучше всех за столом. Но нужно ли именно знать правила (в смысле помнить их) или важно уметь правила применять?

Двадцать лет назад преподаватели так объясняли нам, почему юрист должен зубрить закон: учите нормы, ведь у вас не всегда под рукой будет «КонсультантПлюс»¹. И вот сейчас он у меня буквально всегда под рукой, приложение в телефоне. Роль юриста-энциклопедии резко упала. Так в чем же на самом деле наш функционал?

Важно знать не все правила, а те, которые необходимо применить в конкретной ситуации. Для этого нужно представлять, какие правила существуют и какие применимы к ней. Это называется юридическим мышлением: уметь сформулировать гипотезу по поводу правовой ситуации, проверить эту гипотезу и выбрать наиболее эффективный путь к результату. Например, быстро сопоставить понятия и сферы регулирования, чтобы дать быстрый прогноз: соответствует ли сделка антимонопольным ограничениям? Устоит ли договор в суде? Насколько рискованна налоговая схема? Это требует наличия структуры, системы в голове, а не только набора знаний.

Помимо юридического мышления, есть и другие качества, отличающие юриста. Что-то из этого можно отнести к гибким навыкам, что-то – к ценностям или пресловутой профессиональной правовой культуре.

К примеру, у хорошего юриста есть привычка держать «внутренний диктофон» всегда включенным. Как предупреждают американские полицейские, «все, что вы скажете, будет использовано против вас». Мы, юристы, живем с этим ощущением. Можно назвать это профессиональной паранойей, можно – ответственным и внимательным отношением к словам, чужим и своим. Критическое отношение к любым данным, перепроверка себя и других – без этого, конечно, юриста тоже нельзя себе представить.

Или специфический юридический язык, который мы усваиваем за годы обучения. Это важный навык, у которого есть прикладное применение – скажем, уметь недвусмысленно сформулировать правило поведения. Но не менее важно умение переводить с юридического языка на человеческий и обратно, в том числе при общении с государством в интересах клиента. Для многих сограждан общение с государством – это стресс и негатив (в том числе из-за непривычного языка), а мы, юристы, к этому привыкли. Владение специфическим языком очень важно и в перспективе станет еще важнее.

Перечисленные мной навыки пользуются большим спросом среди работодателей. В 2000-е студенту было достаточно знаний, диплома и желания учиться дальше, кое-где также требовали английский язык. Сейчас же все чаще в вакансиях пишут о ясной речи, креативности, владении специфическим ПО вроде таск-трекеров (системы постановки задач). Я не говорю про базовый набор компьютерной грамотности – это считается само собой разумеющимся.

Помимо профессиональных (юридических) навыков, хороший юрист владеет общими компетенциями, базовыми для бизнеса². Многие юристы, особенно работающие в одиночку или в небольших фирмах и бюро, занимаются продажами и коммуникацией с клиентами. Здесь в последнее время много нововведений: адвокаты научились продавать себя в инстаграме³, адвокатские бюро считают метрики, преподаватели ведут стендапы. Изменился даже образ, внешний вид юриста. Я по себе заметил, что все реже и реже надеваю костюм и тем более галстук. Нынешнему поколению клиентов вместо этого важнее, чтобы юрист говорил на их языке, помогал, а не мешал развивать бизнес своими советами, мог объяснить сложную структуру сделки на одной странице. Профессия, как мне кажется, от этого задышала свободнее.

Сколько юристов в России?

Вопрос, вынесенный в заголовок, – это большая загадка. Я не знаю полноценных социологических исследований юриста в целом: все работы фокусируются на более узких группах вроде среднего адвоката⁴, преподавателя⁵, следователя⁶ и т. д. При этом огромный пласт профессионалов остается в тени. Основываясь на разрозненных доступных данных, я постараюсь сделать некоторые общие выводы.

Общее количество специалистов трудоспособного возраста, получивших высшее образование по группе специальностей «Юриспруденция», можно оценить в 1,95–2,5 млн человек. Эту информацию получаем, взяв статистику выпуска из юридических вузов по годам и скорректировав ее на «вероятность дожития», то есть вероятность, что человек известного года рождения до сих пор жив⁷. Эти показатели нетрудно получить.

Сколько из этих людей работает по специальности – уже более сложный вопрос. И что считать работой по специальности? К примеру, работу юриста в правоохранительных органах не все согласятся назвать таковой. Здесь данные неминуемо будут разниться, поэтому сошлюсь на публичные оценки: 40⁸–50%⁹ юристов не работает по специальности. Мне эта цифра кажется близкой к реальности, поскольку при сохранении текущих цифр выпуска именно такой процент нужен, чтобы обеспечить воспроизводство юристов без его роста¹⁰.

Если говорить про российский рынок юридических услуг, он подразделяется на услуги для граждан (населения) и услуги для корпоративного сектора. Объем юридических услуг для населения, по данным Росстата, в 2024 году составил 165 млрд рублей¹¹. В то же время объем юридического обслуживания корпоративных клиентов составил 86,3 млрд рублей¹². Таким образом, общий объем рынка юридических услуг в России можно оценить примерно в 240–260 млрд рублей. Около 70% рынка занимают средние и крупные компании с выручкой свыше 50 млн рублей¹³.

Цифра в 250 млрд рублей кажется внушительной, но по глобальным меркам это не так много: около 1% от американского рынка юридических услуг и 0,3% от мирового. Если бы все юридические услуги в России – и физлицам, и бизнесу – оказывала одна огромная фирма, в мировом рейтинге крупнейших юридических фирм она не вошла бы в первую десятку¹⁴.

При этом средний доход юриста в частном секторе остается низким. В его оценке можно достаточно уверенно полагаться на данные агрегаторов вакансий вроде HeadHunter¹⁵ или SuperJob¹⁶. В 2025 году медианная зарплата юрисконсульта в Москве – 115 тысяч рублей, а в России – 70 тысяч¹⁷. Младший юрист в хорошей фирме получает сопоставимые деньги¹⁸. Это ниже, чем средние зарплаты по Москве и России соответственно¹⁹.

Важно учитывать несколько факторов: у исследователей отличается выборка (корпоративные юристы, адвокаты, сотрудники юридических фирм); зарплата по лучшим вакансиям может публично не озвучиваться. Также многие юристы совмещают работу в компании и частное консультирование. Однако какое бы исследование мы ни взяли за основу, средняя заработная плата у юристов получается достаточно скромной. Для сравнения, в IT-секторе медианные зарплаты выше в полтора-два раза²⁰.

Низкий уровень дохода российских юристов можно связать с тем, что большинство занято в низкомаржинальном секторе услуг для физлиц – юристы «общей практики», которые консультируют по наследственному, жилищному, семейному, административному праву, составляют простые документы и т. д. Надо полагать, эти специалисты хотели бы прорваться в сферу услуг для корпоративного сектора (b2b), где сосредоточена основная выручка, но сделать это трудно. Серьезный бизнес сосредоточен в столицах, там же находятся основные юридические фирмы и вузы, которые готовят кадры для них. Это формирует достаточно закрытый клуб, в котором для успешной карьеры важно закончить определенный вуз – я еще напишу об этом дальше.

Теперь попробую посчитать, из кого состоит российская юридическая профессия. Как я писал выше, подсчитать общее число живущих россиян с дипломом по специальности «Юриспруденция» несложно, благо вузы всегда вели статистику по количеству выданных дипломов. Теперь взглянем на профессию с другой стороны – с точки зрения работодателя. Какие цифры по вакансиям мы знаем точно?

