Kitobni o'qish: «Травма и память. Влияние травмирующих воспоминаний на тело и мозг»

Peter A.Levine

TRAUMA AND MEMORY: Brain and Body in a Search for the Living Past: A Practical Guide for Understanding and Working with Traumatic Memory

Copyright © 2015 by Peter A. Levine.

Published by arrangement with NORTH ATLANTIC BOOKS (USA) via Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

Научный редактор Ксения Барке, психотерапевт, клинический психолог

© Евгения Цветкова, перевод на русский язык, 2023

© ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Отзывы специалистов в области медицины, науки и здравоохранения о книге «Травма и память»

«Еще один новаторский труд Питера Левина, в котором он представляет нам тщательный разбор того, что такое травматическая память, тем самым делая эту сферу нашей личности доступной для исцеления и трансформации. Он помогает нам – и терапевту, и пациенту – перейти от ограничивающего нас прошлого к наделенному силой настоящему, к которому мы, собственно, и принадлежим в реальности».

Габор Мате, автор книг «В царстве голодных призраков: Близкие встречи с зависимостью»¹ и «Когда тело говорит «Нет». Цена скрытого стресса»²

«Возможно, большая часть нашей жизни лежит во власти автоматического мозга, что лишь все усугубляет для тех, кто пережил тяжелую травму. Мастер своего дела психотерапевт Питер Левин, с такой глубиной и пониманием пишущий о психобиологической динамике процедурной памяти, предлагает психотерапевтам важные инструменты для трансформации травматической памяти. Более того, обилие примеров и доступный язык позволяют и профессионалам, и непрофессионалам извлечь выгоду из мудрости данной книги».

Стэн Таткин, д-р психологии, автор книги «Созданы для любви»³; основатель Института PACT

«Этой книгой доктор Левин вносит еще один значительный вклад в лечение травмы. Опираясь на авторитетные данные нейронауки, он в ясных и доступных терминах объясняет, что такое различные виды памяти, каковы их неврологические основы и их роль в лечении травмы. Эта книга бесценна для клиницистов, желающих улучшить свои навыки, для непрофессионалов, желающих глубже понять, как наши разум и мозг создают и исцеляют травму, а также для ученых, желающих понять, как современная нейронаука может быть использована для лечения травмы с помощью телесно-ориентированной психотерапии».

Питер Пейн и Марди Крейн-Годро, доктор философии, исследователи Медицинской школы Гейзеля в Дартмутском колледже

Благодарности

Память – писарь нашей души.

АРИСТОТЕЛЬ

В своей борьбе со сложной темой травматической памяти, в попытке сделать ее понятной и практически применимой я выражаю свою глубокую и особую признательность Лоре Регалбуто, моему главному редактору. Ее вклад, однако, выходит далеко за рамки этой ее профессиональной роли, поскольку она много раз бросала мне вызов и подталкивала меня в направлении ясности, согласованности и простоты. Лора, ты была партнером и попутчиком на этом долгом пути открытий, постижений и общения. Джастину Сневли, чья работа творится за кулисами: я благодарю Вас за Вашу потрясающую техническую помощь и помощь с иллюстрациями.

Я хотел бы поблагодарить моих партнеров из издательства North Atlantic Books, в частности Эрин Виганд, руководителя проекта. И хотя иногда мы спорили по поводу буквально каждой редакторской поправки, это всегда была командная работа, наполненная взаимной доброй волей и уважением. Кроме того, я выражаю признательность Лорен Харрисон за ее копирайтинг, а также художественному персоналу NAB за их помощь в дизайне обложки и макете.

И наконец, Ричарду Гроссингеру, основателю издательства North Atlantic Books: Вы всю жизнь шли по пути продвижения высококачественных книг, посвященных теме исцеления. Я надеюсь, что Вы и NAB продолжите двигаться в этом независимом и новаторском направлении. Многие из книг, которые когда-то считались «периферийными», теперь являются частью обновленного мейнстрима во многом благодаря вашему ви́дению и приверженности своему делу.

Предисловие

Изучение травматических воспоминаний имеет долгую и солидную историю в психологии и психиатрии. Она восходит по меньшей мере к Парижу 1870-х годов, когда Жан-Мартен Шарко, основатель неврологии, увлекся вопросом о том, что же вызывало паралич, различные судорожные движения, внезапные обмороки и потерю сознания, неистовый смех и драматические рыдания у пациентов с истеричными расстройствами личности в палатах больницы Сальпетриер. Шарко и его ученики постепенно пришли к пониманию того, что эти странные движения и позы, принимаемые телом во время судорог, являлись физическими отпечатками травмы.

