Kitobni o'qish: «Британская шпионская сеть в Советской России. Воспоминания тайного агента МИ-6»

Пол Дьюкс
Британская шпионская сеть в Советской России. Воспоминания тайного агента МИ-6

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2021

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2021

* * *

Нет ничего важнее для национального прогресса, чем спонтанное развитие индивидуального характера… Раньше независимой мысли угрожали монархи, боявшиеся вызвать недовольство подданных. Возможно ли, что ей снова грозят уже иные формы нетерпимости, пусть даже и в народном государстве?

Джеймс Брайс. Современные демократии

От автора

Если был в истории такой период, когда люди слепо шли не за звездами, а за лозунгами и штампами, то это происходит именно сейчас. В суматохе событий, непрерывно захлестывающих человечество, все сильнее размывается суть привычных слов. Не только такие абстрактные понятия, как свобода, равенство и братство, но и более конкретные и лишь недавно вошедшие в обиход, такие как пролетариат, буржуазия, Советы, уже успели как бы подернуться плесенью, которая скрывает их истинный смысл, и каждый раз, когда их произносят, нужно заново давать им определение.

Феномен красной России – это квинтэссенция триумфа штампов, лозунгов и политических ярлыков над разумом. Уставший от войны и политиканства русский народ легко поддался тем, кто сумасбродно обещал ему такое, чего никто не в силах дать, и меньше всего сами обещавшие. Как оказалось, громкие фразы вроде «Вся власть Советам», которые обладали тайной силой до того, как придумавшие их взяли в свои руки бразды правления, либо вообще не имеют никакого смысла, либо их наделяют каким-то произвольным смыслом, постоянно меняющимся и совершенно непредсказуемым. Точно так же демагоги всюду наделяют слова «рабочие», «буржуазия», «пролетариат», «империалистический», «социалистический», «кооперативный», «советский» и тому подобные произвольными смыслами, которые сегодня у них значат одно, а завтра – другое, смотря что требуется по обстоятельствам.

Крайние противники большевизма, особенно из числа русских, грешат этим в не меньшей степени, чем его крайние сторонники, причем без какой-либо выгоды для себя даже в рамках своего собственного класса. Ведь именно их безрассудными перегибами, как и искажением идей со стороны ультрарадикалов, и объясняется появление в определенных кругах необычайно странной аномалии – людей с пытливым умом, но без достаточных знаний – «салонных большевиков». Нам никогда не возродить ясность мысли и представлений, если не вернуть словам их точный смысл, а на это уйдут многие годы.

Именно этот разлад между реалиями большевистской России и фразеологией красных вождей поразил меня больше, чем что-либо другое. Вскоре я пришел к выводу, что эти отточенные, броские лозунги были придуманы в первую очередь для того, чтобы вести пропаганду в иностранных государствах, ведь в своих газетах для внутреннего пользования большевики иногда позволяют себе неожиданные приступы искренности и описывают свои неудачи в таких выражениях, которые могли бы соперничать с выпадами их самых заклятых врагов. Но они все равно цепляются за такие несообразные термины, как «рабоче-крестьянское правительство» и «диктатура пролетариата».

К этим-то противоречиям я и постарался привлечь внимание на нижеследующих страницах. Мой взгляд – это не взгляд профессионального политика, социального реформатора или ловкого репортера, но простого обывателя, «человека с улицы». Советское правительство обвинило меня, как сотрудника разведки, в заговорах с целью его свержения. Но я приехал в Россию не для того, чтобы строить заговоры, а чтобы разобраться в ситуации. Советское правительство дало мне не самые удачные рекомендации, и да простит мне читатель, если я позволю себе привести парочку самых вопиющих. В конце 1920 года из министерства иностранных дел мне сообщили о том, что 16 февраля 1920 года в Москве казнили некоего мистера Чарльза Дэвидсона и что на требование британского правительства дать объяснения по этому поводу советские власти ответили, что мистер Дэвидсон расстрелян как соучастник моей «провокаторской деятельности». Однако о существовании мистера Дэвидсона я узнал только из письма министерства. Далее, по случаю недавнего наступления генерала Юденича на Петроград, большевистское правительство заявило, что я подстрекал к созданию «белого» правительства, которое должно было захватить власть после падения города, и даже опубликовало список примерно из дюжины министров, которых я якобы назначил. Но я не только не имел никакого отношения к упомянутому правительству и не подозревал о нем, но и самих предполагаемых министров, за одним исключением, не знал даже по имени, а исключением был один господин, о котором я где-то когда-то слышал, но никоим образом с ним не общался.

Не хочу утомлять себя и читателя перечислением здесь многих аналогичных примеров. Из тех лиц, с кем меня связывает большевистское правительство, мне знакомы лишь несколько имен. В большинстве своем это люди, с которыми я никогда не встречался и, более того, не слышал о них. Даже из англичан, мужчин и женщин, которых большевики арестовали как моих «соучастников» и в отдельных случаях продержали их за решеткой больше года, я знал лишь немногих. И только с одним я хоть как-то общался в качестве сотрудника разведки. Несколько человек, с которыми я встречался впоследствии, сообщили мне любопытные подробности о том, что, арестовывая их, как и многих невиновных жителей России, большевики ссылались на «дневник», который я якобы вел и якобы упомянул там их имена. Очевидно, этот «дневник» также демонстрировали иностранным посетителям из числа сочувствующих как неопровержимое доказательство причастности упомянутых русских и британских граждан к моим многочисленным «заговорам»! Нужно ли говорить, что, несмотря на всю мою неопытность в искусстве и науке разведки, я с самого начала взял себе за непреложное правило никогда в своих записях не упоминать никаких настоящих имен или адресов, разве что таким способом, который понятен только мне одному и больше ни единой живой душе, да и притом моим единственным «дневником» были записи, которые частично и легли в основу этой книги и которые я вел во время кратких приездов в Финляндию, о чем я расскажу на нижеследующих страницах.

Само собой разумеется, что эта книга предназначена не для того, чтобы исправлять данные ошибки советского правительства. При написании ее невозможно было совместить точность повествования с успешной маскировкой людей и мест. В силу этого часть книги, посвященная моему личному опыту, имеет пробелы и представляет собой набор эпизодов с участием нескольких лиц, и я попытался сплести из этих разрозненных эпизодов более или менее связный рассказ о той необычайной цепи обстоятельств, которая привела к тому, что мне пришлось руководить разведывательной службой в России почти целый год, а не пару месяцев, как изначально предполагалось. Я не останавливался на своих последующих поездках в Белоруссию, Северную Украину и Литву, поскольку мои тамошние наблюдения лишь подтвердили выводы об отношении русского крестьянства к революции, к которым я пришел раньше. Думаю, что в этой книге мне удалось добиться того, что я не мог не считать необходимым, а именно скрыть истинных участников событий за путаницей людей и мест (за исключением одного или двух случаев, которые сейчас уже не представляют важности) в достаточной степени для того, чтобы большевистские органы не вышли на их след.

«Даже считая некую точку зрения несостоятельной или план – неосуществимым, – говорит виконт Брайс в „Современных демократиях“, – нужно с сочувствием относиться ко всем искренним стремлениям улучшить наш несовершенный мир, признав, что многое нуждается в изменении и что множество доктрин, когда-то считавшихся неопровержимыми, требуют пересмотра в свете новых фактов». Коммунистических экспериментов это касается не меньше, чем любых иных. Если в своей книге я почти исключительно сосредоточился на позиции русского народа, а не его нынешних правителей, то могу лишь сказать, что именно за этим я и отправился в Россию – чтобы выяснить отношение народа. Результаты, к которым приведет большевистская революция, будут очень далеки от тех, на какие рассчитывают ее сторонники, однако из ошибок и просчетов коммунистов, из их фанатичного стремления облегчить участь людей, пусть даже с помощью принуждения и кровопролития, нам предстоит извлечь уроки, которые принесут неизмеримое благо всему человечеству. Однако главным и самым воодушевляющим уроком из всех будет невероятный пример того, как русский народ с поразительным терпением и несгибаемой стойкостью преодолеет свои нынешние и, быть может, еще горшие бедствия и одержит победу благодаря неколебимой вере в истины того мировоззрения, которое у коммунистов зовется «опиумом народа».

Часть первая

Глава 1
Человек из толпы

Снег ярко искрился в морозных лучах весеннего дня 11 марта 1917 года¹. Невский проспект был почти безлюден. В воздухе дрожало возбуждение, и казалось, будто из предместий этого красивейшего города Петра доносится низкий приглушенный гул как бы множества голосов. Гневные, страстные голоса грохотали далеким громом, а в самом центре города было тихо и спокойно. Тут и там стояли или размеренно вышагивали по улицам конные патрули. На белом снегу алели пятна крови, а с верхнего конца проспекта все еще доносился прерывистый треск винтовок.

Как неподвижно лежали там эти трупы! На лицах застыли жуткие оскалы. Кем они были, как умерли? Кто знал о них, кому до них было дело? Может быть, матери, жене… Стычка произошла рано утром. Толпа… крик… команда… залп… паника… пустая улица… тишина… и кучка трупов, страшных, неподвижных в холодных лучах солнца!

Поперек широкой проезжей части растянулся полицейский кордон, переодетый солдатами, они лежали и периодически постреливали. Маскировка была попыткой обмануть, ведь, как известно, армия перешла на сторону народа. «Скоро, – механически повторял я снова и снова, представляя себе великий катаклизм, ужасный и ошеломляющий, но горячо ожидаемый. – Это может случиться в любой момент – завтра, послезавтра…»

И завтра что был за день! Я видел, как вышли первые революционные полки, был свидетелем того, как разъяренная чернь разграбила арсенал. За рекой солдаты вломились в «Кресты». Все сметающие толпы со всех сторон хлынули к зданию Думы в Таврическом дворце, а ближе к вечеру, после того как царскую полицию разогнали на Невском проспекте, поднялся мощный рокот, благоговейный шепот миллиона губ: «Революция!» Начиналась новая эра. Революция, мнилось мне, станет провозглашением независимости для России! В своем воображении я представлял себе огромный маятник, отягощенный грузом накопленных бед и невзгод 180 миллионов человек, который внезапно пришел в движение. Далеко ли он качнется? И сколько раз? Когда и где он остановится, израсходовав громадный запас скрытой в нем энергии?

Поздно вечером я стоял у Таврического дворца, ставшего центром революции. В большие ворота никого не пускали без пропуска. Я отыскал место в ограде между воротами и, пока никто не смотрел, влез на нее, спрыгнул с другой стороны и побежал через кусты прямо к главному портику. Там я скоро встретил нескольких знакомых – товарищей еще со студенческих дней, революционеров. И что за зрелище предстало передо мной во дворце, еще недавно столь тихом и величественном! Во всех залах и коридорах вповалку спали усталые солдаты. Сводчатый вестибюль, по которому раньше молча туда и сюда бегали думцы, чуть ли не до потолка был забит всякими телегами, багажом, оружием и боеприпасами. Всю эту и следующую ночь я вместе с революционерами трудился над тем, чтобы превратить Таврический дворец в революционный арсенал.

Так началась революция. А потом? Теперь уже всем известно, как разбились надежды на свободу. Враг России Германия, отправившая пролетарского диктатора Ленина вместе с его клевретами в Россию, поистине сумела найти ахиллесову пяту русской революции! Сейчас уже ни для кого не секрет, как увяли ее цветы под мертвящим дуновением классовой войны и как Россию вновь ввергли в голод и крепостничество. Я не стану задерживаться на этом. Моя история относится к тому времени, когда они уже стали жестокой реальностью.

Мои воспоминания о первом годе большевистской власти смешались в калейдоскопическую панораму впечатлений, полученных во время поездок из города в город, когда приютившись в углу набитого товарного вагона, когда устроившись с комфортом, когда на подножке, а когда и крыше или буфере. Формально я состоял на службе в министерстве иностранных дел Великобритании, но, после того как Англо-русская комиссия (членом которой я был) покинула Россию, я стал сотрудничать с американской юношеской христианской организацией YMCA²и занимался гуманитарной помощью. Через год после революции я оказался в городе Самара, где тренировал отряд бойскаутов. Когда таяли зимние снега и весеннее солнце лучилось весельем и радостью, я проводил парады и вместе с моими американскими коллегами устраивал загородные прогулки и спортивные занятия. Новые пролетарские законодатели косо смотрели на наши маневры, но их слишком заботила экспроприация «буржуазной» собственности, чтобы тратить время на «контрреволюционных» скаутов, даже несмотря на их явный антибольшевистский настрой. «Будь готов!» – таким приветствием встречали скауты друг друга на улице. И ответное «Всегда готов!» было исполнено для них глубокого смысла, который усиливался их мальчишеским энтузиазмом.

Потом, однажды, когда я находился в Москве, мне вручили нежданную срочную телеграмму из британского министерства иностранных дел. «Вас немедленно вызывают в Лондон», – гласила она. Я тут же выехал в Архангельск. Москва, с ее беспорядками, политическими распрями, сжимающимися тисками голода, контрреволюционными заговорами, с графом Мирбахом и его германскими интригами, осталась позади. Весть о его убийстве произвела эффект разорвавшейся бомбы. Перегнувшись через борт беломорского парохода, находясь в тысяче километров от Москвы, я проклял свою удачу, что не дала мне остаться в столице. Я стоял и смотрел, как солнце клонится к горизонту, парит огненным овалом на границе сверкающего моря, касается воды и, не скрываясь, поднимается вновь, празднуя победу безночного полярного лета над мраком. Затем Мурманск и вечный день, эсминец до Печенги, буксир до норвежской границы, десятидневное путешествие вокруг мыса Нордкап, по сказочной стране норвежских фьордов до Бергена, и, наконец, извилистым курсом, уворачиваясь от подводных лодок, через Северное море в Шотландию.

В Абердине комендант получил приказ отправить меня первым же поездом до Лондона. У вокзала Кингс-Кросс ждала машина, и меня, не знавшего ни куда меня везут, ни зачем меня вызвали, доставили к какому-то зданию в переулке недалеко от Трафальгарской площади. «Сюда», – сказал шофер, выходя из машины. Лицо шофера походило на маску. Мы вошли в здание, и лифт доставил нас на последний этаж, над которым были надстроены дополнительные помещения для служб военного времени.

Лабиринты всегда ассоциировались у меня с подземными ходами, но здесь, в этом здании, на крыше меня ждали настоящие катакомбы барсучьих нор с проходами, коридорами, укромными уголками и закоулками, беспорядочно стыкованными друг с другом. Выйдя из лифта, мой провожатый повел меня вверх по лестнице, настолько узкой, что кто потолще, наверно, на ней бы застрял, затем вниз по такой же лестнице с другой стороны, под деревянными арками, такими низкими, что нам приходилось наклоняться, за какие-то внезапные углы и потом опять вверх по лестнице, которая и вывела нас на крышу. Перейдя короткий железный мостик, мы стали петлять по новому лабиринту, пока у меня не закружилась голова и мы наконец не добрались до комнатушки площадью примерно десять на десять футов³, где сидел офицер в форме британского полковника. Бесстрастный шофер объявил о моем приходе и удалился.