• Известно количество государственных и муниципальных служащих с юридическим образованием: 230,3 тыс. и 47 тыс. человек соответственно²¹, итого чуть меньше 280 тыс. юристов. Это 35% всех государственных гражданских служащих и 17% муниципальных служащих.

Из этого числа государственных служащих 105 тыс. юристов работают в органах прокуратуры и судах; а всего в России около 30 тыс. судей²².

• Также известна статистика по количеству действующих адвокатов (75 тыс.)²³ и нотариусов (8,5 тыс.)²⁴. Значительная часть из 10,5 тыс. арбитражных управляющих²⁵ и 2,7 тыс. патентных поверенных²⁶ также имеет юридическое образование.

• Сложнее подсчитать информацию о количестве юристов в частном секторе. Начнем с индивидуальных юристов и юридических фирм. Если считать только ОКВЭД, в России 41,7 тыс. действующих индивидуальных предпринимателей и 27,6 тыс. юридических лиц оказывают услуги в области права. Если сложить количество юристов-ИП и среднесписочную численность работников юридических лиц, мы получим 101,1 тыс. юристов и сотрудников юридических фирм²⁷.

Еще одна крупная группа в частном секторе – юрисконсульты, персонал юридических отделов крупных компаний. К сожалению, здесь тоже статистики мало. По подсчетам Алексея Никифорова, численность юридического отдела примерно составляет 1% от числа общего персонала компании²⁸. Эта цифра согласуется с моими расчетами в отношении крупных компаний. При этом в небольших организациях процент юрисконсультов меньше. Но если взять цифру в 1% за основу, получится, что из 43,6 млн²⁹ сотрудников российских компаний 430–440 тыс. являются юристами. Реальная цифра, как мне кажется, лежит между 350 тыс. и 450 тыс. человек.

• Наиболее сложная для подсчета группа – сотрудники правоохранительных органов. Почему сложная: во-первых, информация о численном составе ряда органов (ФСБ, ФСО) в принципе засекречена; во-вторых, ведомственная статистика по несекретным ведомствам отсутствует, известно только общее количество сотрудников.

В Следственном комитете (23,1 тыс. сотрудников)³⁰ работают преимущественно юристы. Для остальных «гражданских» правоохранительных органов – МВД, ФСИН, ФСБ, ФССП – можно аккуратно предположить, что от 10 до 25% сотрудников имеют юридическое образование (включая ведомственные вузы). Это даст нам цифру в 165–385 тыс. юристов в перечисленных правоохранительных органах.

• Нельзя забывать еще про одну важную группу юристов в России: преподаватели вузов. В России 461,2 тыс. студентов учится на юристов³¹; при этом на одного преподавателя приходится 13 студентов³². Следовательно, в России около 35,5 тыс. преподавателей юридических вузов и факультетов, которые, как правило, имеют юридическое образование. Однако здесь нужно уточнить: многие преподаватели работают по совместительству и, следовательно, уже учтены в моих расчетах.

Так у меня получилось число в 1–1,3 млн работающих юристов:

• Частный сектор: 350–450 тыс. юристов в организациях, более 100 тыс. ИП и сотрудников юридических фирм, 75 тыс. адвокатов, 16,5 тыс. нотариусов, арбитражных управляющих, патентных поверенных.

• Государственный сектор: 230 тыс. государственных гражданских служащих, включая суды и прокуратуру, 47 тыс. муниципальных служащих.

• Правоохранительные органы: 23 тыс. сотрудников СК, 165–385 тыс. сотрудников других «гражданских» силовых ведомств.

• До 15 тыс. преподавателей права и ученых.

Таким образом, юридическая профессия в России очень многочисленна: примерно 1,5% россиян имеют диплом юриста. Однако пользуются им не все, по специальности или близко к ней работают немногим больше миллиона юристов. Большинство – в частном секторе (юристы организаций, индивидуальные юристы, адвокаты). Еще 500–700 тысяч дипломированных юристов работает на госслужбе, в том числе в правоохранительных органах.

Адвокатская монополия

Важная особенность профессии юриста в России – слабая адвокатская монополия. Что это значит? Деятельность юриста связана с потенциальными рисками для клиента (наряду с профессией врача, строительного инженера, психолога и т. д.), поэтому обычно она является лицензируемой или предполагает иные ограничения на входе в профессию.

Во многих странах работа юриста (и в частности возможность заниматься частным консультированием) связана не только с образованием, но и со сдачей специального вневузовского (профессионального) экзамена. В странах с сильной адвокатской монополией (например, в США) право выступать в суде имеют только лица, сдавшие адвокатский экзамен, включая прокуроров. В отличие от них, в России доступ к профессии ограничен весьма условно. Специальный экзамен из представителей чисто юридических профессий сдают только адвокаты, нотариусы и судьи³³.

Гражданский и административный процессы вообще не являются в полном смысле профессиональными, поскольку статус адвоката необходим лишь для участия в уголовном судопроизводстве. Это приводит к тому, что большинство гражданских и арбитражных дел ведут представители без адвокатского статуса. Нонсенс: до 2019 года для представительства в суде не требовался даже диплом юриста, да и сейчас во многих категориях споров он не обязателен.

Я сознательно выношу за скобки споры о том, нужна ли нам сильная адвокатская монополия. Во-первых, я не адвокат и никогда им не был. Во-вторых, в России такие споры часто сводятся не к политико-правовым аргументам, а cui prodest (кому выгодно). Для нас важен сам факт: входной барьер в профессию практически отсутствует. Единственное препятствие на пути от школы к юридической практике – это диплом бакалавра или магистра, который можно получить разными способами, даже заочно. Как итог, пока работает конвейер подготовки юристов, рынок практически беспрепятственно пополняется новыми кадрами, которым не хватает высокооплачиваемых рабочих мест.

Зарплаты снижаются…

Немного подробнее расскажу про нехватку рабочих мест. Как я написал выше, на рынке юридического труда стагнация, предложение превышает спрос. В чем это выражается? Прежде всего в зарплатах: юристы получают все меньше по сравнению с представителями других профессий.

Большой выпуск из юридических вузов и общее снижение спроса повлияли на уровень зарплат. С 2010 по 2020 год средняя зарплата юриста в Москве выросла на 65% в номинальном выражении, однако за тот же период инфляция составила порядка 85%; таким образом, реальный доход юристов до 2020 года падал³⁴.

На это можно возразить, что у всего населения России реальные располагаемые доходы снижались как минимум в 2014–2017 годах³⁵. Чтобы отсечь этот аргумент, давайте сравним заработную плату юриста не с инфляцией, а со средней заработной платой в других отраслях³⁶.

И здесь мы тоже видим, что и в России в целом, и в Москве в частности зарплаты юристов растут медленнее, чем средние зарплаты; это означает, что юридическая профессия удаляется из ядра рынка труда в сторону периферии, в сегмент менее оплачиваемых профессий.

На графике ниже³⁷ показана востребованность и медианный доход выпускников бакалавриата и специалитета 2023 г. через 1 год после выпуска (размер круга означает количество выпускников по специальности). Юриспруденция, хотя и остается популярной специальностью, обеспечивает лишь средние показатели трудоустройства и средний доход:

Почему так происходит? Средняя зарплата юриста – производная от двух факторов на рынке труда: спрос на юристов со стороны работодателей и предложение юристов (на что сильнее всего влияет выпуск из вузов).

Спрос со стороны компаний – нанимателей юристов снижается в первую очередь за счет цифровизации: она позволяет компаниям решать те же задачи с меньшими трудозатратами и снижает спрос на новых юристов. Крупные сокращения в юридических департаментах объясняют внедрением нового ПО, в том числе сервисов с использованием ИИ³⁸. Я подробнее расскажу об этом в конце главы.