В 1889 году ученик Шарко Пьер Жане написал первую книгу о том, что мы сейчас назвали бы ПТСР, – «Психический автоматизм»⁴, в которой он утверждал, что травма хранится в процедурной памяти – в автоматических действиях и реакциях, ощущениях и установках – и что травма воспроизводится и повторяется как висцеральные ощущения (тревога и паника), движения тела или визуальные образы (кошмары и воспоминания). При работе с травмой Жане ставит проблему памяти во главу угла: событие становится травмой только тогда, когда невыносимые подавляющие эмоции мешают правильной обработке события в памяти. Впоследствии пациенты с травмой в анамнезе реагируют на напоминания о травме чрезмерными реакциями, соответствующими первоначальной угрозе, которые совершенно неадекватны в текущий момент, – например, в панике ныряют под стол, когда на пол падает стакан с водой, или впадают в ярость, когда ребенок начинает плакать.

В течение более чем столетия мы понимали, что отпечатки травмы хранятся не как рассказы о плохих вещах, которые произошли когда-то в прошлом, а как физические ощущения, которые переживаются как непосредственная угроза жизни прямо сейчас. За прошедшие годы мы постепенно пришли к пониманию того, что разница между обычными воспоминаниями (историями, которые меняются и могут стираться со временем) и травматическими воспоминаниями (повторяющимися ощущениями и действиями, которые сопровождаются сильными негативными эмоциями страха, стыда, ярости и даже обмороком) является результатом сбоя систем мозга, которые отвечают за создание «автобиографических воспоминаний»⁵.

Жане также отметил, что люди, которые пережили травму, застревают в прошлом: они становятся одержимы ужасом, который они сознательно хотят оставить позади, но продолжают чувствовать и вести себя так, как будто этот ужас все еще продолжается. Не в силах оставить травму позади, они тратят всю свою энергию на то, чтобы удерживать свои эмоции под контролем, в ущерб своим потребностям в настоящем. Жане и его коллеги на горьком опыте узнали, что травмированных женщин, находящихся под их опекой, нельзя вылечить рассуждениями или пониманием сути вопроса, изменением поведения или наличием наказания, но они реагируют на гипнотическое воздействие: травму можно устранить, пережив события в состоянии гипнотического транса. В безопасных условиях прокручивая в уме давнее событие, а затем выстраивая воображаемое удовлетворительное его завершение – то, что они не смогли сделать, когда событие произошло первоначально, поскольку были слишком подавлены своим чувством беспомощности и ужасом, – пациенты могли полностью осознать, что на самом деле пережили травму и выжили в ней, после чего начать свою жизнь заново.

Когда около двадцати пяти лет назад я впервые встретил Питера Левина, я думал, что встретил реинкарнацию одного из тех древних магов, чьи работы я так хорошо знал по древним рукописям, которые как-то обнаружил на стеллажах старых больничных библиотек. Только вместо галстука-бабочки и вечернего костюма, как на фотографиях в тех самых древних рукописях, Питер был одет в шорты и футболку с Бобом Марли и стоял на лужайке Института Эсален в Биг-Суре, штат Калифорния. Питер продемонстрировал свое полное понимание того, что травма запечатлевается в теле и что для того, чтобы исцелиться, нужно создать безопасное состояние транса, из которого можно было бы безопасно наблюдать ужасное прошлое. Он добавил к этому один критически важный элемент – исследование тонких физических отпечатков травмы, а также сосредоточился на воссоединении тела и разума.

Я был тут же заинтригован. Начиная с самых ранних исследований травматического стресса и включая новейшие исследования в области нейронауки, ученые отмечали критическую связь между телесными действиями и памятью. Переживание становится травматичным, когда человеческий организм подвергается невыносимой перегрузке и реагирует беспомощностью и парализованностью – когда вы абсолютно ничего не можете сделать, чтобы изменить ход событий, вся система рушится. Даже Зигмунд Фрейд проявлял живой интерес к связи между травмой и физическим действием. Он предположил, что причина, по которой люди продолжают воспроизводить свои травмы, связана с их неспособностью полностью вспомнить, что произошло. Поскольку память вытеснена, пациент «обязан повторять вытесненный материал как актуальный опыт, вместо того чтобы… вспоминать его как нечто принадлежащее прошлому»⁶. Если человек не помнит, он, скорее всего, будет это разыгрывать:

«Он воспроизводит это не как воспоминание, а как действие; он повторяет это, не зная, разумеется, что он это повторяет… и в конце концов мы понимаем, что это его способ помнить»⁷. Но Фрейд не понимал, что люди могут вернуть себе власть над собой, только если им помогут чувствовать себя внутренне спокойно и безопасно.