– Добрый день, мистер Дьюкс, – сказал полковник, вставая и приветствуя меня сердечным рукопожатием. – Рад вас видеть. Вы, конечно же, удивлены, что вас вызвали в Англию, не дав никаких объяснений. Что ж, должен конфиденциально вам сообщить, что есть мысль предложить вам довольно ответственный пост в службе внешней разведки.

Я раскрыл рот.

– Но мне же никогда… – Я запнулся. – Могу я спросить, что от меня требуется?

– Разумеется, – ответил он. – У нас есть причины полагать, что Россия недолго останется открытой для иностранцев. Мы хотели бы, чтобы кто-то остался там и держал нас в курсе происходящих событий.

– А как же моя теперешняя работа? – заметил я. – Это важное дело, и если я его брошу…

– Мы предвидели это возражение, – ответил полковник. – Должен сказать вам, что в условиях военного положения мы имеем право в случае необходимости призвать вас на службу. Вы прикреплены к министерству иностранных дел. Наша организация также работает совместно с министерством, с которым по данному вопросу проведены консультации. Конечно, – язвительно прибавил он, – если вас беспокоит риск или опасность…

Я забыл, что ответил ему, но он не стал углубляться.

– Очень хорошо, – продолжил он. – Обдумайте все и возвращайтесь завтра в половине пятого. Если у вас не найдется убедительных причин для отказа, мы будем считать вас нашим сотрудником, и я сообщу вам дальнейшие детали.

Он позвонил в звонок. Появилась молодая женщина и проводила меня до выхода, пробравшись сквозь путаницу коридоров, как мне показалось, с достойной изумления ловкостью.

Сгорая от любопытства и уже загипнотизированный тайнами этого надземного лабиринта, я рискнул задать вопрос моей провожатой.

– Что это за учреждение? – спросил я.

Я заметил огонек в ее глазах. Она пожала плечами и, не ответив, нажала кнопку лифта.

– Доброго дня, – сказала она, пропуская меня в кабину.

На следующий день уже другая девушка провела меня вверх-вниз по узкой лестнице до кабинета полковника. Я нашел его в довольно просторной комнате с мягкими креслами и книжными шкафами во все стены. По-видимому, он считал совершенно естественным, что мне нечего было сказать.

– Я вкратце объясню вам, что нам от вас нужно, – начал он. – Потом можете высказать все, что хотите, и я провожу вас на собеседование к… э-э-э… к шефу. Если в двух словах, мы хотим, чтобы вы вернулись в Советскую Россию и присылали нам отчеты о тамошнем положении дел. Мы хотим быть полностью в курсе того, что думают все слои общества, знать, какой поддержкой пользуется правительство большевиков, как развивается и меняется его политика, каковы перспективы смены режима или контрреволюции и какую роль во всем этом играет Германия. Что же касается способа проникновения в страну, прикрытия, под которым вы будете там жить, и как будете присылать свои отчеты, то мы оставляем это на ваше усмотрение, так как никто лучше вас не знает местных условий.

Он изложил свои взгляды на Россию и попросил меня подтвердить их или поправить, а также назвал имена нескольких англичан, с которыми я мог бы вступить в контакт.

– Я узнаю, готов ли… э-э-э… шеф, – наконец сказал он, вставая. – Вернусь через минуту.

Комната выглядела обычным кабинетом, но на столе не было никаких бумаг. Я встал и оглядел полки с книгами. Мое внимание привлекло прекрасно переплетенное собрание сочинений Теккерея, кажется, в зеленом марокене⁴. Одно время я баловался переплетным делом, и книги в художественных переплетах с тех пор никогда не оставляют меня равнодушным. Я снял с полки томик «Истории Генри Эсмонда». К моему недоумению, книга никак не хотела раскрываться, пока я случайно не провел пальцем, как мне казалось, по обрезу, и вдруг она открылась сама собой и оказалась шкатулкой! В изумлении я чуть не уронил ее, и на пол выскользнул бумажный лист. Я торопливо подхватил его и заглянул. В заголовке значилось Kriegsministerium, Berlin (военное министерство, Берлин), ниже был отпечатан герб Германской империи, и весь лист был исписан мелким почерком на немецком языке. Я едва успел сунуть его обратно в шкатулку и поставить том на полку, как вернулся полковник.

– Э-э-э… шефа нет, – сказал он, – но вы сможете встретиться с ним завтра. Вас интересуют книги? – прибавил он, заметив, что я смотрю на полки. – Я их коллекционирую. Вот, не хотите ли взглянуть, любопытная старинная биография кардинала Ришелье. Я купил ее за шиллинг на Чаринг-Кросс-Роуд.

Упомянутая книга стояла непосредственно над «Генри Эсмондом». Я с опаской взял ее с полки, ожидая, что сейчас что-нибудь произойдет, но это была всего лишь ветхая книга на французском языке с надорванными и испачканными страницами. Я сделал вид, что заинтересован.

– Думаю, больше здесь особо не на что смотреть, – как бы невзначай бросил полковник. – Ну, до свидания. Приходите завтра.

Мне было невероятно интересно, что за «шеф» у этого учреждения и каким он окажется. Девушка загадочно улыбалась, провожая меня до лифта. Я вернулся туда на следующий день. Всю ночь я раздумывал, как же мне попасть обратно в Россию, но ничего не решил. В голове у меня было совершенно пусто, и все мои мысли были поглощены тайнами лабиринта на крыше.

И вновь меня проводили к полковнику. Мои глаза инстинктивно обратились к книжному шкафу. Полковник пребывал в добродушном настроении.

– Вижу, вам понравилась моя коллекция, – сказал он. – А вот, кстати, прекрасное издание Теккерея.

Сердце мое чуть не выпрыгнуло из груди!

– Самый роскошный переплет, который мне доводилось видеть в жизни. Не хотите ли взглянуть?

Я в упор посмотрел на полковника, но лицо его было непроницаемо, как маска. Я сразу же решил, что он хочет посвятить меня в секреты своего учреждения. Я живо встал и снял с полки «Генри Эсмонда», стоявшего ровно на том же месте, где я оставил его накануне. К моему полному замешательству, книга открылась совершенно естественным образом, и в руках у меня оказалось не более чем роскошное издание, богато иллюстрированное и отпечатанное на индийской бумаге! Я недоуменно уставился на полку. Никакого другого «Генри Эсмонда» там не было. Непосредственно над пустым местом, как и вчера, стояла биография кардинала Ришелье. Я положил книгу на место и, стараясь не выказать растерянности, повернулся к полковнику. Лицо его было бесстрастным, даже, можно сказать, скучающим.

– Великолепное издание, – повторил он как бы устало. – Теперь, если вы готовы, пойдемте к… э-э-э… к шефу.

Чувствуя себя полным болваном, я, заикаясь, согласился и последовал за ним. Идя по неразберихе лестниц и внезапных коридоров – какому-то дому Ашеров в миниатюре, я мельком заметил верхушки деревьев, сады на набережной Виктории, Темзу, Тауэрский мост и Вестминстер. По тому, как внезапно менялся угол зрения, я решил, что в действительности мы попросту крутимся в очень тесном пространстве, и, когда вдруг оказались на пороге просторного кабинета – святилища «э-э-э… шефа», – у меня возникло непреодолимое чувство, что на самом деле мы сдвинулись всего на пару ярдов и что этот кабинет находится сразу же над кабинетом полковника.

Это была мрачноватая комната с низкими потолками на самом верху здания. Полковник постучал, вошел и встал по стойке смирно. Нервничая и смущаясь, я последовал за ним с мучительным осознанием, что в ту минуту не смог бы разумно высказаться ни по одному вопросу на свете. С порога комната казалась погруженной в полутьму. Письменный стол был размещен перед окном таким образом, чтобы, войдя в комнату, глаза видели одни силуэты. Прошло несколько мгновений, прежде чем я сумел ясно различить хоть что-то. Полдюжины телефонных аппаратов выстроились в ряд слева от большого заваленного бумагами стола. Сбоку на обычном столе лежало множество карт и чертежей, модели аэропланов, субмарин и каких-то механических аппаратов, а разноцветные колбы и дистилляционное оборудование с пробирками на подставке свидетельствовали о том, что тут проводятся химические опыты. Эти признаки научных исследований только усиливали и без того уже неодолимую атмосферу необычности и тайны.

Но не это привлекло мое внимание, пока я стоял там и нервно ждал. Не колбы и не механизмы приковали мой взгляд. Глаза мои не отрывались от фигуры за письменным столом. В просторном вращающемся кресле, ссутулив плечи, оперев голову на руку, в одной рубашке без пиджака сидел и что-то быстро писал…

Увы, нет! Простите, я позволил себе забыться! Пока еще остаются вещи, которые я не имею права разглашать. Которые должны остаться покрытыми тайной. И одна из них заключается в том, кто была эта фигура в крутящемся кресле в этой полутемной комнате на верхнем уровне лабиринта на крыше дома возле Трафальгарской площади в тот августовский день 1918 года. Я не могу ни описать его, ни назвать какое-либо из его двадцати с лишним имен. Достаточно сказать, что при всем моем благоговении в ту первую встречу вскоре я стал относиться к «шефу» с чувством глубочайшего личного уважения и восхищения. Это был британский офицер и английский джентльмен высочайшей пробы, абсолютно бесстрашный и одаренный безграничными ресурсами интуиции и неординарного ума, и я могу считать одной из величайших удач своей жизни, что мне представился шанс войти в круг его знакомых.

Я увидел, как силуэт указывает мне на стул. Какое-то время шеф продолжал писать, потом вдруг повернулся и неожиданно заметил:

– Насколько я понимаю, вы хотите вернуться в Советскую Россию, не так ли? – Как будто я сам выступил с таким предложением.

Разговор оказался коротким и лаконичным. Часто повторялись слова «Архангельск», «Стокгольм», «Рига», «Гельсингфорс»⁵, упоминались имена англичан в этих городах и в Петрограде. В конце концов было решено, что я лично должен окончательно выбрать, каким способом и маршрутом вернуться в Россию и каким образом отправлять свои отчеты.

– Не дайте себя убить, – с улыбкой сказал шеф в заключение. – Отведите его к шифровщикам, – добавил он, обращаясь к полковнику, – и покажите лабораторию, научите обращаться с чернилами и так далее.

Мы вышли от шефа и через один лестничный марш очутились у дверей в кабинет полковника. Тот засмеялся.

– Со временем вы научитесь тут ориентироваться, – сказал он. – Пойдемте сразу же в лабораторию…

И здесь я накину занавес над лабиринтом на крыше. Три недели спустя я поехал в Россию, навстречу неизвестности.

Я решил первым делом попытаться проникнуть в страну с севера и отправился в Архангельск на борту войскового транспорта с американскими солдатами, в основном из Детройта. Но в Архангельске меня встретило намного больше трудностей, чем я ожидал. До Петрограда оставалось 600 миль⁶, и большую часть этого расстояния предстояло преодолеть пешком по незнакомым лесам и болотам. Дороги строго охраняли, и еще до того, как я успел разработать свой план, начались осенние бури, из-за чего болота и торфяники стали непроходимы. Но в Архангельске, поняв, что вернуться в Россию в качестве англичанина будет невозможно, я отрастил бороду и ничем не отличался от русского.

После неудачи в Архангельске я отправился в Гельсингфорс, чтобы попытать счастья со стороны Финляндии. Гельсингфорс, столица Финляндии, – суматошный городишко, кипящий жизнью и интригами. В то время, о котором я пишу, это была своего рода свалка для всех мыслимых и немыслимых слухов, клеветы и скандалов, которые отметали в других городах, но здесь с удовольствием глотали легковерные сплетники, особенно немцы и «старорежимные» русские, которые нашли для себя в этом городе спокойную гавань. Гельсингфорс был одним из самых нездоровых мест в Европе. Каким бы неудачным ветром меня ни заносило туда, я старался не высовываться, избегал людных мест и взял себе за правило говорить всем прямо противоположное о своих намерениях, даже если речь шла о самых пустяковых делах.

В британском консульстве в Гельсингфорсе меня представили агенту американской секретной службы, недавно бежавшему из России. Этот господин дал мне письмо к русскому офицеру в Выборге по фамилии Мельников. Городок Выборг, ближайший к русской границе из важных населенных пунктов, представлял собой осиное гнездо беженцев из России, контрреволюционеров-заговорщиков, немецких агентов и большевистских шпионов, и хуже его был разве что Гельсингфорс. Под видом средней руки коммивояжера я поехал в Выборг, снял номер в гостинице, где, как мне сказали, остановился Мельников, высмотрел его и вручил ему рекомендательное письмо. Оказалось, что это русский морской офицер высочайшей марки, и я интуитивно почувствовал к нему симпатию. Оказалось, что его настоящее имя не Мельников, но в тех краях многие брали себе несколько имен на разные случаи жизни. Моя встреча с ним была ниспослана свыше, поскольку выяснилось, что он работал с капитаном Кромби⁷, покойным британским военно-морским атташе в Петрограде. В сентябре 1918 года капитан Кромби был убит большевиками в британском посольстве, и по прибытии в Петроград я надеялся подобрать разорванные концы именно его разрушенной сети. Мельников был худощав, темноволос, коротко стрижен, голубоглаз, невысок и мускулист. Он был глубоко религиозен, и его снедала ярая ненависть к большевикам – и не без оснований, поскольку они зверски убили и отца его, и мать, а сам он спасся лишь чудом.

– Ночью пришли с обыском, – поведал он мне свою историю. – У меня были документы, связанные с восстанием в Ярославле, их по моей просьбе хранила у себя моя мать. Красные потребовали пропустить их в комнату матери. Отец преградил им дорогу, сказал, что она одевается. Один матрос хотел протиснуться мимо него, отец рассердился и отшвырнул его в сторону. Грохнул выстрел, отец упал замертво на пороге комнаты матери. Я был на кухне, когда пришли красные, стал стрелять через дверь и убил двоих. На меня обрушился град пуль. Меня ранило в руку, и я еле-еле сумел сбежать по черной лестнице. Через две недели мать казнили из-за моих бумаг, обнаруженных у нее.

У Мельникова в жизни осталась одна-единственная цель – отомстить за смерть родителей. Только ради этого он и жил. Что же касается России, то он был отъявленным монархистом, поэтому я избегал разговаривать с ним о политике. Однако с самой минуты нашей встречи мы стали друзьями, и у меня возникло странное ощущение, будто мы уже виделись где-то раньше, давным-давно, хотя я точно знал, что это не так.