…А выпуск из вузов – нет

Теперь о выпуске студентов из юридических вузов, который формирует предложение юристов на рынке труда. Из-за небольшого выпуска юристов в СССР (об этом далее) образовался стабильный дефицит юристов на рынке, который удалось преодолеть лишь к концу 2000-х годов. Однако достигнутые показатели еще долго сохранялись высокими, в том числе за счет доступного платного обучения³⁹. С 2005 по 2015 год вузы выпускали более 140 тыс. юристов в год, что дало прирост более чем в 1,5 млн бакалавров и специалистов за 10 лет. В конце концов Минобрнауки отреагировало на проблему, закрыв часть неэффективных вузов; свою роль сыграла и демографическая яма начала 1990-х. В результате в конце 2010-х удалось снизить выпуск до 100 тыс., а в 2022 г. – даже до 65 тыс. бакалавров и специалистов в год⁴⁰.

Однако, опустившись до рекордно низких показателей, с начала 2020-х набор (а вслед за ним и выпуск) юристов снова стал расти. Это можно объяснить как демографической ситуацией (прекратился спад, в вузы поступает достаточно многочисленное поколение 2005–2015 гг.), так и тем, что в турбулентное время школьники и их родители предпочитают вложиться в надежные профессии «вне времени». Как итог – относительная популярность юридического образования снова растет⁴¹.

При этих вводных – стагнирующем или сокращающемся спросе и высоких темпах выпуска из вузов – цена юриста (то есть его востребованность на рынке труда) снижается. Другие методы подсчета (например, сопоставление количества резюме и вакансий на онлайновых площадках) демонстрируют тот же тренд: конкуренция на рынке труда растет⁴², а значит, средняя заработная плата – нет.

В некоторых профессиях, когда спрос на специалистов снижается, человек может получить новые навыки или обучение и сменить направление в своей карьере, чтобы оставаться востребованным. Но юридическая профессия довольно закрытая: нам сложно сменить карьерную траекторию с юриспруденции на что-то другое.

Юриспруденция кажется многим абитуриентам (и их родителям) привлекательным общегуманитарным профилем. Это опасная иллюзия. Другие общественные науки вроде социологии или экономики дают более гибкую базу: с таким дипломом проще уйти в аналитику, работу с данными или даже в технические области. Международные отношения тоже оставляют пространство для маневра – от бизнеса до языков. А юриспруденция – это всегда движение по узкой карьерной дорожке. Выпускники юридических вузов могут рассчитывать на карьеру юриста и – далеко не сразу и не всегда – могут перескочить на траекторию управленца. По другим направлениям (даже смежным, вроде финансов) юристу сложно учиться в магистратуре, не хватает базы.

Пять лет юридического факультета – это, по сути, приобретение узкой монопрофессии вроде врача. Выпускники юрфака глубоко погружаются в гражданское, уголовное и другие отрасли права, но почти ничего не учат за их пределами. В программах нет математики, анализа данных, социологии и статистики, экономики и финансов; нас не учат даже писать по-человечески⁴³. В сухом остатке – знание законов и аналитические навыки (если повезет).

Поэтому из нашей профессии сложно выйти. Даже чтобы перейти на управленческую позицию или начать свой бизнес, приходится «обнулить» юридическое образование и погружаться в новую сферу с чистого листа. Выходит, что юриспруденция – это профессия с дорогим входным билетом и без плана Б для тех, кто в ней разочаровался. Негибкость юридического образования делает нас инертными, нам сложно и долго менять профессию, и это усугубляет общую ситуацию на рынке труда.

«Черные лебеди»

Характерная черта российской экономики после 2022 года – невозможность долгосрочного планирования. Если раньше мы могли опираться на устоявшиеся тренды, то сейчас динамику определяют внешние шоковые события («черные лебеди») и реактивное регулирование. Это относится и к работе юристов. Ситуативное правотворчество формирует специфический спрос на юридические услуги; он носит волнообразный характер и не укладывается в классические рыночные стратегии.

Первую такую волну спровоцированного спроса на юристов мы увидели в 2014 году. Поступало много запросов от предпринимателей из Крыма: как будут работать прежние нормы, правила и документы, как подтвердить свои права. Например, как быть тем, кто построил жилье в водоохранной зоне (что было возможно по украинским нормам, но запрещено по нашим). Как быть со стандартами производства. С лицензиями. И так далее. Но этот хаос был относительно локальным, и с ним удавалось справиться.

Следующий хаос наступил в 2020-м, в пандемию. Я впервые в жизни увидел право в режиме полного ручного управления. Федеральные и региональные власти штамповали невнятные сущности (взять те же «нерабочие дни», не предусмотренные Трудовым кодексом)⁴⁴. Юристам и судьям приходилось как-то работать в этих условиях и выдавать относительно устойчивые решения. Юристы пытались оперативно переводить бизнесу с языка чиновников: помогали собственникам площадей и арендаторам, работодателям и работникам и т. д. Но земля буквально горела под ногами – по крайней мере, ощущение было именно таким.

2022-й добавил адреналина. Санкционные пакеты, SDN-лист, разнообразный новый комплаенс⁴⁵. Правила менялись буквально каждый день (я следил за этим в своей относительно спокойной сфере корпоративного права; представляю, что творилось у коллег, занимающихся ВЭД). Мы, юристы, снова вели перевод с бюрократического языка на «бизнесовый» и привыкали жить в неопределенности: что вчера проходило как стандартная поставка, сегодня требует особой экспортной лицензии, а завтра из-за санкций вообще становится невозможным.

Клиенты, естественно, паниковали. Отсюда очередная волна спроса на юристов. Рынок требовал больше экспертов, которые разбираются в международном структурировании, санкционном комплаенсе и налаживании «новых цепочек поставок». Спрос в моменте был таким сильным, что отреагировали даже вузы – например, СПбГУ открыл бакалаврскую программу с китайским правом. Хотя все прекрасно понимали, что устойчивый, долгосрочный спрос на таких специалистов – вещь маловероятная.

Пока правила менялись быстро, сохранялся и ситуативный спрос. Ситуация напоминает 90-е годы, когда ценность юриста определялась умением объяснять (и обходить) свежие нормы закона. История как будто повторяется: продаются разъяснения, шаблоны, программы быстрого повышения квалификации. Но со второй половины 2024-го я наблюдаю падение спроса как на юридические услуги, так и на обучение юристов. Срочный спрос удовлетворили, методички написали, многие процедуры автоматизировали. Режим мобилизации во многих сферах сменился обычной работой.

При этом у сложившейся ситуации есть долгосрочные негативные последствия. Ситуативное правотворчество и (особенно) решение конфликтов вне правового поля ведут к девальвации правовой системы. Многие юристы, приходившие в профессию ради защиты закона, сталкиваются с необходимостью работать вразрез с профессиональными идеалами. Это провоцирует рост разочарования и отток квалифицированных кадров, как следствие – кризис как в юридическом образовании, так и в профессии в целом. Талантливые абитуриенты, которые рассматривали для себя роль юриста как защитника прав и свобод, теперь выбирают другие специальности, и в долгосрочной перспективе это ни к чему хорошему не приведет.

Консультанты ушли с рынка

Уход международных юридических фирм (ILF, «ильфов») также значительно повлиял на рынок. Некому поддерживать фактический стандарт качества юридических услуг, заданный еще в нулевых. Многие команды международных фирм раздробились, и там, где работали 15–20 фирм, возникли десятки более мелких партнерств. Некоторых переманили крупные компании (в том числе государственные) внутрь своего периметра на роль «карманных» юридических консультантов.