Питер понимал, что для того, чтобы преодолеть травму, вы должны справиться с физическим «параличом», волнением и беспомощностью и каким-то образом постараться предпринять телесные действия, чтобы вернуть себе свое право на жизнь. Даже рассказ о том, что произошло, уже является действенной мерой, изложение истории, которое позволяет вам и окружающим узнать, что случилось. К сожалению, многие люди, пережившие травму, застревают в ней настолько, что не имеют возможности выразить свою версию произошедшего.

По мере того как я узнавал Питера, мне постепенно открывалось, насколько хорошо он понимал критическую роль физических ощущений и телесных действий в излечении травмы. Он показал, что посттравматические действия представляют собой не только вспышки грубого поведения, когда, например, вы взрываетесь и набрасываетесь на любого, кто вас оскорбил, или состояние парализованности, когда вы напуганы, но и едва заметную задержку дыхания, напряжение мышц или сжатие сфинктера. Он показал мне, что весь организм – тело, разум и дух – застревает во времени и продолжает вести себя так, как будто существует явная и реальная опасность. Питер изначально учился на нейрофизиолога, а затем изучал работу с телом в Эсалене у Иды Рольф. Когда я стал свидетелем того, как он применяет свои знания на практике, мне вспомнился Моше Фельденкрайс, который утверждал, что не существует чисто психических (то есть ментальных) переживаний: «Идея двух жизней, соматической и психической… изжила себя»⁸. Наш субъективный опыт всегда имеет телесный компонент, так же как все так называемые телесные переживания содержат в себе компонент ментальный.

Мозг программируется ментальными переживаниями, которые проявляются в теле. Эмоции передаются через выражение лица и в позах тела: гнев переживается сжатыми кулаками и стиснутыми зубами; в напряженных мышцах и поверхностном дыхании коренится страх. Изменения в мышечном напряжении сопровождают наши мысли и эмоции, и для того, чтобы изменить привычные паттерны, нужно изменить соматические контуры, связывающие наши ощущения, мысли, воспоминания и действия. Таким образом, основная задача психотерапевтов состоит в том, чтобы видеть эти соматические изменения и справляться с ними.

Когда я был студентом Чикагского университета, Юджин Джендлин пытался обучать меня тому, что он называл «телесно-ощущаемым чувствованием», – то есть осознанию себя в пространстве между мыслью и действием, но я тогда не до конца понимал, что это такое, пока не увидел, как Питер использует телесную осознанность в качестве ключа к обучению. То, как он работает с прикосновениями, очень помогло мне. Прикосновения были строго запрещены в рамках моего обучения работе с пациентами, но работа Питера с прикосновениями помогла мне лучше осознать мои внутренние переживания и заставила меня понять огромную силу прикосновения, которая помогает людям находить комфорт и физиологическую безопасность друг у друга.

Осознание внутренних ощущений, наших первозданных чувств позволяет нам получить доступ к непосредственному переживанию нашего собственного живого тела по шкале от удовольствия до боли, к проживанию чувств, которые возникают не в коре головного мозга, а рождаются на самых глубинных уровнях стволовой его части. Это так важно понять, потому что люди, пережившие травму, пребывают в ужасе от того, что происходит у них внутри. Одна просьба сосредоточиться на дыхании может вызвать у них паническую реакцию; простая просьба о том, чтобы они оставались неподвижными, часто только усиливает их нервное возбуждение.

Мы можем наблюдать нейронное следствие этого отчуждения от своего физического «я» при сканировании мозга: области мозга, которые посвящены самосознанию (медиальная префронтальная кора) и осознанию тела (островок головного мозга), у людей с хроническим ПТСР зачастую сокращаются – тело/разум/мозг научились отключаться. Такое отключение имеет огромную цену: те же области мозга, которые являются проводниками боли и страданий, отвечают и за передачу чувств радости, удовольствия, цели, а также за наши межличностные связи и отношения.