Мельников чрезвычайно обрадовался, узнав о моем желании вернуться в Советскую Россию. Он обязался не только договориться с финскими пограничниками о том, чтобы тайно переправить меня через границу ночью, но и приехать в Петроград раньше меня и устроить мне там прикрытие. Финляндия и Советская Россия все еще находились в состоянии открытой вражды. Часто случались перестрелки, и обе стороны не спускали глаз с границы. Мельников дал мне два адреса в Петрограде, где я мог бы его найти: один больницы, при которой он раньше жил, а другой – небольшого кафе, которое до сих пор работало на частной квартире без ведома большевистских властей.

Пожалуй, Мельникову можно было простить грех пьянства. В Выборге мы провели вместе три дня, строя планы возвращения в Петроград, и за это время он выпил весь мой запас виски, кроме припрятанной мною бутылочки из-под лекарства. Убедившись, что в самом деле не осталось ни капли, Мельников объявил, что готов ехать.

Была пятница, и мы назначили мой отъезд через два дня, на вечер воскресенья 24 ноября. На листке бумаги Мельников написал пароль.

– Отдайте финскому патрулю, – сказал он, – третий по счету дом, деревянный, с белым крыльцом, слева от моста через границу.

В шесть часов он пошел к себе в номер и через несколько минут появился в таком преображенном виде, что я едва его узнал. На нем было что-то вроде капитанской фуражки, которую он натянул до самых глаз. Он перепачкал себе лицо, и в сочетании с трехдневной щетиной это придавало ему поистине демонический вид. На нем было потрепанное пальто и темные брюки, а шею плотно обматывал шарф. Он смотрелся совершенным гопником, когда сунул крупный кольт в карман брюк.

– До свидания, – просто сказал он, протягивая мне руку, потом помолчал и добавил: – Давайте присядем на дорожку, по старому русскому обычаю.

По прекрасному обычаю, который в былые времена бытовал в России, при расставании друзья садятся и с минуту молчат, мысленно желая друг другу счастливого пути и удачи. Мы с Мельниковым сели друг против друга. Как горячо я желал ему успеха в опасном пути, куда он отправлялся ради меня! А вдруг его застрелят при переходе через границу? Об этом не узнаю ни я, ни кто другой на всем белом свете! Он просто исчезнет – еще один хороший человек падет, увеличив число жертв революции. А я? Что ж, и я могу последовать за ним! Все зависит от удачи, таковы уж правила игры!

– До свидания, – снова сказал Мельников.

Он повернулся, перекрестился и вышел из комнаты. На пороге оглянулся.

– В воскресенье вечером, – добавил он, – как штык.

У меня было странное чувство, как будто я должен что-то сказать, но слова не шли. Я быстро спустился за ним по лестнице. Больше Мельников не оборачивался. У двери на улицу он быстро осмотрелся по сторонам, еще сильнее надвинул фуражку на глаза и исчез в темноте – вперед, к приключению, которое в итоге стоило ему жизни. После этого я видел его еще только раз, недолго, в Петрограде, при драматических обстоятельствах – но об этом расскажу позже.

В ту ночь я мало спал. Все мои мысли были о Мельникове, который глубокой ночью где-то рисковал своей жизнью, обходя красные дозоры. Я был уверен, что он встретит опасность со смехом, если попадет в переделку. Его сатанинский хохот будет таков, что развеет все подозрения большевиков! Да и разве с ним не всегда его верный кольт – на крайний случай? Я думал о его прошлом, о его матери и отце, об истории, которую он мне рассказал. Наверно, его руки так и чешутся выстрелить из этого кольта!

На следующее утро я встал рано, но делать мне было нечего. Так как наступила суббота, еврейские лавки на обычно людном маленьком рынке позакрывались, и работали только финские. Большая часть одежды, которую я предполагал надеть, уже была приобретена, но в тот день и в воскресенье утром, когда открылись еврейские лавки, я докупил еще две-три мелочи. Мой костюм состоял из русской рубахи, черных кожаных штанов, черных сапог, потрепанного кителя и старой кожаной кепки с меховой опушкой и кисточкой наверху – кепки в таком духе носят финны севернее Петрограда. С косматой черной бородой, которой я к тому времени порядком зарос, и нестрижеными лохмами, свисавшими мне на уши, я являл собой ту еще картину, и в Англии или Америке, вне всяких сомнений, меня признали бы крайне нежелательным иностранцем!

В воскресенье ко мне зашел офицер, друг Мельникова, убедиться, что я готов. Я знал его по имени-отчеству как Ивана Сергеевича. Это был симпатичный малый, любезный и тактичный. Как и многие другие беженцы из России, он сидел без денег и пытался заработать на пропитание для себя, жены и детей контрабандой, доставляя в

Петроград финские деньги и масло, где то и другое можно было продать с большой выгодой. В силу этого он был на короткой ноге с финскими пограничниками, которые тоже занимались такой торговлей.

– У вас уже есть какой-нибудь паспорт, Павел Павлович? – спросил меня Иван Сергеевич.

– Нет, – ответил я, – Мельников сказал, что паспорт мне дадут пограничники.

– Да, так лучше всего, – сказал он, – у них есть большевистские печати. Но мы еще собираем паспорта всех беженцев из Петрограда, они нередко идут в дело. И если что-нибудь случится, помните – вы спекулянт.

На всех, кто занимался частной куплей-продажей еды или одежды, большевики навесили ярлык спекулянтов. Участи перекупщика не позавидуешь, но лучше уж было оказаться им, нежели тем, кем я был на самом деле.

После наступления темноты Иван Сергеевич проводил меня до вокзала и часть пути проехал со мною в поезде, хотя сидели мы порознь, чтобы меня не видели в компании с лицом, известным как русский офицер.

– И помните, Павел Павлович, – сказал Иван Сергеевич, – если будет нужно, обязательно приходите ко мне на квартиру. Там осталась моя старая экономка, она впустит вас, если скажете ей, что вы от меня. Но не показывайтесь на глаза швейцару – он большевик – и старайтесь, чтобы про вас не прознали в домкоме, потому что они обязательно поинтересуются, кто это ходит в дом.

Я был благодарен ему за это предложение, которое оказалось весьма полезным.

Мы сели на поезд в Выборге в разных концах купе, притворяясь, что незнакомы. Когда поезд остановился, Иван Сергеевич вышел, коротко оглянувшись на меня, но мы опять не подали виду, что знаем друг друга. Я уныло съежился у себя в уголке, меня охватило неизбежное в подобных обстоятельствах чувство, будто все на меня смотрят. Казалось, сами стены и лавки обладают глазами!

Вон тот тип, разве он не взглянул на меня, причем дважды? А вон та женщина то и дело подсматривает за мной (как мне казалось) краем глаза! Мне дадут добраться до границы, а потом донесут красным о моем приезде! Я вздрогнул и был готов проклясть себя за то, что согласился на эту безумную авантюру. Но пути назад уже не было! Forsan et haec olim meminisse juvabit, сказал Вергилий. (В школе я писал эту фразу на учебниках латыни – я ее ненавидел.) «Может быть, и это когда-нибудь будет приятно вспомнить» – слабое, надо сказать, утешение в передряге, когда на твою шею накинута петля. Однако позднее такие приключения действительно забавно вспоминать.

Наконец поезд остановился на станции Раяйоки, последней на финской стороне границы. Стояла кромешно темная, безлунная ночь. До границы оставалось полмили, и я побрел по рельсам в сторону России, вниз, к деревянному мосту через пограничную речку Сестру. Я с любопытством глядел на мрачные дома и тусклые мерцающие огни на другом берегу. Это была моя обетованная земля, но она текла не молоком и медом, а кровью. Финский часовой стоял на своем посту у шлагбаума на мосту, а в двадцати шагах от него, на другой стороне, стоял красный часовой. Я повернул влево от моста и стал искать дом финского патруля, к которому меня направили.

Найдя маленький деревянный домик с белым крыльцом, я робко постучался. Дверь отворилась, и я вручил листок бумаги с паролем, который дал мне Мельников. Финн, открывший дверь, рассмотрел листок в свете замызганной коптилки, потом поднес ее к моему лицу, пристально уставился на меня и, наконец, сделал знак войти.

– Заходите, – сказал он. – Мы вас ждали. Как настроение?

Я ничего не сказал ему про свои настоящие чувства, но бодро ответил, что настроение прекрасное.

– Вот и правильно, – сказал он. – Вам повезло, что сегодня так темно. Неделю назад одного из наших подстрелили, когда он перебирался через реку. Тело упало в воду, мы пока так и не сумели его выловить.

Похоже, это был финский способ меня подбодрить.

– А с тех пор еще кто-нибудь переходил? – поинтересовался я с напускным равнодушием.

– Только Мельников.

– И благополучно?

Финн пожал плечами.

– Переправить-то мы его переправили… а дальше не знаю.

Финн этот был тощий тип, похожий на покойника. Он провел меня в крошечную кухню, где трое мужчин сидели вокруг коптящей масляной лампы. Окно было плотно занавешено, и в комнате стояла невыносимая духота. Стол покрывала грязная скатерть, на ней – несколько ломтей черного хлеба, какая-то рыба и самовар. Все четверо финнов были плохо одеты и выглядели очень неопрятно. Они хорошо говорили по-русски, но между собой переговаривались по-фински. Один из них сказал что-то Покойнику, кажется, упрекнул его за то, что он рассказал мне о неудачном переходе неделю назад. Покойник отвечал несколько раздраженно.

– Мельников – безмозглый недотепа, – упорствовал Покойник, он, видимо, был у них за главного. – Мы ему говорили: не глупи, не ходи назад в Петроград. Красно-пузые везде его ищут, его внешность знают во всех подробностях. Но ему так и втемяшилось идти. Наверно, нравится ходить с петлей на шее. С вами, надеюсь, все иначе. Мельников говорит, вы какая-то шишка, но это нас не касается. Вот только краснопузые англичан не жалуют. На вашем месте я бы ни за что туда не пошел. Но, конечно, это ваше дело.

Мы сели закусить хлебом и рыбой. Самовар кипел, и, пока мы упивались слабеньким чаем из немытых стаканов, финны рассказали мне последние петроградские новости. По их словам, хлеб подорожал примерно в 800 или 1000 раз по сравнению со старой ценой. Люди прямо на улице рубят на мясо лошадиные трупы. Всю теплую одежду реквизировали и передали Красной армии. Чрез-вычайка (Чрезвычайная комиссия, или ЧК) арестовывает и расстреливает и рабочих, и интеллигенцию. Зиновьев угрожает истребить всех буржуев, если еще кто-нибудь попытается чинить препятствия советскому правительству. Когда убили еврейского комиссара Урицкого, Зиновьев расстрелял больше 500 человек в один присест – дворян, профессоров, офицеров, журналистов, учителей, мужчин и женщин, а потом красные распространили список из еще 500 человек, которых расстреляют в случае нового покушения на кого-либо из комиссаров. Я терпеливо слушал, считая большую часть этих россказней плодом финского воображения.

– Вас будут часто задерживать для обыска, – предупредил меня Покойник, – и не носите с собой свертков – их у вас отнимут на улице.

После ужина мы сели обсудить план перехода. Финн-Покойник взял карандаш и бумагу и набросал примерную карту границы.

– Мы посадим вас в лодку в том же месте, что и Мельникова, – сказал он. – Тут оба берега заросли лесом. Вот тут, примерно на милю выше, опушка с русской стороны. Сейчас десять. Около трех мы потихоньку выйдем и пойдем по дороге вдоль реки с нашей стороны, пока не дойдем до места против опушки. Там и будете переправляться.

– Почему на открытом месте? – удивился я. – Разве там меня не легче увидеть? Почему не переправиться в лесу?

– Потому что леса патрулируют, и дозоры каждую ночь на новом месте. Мы не можем отследить их передвижений. Несколько человек уже пытались перейти границу в лесу. Кое-кому удалось, но большинство либо попались, либо им пришлось с боем отступать. Но на эту опушку никто не подумает, что там будут переходить, поэтому краснопузые ее не сторожат. Да к тому же на открытом месте нам и самим будет видно, есть ли кто на той стороне. Будем переправлять вас вот тут, – сказал он и показал на место, где река сужалась у опушки. – В этой теснине течение быстрее, вода шумит, так что нас вряд ли услышат. Когда переберетесь на ту сторону, поднимайтесь на холм и возьмите чуть левее. Там тропинка, по которой выйдете на дорогу. Только будьте осторожны, не подходите к дому вот тут. – Он поставил крестик на бумаге у северного края опушки. – Здесь стоит красный дозор, но в три часа ночи они, скорее всего, будут спать.

Оставалось только подготовить «удостоверение личности», которое должно было послужить мне вместо паспорта в Советской России. Мельников говорил, что я могу спокойно предоставить это дело финнам, которые прекрасно информированы о том, какого рода документы надо брать с собой, чтобы усыпить подозрения красногвардейцев и большевистской полиции. Мы встали из-за стола и прошли в еще одну из трех крохотных комнатушек, из которых состоял домик. Это была своего рода контора с письменными принадлежностями и пишущей машинкой на столе.

– Каким именем предпочитаете называться? – спросил меня Покойник.

– Да любым, – ответил я. – Лучше, наверно, если будет не совсем русское. У меня акцент…

– Его не заметят, – сказал он, – но если хотите…

– Напиши ему украинскую фамилию, – предложил другой финн, – у него выговор похож на малоросский.

Украина, иначе Малороссия, – это юго-западный регион Европейской России, где говорят на диалекте с примесью польского языка.

Покойник на минуту задумался.

– Афиренко Иосиф Ильич, – предложил он, – вполне по-украински.

Я согласился. Один из финнов сел за машинку и, тщательно выбрав определенное место на листе бумаги, стал печатать. Покойник подошел к шкафчику, отпер его и достал полную коробку резиновых штампов разных форм и размеров.

– Советские печати, – сказал он, смеясь моему удивлению. – Как видите, мы тут стараемся не отставать от жизни. Часть украдена, часть мы изготовили сами, а эту, – он прижал ее к листу бумаги и оставил оттиск «Комиссар Белоостровской пограничной заставы», – мы купили за рекой за бутылку водки.

Белоостров – это приграничный русский поселок прямо за рекой.

Еще за предыдущий год я имел возможность не раз убедиться в том магическом действии, которое оказывают на рудиментарный разум большевистских властей официальные «документы» с солидными печатями и штампами. Бумаги со множеством оттисков были большим подспорьем в поездках, но большая цветная печать была настоящим талисманом, который устранял все препятствия. Формулировка и даже язык документа имели второстепенное значение. Однажды мой друг приехал из Петрограда в Москву, не имея иного пропуска, кроме квитанции от английского портного. На этом «удостоверении личности» была большая типографская шапка с именем портного, несколько английских почтовых марок и подпись красными чернилами. Он размахивал этой бумажкой перед носом чиновников, уверяя их, что это дипломатический паспорт, выданный посольством Великобритании! Однако это было еще на заре большевизма. Большевики постепенно увольняли со службы неграмотных, и со временем надзор стал очень строгим. Но без печатей по-прежнему обойтись было нельзя.