При этом емкость рынка в силу ряда причин сократилась. В попытках адаптироваться к сжатию спроса фирмы ищут новые модели монетизации: кто-то прибегает к демпингу, кто-то ищет новые модели взаимоотношений с клиентами. При этом усилилась географическая диспропорция: высокие чеки сохранились лишь в Москве и отчасти в Санкт-Петербурге. Региональные фирмы вынуждены существовать в условиях низких ставок.

Ситуация на рынке труда драматически отличается от той, что была в нулевых, когда рынок падал на фоне дефицита кадров и спрос на квалифицированных юристов превышал предложение вузов. Карьерная траектория была прозрачной и предсказуемой: диплом топового вуза, старт в престижной практике (например, M&A), а также известное трудолюбие практически гарантировали в горизонте 10–15 лет статус партнера и высокий уровень благосостояния.

Я заканчивал юрфак как раз тогда и хорошо помню трудовую этику, которую нам прививали. Для примера полистайте книгу «Фирма» Джона Гришама: начинающий юрист работает по 18 часов в сутки, чтобы стать самым молодым партнером в истории фирмы. Еще свежи были истории из 90-х: так, мой знакомый из провинциального города смог попасть на стажировку в США в 90-х, а вернулся уже партнером московского офиса большой американской фирмы в нулевых.

Мой сосед по комнате в общежитии получал 50 тыс. рублей (1600 долларов) в месяц, работая на полставки в «Вольво»; в 2009 году это позволяло ему ни в чем себе не отказывать. Рынок рос быстрее, чем вузы успевали штамповать дипломы. Конкуренция была низкой, потребность в молодых мозгах – бешеной. Попасть после юрфака МГУ в юридический отдел крупного банка считалось непрестижным, но очень простым выходом для тех, кого не взяли в консалтинг.

Но в начале 2010-х «золотая лихорадка» закончилась, и рынок оказался в стагнации. По статистике, которую я приводил выше, с тех пор как зарплаты окончательно отвязали от доллара (2014), они практически не растут. Студент без опыта и сейчас получит предложение на 50 тыс. рублей; карьерный лифт стал двигаться намного медленнее.

Новая реальность профессии

Как ни странно, в западных отчетах мы увидим похожую историю. С 2012-го по 2021-й совокупная выручка 100 крупнейших американских фирм (AmLaw–100) почти не росла, вернее росла со скоростью экономики⁴⁶, медианная зарплата юриста (в реальном выражении) тоже, в общем, не сильно шевелилась.

Основная причина – автоматизация: поиск прецедентов и другие трудозатратные задачи автоматизировали с помощью справочно-правовых систем, что удешевило услуги юристов. К тому же клиенты научились сами выполнять массу задач, которые раньше делегировали консультантам.

Где-то в начале 2024-го тренд переменился, и американский рынок пошел вверх. Однако, на удивление, перспективы младших юристов практически не изменились. Фирмы стали зарабатывать больше, но почти все деньги пошли в карман партнерам. Даже гиганты перестали, как раньше, брать выпускников престижных вузов пачками. Выросла конкуренция за место помощника, увеличилось соотношение между партнерами и юристами: меньше юристов на офис, больше прибыль у партнеров. Фирмы богатеют именно за счет оптимизации, а не расширяются вслед за спросом.

Я пишу это, чтобы у российского читателя не было иллюзий: за границей профессия юриста тоже стоит на перепутье. Недавним выпускникам все сложнее устроиться на работу. Юридический рынок развивается по принципу «less is more»: меньше рук – больше автоматизации – выше прибыль у партнеров.

И я думаю, что мы увидим дальнейшее снижение. Основной причиной этого снижения станет ИИ. Компаниям надоело содержать огромные юридические отделы. Они хотят компактный, управляемый и проактивный юридический отдел, вооруженный мощным софтом. А софт, к сожалению или к счастью, научился переваривать многостраничный договор за пару минут и выдавать по нему структурированное заключение. ИИ-сервисы за минуту сгенерируют документ, который младший юрист будет писать несколько дней. Да, результат надо проверять; да, нужно хорошо задать контекст; но экономические перспективы понятны, причем не только нам, юристам, но и руководителям компаний. Если можно сэкономить, подключив ИИ-сервисы вместо живых людей, в условиях кризиса это будет сделано немедленно. А мы находимся в условиях кризиса, и нет признаков, что он скоро закончится.

Вдобавок каждое следующее поколение предпринимателей формирует все меньше спроса на услуги юристов. Молодые стартаперы выросли в среде, когда всю нужную информацию можно найти в интернете; они не видят особой ауры вокруг человека, который целых шесть лет провел на юрфаке, и не готовы платить ему только за это. А вот за что они готовы платить: за реальное решение проблемы, за новую малоизвестную схему, но не за умный вид или бесконечные правки. Ценность юриста смещается в сторону консультанта с бизнес ориентированным мышлением, который комбинирует право, понимание отрасли и софт-скиллы. Человеку-бюрократу, человеку-скрипту в бизнесе больше не рады.

В этой логике становится понятно, что классическая модель юридического консалтинга – с длинной карьерной лестницей, почасовой оплатой и культом международных фирм – переживает упадок и вряд ли восстановится в прежнем виде. Речь не о временной паузе из-за санкций, а о структурном сдвиге: спрос перераспределяется в пользу более гибких, технологичных и дешевых форм оказания услуг. Новые решения внутри юридических департаментов и LegalTech-платформы постепенно вытесняют традиционных консультантов и адвокатов, задавая новую норму эффективности, структуры команд и ценообразования.

2
Чему учат на юрфаке?

Теперь давайте сделаем шаг назад и посмотрим на то, откуда вообще у нас взялось столько специалистов. Как элитарное советское юридическое образование трансформировалось в массовое российское? Что собираются поменять в юридическом образовании сейчас, в ходе новых реформ?

Советское наследие и массовый спрос

Сегодня юридическое образование в России – это гигантский конвейер, который гонит на рынок больше 100 тыс. дипломированных юристов в год. При этом качество образования от вуза к вузу сильно отличается. Есть классические университеты, есть хорошие новые вузы (преимущественно в Москве и Петербурге). Например, Высшая школа экономики неоднократно попадала в топ–100 мирового рейтинга THE по специальности «право»⁴⁷. Есть неплохие факультеты и вузы в других российских миллионниках. Но абсолютное большинство работает на количество, а не на качество.

Корни проблемы – в цифрах. В СССР, огромной стране, в конце 1980-х вузы выпускали около 16 тыс. юристов⁴⁸; в современной России выпуск больше в 5–6 раз⁴⁹. Подобный рост – это большая нагрузка на вузы; поддерживать уровень качества при таком масштабе подготовки крайне сложно.

Для понимания – на весь Союз юристов готовили 52 вуза⁵⁰; в 1990-х они физически не могли справиться с возросшим спросом, поэтому подготовку юристов начали брать на себя непрофильные вузы: аграрные, строительные, инженерные и т. д.⁵¹ Открылась масса заочных программ, появился целый пласт негосударственных юридических вузов. Однако лишь малая часть выпускников получила действительно качественное юридическое образование, а остальных выбросили на рынок с базовыми знаниями и дипломом.

Помню, как в начале 2010-х я приехал на конференцию во Владимир и провел несколько дней в общежитии политеха; туда как раз заселились студенты-заочники, приехавшие на сессию. Уровень их подготовки меня потряс, взрослые дяди и тети не знали даже самых элементарных вещей из школьного курса. На мой вопрос, зачем им вообще диплом, отвечали что-то вроде: «У нас на заводе без диплома даже кладовщиком не стать».