Питер показал мне, и в этой книге показывает нам всем, как негативное суждение о себе или других заставляет умы и тела пребывать в постоянном напряжении, делая познание и освоение новых навыков невозможным. Чтобы исцелиться, люди должны чувствовать себя свободно, только тогда они смогут исследовать и узнавать новые способы полноценно жить. Только тогда их нервная система сможет перестраиваться и формировать новые паттерны взаимоотношений с миром. Это может быть сделано только путем освоения новых навыков движения, дыхания и взаимодействия, и этого невозможно достигнуть путем предписания конкретных действий, направленных на «закрепление».

В следующих главах Питер Левин объясняет, что травматические воспоминания являются имплицитными, выраженными неявно, и проявлены в теле и мозге как лоскутное одеяло из ощущений, эмоций и поведения. Травматические импринты тайно влияют на нас, и не столько как истории или сознательные воспоминания, сколько как эмоции, ощущения и «внутренние регламенты» – вещи, которые тело выполняет автоматически, как психологический автоматизм. Если травма проигрывается в рамках регламентного автоматизма, исцеление не может быть достигнуто ни советом, ни лекарствами, ни пониманием или закреплением навыка, а скорее открытием доступа к врожденной жизненной силе (моя формулировка), которую Питер называет «нашим врожденным стремлением к упорству и триумфу».

В чем это состоит? Узнавать себя, чувствовать свои физические импульсы, замечать, как напрягается и сжимается ваше тело, как возникают эмоции, воспоминания и импульсы по мере того, как растет осознание вашего внутреннего мира. Сенсорные импринты травмы могут оказывать мощное влияние на все наши последующие реакции, поведение и эмоциональные состояния. Привыкнув постоянно быть настороже, чтобы не позволить демонам из прошлого проникнуть в наше сознание, теперь вместо этого мы должны научиться просто безоценочно замечать их и видеть в них то, чем они по сути являются: сигналами для активации врожденных моторных программ для тех или иных действий. Следование их естественному курсу поможет перестроить наши отношения с самими собой. Однако это осознанное самонаблюдение довольно легко подавляется, что приводит к панике, взрывному поведению, ступору или даже обмороку.

Одной из фундаментальных концепций, позволяющих преодолеть эту уязвимость к возможному срыву, является концепция Питера о «маятнике»: прикоснуться к своим внутренним ощущениям и учиться переносить их, замечая, что вы способны их переносить и живете при этом дальше, но затем сознательно вернуться к более безопасным методам. Это не о разрядке, или, как я люблю это называть, «выблевывании своей травмы». Это о том, как научиться аккуратно получать доступ к своему «телесно-ощущаемому чувствованию», чтобы это открыло нам возможность распознавать те сигналы опасности, что скрываются глубоко внутри нас, и получить над ними власть. Прежде чем для вас будет безопасно почувствовать ощущения, связанные с ужасом и уничтожением, вы сначала должны соприкоснуться с тем, что такое внутренняя сила и здоровая агрессия.

Одно из самых блестящих и оригинальных рассуждений в этой книге – это объяснение Питера, что для того, чтобы справиться с экстремальными трудностями, нужно активировать в мозгу как системы мотивации, так и системы действия. Система мотивации управляется дофаминовой системой мозга, а система действия – норадренергической системой. Для того чтобы решать большие задачи, не теряя цели и фокуса, в ходе психотерапевтического процесса необходимо активизировать и ту и другую системы. Это необходимое условие того, чтобы противостояние демонам прошлого и их трансформация изменились с беспомощной капитуляции на компетентное и мудрое владение собой.

Эффективная психотерапия состоит в том, чтобы научиться прибегать к помощи телесно-ощущаемого чувствования, не будучи подавленным тем, что оно в себе несет. Самые важные предложения в любой психотерапии – «обратите внимание на это» и «обратите внимание на то, что происходит дальше». Давая себе возможность наблюдать за своими внутренними процессами, вы активируете нейронные пути, которые соединяют рациональную и эмоциональную части мозга, и это единственный известный путь, с помощью которого человек может сознательно перестроить систему восприятия мозга. Чтобы быть в контакте со своим «я», вы должны активировать переднюю островковую кору большого мозга, важнейшую область мозга, ответственную за то, как вы относитесь к своему телу и к себе. Левин отмечает, что в большинстве духовных традиций были разработаны дыхательные, двигательные и медитативные техники, призванные облегчить переносимость и усвоение глубоких эмоциональных состояний и сенсорного опыта.