Финн закончил печатать, он вытянул лист из каретки и передал мне его на проверку. В верхнем левом углу располагался заголовок:

«Чрезвычайный комиссар Центрального исполнительного комитета Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов».

Дальше следовал текст:

«УДОСТОВЕРЕНИЕ

Дано сие Иосифу Афиренко в том, что он служит у Чрезвыч. Комиссара Ц.И.К. Петр. Сов. Раб. и Кр. – Арм. Деп. в качестве канцелярского служащего, что подписью и с приложением печати удостоверяется».

– Служит в ЧК? – ахнул я, оторопев от такой наглости.

– Почему бы нет? – невозмутимо сказал Покойник. – Что может быть надежнее?

И в самом деле, что? Что может быть надежнее, чем выдать себя за служащего учреждения, в чьи обязанности входит охота на всякого, старого и молодого, богатого и бедного, образованного и неграмотного, кто посмел сопротивляться и разоблачать эту псевдопролетарскую большевистскую власть? Уж конечно, нет ничего надежнее! С волками жить – по-волчьи выть, говорят русские.

– Теперь подписи и печати, – сказал финн. – Раньше такие справки подписывали Тихонов и Фридман, хотя это не важно, главное – печать.

Из каких-то советских бумаг на столе он выудил одну с двумя подписями, чтобы их скопировать. Подобрав подходящее перо, он нацарапал под текстом моего «паспорта» фамилию Тихонов почти нечитаемым косым почерком. Это была подпись заместителя чрезвычайного комиссара. Документ также должен быть подписан секретарем или его заместителем.

– Распишитесь за секретаря, – сказал финн, смеясь и придвигая листок ко мне. – Только пишите прямо, вот так. Вот оригинал. Его фамилия Фридман.

Глядя на оригинал, я поставил какую-то закорючку, отдаленно напоминавшую подпись большевистского чиновника.

– У вас есть фотография? – спросил Покойник.

Я дал ему снимок, который сделал в Выборге. Обрезав его по краям, финн приклеил его сбоку документа. Потом взял круглую резиновую печать и дважды приложил ее к фотографии. Печать была красная, с такой же надписью по кругу, как и в шапке справки. Внутри печати красовалась пятиконечная большевистская звезда с плугом и молотом⁸ в центре.

– Это ваша справка с места работы, – сказал финн. – Мы дадим вам еще одну для удостоверения личности.

Мне быстро распечатали другую бумагу с такими словами: «Податель сего советский служащий Иосиф Ильич Афиренко, 36 лет». Этот документ сам по себе был не обязателен, но две «бумажки» всегда лучше, чем одна.

Время уже перевалило за полночь, и начальник финского патруля велел нам лечь и недолго поспать. Сам он завалился на диван в столовой. На остальных четверых человек было всего две кровати, и я лег на одну из них с кем-то из финнов. Я пытался заснуть, но сон не шел. В голове роились мысли – о России в прошлом, о жизни, полной приключений, которую я решился вести в настоящем, о будущем, о друзьях, которые все еще в Петрограде, но не должны узнать о том, что я вернулся, если я туда вообще доберусь. Я был взвинчен, зато уныние, охватившее меня в поезде, прошло. Я даже чувствовал иронию моего положения. Все это было настоящей авантюрой с одним здоровенным восклицательным знаком! Forsan et haec olim…

Два часа отдыха тянулись бесконечно. Я боялся назначенного срока, но мне все равно хотелось, чтобы он наступил поскорее, чтобы все уже закончилось. Наконец из соседней комнаты раздалось шарканье, и финн-Покойник ткнул каждого из нас прикладом своей винтовки.

– Просыпайтесь, – прошептал он, – выходим через четверть часа. Не шуметь. Нас не должно быть слышно в соседнем доме.

Мы были готовы через пару минут. Весь мой багаж заключался в небольшом свертке, который поместился у меня в кармане, там были пара носков, один или два носовых платка и немного сухарей. В другом кармане у меня было виски в бутылочке из-под лекарства, которую я припрятал от Мельникова, и немного хлеба, а деньги я сунул под рубашку. Один из четырех финнов остался в доме. Остальные трое должны были проводить меня до реки. Стояла промозглая ноябрьская ночь, и тьма была хоть глаз выколи. Природа молчала как мертвая. Мы молча вышли из дома, впереди шел Покойник. Один из финнов следовал позади, и все держали винтовки наготове.

Мы украдкой двинулись по дороге, которую накануне вечером финн показал мне на импровизированной карте, низко пригибаясь к земле в тех местах, где деревья не укрывали нас от русского берега. Несколькими ярдами ниже справа я услышал журчание воды. Вскоре мы добрались до ветхой избы, приютившейся на берегу реки в зарослях деревьев и кустарника. Здесь мы ненадолго задержались, прислушиваясь, не слышится ли чего подозрительного. Тишина стояла мертвая. Кроме шума воды, не раздавалось ни звука.

Мы спустились к воде под прикрытием полуразвалившейся избы и кустов. В этом месте река имела около двадцати шагов в ширину. Вдоль обоих берегов шла кромка льда. Я глянул на другой берег. Передо мной был открытый луг, но на заднем плане темнела масса деревьев в сотне шагов по обе стороны от него. Слева виднелось только здание красного дозора, насчет которого меня предупреждали финны.

Покойник занял наблюдательный пункт у небольшого просвета в зарослях. Через минуту он вернулся и объявил, что все в порядке.

– Не забывайте, – еще раз вполголоса проинструктировал он меня, – берите влево, но следите за домом.

Он сделал знак двум другим, и они вытащили из кустов лодку. Бесшумно привязали к корме длинную веревку и положили в лодку шест. Затем они спустили ее по берегу в воду.

– Садитесь в лодку, – прошептал главный, – и отталкивайтесь шестом. Удачи!

Я пожал руки спутникам, глотнул из моего пузырька виски и сел в лодку. Я стал отталкиваться, но, так как позади тащилась веревка, оказалось не так-то просто править маленькой плоскодонкой на быстрине. Я был уверен, что меня обязательно услышат, и посреди реки меня обуяло такое чувство, которое, наверно, испытывает человек по дороге к виселице. В конце концов я добрался до дальнего берега, но удержать лодку в неподвижности, пока высаживался, оказалось совершенно невозможно. Выпрыгнув на берег, я взломал тонкий слой льда. С трудом выкарабкался и стал подниматься по берегу. А лодку за моей спиной торопливо потащили назад в Финляндию.

– Бегите со всех ног! – услышал я негромкий крик с той стороны реки.

Черт возьми, красный дозор услышал плеск воды! Я уже мчался во всю прыть, когда увидел, как в избе слева загорелся фонарь. Я забыл, что мне говорили насчет того, в какую сторону бежать, и просто рванул прочь от света. На полпути по покатому лугу я прижался к земле и замер. Огонек быстро двигался вдоль речного берега. Раздались крики, потом внезапные выстрелы, но ответа с финской стороны не было. Вскоре огонек медленно поплыл назад к избе красного дозора, и наконец все снова стихло.

Какое-то время я лежал не шевелясь, потом поднялся и осторожно двинулся вперед. Я пропустил нужное направление, мне пришлось перейти еще через одну речушку, которая бежала наискось по склону луга. Поскольку я уже вымок, не испытал больших страданий, перейдя ее вброд. Потом добрался до каких-то заборов, через которые перелез и очутился на дороге.

Убедившись, что дорога пуста, я пересек ее и вышел к болотам, где заметил недостроенный дом. Там я сел подождать рассвета – благословляя человека, который изобрел виски, потому что я промерз до костей. Пошел снег, и я, одеревеневший от холода, встал, чтобы пройтись и изучить местность, насколько получится в темноте. На перекрестке возле станции я увидел солдат у бивачного костра, поэтому быстро отступил к своему недостроенному укрытию и дождался восхода. Тогда я пошел на станцию вместе с другими пассажирами. У ворот солдат проверял документы. Я порядком нервничал, когда в первый раз показывал свой «паспорт», но солдат мельком взглянул на него. Казалось, он лишь убедился, что на бумаге есть надлежащая печать. Он пропустил меня, и я пошел в кассу и попросил билет.

– Один первого класса до Петрограда, – смело сказал я.

– На этом поезде первого класса нет, только второй и третий.

– Нет первого? Ладно, давайте второй.

Я спрашивал у финнов, каким классом мне лучше ездить, думая, что они скажут «третьим». «Конечно, первым», – ответили мне, ведь было бы странно для служащего ЧК ездить хуже, чем первым классом. Третий класс был для рабочих и крестьян.

До Петрограда оставалось около 25 миль, но, так как поезд останавливался на каждой станции, на дорогу ушло почти два часа. По мере приближения к городу вагоны все больше заполнялись людьми, пока они не забили все проходы и тамбуры. На Финляндском вокзале, куда мы прибыли, была давка. Документы тоже проверяли невнимательно. Я вышел вместе с толпой и, оглянувшись на грязный, замусоренный вокзал, испытал странную смесь облегчения и опасения. В моей голове промчался поток странных мыслей и воспоминаний. Я увидел всю свою жизнь в новой и доселе незнакомой перспективе. Дни путешествий по Европе, годы студенчества в России, жизнь среди русского крестьянства и три года, по-видимому, бессмысленного военного труда – все они одновременно приняли симметричные пропорции и представились мне как бы гранями призмы, направленными к общей вершине, на которой я сейчас и стоял. Да, у моей жизни, внезапно осознал я, была цель – стоять здесь, на пороге города, где я когда-то жил, бездомным, беспомощным и одиноким, человеком из толпы. Вот, в точку – человеком из толпы! Мне не нужны были теории теоретиков и доктрины доктринеров, я хотел увидеть, что этот величайший социальный эксперимент, свидетелем которого когда-либо был мир, сделал для простых людей. И в странно приподнятом настроении я легко вышел с вокзала на знакомые улицы.

Глава 2
Пять дней

Первым делом после вокзала я увидел старика, он стоял лицом к стене, опираясь на водосточную трубу. Проходя мимо, я услышал, что он плачет, и остановился поговорить с ним.

– Что случилось, отец? – сказал я.

– Я замерз и хочу есть, – простонал он, не поднимая глаз и все так же прислоняясь к трубе. – Я три дня ничего не ел.

Я сунул ему в руку двадцатирублевый банкнот.

– Вот, возьмите, – сказал я.

Он взял деньги, но озадаченно взглянул на меня.

– Спасибо, – пробормотал он, – но на что мне деньги? Где мне взять хлеб?

Тогда я дал ему кусок своего и пошел дальше.

На улицах было людно и оживленно, хотя были только пешие прохожие. На мостовой лежали кучи грязи и мусора. Через улицу от дома к дому были развешаны оборванные и выцветшие красные флаги с надписями, из которых следовало, что их вывесили несколькими неделями раньше в честь годовщины большевистского переворота. Иногда попадались небольшие группы людей, очевидно, образованного класса, дамы и пожилые господа в поношенной одежде, которые расчищали ранний снег и слякоть под присмотром рабочего, который, словно надсмотрщик, стоял на месте и ничего не делал.

Перейдя Литейный мост по пути в город, я, по обыкновению, остановился полюбоваться чудесным видом на Неву. Ни в одной европейской столице нет столь прекрасной водной глади, как в этом городе Петра Великого. Вдали на горизонте над угрюмой крепостью возвышался стройный золоченый шпиль Петропавловского собора. По привычке я задумался, кто сейчас заточен в этой мрачной тюрьме. Много лет назад, до революции, я стоял и смотрел на Петропавловку, как в народе зовут крепость, думая о тех, кто томится в подземных казематах, мечтая о свободе для русского народа.

В первую очередь я направился в дом одного английского джентльмена, которого я буду звать мистером Маршем. Марш был известным в Петрограде коммерсантом. Я не знал его лично, но он был другом капитана Кромби и еще недавно находился на свободе. Он жил на набережной Фонтанки, длинного, извилистого рукава Невы, протекающего через центр города. Мельников был знаком с Маршем и обещал предупредить его о моем приезде. Я нашел нужный дом и, убедившись, что улица безлюдна и за мной не следят, вошел. В вестибюле я столкнулся с человеком, то ли привратником, то ли нет – этого я сказать не мог. Но я сразу понял, что этот человек не расположен к дружескому общению. Он впустил меня, закрыл за мной дверь и тут же встал перед ней.

– Вы к кому? – спросил он.

– К мистеру Маршу, – сказал я. – Вы не могли бы сказать мне номер его квартиры?

Я прекрасно знал номер, но видел по лицу человека, что чем меньше я знаю о Марше, тем лучше для меня.

– Марш арестован, – ответил человек, – а квартира его опечатана. Вы с ним знакомы?

Черт побери, подумал я, сейчас меня тоже арестуют, чтобы дознаться, зачем я сюда пришел! На миг у меня мелькнула мысль сунуть ему под нос мое состряпанное удостоверение и выдать себя за агента ЧК, но в таком случае мне полагалось бы знать об аресте Марша и все равно пришлось бы как-то объяснять причину своего прихода. Нет, так не годится. Я наскоро придумал благовидный предлог.

– Нет, я его не знаю, – ответил я. – В жизни с ним не встречался. Меня прислали отдать ему этот сверток. – Я показал пакет с моим багажом из носков, сухарей и платков. – Он пару дней назад оставил это в доме на Александровском. Я там служу в конторе. Отнесу назад.

Человек пристально смотрел меня.

– Так вы не знаете мистера Марша? – снова спросил он, медленно выговаривая слова.

– В жизни его не видел, – с выражением повторил я, придвигаясь к двери.

– Только лучше вам оставить посылку, – сказал он.

– Да-да, разумеется, – с готовностью согласился я, в то же время боясь, как бы мое облегчение от того, что все так мирно закончилось, не было слишком заметным.

Я передал ему сверток.

– Доброго дня, – любезно сказал я. – Я передам, что мистер Марш арестован.

Человек отошел от двери, все так же пристально глядя на меня, пока я выходил на улицу.

Взвинченный своей неудачей, я направился к больнице, где надеялся найти Мельникова. Упомянутая больница находилась в самом конце Каменноостровского проспекта, в части города, называемой Острова, так как она образована дельтой Невы. От дома Марша до нее было добрых четыре мили⁹. Я хотел было сесть на трамвай, но их ходило очень мало, и в них набивалось столько народу, что невозможно было пролезть. Люди гроздьями висели на подножках и даже на буферах. Итак, невзирая на усталость после ночного приключения, я отправился в путь пешком.