Спрос на юристов также поддерживается государством – в значительной мере искусственно. Юридическое образование необходимо для работы на многих должностях в правоохранительных органах – далеко не только для государственных обвинителей, выступающих в суде. Оно часто требуется (и в любом случае не будет лишним) при устройстве на госслужбу: больше трети госслужащих – юристы.

Доступность юридического образования и простота его получения сильно обрушили ценность юридического диплома. Переизбыток юристов на рынке труда привел к снижению стоимости юридических услуг, но в то же время породил массу выпускников, не нашедших себя в профессии.

По официальной статистике, 40% выпускников с юридическим дипломом не работает по специальности, еще немалая часть не ведет регулярной практики⁵². Шутки о дипломированных юристах, работающих кассирами, появились не на пустом месте.

Таким образом, предложение юристов на рынке труда превышает спрос, и эта проблема давно и активно обсуждается⁵³. В 1990-х и 2000-х государство в духе laissez-faire старалось не вмешиваться в работу университетов, но в 2010-х Минобрнауки начало предпринимать меры. В ходе реформы была закрыта масса вузов, названных «неэффективными»; это снизило набор юристов почти на треть. Однако с начала 2020-х набор снова начал расти, и выпуск скоро достигнет дореформенных цифр в 130–140 тыс. юристов.

Минобрнауки пытается бороться с новым всплеском интереса к юриспруденции, направляя абитуриентов на другие, прежде всего технические специальности. С 2025 года установлен предельный набор в юридические вузы, в том числе на платные места. Предполагается, что это ограничит количество студентов на коммерческих программах, что, в свою очередь, вернет выпуск к пятизначным цифрам⁵⁴. Это один из немногих способов, которым государство может регулировать количество юристов на рынке труда.

Однако в силу инерции, вызванной длительным циклом обучения, как минимум до 2030 года число юристов на российском рынке будет только расти.

Сила бренда

Сейчас в России около 500 вузов учат юристов. Если убрать частные учреждения, военные и ведомственные вузы со своими стандартами, останется около 250 государственных вузов (включая филиалы)⁵⁵. Среди государственных выделяется «большая пятерка»: МГУ, МГИМО, МГЮА, НИУ ВШЭ⁵⁶ и СПбГУ. Именно их выпускников больше всего ждут в «бутиковых» московских и петербургских юридических фирмах.

Менее известные вузы в большинстве своем не дают выпускникам таких карьерных перспектив, поэтому многие студенты, окончив бакалавриат, стремятся попасть в магистратуру сильного вуза, чтобы получить новые карьерные возможности. Этот путь позволяет студентам из менее престижных университетов или филиалов повысить качество своего диплома.

Группы российских вузов

У меня есть телеграм-канал с юридическими вакансиями⁵⁷, и я хорошо замечаю, какие вузы фигурируют в требованиях лучших работодателей.

В 90% случаев это вузы «большой пятерки». Когда я поступал на юрфак в 2005 году, состав был примерно таким же – разве что Вышка прочно закрепилась в списке. Когда видишь, что из года в год впереди одни и те же вузы, понимаешь: юридическое образование живет брендами. Репутация вуза, узнаваемость, принадлежность к выпускникам – это ценный актив, который идет вместе с дипломом.

При этом качество обучения на юрфаке не всегда коррелирует с его брендом. Я знаю много случаев, когда передовые методы обучения оставались практически неизвестны за пределами вуза; и наоборот, МГУ, известный своей консервативной методикой, умудряется сохранять привлекательность и выпускать лучших студентов. Почему?

Поступая в университет, абитуриенты (и их родители) выбирают в первую очередь вуз с сильным брендом, потому что в долгосрочной перспективе такое поведение более рационально. А хороших абитуриентов, в свою очередь, вузу несложно превратить в хороших выпускников, которые, придя к успеху, будут работать на бренд. Наполеон как-то сказал: «Стадо баранов во главе со львом одержит победу над стаей львов, возглавляемых бараном». К университетам применимо обратное правило: плохой преподаватель с хорошей группой достигнет большего результата, чем хороший преподаватель с плохой группой.

Можно сколько угодно говорить о том, что бренд вуза – это не главное и что талантливые специалисты выпускаются из самых разных мест. И это действительно так, я знаю сильных студентов из неизвестных вузов, да и у партнеров фирм не раз видел малоизвестные аббревиатуры в биографии. Но реальность – особенно на нынешнем массовом рынке труда – жестче. Когда перед HR-менеджером лежит 150 резюме, он не будет разглядывать каждого под микроскопом. Он отсеет всех, кто не из топовых вузов. А потом всех, кто со средним баллом ниже 4,5. А также всех без опыта работы. Это стандартная воронка найма на переполненном рынке труда: кто не прошел фильтр, отправляется в мусорку.

Другое дело – нишевые практики, малые команды, специфические проекты. Там, где можно и хочется поговорить с каждым, иногда выстреливают выпускники слабых вузов, интроверты, троечники. Просто потому, что у них высокая производительность и сильная внутренняя мотивация. Но массовый рынок настроен иначе: «бренд» диплома – это пропуск в высшую лигу нашей профессии.

Бакалавриат, магистратура и специалитет

Юридическое образование в России реализуется в рамках укрупненной группы специальностей «юриспруденция».

В эту группу входят:

• бакалавриат по направлению «юриспруденция» (80–85% студентов);

• ведомственные направления специалитета («правоохранительная деятельность», «правовое обеспечение национальной безопасности», «судебная экспертиза» и «судебная и прокурорская деятельность») (15–20% студентов)⁵⁸;

• а также магистратура по направлению «юриспруденция».

Уровни юридического образования в России

В бакалавриате студенты обычно учатся четыре года и нередко продолжают образование в магистратуре, чтобы повысить свои шансы устроиться в адвокатуру, бизнес или частный сектор. Специалитет в основном реализуется в ведомственных вузах, это пятилетняя программа, не рассчитанная на магистратуру и ориентированная на работу в правоохранительных органах. Пересечения между этими двумя образовательными траекториями обычно происходят спустя несколько лет после выпуска, когда сотрудники правоохранительных органов переходят в адвокатуру или в юридические подразделения частных компаний. Обратная миграция – из частного сектора на госслужбу – встречается реже.

В конце 2000-х – начале 2010-х юридические вузы перешли на новую систему образования по двум ступеням в рамках Болонского процесса. Вообще, так называемая «Болонская система»⁵⁹ – это больше, чем просто бакалавриат и магистратура: это ступени образования, гибкость траекторий и взаимное признание дипломов⁶⁰. Но большинство вузов восприняли бакалавриат как специалитет, сокращенный на один год.

Поэтому за 15 лет существования бакалавриата он так и не стал полноценной, самостоятельной ступенью юридического образования: вузы упаковали пять лет в четыре года, незначительно сократив число дисциплин и увеличив при этом аудиторную нагрузку на студентов. Это не оставило в программе места новым отраслям, навыковым дисциплинам, факультативам. Конечно, это ухудшило и качество обучения по основным, фундаментальным дисциплинам, поскольку у студентов стало меньше времени на подготовку к занятиям, самостоятельную работу.

Процесс адаптации рынка к бакалавриату растянулся на годы. Работодатели долго относились к юристам-бакалаврам c недоверием, считая их недостаточно подготовленными. Поэтому от соискателей часто требовали «полноценный» диплом, то есть диплом специалиста или магистра, что означало для бакалавров еще два года обучения. На этом фоне ведомственные вузы выбили себе специалитет: набор на такие «правоохранительные» программы растет и сейчас приближается к 20% от всех поступающих по юридическим специальностям.