Неспешное, скрупулезное, вдумчивое внимание метода соматического переживания к внутренним ощущениям и их тонким проявлениям очень отличается от большинства методов экспрессивной психотерапии, которые обычно фокусируются на действии, направленном вовне, а не на телесно-ощущаемом чувствовании. Внимание к внутренним переживаниям раскрывает «процедурные» движения, которые, в отличие от преднамеренных, волевых действий, как правило, являются непреднамеренными и рефлекторными и которые скорее задействуют другие системы мозга, такие как мозжечок и экстрапирамидная система.

Эта работа также резко контрастирует с теми психотерапевтическими подходами, которые побуждают переживших травму переживать ее вновь и вновь, в мельчайших деталях, рискуя создать условия, при которых в людях, переживших травму, постоянно поддерживаются сильный страх и физиологическое возбуждение, вследствие чего страдание прошлого вполне может усилиться. Если такое происходит, травматическое воспоминание может слиться с этими новыми состояниями ужаса, что лишь усилит чувство невозможности выносить свой внутренний мир.

В этой книге приведены несколько историй болезни, а также подробные описания того, как применять принципы соматического переживания при работе не только с жертвами травматических событий, но и с новорожденными, малышами, детьми школьного возраста и даже с солдатами – участниками боевых действий. Соматическое переживание – это не «отучение» от приобретенных реакций на травму путем их переосмысления, а создание новых переживаний, которые противостоят подавляющему чувству беспомощности, заменяя его чувством контроля над собственными физическими реакциями и ощущениями.

Эта работа позволяет наконец избавиться от стыда, горя, ярости и чувства потери, застрявших внутри, помогает прекратить и привести к своему разрешению подрывную деятельность травмы в отношении тела. Работа Питера помогает нам преодолеть то, что он называет «побуждением к деструктивному объяснению», и сформировать внутреннее чувство контроля над ранее неконтролируемыми ощущениями и реакциями. Для этого нам нужно сформировать опыт телесного действия, противоположный беспомощной капитуляции или неконтролируемой ярости. Только после того, как мы научимся смотреть со стороны, оценивать себя, снижать интенсивность наших ощущений и эмоций и активировать наши врожденные физические защитные реакции, мы сможем научиться изменять наши укоренившиеся дезадаптивные автоматические реакции выживания и тем самым избавимся от преследующих нас воспоминаний.

Бессел А. ван дер Колк

Кэбот, Вермонт, 26 июля 2015 г.

Введение
Реалии

Нет ни настоящего, ни будущего, одно только прошлое, которое повторяет себя снова и снова.

ЮДЖИН О’НИЛ

Тирания прошлого

На протяжении веков людей мучили воспоминания, которые наполняли их страхом и ужасом, чувством беспомощности, ярости, ненависти и мести, а также невыносимым чувством невосполнимой потери. В античной литературе шумеров и египтян, в эпических трагедиях греков, а также в сотнях современных книг о травме, в ночных выпусках новостей и признаниях знаменитостей, травма была и остается в эпицентре человеческого опыта.

Несмотря на кажущуюся безграничной склонность человека причинять страдания и травмы другим, мы также способны выживать, адаптироваться и в конечном итоге трансформировать травматические переживания. Опытные психотерапевты используют эту врожденную способность к устойчивости и исцелению как основу для своей работы с теми, кто страдает от последствий опасных для жизни или сокрушительных событий. Эти события включают в себя (ни в коей мере не ограничиваясь ими): войну, разбойное нападение, сексуальное насилие, жестокое обращение, несчастные случаи, инвазивные медицинские процедуры, стихийные бедствия, присутствие при серьезной катастрофе или аварии, а также внезапную смерть близкого человека. Все эти потрясения, испытанные организмом, могут изменить биологическое, психологическое и социальное равновесие человека до такой степени, что память об одном конкретном событии начинает доминировать над всеми другими переживаниями, искажая их, а равно и влияя на оценку настоящего момента. В результате тирания прошлого мешает нашей способности эффективно фокусироваться как на новых, так и на знакомых ситуациях. Когда внимание человека поглощено воспоминаниями о своем прошлом, сон становится врагом, а жизнь становится бесцветной.