Мельников, по всей видимости, приходился родственником одному из врачей этой больницы, но там я его не нашел. Старушка в домике сказала, что он заходил как-то ночью и с тех пор не возвращался. Я уже начал думать, не случилось ли какой-то беды, хотя, несомненно, у него должно было быть еще несколько мест для ночевки, кроме этого. Оставалось только дождаться полудня и пойти в то подпольное кафе, о котором он мне говорил.

Я медленно вернулся в город тем же путем. Вокруг царила разруха. Тут и там на проезжей части валялись дохлые лошади. Бедных коняг насмерть забили плетьми, выжимая из них последнюю искру жизни и труда, а потом бросили лежать там же, где они пали, потому что у дам, которых заставляли подметать улицы, не хватало физических сил убрать лошадиные трупы. Каждая улица, каждый дом, магазин, крыльцо напоминали мне о былых днях, которые, как я теперь с болью осознал, прошли навечно. Несколько магазинов было еще открыто, особенно где продавали музыку, книги и цветы, но, чтобы купить что-либо, кроме пропагандистской литературы, которая лежала в изобилии и стоила дешево, и баснословно дорогих цветов, требовалось разрешение советских органов. Разносчики с тележками торговали подержанными книгами, явно из личных библиотек, а кое-где крохотные подвальные лавчонки, стыдливо выглядывающие из-под тротуара, скрывали в полумраке неаппетитную выставку гниющих овощей и фруктов и остатки запасов печенья и консервов. Но все мучительно говорило об усиливающемся голоде и нарастающем застое нормальной жизни.

Я остановился, чтобы прочитать разномастные объявления и рекламные плакаты на стенах. В одних говорилось о мобилизации в Красную армию, в других – о принудительных работах для буржуазии, но большинство касалось раздачи продуктов. Я купил лежалые яблоки и печенье, которому было уже несколько лет. Еще я скупил все газеты и несколько брошюр Ленина, Зиновьева и других. Заметив извозчика с лошадью, которая еще держалась на ногах, я сел в его повозку и поехал на Финляндский вокзал, где утром по прибытии видел буфет. На прилавке была выставлена еда, главным образом селедка на микроскопических кусочках черного хлеба, но смотрелась она еще менее аппетитно, чем мое печенье, поэтому я просто сел передохнуть, выпил некрепкую жидкость, заменявшую чай, и прочел советские газеты.

Особых новостей не было, поскольку правящий класс большевиков¹⁰уже обеспечил себе монополию на прессу, закрыв все журналы, выражавшие мнения их противников, поэтому печаталась одна пропаганда. В то время как газеты западного мира полнились разговорами о мире, советские журналы упорно твердили о создании могучей Красной армии¹¹, которая должна зажечь в Европе и по всей земле пожар мировой революции.

В три часа я пошел искать кафе Мельникова – подпольное заведение на частной квартире на верхнем этаже дома на одной из улиц возле Невского проспекта. Когда я позвонил, дверь чуть-чуть приоткрылась, и сквозь щель на меня взглянул внимательный и недоверчивый глаз. Заметив, что дверь начинает закрываться, я сунул ногу в проем и быстро спросил Мельникова.

– Мельникова? – сказал голос, прилагавшийся к орлиному глазу. – Какого Мельникова?

– Н… – сказал я, назвав настоящую фамилию Мельникова.

Тогда дверь раскрылась чуть шире, и передо мною предстали две дамы, одна (та, что с орлиным глазом) пожилая и пухлая, другая молодая и привлекательная.

– Как его имя-отчество? – спросила молодая.

– Николай Николаевич, – ответил я.

– Все в порядке, – сказала молодая женщина пожилой. – Он говорил, что сегодня кто-то может прийти. Входите, – продолжала она, обращаясь ко мне. – Николай Николаевич заходил ненадолго в субботу и обещал прийти вчера, но не пришел. Я жду его в любую минуту.

Я прошел в гостиную, заставленную столиками, где красивая молодая дама по имени Вера Александровна, к моему удивлению, подала мне маленькие аппетитные пирожные, которые сделали бы честь любому западному чаепитию. Комната была пуста, когда я пришел, но позднее явилось еще человек шесть, все явно буржуазного вида, одни располагающей наружности, другие не очень. Несколько молодых мужчин походили на бывших офицеров сомнительного типа. Они громко смеялись, шумно переговаривались и, похоже, не жалели денег, так как цена на деликатесы была заоблачная. Это кафе, как я узнал позднее, было местом встречи заговорщиков, которые, по слухам, получали деньги на контрреволюционные цели от представителей союзников.

Вера Александровна подошла к столику в углу, за которым в одиночестве сидел я.

– Должна извиниться перед вами, – сказала она, ставя чашку на столик, – что не подаю вам шоколаду. Шоколад у нас кончился на прошлой неделе. Это лучшее, что я могу для вас сделать. Смесь какао и кофе – мое изобретение в эти трудные времена.

Я попробовал и нашел напиток весьма приятным на вкус.

Вера Александровна была очаровательной девушкой лет двадцати, и из-за своего мужиковатого наряда и вообще внешнего вида я чувствовал себя не в своей тарелке в ее обществе. Я мучительно осознавал, что привлекаю к себе внимание, и извинился за свою наружность.

– Не оправдывайтесь, – ответила Вера Александровна, – у нас у всех теперь потрепанный вид. – (Однако сама она была весьма элегантна.) – Николай Николаевич предупредил меня о вашем приходе и что вы его друг… но я не буду вас расспрашивать. Можете чувствовать себя у нас в полной безопасности и как дома, никто вас и не заметит.

Но я видел, что четверо громкоголосых молодых офицеров за соседним столиком не сводили с меня глаз.

– Я и не ожидал встретить таких роскошеств в голодном Петрограде, – сказал я Вере Александровне. – Разрешите полюбопытствовать, как вам удается держать свое кафе?

– О да, справляться все труднее, – пожаловалась Вера Александровна. – У нас две служанки, которых мы дважды в неделю посылаем по деревням за мукой и молоком, а сахар покупаем на еврейском рынке. Но становится все тяжелее. Неизвестно, сколько мы еще сумеем продержаться. К тому же нас ведь тоже могут раскрыть. Уже два раза приходили красные и спрашивали, не живут ли в этом доме подозрительные лица, но швейцар отделался от них, потому что мы снабжаем его мукой.

Вера Александровна встала, чтобы встретить других гостей. Мне стало не по себе под пристальными взглядами некоторых из присутствовавших.

– Ах, ma chère¹²Вера Александровна! – воскликнул только что вошедший толстяк в очках и демонстративно поцеловал ей руку. – А вот и мы! Ну, нашим краснопузым уже недолго осталось, уж вы мне поверьте. Последняя новость – они собираются проводить мобилизацию. Мобилизацию, только подумайте! Да их чуть-чуть толкнуть снаружи, и пуф! – лопнут, как мыльный пузырь!

Сразу же после этого один из четверки за соседним столиком встал и подошел ко мне. Он был высок и худощав, с ввалившимися глазами и черными усами, волосы его были зачесаны наверх. Губы кривились в странной ухмылке.

– Добрый день, – сказал он. – Позвольте представиться: капитан Зоринский. Вы ждете Мельникова, не так ли? Мы с ним приятели.

Я пожал руку Зоринского, но никак не показал, что хочу продолжения беседы. Почему Мельников не предупредил меня об этом «приятеле»? Может, этот Зоринский просто догадался, что я жду Мельникова, или Вера Александровна рассказала ему – Вера Александровна, уверявшая меня, что никто меня и не заметит?

– Мельников вчера не приходил, – продолжал Зоринский, – но если я могу для вас хоть что-нибудь сделать, буду рад.

Я поклонился, и он вернулся за свой стол. Поскольку уже было шесть часов, я решил не сидеть дольше в этом кафе. Тамошняя атмосфера наполняла меня смутными, но дурными предчувствиями.

– Жаль, что вы разминулись с Николаем Николаевичем, – сказала Вера Александровна, когда мы прощались. – Вы завтра придете?

Я сказал, что приду, твердо решив не приходить.

– Приходите в любое время, – сказала Вера Александровна с милой улыбкой, – и помните, – добавила она негромко ободряющим тоном, – здесь вы в полной безопасности.

Найдется ли на свете кто-то очаровательнее Веры Александровны? Происхождение, образование и утонченность сквозили в каждом ее жесте. Но что до ее кафе, то оно наводило на меня ощущение грядущей беды, и ничто не убедило бы меня вновь войти в его дверь.

Я решил поискать приюта на квартире Ивана Сергеевича, друга Мельникова, который провожал меня в Выборге. Улицы уже погрузились в сумерки, когда я вышел из кафе. Фонари горели через большие промежутки. А что, если, размышлял я, у Ивана Сергеевича я тоже никого не найду? Где мне найти убежище на ночь – на крыльце какого-то дома, в саду, в сарае? Может, какой-нибудь из соборов, скажем, Казанский, будет еще открыт? Ах, вот и он, Казанский собор, и сбоку от него свалка! Я подошел и заглянул внутрь. Доски и мусор. Да, решил я, это прекрасно подойдет!

Дом, где жил Иван Сергеевич, стоял в переулке в конце Казанской улицы, и, как и у Веры Александровны, его квартира была на последнем этаже. Утренний случай внушил мне большую осторожность, и я постарался сделать вид, как будто зашел в этот дом по ошибке, чтобы легче было скрыться при необходимости. Но в доме было тихо, как на кладбище. На лестнице я никого не встретил, и на звонок мне долго никто не отвечал. Я уже начал всерьез обдумывать перспективы ночевки на свалке у Казанского собора, как вдруг послышались шаги, и женский голос за дверью ворчливо произнес:

– Кто там?

– Я от Ивана Сергеевича, – отозвался я, говоря ровно с такой громкостью, чтобы меня услышали за дверью.

Наступила тишина.

– От какого Ивана Сергеевича? – осведомились за дверью.

Я понизил голос. Я чувствовал, что женщина за дверью настороженно слушает.

– От вашего Ивана Сергеевича, из Выборга, – почти прошептал я в замочную скважину.

Опять молчание.

– А вы кто такой? – раздался вопрос.

– Не беспокойтесь, – сказал я все так же тихо. – У меня для вас сообщение от него.

Шаги отступили. До меня донеслись голоса – люди советовались. Потом щелкнули два замка, дверь едва отворилась на короткой цепочке. Я увидел, что в меня со страхом и подозрением вглядывается женщина средних дет.

Я повторил то, что уже сказал, и шепотом добавил, что сам только что приехал из Финляндии и, возможно, скоро туда вернусь. Тогда цепочку сняли, и я вошел.

Женщина, открывшая дверь и оказавшаяся экономкой, о которой говорил Иван Сергеевич, снова поспешно затворила ее, накрепко заперла и встала передо мной дрожащей фигуркой с острым взглядом, которым она неуверенно осматривала меня с ног до головы. В нескольких шагах от нее стояла девушка, няня детей Ивана Сергеевича, которые были с ним в Финляндии.

– Иван Сергеевич мой старый друг, – сказал я. Это была неправда, но я очень хотел успокоить сомнения моей скромной хозяйки. – Я давно знаю его, а недавно встретил в Финляндии. Он просил меня по возможности зайти и повидать вас.

– Входите, входите, прошу вас, – сказала экономка, которую я буду звать Степановной, она по-прежнему очень нервничала. – Извините, придется проводить вас в кухню, но это единственная теплая комната в доме. В последнее время так трудно найти дрова.

Я сел в кухне, чуть не валясь с ног от усталости.

– У Ивана Сергеевича все хорошо, он шлет вам привет, – сказал я. – Как и его жена и дети. Они надеются, что вы в порядке и не пострадали. Они бы с радостью взяли вас к себе, но паспортов достать невозможно.

– Благодарствуйте, благодарствуйте, – сказала Степановна. – Я рада, что у них все хорошо. Мы давно от них ничего не слыхали. Не хотите ли поесть?..

– Меня зовут Иван Павлович, – вставил я, уловив ее колебание.

– Не хотите ли поесть, Иван Павлович? – любезно сказала Степановна, хлопоча у плиты.

Руки у нее все еще подрагивали.

– Спасибо, – сказал я, – но не хотел бы вас объедать.

– У нас сегодня на ужин суп, – ответила она. – Вам тоже хватит.

Степановна на минуту вышла из кухни, и няня, которую звали Варя, наклонилась ко мне и тихо сказала:

– Сегодня Степановна напугана. Утром ее чуть не арестовали на рынке, когда пришли красные и похватали людей за то, что те покупали и продавали еду.

По поведению и разговору Вари я понял, что это выдержанная и умная девушка, и решил сначала поговорить с ней насчет того, чтобы остаться на ночь, не желая пугать Степановну своей просьбой.

– Сегодня я пошел к себе домой, – сказал я, – но дверь была заперта. Видимо, экономка куда-то уехала. Это очень далеко, вот я и подумал, нельзя ли мне переночевать у вас? Я прилягу и на диване, да хоть на полу. Я ужасно устал, и нога ноет от старой раны. Иван Сергеевич сказал, что я могу приходить сюда в любое время.

– Я спрошу у Степановны, – сказала Варя. – Вряд ли она будет против.

Варя вышла из комнаты, вернулась и сказала, что Степановна согласна – на одну ночь.

Суп скоро был готов. Это были щи, и очень вкусные. Я съел две полные тарелки, хотя и испытал укол совести, когда соглашался на добавку. Но уж очень проголодался. Во время ужина в кухонную дверь вошел человек в солдатской форме и сел на ящик у стены. Он ничего не говорил, но у него было добродушное, круглое, пухлое лицо с румяными щеками и огоньками в глазах. Выкидным ножом он отпиливал квадратные ломти от буханки черного хлеба, один из которых вручил мне.

– Это мой племянник Дмитрий, – сказала Степановна. – Он пошел добровольцем в Красную армию, чтобы получать солдатский паек, так что теперь нам полегче.

Дмитрий улыбнулся, когда о нем заговорили, но промолчал. После двух тарелок щей у меня стали слипаться глаза. Поэтому я спросил, где мне можно прикорнуть, и меня провели в кабинет, где я упал на диванчик и заснул мертвым сном.

После пробуждения меня охватило такое странное ощущение непривычной обстановки, что я ничего не понимал и пришел в себя, только когда вошла Варя со стаканом чая – настоящего чая из солдатского пайка Дмитрия.

Потом я вспоминал предыдущий день, свой рискованный переход через границу, поиски Марша и Мельникова, подпольное кафе и свою встречу с теперешними скромными друзьями. С обескураживающей прямотой меня также огорошила мысль, что у меня нет никаких перспектив на следующую ночь. Но я убедил себя, что до ночи еще многое может случиться, и постарался больше об этом не думать.