Чтобы облегчить жизнь выпускникам и не устраивать вторую полноценную приемную кампанию в магистратуру, многие вузы ввели формат «интегрированной магистратуры», когда выпускник бакалавриата может по облегченной траектории (внутренний экзамен, олимпиада) поступить в магистратуру своего вуза и отучиться еще два года там. С одной стороны, это упрощает жизнь и студентам, и вузам. С другой – нивелирует основное преимущество Болонского процесса: академическую мобильность, возможность перемещаться между вузами, соединять разные ступени образования между собой. Интегрированная магистратура стала неким увеличенным аналогом специалитета (причем с частичным дублированием некоторых дисциплин).

Этот сумбур в форматах и сроках обучения юристов решили исправить в 2022 году. Минобрнауки предложило, по сути, объединить опыт бакалавриата и специалитета, установив единый пятилетний бакалавриат и сократив программы магистратур⁶¹. Программу дополняют новыми дисциплинами, как юридическими, так и общими (история России, «Основы российской государственности» и т. д.). Я подробнее опишу реформу далее, в конце главы.

Несколько слов о магистратуре. Формально магистратура является второй ступенью юридического образования, то есть по определению предназначена для углубления юристами своей специализации. Однако в реальности такие программы различаются: с одной стороны – есть исследовательские и прикладные магистратуры, которые дают возможность углубить компетенции в какой-то узкой сфере права (вроде банкротства). С другой – существует масса магистратур «общего назначения», куда едут выпускники слабых региональных вузов и филиалов с намерением получить более сильный диплом. Поступив в магистратуру столичного юрфака, такой студент может резко увеличить шансы на хорошую работу, да и прирасти в классе.

Магистерский диплом по юриспруденции также является дипломом юриста со всеми вытекающими. В отличие от многих стран⁶², в России он дает выпускникам безотносительно того, какой бакалавриат они закончили, практиковать юриспруденцию. Выпускник неюридического бакалавриата, закончив магистратуру, получает полное право представлять интересы сторон в гражданском и арбитражном процессе или сдавать адвокатский экзамен. Другими словами, юридическая магистратура сделает вас дипломированным юристом за два года. Из-за этого авторам любой магистерской программы приходится иметь в виду, что ее выпускники получат право заниматься юридической практикой и представлять клиентов в суде.

Чтобы усложнить этот путь в юриспруденцию, магистратуру в России достаточно сильно ограничили образовательным стандартом: так, ее продолжительность даже в случае дневного обучения составляет не менее 1,5 лет, а 60% преподавателей должны иметь ученую степень⁶³. Эти требования сужают спектр возможных форматов магистратур и затрудняют создание практических, узкоспециализированных или междисциплинарных магистратур. Я не раз сталкивался с ограничениями образовательного стандарта, когда создавал нестандартные программы магистратуры для юристов (имею в виду программы LegalTech и «ИТ-юрист» в Вышке).

В качестве решения проблемы идет обсуждение запрета для неюристов поступать на юридические программы магистратуры⁶⁴. Это решение кажется очевидным, но оно сделает нашу профессию более закрытой, не позволит готовить междисциплинарных специалистов. Впрочем, формат магистратуры в целом теряет актуальность с выходом России из Болонского процесса. Обучение становится более формальным, а выбор индивидуальной траектории обучения – ограниченным. Вероятно, эта тенденция будет продолжаться во второй половине 2020-х годов, и тогда мы увидим сокращение числа магистерских программ по юриспруденции.

Вузовский фильтр

Важную (даже, я бы сказал, системообразующую) роль в российском юридическом образовании играет слабая адвокатская монополия, выражающаяся в отсутствии общеобязательного профессионального экзамена. Это означает низкие требования к занятию юридической практикой: чтобы практиковать право в большинстве сфер, юристу достаточно вузовского диплома (уровень не важен). Я неоднократно встречал юристов, которые работали по профессии, окончив только профильную магистратуру.

Во многих странах существует система обязательных профессиональных экзаменов, выдающих «допуск» к юридической практике: чтобы заниматься юриспруденцией, нужно пройти проверку знания всех базовых отраслей права. В некоторых странах также нужно пройти обязательную послевузовскую стажировку по типу «юридической ординатуры» (например, в Германии, Франции, Испании).

В России есть несколько профессиональных экзаменов, но нет единого. Чаще всего говорят про адвокатский экзамен, но в адвокатуре работает малая часть юристов, и адвокатский экзамен не является универсальным фильтром для профессии. Его сдают 2500–3000 человек ежегодно⁶⁵ – менее 3% от общего числа выпускников юридических вузов. Также есть экзамен на статусы судьи и нотариуса, который сдает еще меньше претендентов.

Из-за этого единственный реальный фильтр для занятия юриспруденцией – это окончание юридического вуза. На них, по сути, ложится ответственность за качество юридических услуг, которые предоставляют выпускники. Эта ответственность обеспечивается требованиями образовательных стандартов, которые для большинства вузов обязательны⁶⁶.

Отсюда вытекает множество последствий. Например, обучение юриста нельзя сократить, поскольку вуз должен успеть обучить юриста всем базовым компетенциям. Обучение занимает 4–5 лет, поскольку требуемое стандартом количество дисциплин просто не поместится в более короткую программу. Также вузы неохотно отчисляют студентов (больше 80% поступивших заканчивает юрфак⁶⁷), потому что сокращение выпуска означает сокращение финансирования⁶⁸. Поэтому и выпускной государственный экзамен в вузе никогда не превратится в жесткий фильтр на входе в профессию.

Вообще дискуссии о юридическом образовании строятся так, будто вуз – это источник профессии, а профессиональная деятельность – уже следствие. Но мне кажется наоборот: хотя университет формирует юристов, сам подход к обучению – это ответ на запрос профессионального сообщества. Вуз лишь консолидирует эти запросы и систематизирует их через свою методику обучения. Неверно полностью перекладывать подготовку юристов на вуз, который просто не в состоянии учитывать все изменения профессии.

Но фактически работодатели имеют крайне мало рычагов давления на вузы. Трудоустройство выпускников влияет на показатели вуза, но очень опосредованно⁶⁹. Работодателей можно приглашать в академические советы и комиссии на государственных экзаменах, но кого и в каком количестве приглашать, решает вуз. В результате в «гражданских» вузах работодатели не могут диктовать свои требования к содержанию образовательных программ ни напрямую, ни посредством профессиональных вневузовских экзаменов, как в других странах. Вузы, в свою очередь, видят «заказчиками» не работодателей, а государство и абитуриентов (и их родителей)⁷⁰.

Я считаю, что нам нужен единый профессиональный экзамен, который будет сдавать значительная часть выпускников – или как минимум все юристы, которые хотят работать по специальности в прокуратуре, судах, в юридических фирмах или вести частную юридическую практику. Вместо нынешних 3% выпускников экзамен сдавали бы не менее 10% всех выпускников⁷¹. Это уже позволило бы работодателям влиять на вузы, устанавливая свой порядок сдачи экзамена.

К тому же с единым профессиональным экзаменом можно позволить более гибкую систему обучения. Хочешь получить юридический диплом «для себя» или для работы, скажем, на управленческой позиции – пожалуйста. Нет никакого списка из трех десятков обязательных предметов⁷²: вот тебе, условно, десять базовых дисциплин, остальные выбирай сам. Заканчивай университет за три года, магистратуру за полтора или вообще за год – и живи спокойно дальше. Но сдать профессиональный экзамен и практиковать право тебе будет очень сложно.