Вероятно, нигде в области травмы нет такой путаницы, как в том, какова роль травматической памяти как в патологии, так и в процессе исцеления. Действительно, исследования, проводимые различными лабораториями, часто противоречат друг другу. Кроме того, клиницисты и ученые из разных областей редко взаимодействуют и обмениваются опытом друг с другом – и это довольно плачевное положение дел. Самое главное – это то, что травматическая память принципиально отличается от других видов памяти, создается большая путаница и, как следствие, неправильное применение терапевтических методов.

Хотя данная книга предназначена для психотерапевтов, которые работают с травматическими воспоминаниями своих пациентов, она также написана для людей, пытающихся разобраться в своих собственных навязчивых воспоминаниях и желающих узнать, как они могут создать с ними устойчивое мирное сосуществование. Она также предназначена для тех, кто интересуется научными и клиническими достижениями в вопросе того, какую роль играет память в управлении их жизнью, в ее хитросплетениях, ее запутанных неопределенностях и что нужно, чтобы разобраться во всем этом.

Мы начнем это исследование с необходимости понимания того, что существует несколько форм памяти – форм, которые принципиально различаются как по структуре, так и по своим функциям. В то же время для нашего эффективного функционирования и благополучия важно, чтобы эти различные системы памяти (задействующие различные части мозга) работали совместно. Эта книга о том, как научиться дружить с нашими призраками и как освободиться от их тирании.

Большинство современных психотерапевтов живут в длинной тени Фрейда и его последователей или же следуют различным когнитивно-поведенческим подходам. Однако эти способы облегчения человеческих страданий при работе с травмой и лежащими в ее основе импринтами памяти имеют довольно ограниченную ценность. Хотя обе эти терапевтические традиции действительно затрагивают определенные дисфункции, определяемые травмой, они не способны достичь ее центрального ядра. Они обращают недостаточно внимания на основные механизмы тела и мозга, которые затрагивает травма. Увы, это оставляет базовую человеческую потребность, основное его стремление – исцеление, в значительной степени неудовлетворенной.

Травма шокирует мозг, оглушает разум и замораживает тело. Она сокрушает своих несчастных жертв и швыряет их в бушующее море мучений, беспомощности и отчаяния. Для психотерапевта видеть подобное отчаяние своих клиентов равносильно непреодолимому призыву к эффективному облегчению таких страданий. Это приводит к тому, что постепенно становятся известными, преподаются и практикуются различные методы (и их ответвления), и все чаще психотерапевтам приходится работать с травматическими воспоминаниями. Эти различные методы появились приблизительно в таком хронологическом порядке: гипноз, психоанализ, экспозиционная терапия, соматическое переживание (SE), десенсибилизация и повторная обработка движением глаз (EMDR) и различные «энергетические психологии» (например, точечное простукивание (таппинг)).

Многие терапевты-психоаналитики понимают, что они должны работать с тем, как прошлое их пациентов проявляется в их настоящем. Тем самым они помогут им обеспечить более здоровое, более целенаправленное, эффективное и яркое будущее. Однако без четкого понимания того, как травма, в виде импринтов памяти, запечатлевается в теле, мозге и уме, а также в психике и душе, психотерапевт наверняка заблудится в лабиринте причин следов памяти и следствий. Для эффективной терапии очень важно понять, каким образом травма встраивается в инстинктивные реакции организма на воспринимаемую угрозу; как она встраивается в определенные эмоции, особенно в эмоции страха, ужаса и ярости, равно как и в укоренившиеся аффективные состояния, такие как депрессия, биполярное расстройство и потеря жизненных сил; и наконец, как она проявляется в различных видах саморазрушительного и повторяющегося поведения.

Без четкого понимания многомерной структуры травматической памяти, того, как травматические воспоминания сохраняются в мозге и удерживаются в теле, психотерапевту зачастую приходится барахтаться в болоте двусмысленности и неопределенности. В самом деле, неправильные представления о так называемых подавленных воспоминаниях привели к множеству ненужной боли и страданий пациентов и их семей, а также вызвали путаницу и неуверенность в себе во многих лечащих психотерапевтах.