Степановна вполне оправилась от испуга, и, когда я вошел в кухню, чтобы умыться и выпить еще стакан чаю, она добродушно приветствовала меня. Дмитрий сидел на своем ящике в невозмутимом молчании и жевал хлебную корку.

– Давно вы уже в Красной армии? – спросил я его, чтобы поговорить.

– Три недели, – ответил он.

– И как вам там?

Дмитрий выпятил губы и пренебрежительно пожал плечами.

– Много приходится служить? – упорствовал я.

– Пока еще не приходилось.

– А строевая подготовка?

– Никакой.

– И не маршируете?

– Нет.

«Похоже, непыльная службенка», – подумал я.

– Чем же вы все-таки занимаетесь?

– Получаю довольствие.

– Я так и понял, – заметил я.

Разговор замер. Дмитрий налил себе еще чаю, и Степановна стала подробно выспрашивать, как поживает Иван Сергеевич.

– А в прежней армии вы кем служили? – при первой же возможности я снова вцепился в Дмитрия.

– Ординарцем.

– А теперь кем?

– Шофером.

– Офицерами у вас кто?

– У нас комиссар.

Армейский комиссар – это большевистский чиновник, прикрепленный к полку, чтобы надзирать за действиями офицерского состава.

– Кто он такой?

– Да кто его знает? – ответил Дмитрий. – Такой же, как все, – прибавил он, как будто все комиссары относились к какой-то низшей расе.

– А что такое эта Красная армия? – наконец спросил я.

– Да кто ее знает? – ответил Дмитрий, как будто это последнее, что может кого-то интересовать во всем мире.

Дмитрий был типичным представителем массы бездумного пролетариата того времени, который видел в большевистском правительстве случайное, необъяснимое и не более чем временное явление, коему вскорости суждено пойти на спад и исчезнуть. Что касается мыслящего пролетариата, то он быстро делился на два лагеря: меньшинство встало на сторону большевиков в стремлении к привилегиям и власти, а у большинства росло недовольство подавлением завоеванных революцией свобод.

– У вас в доме есть комбед? – спросил я Степановну.

– Есть, – сказала она и, повернувшись к Дмитрию, сказала: – Митька, запомни: про Ивана Павловича – молчок.

Степановна рассказала, что в комитет входят три девушки из прислуги, дворник и привратник. Весь дом с сорока квартирами находится в их ведении.

– Время от времени они приходят, – сказала Степановна, – и берут мебель, чтобы оставить квартиру на первом этаже, которую заняли. Кажется, больше их ничего не волнует. А привратника никогда нет на месте при входе (и за это я был ему глубоко благодарен), и всякий раз, как до него есть нужда, никогда его не доищешься.

Варя проводила меня до двери, когда я уходил.

– Если хотите вернуться, – сказала она, – Степановна вряд ли будет против.

Я настоял на том, чтобы они взяли деньги за съеденное мной, и снова пошел искать Мельникова.

Стояло промозглое утро, начался снегопад. Люди спешили по улицам, вцепившись в узелки и свертки. Очереди, в основном из женщин-работниц, выстроились перед лавками, где над дверями висели холщовые вывески «Первая коммунальная палатка», «Вторая коммунальная палатка» и так далее, там по продуктовым карточкам выдавали немного хлеба. Обычно его не хватало на всех, поэтому люди приходили ни свет ни заря и стояли, ежась от холода на пронизывающем ветру. Такие же очереди выстраивались позже у заведений покрупнее под вывесками «Коммунальная столовая номер такой-то». Иногда до меня доносились обрывки разговоров из этих очередей. «А почему „товарищи“ не стоят в очередях?» – возмущенно восклицала какая-нибудь женщина. «А где все евреи? Троцкий тоже в очереди стоит?» и тому подобное. Потом, получив свою толику хлеба, они поспешно уносили его или прямо в руках, или завернув в принесенную специально для этого бумагу, или спрятав под шали, которыми обматывали шею и уши.

Я снова поплелся через реку и поднялся по длинному Каменноостровскому проспекту к больнице Мельникова, но он все еще не вернулся, и там ничего о нем не знали. Бесцельно бродя по городу, я попал в тот район, где жил раньше, и там, в переулке, неожиданно наткнулся на окно с наклеенным листком бумаги, где карандашом было написано слово «Обеды». Я догадался, что это не «коммунальная столовая». Без талона я не мог пойти в общественную столовую, поэтому осторожно заглянул за дверь маленького заведения и обнаружил единственную комнату на первом этаже, вероятно, бывший магазин, откуда вынесли лишнюю мебель и поставили там три крошечных столика, где всего поместилось бы не больше шестерых человек. Все было очень простое, явно устроенное на скорую руку, но весьма чистенькое. В комнате было пусто, и я вошел.

– Вы обедать? – спросила молодая дама, появившаяся из-за занавески.

– Да, будьте добры.

– Присядьте пока, – сказала она. – Вы рановато, но скоро будет готово.

Чуть погодя она вынесла тарелку каши, было мало, но вкусно.

– Извините, хлеб за дополнительную плату, – заметила она в ответ на мою просьбу.

– Можно здесь обедать каждый день? – осведомился я.

– Пока нас не закроют, – ответила она, пожав плечами.

Я разговорился с нею.

– Мы работаем тут неделю, – пояснила она. – К нам приходят те, у кого нет продуктовых карточек или кто хочет чего-то получше, чем в коммунальной столовой. Мой отец держал большой ресторан на Садовой улице, а когда большевики его закрыли, перебрался в помещение поменьше на заднем дворе. Когда его тоже закрыли, мы переехали сюда – тут жил один из отцовских поваров. Мы не можем сделать вывеску, но пока объявление в окне есть, можете приходить. Если его там не будет, не заходите; это значит, что теперь тут хозяйничают красные.

На второе была морковь. Пока я ел, зашли еще трое посетителей, и я сразу увидел, что это люди образованные, хорошего положения, хотя у всех был изможденный и измученный вид. Свои маленькие порции они ели с жадностью и жалкой неохотой отсчитывали плату. Один из них выглядел типичным профессором, из двух других – это были женщины – одна, по моей прикидке, могла быть учительницей. Хотя мы сидели в тесноте, никто не разговаривал.

Я купил с собой три маленькие белые булки и к вечеру вернулся к Степановне. Мои скромные друзья пришли в восторг от этого нехитрого вклада в семейное пропитание, потому что даже не знали, что белый хлеб еще можно где-то купить. Я позвонил Вере Александровне по номеру, который она мне дала, но Мельников не приходил и насчет него никто ничего не знал.

Итак, получив согласие Степановны оставить меня еще на ночь, я сидел на кухне, попивая чай Дмитрия и слушая их разговор. Степановна и Варя, не сдерживаясь, высказывали все, что накипело у них на душе, и как-то странно было слышать, как они клянут свой домовой комитет, или комбед, как его еще называли, состоявший из людей одного с ними положения. «Комиссаров» и «коммунистов» они откровенно ругали «сволочами», а это по-русски звучит очень грубо.

В то время большинство населения считало, что союзники, особенно британцы, собираются вторгнуться в Россию и освободить измученную страну. Услышав, как они обсуждают вероятность такого события и какое участие в нем может принять их хозяин Иван Сергеевич, я прямо сказал им, что я англичанин, и это открытие их потрясло. Они даже не сразу поверили мне, ведь я был похож на кого угодно, только не на англичанина. Степановна немного испугалась, но Дмитрий сидел неподвижно, и на его добродушном лице постепенно расплылась широкая улыбка. Когда мы сели за стол около девяти часов, перед мной оказался неплохой ужин с мясом и картошкой, очевидно приготовленный главным образом для меня, потому что сами они обедали в середине дня.

– Где вы достали мясо? – воскликнул я, пока Степановна суетилась вокруг меня с тарелками.

– Это из Митькиного пайка, – просто сказала она.

Дмитрий сидел на своем ящике у стены, но улыбка ни на минуту не покидала его лица.

В ту ночь Варя приготовила для меня лучшую кровать, и, лежа в этой неожиданной роскоши, я пытался подвести итог впечатлениям первых двух суток моего приключения. Два дня я бродил по городу, живя от минуты к минуте и от часа к часу, никем не замечаемый. Мне перестало казаться, будто на меня смотрят даже стены. Я чувствовал, что действительно слился с толпой. Лишь иногда кто-нибудь с любопытством, а может, и с завистью поглядывал на мои черные кожаные штаны. Но сами штаны не вызывали подозрений, так как все комиссары одевались в хорошие кожаные вещи. Тем не менее я решил, что перед завтрашней вылазкой вымажу свои штаны грязью, чтобы они не смотрелись такими новыми. «Как плохо все одеты», – сонно размышлял я. Но крестьяне в своих тулупах и лаптях выглядели такими же, как раньше. Одна из купленных мною брошюр была воззванием к крестьянству под заголовком «Вступайте в коммуны», она призывала крестьян трудиться не ради материальной выгоды, а ради общего блага, снабжать хлебом городских рабочих, которые, в свою очередь, будут производить промышленную продукцию для крестьян. Идея была прекрасна, но идеалистический замысел полностью потонул в неразберихе злобы и разжигания классовой ненависти. Я вспомнил давешний разговор с извозчиком, который сказал мне, что корм для лошади обходится ему в двести рублей в день, потому что крестьяне отказываются возить корм в города. Двести рублей, сонно думал я, засыпая, – это половина моей месячной заработной платы за предыдущий год и вдвое больше, чем я зарабатывал до войны, преподавая английский язык. В моих ушах снова звучали обрывки разговоров на вокзале, в столовой и со Степановной. Неужели же все настолько ожесточились, как говорит Степановна? Степановна и Варя преданы своему хозяину и в своей простоте думали, что Иван Сергеевич вернется вместе с англичанами. Во всяком случае, очень мило с их стороны пустить меня в эту кровать. Простыней не было, но были теплые одеяла, и мне даже нашли старую пижаму. Я уютно закутался в одеяла; Степановна и комната расплылись в одно туманное пятно, и я погрузился в безмолвную страну сна без сновидений.

Меня грубо разбудил громкий дверной звонок, и я вскочил, стряхнув остатки сна. Было без четверти восемь. «Кто это может звонить?» – спросил я себя. Обыск? Вдруг в домкоме узнали о квартиранте без прописки? Что мне им сказать? Скажу, что я родственник Степановны, грубо возмущусь, что меня беспокоят, подниму шум, буду размахивать своим удостоверением из ЧК. А может, Степановна и Варя как-нибудь объяснят мое присутствие, ведь они знакомы с членами комитета. Я стал торопливо натягивать одежду. Я слышал, как Степановна и Варя совещаются на кухне. Затем они обе пошли по коридору к двери. Я услышал, как открылась дверь, сначала на цепочке, потом наступила тишина. В конце концов цепочку сняли. Кого-то впустили и закрыли дверь. Я слышал мужские голоса и топот сапог по коридору. Совершенно убежденный, что сейчас будет обыск, я лихорадочно рылся в карманах в поисках удостоверения, как вдруг… в комнату вбежал Мельников! Никогда в жизни я не был сильнее ошеломлен! Мельников был одет иначе, чем когда я видел его в последний раз при расставании, и на нем были очки, значительно изменившие его лицо. За ним вошел здоровенный малый вроде Ильи Муромца, и на его заросшем щетиной лице сияла добродушно-веселая улыбка. На этом богатыре был потрепанный, мятый коричневый костюм, а в руке он сжимал грязную шляпу.

– Марш, – коротко представил его Мельников, усмехаясь моему изумлению.

Мы от всей души пожали друг другу руки, а я все шарил по карманам в поисках справки.

– Я уж собирался сунуть вам под нос вот это! – Я засмеялся, показывая им бумагу. – Но скажите мне, как… я думал, вы в тюрьме!

– Не совсем! – воскликнул Марш, сразу переходя на английский. – Мне повезло – я сбежал! Спустился по водосточной трубе за кухонным окном на соседний двор, пока красные заходили в парадную дверь. И сразу же сбрил бороду. – Он потер подбородок. – Кстати, еле успел к парикмахеру. Эти мерзавцы теперь ищут меня повсюду. Как-то вечером меня задержал один из их чертовых шпиков под фонарным столбом. Я скорчил рожу и попросил прикурить. А потом сбил его с ног. А вчера вечером шагаю во двор на Садовой и вдруг слышу под аркой – кто-то за моей спиной говорит: «Марш!» Я резко разворачиваюсь, собираясь применить то же средство, и тут вижу – это же Мельников!

– Но как вы меня здесь нашли? – сказал я.

– Спросите у Мельникова.

Я спросил у Мельникова по-русски. Он нервничал и проявлял нетерпение.

– Повезло, – ответил он. – Я прикинул, что вы можете оказаться на квартире у Сергеевича, вы тут и оказались. Но послушайте, я не могу здесь долго оставаться. Меня тоже ищут. Можем встретиться в сегодня в три в 15-й коммунальной столовой на Невском. Чтобы зайти, талон не нужен. Там я вам все расскажу. Не ночуйте в одном месте больше двух ночей подряд.

– Хорошо, – сказал я, – значит, в три в 15-й столовой.

– И больше не ходите к Вере, – добавил он, спеша к выходу. – Там что-то не то. До встречи.

– Одевайтесь, – сказал Марш, когда Мельников ушел, – и я сейчас же провожу вас до места, куда вы сможете приходить регулярно. Но вообще слушайтесь Мельникова, я не встречал человека умнее его.

Степановна, лучась удовольствием и гордостью от того, что у нее в доме целых два англичанина, и одновременно беспокоясь из-за того же, принесла чай, и я рассказал Маршу о своем задании в России. Хотя он не имел связей с разведкой, он знал людей, которые их имели, и назвал мне имена нескольких человек, к кому можно было снова обратиться за помощью. Некоторые из них занимали высокие должности в военном министерстве и адмиралтействе.

Однако перед Маршем стояла более насущная задача, чем разведка. Большевики подозревали его и других англичан в том, что они помогали тайно бежать из страны гражданам союзных государств, которым отказали в выдаче паспортов. Было арестовано множество иностранцев, а

Маршу удалось ускользнуть. Но его жену взяли вместо него в качестве заложницы, и эта беда не давала ему покоя.

Миссис Марш заключили в печально известную тюрьму в доме номер 2 по Гороховой улице, где располагалась ЧК, и Марш ждал сведений от связанного с чекистами человека о том, нельзя ли организовать ей побег.

– Этот человек, – рассказал Марш, – до революции служил, как я полагаю, в охранке (личной тайной полиции царя), а сейчас на какой-то конторской должности в советском учреждении. Большевики снова берут агентов царской полиции на работу в ЧК, так что у него там крепкие связи и он в курсе почти всего происходящего. Он лжец, и его словам трудно верить, но, – Марш смолк и потер большой и указательный пальцы, намекая, что сделка скреплена деньгами, – если дать этому типу больше, чем большевики, то он может кое-что провернуть. Понимаете?