Хочешь заниматься юридическим консультированием или стать адвокатом? Не проблема, вот 15 базовых дисциплин, от конституционного и гражданского права до уголовного и трудового. Естественно, и процессуальное право. Также в обязательном порядке решение практических задач и другие дисциплины, развивающие прикладные навыки.

Сейчас же из-за отсутствия единого вневузовского профессионального экзамена нет четкой границы входа в профессию, а есть масса различных траекторий. Вузы не справляются с определением минимальных стандартов качества, а у работодателей нет рычагов, чтобы на них повлиять. В результате вмешивается государство, как умеет: через запреты и формальный контроль. Например, расширить требования к обязательным дисциплинам, повысить процент преподавателей со степенями, ограничить минимальную продолжительность магистратуры двумя годами⁷³. И так далее.

Для примера можно посмотреть, как эту проблему решает единый профессиональный экзамен на занятие профессией в Германии⁷⁴. Он проводится вне вузов, что снимает с вузов несвойственную им роль последней преграды перед входом в профессию юриста и исключает естественный конфликт интересов. Содержание экзамена определяется базовыми предметами в бакалавриате, но это не мешает студенту самостоятельно выбрать вариативную часть программы (дисциплины по выбору). Экзамен не адвокатский, а общеюридический, и принимают его смешанные комиссии, включающие и профессоров, и работодателей, и представителей судейского корпуса. Это позволяет работодателям, пусть и опосредованно, влиять на программу обучения юристов.

Возврат к специалитету?

Наконец скажу несколько слов об идущей с 2022 года образовательной реформе. Одна из наиболее затронутых специальностей – юристы. Первоначально звучали амбициозные планы: вернуть базовый специалитет для юристов, запретить поступать в юридическую магистратуру студентам непрофильных специальностей и т. д.⁷⁵ «Загрузить» в студента максимум знаний в специалитете, чтобы сделать магистратуру ненужной (ведь тогда студент не будет нуждаться в дообучении). Звучали и более радикальные предложения.

К счастью, сейчас тон официальных сообщений изменился: обсуждаются не такие громкие, но действительно назревшие решения. В отсутствие прозрачного плана реформы я не буду оценивать ее промежуточные результаты и ограничусь лишь несколькими замечаниями о заявлявшемся возврате к «традиционной русской системе образования»⁷⁶, под которой обычно понимается советский специалитет.

Я уже писал, что «Болонский процесс», задуманный как способ упростить взаимное признание дипломов в странах Европейского союза, в России был многими воспринят как сокращение высшего образования с пяти лет до четырех. Между тем главное, что дала реформа, – это появление нескольких ступеней образования и, как следствие, возможность выбора студентами траекторий обучения. В отличие от специалитета, этот вариант дает студентам возможность сочетать бакалавриат и магистратуру, в том числе в разных университетах – пусть и не без организационных трудностей⁷⁷.

Представление о том, что человека можно один раз выучить профессии «на всю жизнь», сегодня устарело. В условиях, когда профессия меняется каждые пять-десять лет, это путь в никуда. Мы не можем физически научить студента всему, что ему нужно: право давно не статично, да и сама профессия, базовые инструменты работы юриста будут трансформироваться быстрее, чем учебные планы. Нужно оставить за выпускником пространство для выбора из различных сценариев продолжения обучения, чтобы он мог получать образование в течение всей жизни. В такой системе за одно– или двухлетней магистратурой органично следуют полугодовые и годовые программы повышения квалификации и переподготовки, короткие онлайновые курсы и другие форматы.

Именно поэтому более перспективной выглядит гибкая модель непрерывного образования, при которой срок базового образования может быть самым разным: и четыре года, и пять; основные юридические дисциплины (без неюридических предметов) вообще можно дать и за три года.

Все равно образование на этом не заканчивается: юрист продолжает расти – либо углубляя, либо расширяя сферу своих компетенций. Гибкая система, как по мне, гораздо лучше вписывается в текущие и будущие потребности юридической профессии.

Что совершенно точно нельзя – менять систему обучения юристов в сторону негибкости. К сожалению, студентам и так усложнили смену образовательной траектории за счет увеличения количества льготных категорий абитуриентов и расширения целевого набора в интересах различных ведомств. Ведь, с одной стороны, на целевое место проще попасть, если есть ведомственное направление; с другой – с такого места нельзя уйти, иначе придется возмещать государству стоимость обучения. В результате студенты оказываются привязаны к выбранной специализации, даже если она им не нравится, не подходит. Из студентов, которые не в состоянии поменять свою специализацию, вырастают некомпетентные юристы, которые терпеть не могут профессию.

Расширение целевого набора, разговоры об обязательном распределении выпускников юрфака на работу (по аналогии с врачами)⁷⁸ – все это снижает не только интерес абитуриентов к профессии, но и эффективность обучения в целом.

В конце концов, это уменьшает и отдачу от государственных инвестиций в человеческий капитал. Это движение назад, к советской модели юридического образования; но образование должно ориентироваться не на мифы о прошлом, а на реальные запросы экономики и рынка труда.

Чем больше свободы и гибкости в выборе траектории обучения, тем проще пробудить и поддерживать интерес к учебе у студентов. А интерес вместе с качественной программой позволят студентам овладеть всеми навыками профессии, выйти из вуза с нужным набором знаний и достигнуть успеха в своем деле.

3
Теория расходится с практикой

Я в общих чертах рассказал, как выглядит система юридического образования в России. Теперь перейду к тому, какие конкретные проблемы сильнее всего влияют на юридическое образование в России на уровне вуза. Потому что, критикуя текущие реформы в образовании, я ни в коем случае не имею в виду, что реформы не нужны в принципе. Наоборот, реформы необходимы. С 2005 года я учился, а затем работал в университетах; уверен, что они должны изменить подход к подготовке юристов.

Юридическое мышление

Для начала ответим на очень простой (на первый взгляд) вопрос: а кто вообще такой юрист? Ведь дальше я буду рассуждать о содержательных проблемах юридического образования в России – чему у нас не учат, хотя следовало бы, а чему учат, хотя можно было бы и пропустить. Закономерный вопрос, который при этом возникнет: а в каком контексте мы оцениваем это образование, кого мы должны готовить таким образом? Ведь если юрист – это «физическое лицо с дипломом юриста», получается, любой вуз одинаково хорошо выполняет свою работу?

Очевидно, это не так. Между юристом и не-юристом есть важное различие: это юридическое мышление. Юрист должен им владеть. Безусловно, существует много других необходимых навыков: говорить и писать на определенном профессиональном языке, знать некоторое количество правовых норм и т. д. Но эти навыки в общем производны от юридического мышления; именно оно, это мышление, определяет юриста⁷⁹.

Юридическое мышление – это особый⁸⁰ способ видеть правовую ситуацию целиком. Оно основано на знании юридического языка, понимании смысла правовых категорий и связей между ними. По сути, у юриста в голове постепенно складывается карта: какие правовые институты с чем связаны, что из чего следует, где есть пересечения, а где – границы. Поэтому о праве невозможно всерьез рассуждать, не владея юридическим языком: без языка нет и самого инструмента юридического мышления.

В этом смысле юридическое мышление похоже на клиническое мышление врача-диагноста: специалист не просто знает медицину, но соединяет теорию, практику и собственный опыт в единый рабочий навык. Именно поэтому вечный спор о том, что в праве важнее – теория или практика, имеет мало смысла: и теория, и практика по-настоящему начинают работать только тогда, когда соединяются в сознании конкретного специалиста. Чтобы мыслить профессионально, юристу нужно, с одной стороны, видеть всю систему права в комплексе, а с другой – иметь глубокие знания и опыт в своей сфере, чтобы быстро ориентироваться и в типовых сценариях, и в сложных вопросах.