Марш ввел меня в курс дела вплоть до последних петроградских событий. Кроме того, он сказал, что сможет найти мне ночлег на несколько дней, пока я где-нибудь не обоснуюсь. У него в городе были широкие знакомства, и многие из его друзей жили тихо, не высовываясь, зарабатывая себе на жизнь в советских учреждениях.

– Лучше нам уходить сейчас, – сказал он, когда мы допили чай. – Я пойду вперед, потому что не надо нам расхаживать вместе. Следуйте за мной минут через пять, и вы найдете меня у свалки возле Казанского собора.

– У свалки возле Казанского? Так вы тоже знаете эту свалку? – спросил я, вспоминая, как собирался прятаться в том самом месте.

– Еще бы! – воскликнул он. – После побега провел там первую ночь. А теперь я пошел. Когда увидите, что я ухожу прочь от свалки, идите за мной, но держитесь как можно дальше. Увидимся.

– Кстати, – сказал я, когда он выходил, – эта свалка – не является ли она приютом для… для бездомных и нищих англичан или кого другого, не знаете?

– Нет, не знаю, – засмеялся он. – А что?

– Да ничего. Просто подумал.

Я проводил Марша и услышал, как его шаги отдаются эхом на каменной лестнице.

– Сегодня вечером я не вернусь, Степановна, – сказал я, готовясь следовать за ним. – Не могу выразить, насколько я вам благодарен…

– Ах, Иван Павлович! – воскликнула добрая женщина. – Можете приходить в любое время, когда захотите. А если что случится, – добавила она, понизив голос, – мы скажем, что вы наш родственник. Кому какое дело.

– Хорошо, – сказал я, – но не сегодня. До свидания, до свидания.

Пока Степановна и Варя провожали меня, я увидел у кухонной двери Дмитрия, который бесстрастно мусолил корку черного хлеба.

У свалки возле Казанского собора я высмотрел огромную фигуру Марша, сидевшего на камне. Увидев меня через дорогу, он встал и двинулся вперед, ссутулившись и подняв воротник, ныряя в переулки и избегая больших улиц. Я шел за ним поодаль. В конце концов мы вышли на Сенной рынок, пересекли его и погрузились в лабиринт улиц южной части города. Марш скрылся в арке, и, следуя по его стопам, я очутился в темном, грязном, вонючем дворе с черными ходами с обеих сторон. Марш стоял у лестницы слева.

– Квартира номер 5 на третьем этаже, – сказал он. – Можно подняться вместе.

Узкая лестница была завалена мусором. Марш трижды громко стукнул кулаком в дверь с номером 5, и ее открыла женщина в простом черном платье, которая приветствовала Марша возгласами радости и облегчения.

– Ага, Мария, – шумно воскликнул он, – а вот и я, как видишь, пока не зацапали. И не зацапают, если только у меня на плечах голова, а не тыква!

Мария была его экономкой. Она вопросительно посмотрела на меня, очевидно сомневаясь, следует ли меня впускать. Марш громогласно расхохотался.

– Все нормально, Мария! – крикнул он. – Пропусти его. Это мой товарищ – товарищ по несчастью и – ха-ха-ха! – да и с виду тоже мы с ним вылитые «товарищи», а, Мария?

Мария с любопытством улыбнулась.

– Да уж, настоящие «товарищи», – медленно произнесла она.

– Кстати, – спросил Марш, когда мы проходили в комнаты, – под каким именем вы тут?

– Афиренко, – сказал я. – Но это по документам. Скажите Марии, что меня зовут Иван Ильич.

Мария поставила самовар и достала черный хлеб и масло.

– Эта квартира, – сказал Марш с набитым ртом, – принадлежала моему деловому партнеру. Красные взяли его по ошибке, перепутали с кем-то другим. Этот болван чуть не… (тут Марш использовал непарламентское выражение) от страха, когда его арестовали. Три дня просидел в каталажке. Ему уже сказали, что расстреляют, как вдруг, к счастью для него, поймали того, кого нужно. Тогда его выпустили, и я переправил его через границу. Скоро о нем забудут. Днем это одно из самых безопасных мест в городе.

В квартире почти не было мебели. В одной комнате стоял голый обеденный стол, в другой – письменный. Дополняли обстановку старый диван и несколько стульев. Окна были настолько грязные, что стали непрозрачными и почти не пропускали света с узенькой улочки. Хотя было около полудня, на столе в комнате, где мы сидели, горела керосинка. Электричество подавали все реже и реже, лишь на несколько часов по вечерам.

Марш сидел и рассказывал о своих приключениях и работе, которую выполнял для граждан из государств-союзников. Его ферму в деревне захватили и разграбили, бизнес в городе разорился, он долгое время находился под подозрением и все же упорно отказывался уезжать. Но он непрерывно думал об арестованной жене. Время от времени бурный поток его речи внезапно прерывался. Он проводил рукой по лбу, и в его глазах появлялось отстраненное и тревожное выражение.

– Если бы только это была обычная тюрьма, – говорил он, – если бы это были люди. Но эти!.. Кстати, вы пойдете со мной к Полицейскому? Я встречаюсь с ним через полчаса.

Полицейским мы договорились называть того бывшего царского чиновника, о котором Марш говорил утром. Я на миг задумался. Возможно, Полицейский мне потом пригодится. Я согласился.

Велев Марии ждать нас обоих примерно в это же время завтра утром, мы вышли из дома через черный ход, как и вошли. Снова Марш шел впереди, а я поодаль следовал за его сгорбленной фигурой, пока он петлял по переулкам. Он сказал мне, что квартира, куда мы идем, принадлежит одному бывшему журналисту, который теперь служит конторщиком в управлении общественных работ, и именно у этого журналиста он и договорился встретиться с Полицейским.

Журналист жил в полном одиночестве на Литейном проспекте. Я посмотрел, как Марш скрывается за дверью, и выждал немного, удостоверяясь, что за ним не следят. С противоположного тротуара я увидел, как он оглядывается сквозь стеклянную дверь, показывая, что внутри все в порядке, поэтому я дал ему время подняться по лестнице и последовал за ним.

Он позвонил в дверь, обитую клеенкой и войлоком. Через минуту тишины раздалось шарканье тапок, отворилась внутренняя дверь, и чей-то голос произнес:

– Кто там?

– Он думает, что я отвечу, кто там, дурак, – тихо проворчал Марш и добавил чуть громче, настолько, чтобы его услышали за дверью: – Я.

– Кто это «я»? – настаивал голос.

– Я, Петр Сергеевич (громко), чертов тупица (шепотом), – сказал Марш.

Стали открываться замки и засовы, и наконец дверь отворилась едва-едва на цепочке, и пара нервных, помаргивающих глаз уставилась на нас в щель.

– А! – сказало нервное лицо, расплываясь в улыбке. – Иван Петрович!

Дверь снова закрыли, чтобы снять цепочку. Потом она распахнулась, и мы вошли.

– Какого черта вы сразу не открыли? – буркнул Марш. – Вы же знали, что я должен прийти. «Кто там»! Придумали же! Вы что, хотели, чтоб я на весь дом заорал «Это Марш»?

На эту тираду нервный человек ответил выражением ужаса на лице.

– Так чего же вы не открывали? Иван Петрович, Петр Сергеич – да ведь кто угодно может сказаться Иваном Петровичем! Не поэтому ли я и назвался Иваном Петровичем?

– Да, да, – ответил нервный, – но в наше время никогда не знаешь, кто стоит за дверью.

– Что ж, тогда откройте да посмотрите, или в следующий раз я так и заору «Марш!».

Человек смотрел на него с непередаваемым ужасом.

– Ну, ну, – засмеялся Марш, – шучу же. Это мой друг… э-э-э…

– Михаил Михайлович, – вставил я.

– Очень рад знакомству, Михаил Михайлович, – сказал нервный, но вид у него был отнюдь не радостный.

Журналисту было лет тридцать пять, хотя из-за худого и бледного лица, взъерошенных волос и неровной бороды казалось, что ему под пятьдесят. На нем было старое зеленоватое пальто с поднятым воротником, и он шаркал в поношенных теплых тапочках. Квартира находилась на темной стороне улицы, солнце никогда не освещало ее мрачных стен, в ней было сумрачно и затхло и веяло ледяным холодом.

– Ну, как идут дела, Дмитрий Константинович? – спросил Марш.

– Плохо, плохо, Иван Петрович, – кашляя, сказал Журналист. – Я уже третий день не хожу на работу. Вы простите, продолжу заниматься делами: я собирался обедать. Проходите на кухню, там теплее всего.

Журналист, готовя свою полуденную трапезу, варил несколько картофелин на огне на крошечном примусе.

– Двухдневный паек, – с иронией заметил он, приподнимая соленую селедку. – Ну в самом деле, как, по их мнению, можно на это прожить? Да еще полфунта хлеба в придачу. Вот как они кормят буржуев взамен на то, что мы на них пашем. А если вы на них не пашете, то вообще ничего не получите. Как говорится, не трудящийся, да не ест¹³. Но «трудится» только тот, кто работает на них. Если потеешь ради собственной выгоды, это называется «спекуляция», и тебя расстреливают. Тьфу! Да уж, до чего дошла наша Россиюшка! Разве не правда, что нас превратили в стадо овец?

Продолжая в том же духе, Журналист почистил свою вонючую селедку и принялся есть ее с картошкой, жадно, но бережно, зная, что чем быстрее он покончит со своей скудной трапезой, тем скорее почувствует, что больше ничего не осталось. Обглодав скелет, он пососал хвост и потыкал вилкой селедочью голову – не осталось ли хоть кусочка мяса?

– Плюс тысяча рублей в месяц, – продолжал он. – Вот у меня двухдневный паек – хватило на один обед, а что купишь на тысячу рублей? Несколько фунтов картошки, фунт или два хлеба с маслом? Тогда на дрова ничего не остается, ведь раньше-то они стоили пять рубликов за сажень, а теперь все пятьсот!

Из кармана пальто Марш достал полфунта хлеба.

– Вот, Дмитрий Константинович, – сказал он, суя ему сверток, – кушайте на здоровье!

Лицо Журналиста преобразилось. Измученное выражение исчезло. Он поднял глаза, его рот застыл в полуулыбке восторга и недоверия, а в запавших глазах заискрилось детское удовольствие и благодарность.

– Это мне? – воскликнул он, не веря своим глазам. – А как же вы? Вам же наверняка самому не хватает, особенно с тех пор как…

– Насчет меня не тревожьтесь, – сказал Марш со своей добродушной улыбкой. – Вы знаете Марию? Она настоящее чудо! Умеет достать все. На моей ферме она умудрилась спасти несколько мешков картошки и довольно много хлеба и спрятать все это здесь, в городе. Но послушайте, Дмитрий Константинович, ко мне скоро должны прийти – тот же человек, что и позавчера. Я проведу его в другую комнату, чтобы он вас не видел.

Я видел, что Журналиста снедает страх из-за того, что придется принимать незваного гостя Марша, но он ничего не сказал. Бережно завернул хлеб в бумагу и убрал в буфет. Через минуту прозвучало три резких звонка. Марш поспешил к двери, впустил своего гостя и провел его в кабинет Журналиста.

– Вы тоже можете войти, – сказал он мне, заглянув в кухню.

– Михаил Иваныч, – прошептал я, показывая на себя, пока мы шли.

Марш представил меня.

– Мой друг Михаил Иваныч Шмидт, – сказал он.

Первым делом при виде человека, которого Марш звал Полицейским, я чуть не рассмеялся, потому что мне редко доводилось видеть человека, менее похожего на стража порядка, чем этот коротышка, который встал и поклонился нам. Я не буду описывать его слишком подробно, скажу только, что он был невысокого роста, краснолицый и невзрачный. Однако, несмотря на это, его манера держать себя свидетельствовала о том, что он очень высокого мнения о собственной персоне. Он пожал нам руки и сел с комическим достоинством.

– Продолжайте, Алексей Фомич, – сказал Марш. – Пусть мой друг тоже послушает, как обстоят дела. Возможно, он как-то поможет.

– Мадам Марш, как я уже говорил, – продолжил Полицейский, – содержится в камере номер 4 с тридцатью восемью другими женщинами разного положения, там есть и титулованные дамы, и прислуга, и проститутки. Камера небольшая, и, боюсь, условия там далеко не из приятных. Мои информаторы сообщают, что ее допрашивают каждый день по несколько часов, чтобы заставить раскрыть местонахождение месье Марша, о чем, по их мнению, ей известно. К сожалению, ее дело осложняется тем, что она путается в показаниях, ведь после нескольких часов допроса зачастую трудно сохранить ясность ума. А путаные и бессвязные ответы, даже если они даны без умысла, влекут за собой новые и еще более настойчивые допросы.

Марш следил за каждым его словом с вниманием, которое не скрылось от глаз Полицейского.

– Но разве нельзя договориться со следователями? – сказал он. – У всякого есть своя цена, черт побери.

– Да, это часто так, – продолжал Полицейский притворно утешительным тоном. – Следователя нередко можно склонить к тому, чтобы он обернул улики в пользу подозреваемого. Но в данном случае, к несчастью, бесполезно предлагать им обычный подкуп, ведь даже если невиновность мадам Марш будет доказана на сто процентов, ее все равно будут держать в заложницах вплоть до обнаружения месье Марша.

Лицо Марша исказилось.

– Этого я и боялся, – глухо сказал он. – Каковы шансы на побег?

– Я как раз хотел перейти к этой теме, – вкрадчиво сказал Полицейский. – Я уже навожу соответствующие справки. Но на подготовку уйдет несколько дней. Придется заручиться помощью нескольких человек. И я боюсь, что… мне неловко… – добавил он тоном елейного сочувствия, – неловко поднимать этот вопрос… но, боюсь, что этот способ потребует несколько больших… м-м-м… денежных вложений. Прошу прощения…

– Деньги? – вскричал Марш. – Проклятье, вы что, не понимаете, что речь идет о моей жене? Сколько вам надо?

– О, месье Марш, – увещевательным тоном ответил Полицейский, поднимая руку, – вы прекрасно знаете, что лично мне ничего не надо. Я делаю это из дружеского расположения к вам… и к нашим доблестным союзникам. Но надо дать тюремному уборщику – это пять тысяч, потом двум надзирателям – еще десять тысяч, две тысячи посреднику, да на то, на се…

– Хватит! – прервал его Марш. – Скажите, сколько это будет стоить.

Лицо Полицейского исказилось мукой.

– Может быть, двадцать пять, – сказал он, – может, тридцать тысяч рублей.

– Тридцать тысяч. Вы их получите. Я уже дал вам десять тысяч, вот еще десять. Остальные десять получите в тот день, когда моя жена выйдет из тюрьмы.

Полицейский взял банкноты и с видом оскорбленного достоинства, будто ему было унизительно возиться с деньгами, спрятал их во внутренний карман.

– Когда будут новости? – спросил Марш.

– Думаю, послезавтра. Если хотите, заходите ко мне домой, это совершенно безопасно.

– Хорошо, встретимся там. А теперь, если вы никуда не торопитесь, я пойду посмотрю, не найдется ли чая. Тут чертовски холодно.

Когда Марш ушел на кухню, коротышка Полицейский отважился заговорить.

– Ох, что за времена, что за времена, – вздохнул он. – Кто бы подумал, что такое возможно? Вы живете в Петрограде, Михаил Иваныч?

– Да.

– Служите где-то, быть может?

– Да.

Наступило молчание.

– Должно быть, интересная у вас была работа, – заметил я, – в прежние времена.

– Что вы имеете в виду?

– Вы же были связаны с полицией, разве нет?

Я сразу же понял, что совершил ошибку. Коротышка побагровел.

– Прошу прощения, – поспешил я добавить, – думал, что вы служили в охранке.

Похоже, я сделал только хуже. Полицейский сел очень прямо, лицо его горело, он стал похож на индюка.

– Нет-с, – сказал он, как ему казалось, ледяным тоном, – вас ввели в огромное заблуждение. Я никогда не был связан ни с полицией, ни с охранкой. При царе, сударь мой, я вращался в придворных кругах. Я имел доступ к самому покойнику, его императорскому величеству, и был вхож во дворец.

В этот миг, к счастью для меня, вернулся Марш с тремя стаканами чаю, извинился, что нет сахара, и разговор неизбежно обратился к теме голода. Наконец Полицейский встал, чтобы откланяться.

– Кстати, Алексей Фомич, – сказал Марш, – вы не можете подыскать мне место для ночлега на сегодня?

– Для ночлега на сегодня? Почту за честь, месье Марш, если вы воспользуетесь моим гостеприимством. У меня есть лишняя кровать, хотя, боюсь, не смогу вас попотчевать роскошными яствами. Но все-таки, сколько ни есть…

– Благодарю вас. Я постараюсь прийти ровно в девять.

– Дайте три коротких звонка, и я сам открою дверь, – сказал Полицейский.

После его ухода я рассказал Маршу о нашем разговоре и спросил, что имел в виду этот человечек насчет «вращения в придворных кругах». Марш развеселился.

– О, он был чем-то вроде частного детектива, – сказал он. – И теперь воображает о себе невесть что. «Доступ к самому императору», ну надо же! Его волнуют только деньги. Он прикарманит большую часть из этих тридцати тысяч. Но он и боится нас. Он на сто процентов уверен, что союзники вступят в Петроград, так что, если хотите вести с ним дела, скажите ему, что вы англичанин, и он рассыплется перед вами мелким бесом. Кстати, надо бы посвятить Дмитрия Константиновича в наш секрет, потому что вам эта квартира будет очень полезна. Журналист – страшный трус, но купите ему чего-нибудь съестного, а еще лучше заплатите за дрова, и можете пользоваться его квартирой, как вам заблагорассудится.

Поэтому мы посвятили нервного хозяина, бывшего журналиста, в важную тайну, и когда Марш спросил: «Вы же не возражаете, если он иногда будет ночевать у вас на диване?» – Дмитрий Константинович чуть не умер от страха. Его тонкие губы затрепетали, а подергивающаяся улыбка и наполненные слезами глаза яснее любых слов взмолились: «О, ради бога, оставьте меня в покое!» Но я смело сказал:

– Только я не люблю спать на холоде, Дмитрий Константинович. Может быть, вы достанете мне дров? Вот вам деньги на сажень дров; мы их, конечно, разделим.

Тогда его истерзанное заботами, тревожное лицо снова резко изменилось, как тогда, когда Марш дал ему хлеба.

– Ах, превосходно, превосходно, – воскликнул он в экстазе, его страхи полностью рассеялись в ожидании грядущего тепла. – Я сегодня же принесу дров, и у вас будут простыни и одеяла, и я устрою вас со всеми удобствами.

Итак, было решено, что, если Мельников не найдет для меня более подходящего места, я вернусь к Журналисту тем же вечером.

Пришла пора подумать о том, как не опоздать на встречу с Мельниковым в общественной столовой. Поэтому я попрощался с Маршем, договорившись встретиться с ним в пустой квартире номер 5 на следующее утро. Размышляя о событиях дня, я спустился по лестнице и снова вышел на Литейный проспект. Мне казалось, что с тех пор, как я прошел по этой же улице в день моего приезда в Петроград после перехода границы, миновала целая вечность, а на самом деле всего два дня. Интересно, какие новости будут у Мельникова?

Повернув за угол Невского проспекта, я заметил толпу у столовой, куда направлялся. Я последовал за людьми, торопливо переходившими улицу. У входа в столовую стояли двое матросов с винтовками с примкнутыми штыками, а люди поодиночке выходили из здания, ведомые милицией. В темном вестибюле можно было смутно различить, как кого-то обыскивают. Люди стояли без пальто, у них проверяли документы и внимательно осматривали одежду.

Я подождал, не выйдет ли оттуда Мельников. Через миг я почувствовал, что кто-то хлопает меня по плечу, и, оглянувшись, встретился взглядом с Зоринским, тем офицером, который подошел ко мне в кафе Веры Александровны в день моего приезда. Зоринский знаком предложил мне отойти в сторону вместе с ним.

– У вас тут назначена встреча с Мельниковым? – спросил он. – Вам повезло, что вы не успели зайти внутрь. Там облава. Я сам чуть было не попался, но, слава богу, опоздал. Мельникова арестовали одним из первых и уже увезли.

– Какова причина облавы? – спросил я, обескураженный таким оборотом.

– Да кто знает? – ответил Зоринский. – Такое случается периодически. Видимо, за Мельниковым следили уже несколько дней, и, может быть, облаву устроили из-за него. Как бы там ни было, дело серьезное, ведь он известная личность.

Люди начали расходиться, обыск явно близился к концу.

– Как вы поступите? – спросил мой собеседник.

– Не знаю, – отозвался я, не желая поверять своих планов Зоринскому.

– Надо подумать, как его вытащить, – сказал он. – Мельников – мой старый друг, но вы, как я полагаю, заинтересованы в его освобождении не меньше меня.

– А это возможно? – воскликнул я. – Конечно, я заинтересован.

– Тогда предлагаю вам пойти ко мне, и мы обо всем переговорим. Я живут тут недалеко.

Желая поскорее узнать, как спасти Мельникова, я согласился. Мы вышли на Троицкую улицу и вошли в большой дом по правую руку.

– Как мне вас называть? – спросил Зоринский, пока мы шагали по лестнице.

Я был поражен тактичностью его вопроса и ответил:

– Павлом Иванычем.

Зоринский жил в большой, роскошно обставленной квартире без каких-либо признаков покушения на имущество.

– А вы удобно устроились, – заметил я, опускаясь в глубокое кожаное кресло.

– Да, мы неплохо поживаем, – ответил он. – Видите ли, моя жена актриса. Она получает столько провизии, сколько хочет, и нашу квартиру освободили от реквизиции мебели и уплотнения рабочими. Если хотите, как-нибудь вечером сходим посмотреть, как она танцует. Жена зарегистрировала меня как помощника управляющего у себя в театре, так что я тоже получаю там дополнительный паек. Это все не так уж трудно организовать, знаете ли! Поэтому я сам себе хозяин и живу, как многие другие, за счет щедрого пролетарского режима. Мое хобби, – прибавил он беззаботно, – контршпионаж.

– Что? – непроизвольно воскликнул я.

– Контршпионаж, – повторил он с улыбкой.

Когда он улыбался, один край его искривленных губ оставался неподвижен, а другой вздергивался, упираясь в щеку.

– Что вас так удивляет? Tout le monde est contre-révolutionnaire¹⁴– вопрос лишь в том, пассивно или активно.

Он достал из ящика стола отпечатанный листок и передал мне.

– Вас это, случайно, не интересует?

Я взглянул на листок. В тексте было полно неисправленных орфографических ошибок, то есть его печатала неопытная рука, притом в большой спешке. Я пробежал глазами несколько строк, и документ сразу же полностью завладел моим вниманием. Это был доклад, датированный позавчерашним днем, о секретных переговорах большевистских властей и лидеров небольшевистских партий относительно возможного формирования коалиционного правительства. Из переговоров ничего не вышло, но сама информация представляла огромную важность, так как показывала обеспокоенность большевистских вождей и выявила четкую позицию эсеров и меньшевиков по отношению к военной контрреволюции.

– Он настоящий? – с сомнением осведомился я.

– Этот доклад, – ответил Зоринский, – в настоящий момент рассматривает центральный комитет петроградских меньшевиков. Его составил член меньшевистской делегации и тайно отправил в Петроград, так как большевики не позволяют своим противникам свободно общаться друг с другом. Я видел оригинал и заполучил копию на два часа раньше, чем он попал в меньшевистский комитет.

У меня тут же возникло подозрение, что это подделка, но я не видел причин стряпать такой документ просто тот случай, если подвернется жертва для одурачивания. Я вернул листок.

– Можете оставить у себя, – сказал Зоринский. – Я должен был отдать его Мельникову, а он, несомненно, отдал бы его вам. Вскоре я жду новых сообщений. Да, – добавил он бесстрастно, похлопывая по подлокотнику кресла, на котором сидел, – забавная игра – шпионаж. В свое время я предоставил вашему капитану Кромби немало сведений. Но не удивлен, что вы обо мне не слышали, ведь я всегда предпочитал держаться в тени.

Он достал большой портсигар, позвонил в колокольчик и велел подать чаю.

– Не знаю, что вы, союзники, планируете предпринять относительно России, – заметил он, предлагая мне прикурить. – Мне кажется вполне возможным, что вы предоставите нам барахтаться и дальше, как делали до сих пор. Между тем в России куча народу подпольно занимается или думает, что занимается, шпионажем или строит планы, как сбросить красных. Вам это интересно?

– Чрезвычайно.

– Итак, слышали вы о генерале Ф.?

Зоринский принялся объяснять мне внутренний механизм контрреволюционного движения, который он, по-видимому, знал до мельчайших подробностей. По его словам, существуют боевые «группы», которые планируют захватывать армейские склады, взрывать мосты, совершать налеты на казну.

– У них никогда ничего не получится, – насмешливо сказал он, – потому что они все организуют по-идиотски. Лучше всех эсеры: это фанатики вроде большевиков. Остальные даже не могут сказать, чего добиваются.

Опрятная горничная в чистом белом фартуке принесла чай с печеньем, сахаром и лимоном. Зоринский продолжал говорить, демонстрируя прекрасную осведомленность о том, кто где находится и чем занимается.

– Отличный был малый Кромби, – сказал он, имея в виду британского военно-морского атташе. – Жалко, что его убили. Все развалилось. Тем, кто остался после него, пришлось трудновато. Французы и американцы к тому времени уже разъехались, за исключением (он назвал одного француза, который жил на Васильевском острове), но тот почти ничего не делает. У Марша серьезные неприятности, не так ли?

– У Марша? – вставил я. – Так вы и его знаете?

– Не лично, – уточнил Зоринский.

Он сразу же заинтересовался и перегнулся ко мне через подлокотник.

– Кстати, – сказал он с любопытством, – вы, случайно, не знаете, где сейчас Марш?

Мгновение я колебался. А вдруг этот тип, который, кажется, в курсе всего, сможет помочь Маршу? Но сдержался. Интуитивно почувствовал, что разумнее будет ничего не говорить.

– Не имею понятия, – решительно ответил я.

– Тогда откуда же вы знаете о нем?

– Я слышал в Финляндии о его аресте.

Зоринский откинулся на спинку кресла и перевел взгляд на окно.

– По-моему, – заметил я, помолчав, – вам-то, при всей вашей осведомленности, должно быть известно, где он.

– Ага, – воскликнул он, и в полутьме его улыбка была похожа на черную полосу, стершую половину его лица, – но есть одно место, которого я стараюсь избегать, и это дом номер 2 по Гороховой улице! Если кого-то забирают туда, я сразу о нем забываю. Не такой я дурак, чтобы лезть в это заведение с его секретами.

Слова Зоринского вдруг напомнили мне про Мельникова.

– Но вы говорили о том, что есть шанс выручить Мельникова, – сказал я. – Разве он не в том самом доме на Гороховой?

Он повернулся и в упор посмотрел на меня.

– Да, – серьезно сказал он, – с Мельниковым все по-другому. Надо действовать без промедления и нажать на все рычаги. Я знаю человека, который сможет разузнать, как обстоит дело, и сегодня же обращусь к нему. Не хотите остаться на ужин? Жена будет счастлива с вами познакомиться, и она умеет держать язык за зубами.

Не видя особых причин отказываться, я принял приглашение. Зоринский подошел к телефону, и я услышал, как он просит кого-то зайти в девять часов по «срочному делу».

Его жена Елена Ивановна, прелестница небольшого роста, очень похожая на избалованного ребенка, вышла к ужину в розовом японском кимоно. Стол был со вкусом сервирован и украшен цветами. Как и в кафе у Веры Александровны, я снова почувствовал себя неуместным и извинился за неподобающий вид.

– О, прошу вас, не извиняйтесь, – сказала Елена Ивановна, смеясь. – В наше время у всех такой вид. Как ужасно думать обо всем, что творится! Неужели же прошлое миновало навсегда? Как вы думаете? Неужели этих ужасных людей никогда не прогонят?

– Кажется, вы сами не сильно пострадали, Елена Ивановна, – заметил я.

– Да, конечно, должна признать, что к нашей труппе прекрасное отношение, – ответила она. – Даже цветы, как видите, хотя вы представить себе не можете, как ужасно принимать букет от здоровенного амбала-матроса, который вытирает нос рукавом и плюет на пол. Театр каждый вечер набит подобными типами.

– Ваше здоровье, Павел Иваныч, – сказал Зоринский, поднимая стопку с водкой. – Эх! – воскликнул он с наслаждением, причмокивая губами. – Есть места и похуже красной России, вот что я вам скажу.

– В водке у вас недостатка нет? – спросил я.

– Если ты не дурак, у тебя ни в чем не будет недостатка, – бросил Зоринский. – Даже вступать в партию не обязательно. Я не коммунист, – добавил он (отчего-то я этого и не думал), – но держу дверь открытой. Чего я боюсь, так это того, что большевики выполнят свои коммунистические планы. Таков будет новый этап революции, если вы, союзники, не придете и не освободите их от этого тяжкого долга. Ваше здоровье, Павел Иваныч.

Разговор зашел о Великой войне, и Зоринский припомнил несколько любопытных случаев из своей карьеры. Он также высказал свои взгляды на русский народ и революцию.