Можно выделить два типа юридического мышления. Первый – это так называемые фреймы, быстрое юридическое мышление⁸¹. У нас есть определенные базовые сценарии в голове, которые мы применяем, практически не задумываясь. Можно назвать это юридической насмотренностью.

Например, я читаю лицензионный договор. На что я должен обратить внимание? На предмет, срок договора, на территориальные ограничения, на способы использования объекта интеллектуальной собственности. Я помню, что это существенные условия по Гражданскому кодексу⁸², но каждый раз открывать ГК и перечитывать их я не буду – у меня в голове уже есть определенная процедура проверки лицензионного договора. Мне приносят договор, и я сразу вижу в нем ключевые моменты.

Таких сценариев несколько десятков у юриста в любой специализации, будь то юрисконсульт, следователь, судья или прокурор. Это своего рода чек-лист, который сформировался в голове, шаблон поведения. Во многом из подобных шаблонов (их еще называют фреймами) состоят практические навыки, которые как раз хотят видеть работодатели.

Второй тип – медленное юридическое мышление. Это формальные рассуждения, то, что логика называет умозаключениями. В сценариях, которые нам не знакомы – например, при рассмотрении какой-то новой, необычной ситуации, – мы можем проанализировать и разложить ее по полочкам. Или по слоям⁸³. Что я имею в виду?

1. Любую юридическую ситуацию мы анализируем вначале с точки зрения материального права (что субъекты вправе сделать, а что не вправе).

2. Затем мы переходим к процедурным вопросам⁸⁴ (право на иск, сроки и т. д.) – как применить, восстановить, реализовать материальное право.

3. После этого мы оцениваем практическую применимость: сколько времени займет жалоба или процесс, насколько это соответствует целям сторон.

В рамках медленного юридического мышления мы порой действуем в ситуации с несколькими игроками: когда мы выберем определенное действие, на него отреагирует другая сторона. Эту реакцию нужно учитывать, определяя свою стратегию. Получаются своего рода юридические шахматы, когда ваша стратегия формируется в зависимости от действий других игроков.

Уровень сложности рассуждения и, соответственно, количество слоев могут быть разными. Иногда все очевидно: мы сравниваем конфликтующие нормы и определяем, какая из них применима в конкретной ситуации. Например, анализируем применение закона во времени, в пространстве, по кругу лиц – для этого существуют известные формальные схемы, их не так много. Все упирается в умение логически мыслить, в базовые знания теории права и принципов разрешения коллизий, а также в понимание того, как определяется применимость той или иной нормы.

Бывают и более сложные ситуации, когда требуется соотносить риски возможного поведения нескольких игроков, а наличие применимого права уравновешивается, к примеру, отсутствием очевидного способа его реализации. Ситуации с многосторонним взаимодействием требуют по-настоящему стратегического видения и глубокого расчета.

Хороший юрист владеет и быстрым, и медленным мышлением. По моим наблюдениям, большинство вопросов мы решаем в формате быстрого мышления (впрочем, реальное соотношение зависит от деятельности конкретного юриста). Однако любой юрист время от времени сталкивается с ситуациями, требующими медленного анализа, и тут он сильнее всего проявляется как профессионал, как специалист.

Разрыв между школой и университетом

Держа в фокусе построения по поводу юридического мышления, вернемся к вузовскому образованию. Как показывает мой опыт, университетское юридическое образование имеет две цели. В начале обучения оно ориентировано на формирование личности с широким кругозором. Университет прививает умение и желание развиваться, дает систему этических ориентиров. В этом смысл и задача любого высшего образования, как массового, так и элитарного. Предполагается, что развитая личность сможет найти себя в обществе, даже если профессия изменится, а полученные знания устареют.

В середине обучения начинается освоение собственно юриспруденции, формирование юридического мышления. И хотя мы уже давно не говорим об образовании в терминах индустриальной эпохи (условно говоря, «вуз должен готовить инженеров для конкретного завода»)⁸⁵, выпускать юриста совсем без прикладных навыков тоже нельзя. Юриспруденция – это вполне конкретная профессия, я бы даже сказал, ремесло; поступая на юрфак, абитуриент рассчитывает получить практически применимые знания, научиться с помощью юридического мышления решать прикладные задачи.

Таким образом, обучение юриста идет в двух направлениях: вширь и вглубь. Ключевой вопрос – в соотношении: какую роль в обучении юриста должно занимать формирование личности, а какую – развитие прикладных навыков.

В мире много стран, где эти две сущности разделены. В такой ситуации юридическое образование предполагается преимущественно прикладным. Его нельзя получить сразу после школы: считается, что вначале должен сформироваться взрослый, ответственный гражданин, а уже после этого можно идти на юрфак и учиться мыслить как юрист. Так, в США человек, не имеющий базы (например, первого высшего образования – колледжа), не считается достаточно зрелым для профессии юриста – у него недостаточно жизненного опыта и кругозора⁸⁶. Выходит, вначале нужно получить базовое высшее образование, а потом – специализированное юридическое.

В России юридическое образование выполняет обе роли: и общего, и специального обучения. Хотя средний возраст выпускников школ за последние 10 лет несколько вырос⁸⁷, на юрфак по-прежнему приходят абитуриенты с несформированным кругозором и незрелым мышлением. Хотя в школьную программу по обществознанию входят элементы экономики, социологии, политологии, абитуриенты имеют лишь поверхностные представления об этих областях. Фокус их обучения в школе направлен прежде всего на сдачу ЕГЭ.

Поэтому юридические вузы одновременно решают две задачи: формируют личность и пытаются обучить ее юриспруденции. Для этого образовательный стандарт предусматривает обязательные курсы по истории, философии и другим дисциплинам общего цикла; а есть еще иностранный язык, «Основы российской государственности», физкультура, ОБЖ и прочее⁸⁸. Некоторые вузы добавляют логику, экономику, социологию, политологию, финансы и бухучет… Список можно продолжать. Таким образом, первые полтора-два года в основном посвящены восполнению образовательных пробелов и общему интеллектуальному развитию студентов.

Безусловно, базовые дисциплины необходимы для формирования всесторонне развитого специалиста, но именно из-за их значительного объема в учебном плане не хватает места для юридических дисциплин. Как итог, за четыре года мы не успеваем подготовить полноценного юриста, готового к практике, в то время как в некоторых странах управляются за три. Проблема в том, что в школе не дают необходимой базы, и эту роль вынужден брать на себя университет.

Чтобы решить эту проблему, необходима серьезная реформа школьного образования. Однако по очевидным причинам сейчас она невозможна. Как альтернатива, в 2010-х активно обсуждалась «свободная» (liberal) модель обучения, распространенная в США: она позволяет совместить в вузе обучение вширь и вглубь.

В рамках российской реализации этой модели в первые год-два студенты осваивают широкий круг общих дисциплин, гуманитарных (liberal arts) или естественно-научных (liberal sciences). Это формирует целостное представление о разных областях знания. Лишь затем они выбирают конкретную специализацию – например, историю, социологию или юриспруденцию – и углубленно изучают ее в течение следующих трех-четырех лет. По итогам обучения выдается единый диплом.

К сожалению, сейчас эта модель оказалась под фактическим запретом в России, а первый факультет свободных искусств и наук (в СПбГУ) потерял ключевого партнера и оказался на грани закрытия.