Возможно, больше, чем мы хотели бы то признать, на многих психотерапевтов влияют распространенные заблуждения о природе памяти. Традиционно как академические, так и клинические психологи стремились изучать то, что было названо «вербально доступной памятью». Эта декларативная форма памяти бывает востребована и получает свое подкрепление в начальной, средней и старшей школе, а также в бакалавриате и аспирантуре. Поэтому неудивительно, что психологи и психотерапевты, будучи продуктом научных кругов, склонны непроизвольно идентифицироваться в своей работе с этим конкретным видом сознательной памяти. Однако сознательная, эксплицитная память – это лишь общеизвестная верхушка очень глубокого и могучего айсберга, который скрыт от наших глаз. Эта верхушка лишь едва намекает на скрытые слои первичного имплицитного опыта, который движет и мотивирует нас таким образом, что сознательному уму нужно очень и очень постараться, чтобы это представить. Однако подумайте, что мы должны это представить, и мы понимаем, что должны это сделать, если мы хотим эффективно и мудро работать с травмой и ее следами памяти как в уме, так и в теле.

1
Память: дар и проклятие

Память – лишь набор образов; одни из них мимолетны, другие неизгладимо впечатываются в мозг. Каждый образ – как нить… и все нити сплетены вместе, создавая гобелен весьма замысловатого плетения. Гобелен рассказывает историю. И эта история – наше прошлое… Как и другие до меня, я наделена даром видеть. Но правда меняет цвет в зависимости от освещения. И завтра все может видеться четче, чем вчера.

КАСИ ЛЕММОНС, СЦЕНАРИЙ ФИЛЬМА «ПРИСТАНИЩЕ ЕВЫ»

Иллюзия памяти

В начале 2015 года Брайан Уильямс, очень уважаемый журналист и звезда радиовещания, вынужден был со стыдом ретироваться из-за «лжи» и преувеличения угрозы, которой он подвергался во время своих репортажей с фронта. Теперь мы знаем эти факты: Уильямс летел позади вертолета, в который попала реактивная граната. Со временем его история мутировала в версию, в которой он рассказывал, что летел в вертолете, попавшем под обстрел. Общественность, ведущие и комментаторы были поражены тем, как он мог так рисковать своей репутацией ради показного героизма и самопиара. Мы все спрашивали себя, как нас мог так обмануть этот искренний и серьезный репортер.

Однако рассмотрим другие подобные «оплошности» общественных деятелей: Хиллари Родэм Клинтон однажды заявила, что она была под снайперским огнем в Боснии, только чтобы позже признать, что она «ошиблась в своих фактах». Чтобы не быть пристрастными, давайте не будем забывать, что Митт Ромни припомнил юбилей Детройта, состоявшийся за девять месяцев до его рождения! Являются ли все эти известные люди откровенными лжецами, или тут имеет место что-то еще? Реальный ответ заключается в том, что такого рода искажения памяти, особенно возникающие во времена сильного стресса и опасности, – это то, к чему мы все очень склонны. Если мы не будет предвзяты, то вполне сможем отождествить себя с воспоминаниями Ромни о том, что было «до его рождения», поскольку многие из нас порой включали увиденное на семейной фотографии или часто повторяемую историю в наши «фактически воспроизведенные» личные воспоминания. В самом деле, смысл, который мы придаем конкретному событию, может оказать значительное влияние на содержание этого воспоминания. По словам психоаналитика Альфреда Адлера, «из множества числа впечатлений, которые встречаются человеку, он выбирает те, которые, какими бы мрачными они ни были, имеют отношение к его ситуации».

Аристотель считал, что люди рождаются как tabula rasa – чистый лист – и что мы являемся продуктом жизни, запечатлеваемой в виде серии воспоминаний точно так же, как в воске делается отпечаток. Однако в отношении памяти это совершенно далеко от истины; нам придется жить с неудобным признанием того, что память на самом деле не является чем-то конкретным, окончательным и воспроизводимым, как видеозапись, которую можно проиграть по желанию. Напротив, она скорее эфемерна и постоянно меняется по форме и содержанию. Память – это не дискретное явление, не фиксированная конструкция, прочно закрепленная на каменном фундаменте. Скорее это больше похоже на хрупкий карточный домик, неустойчиво ютящийся на зыбучих песках времени, весь во власти интерпретаций и вымыслов. В самом деле, память – это непрерывная реконструкция, более похожая на своенравные, непредсказуемые электроны в принципе неопределенности Гейзенберга.

Литература и кино давно уже зачарованы темой обманчивости памяти. Хрупкость и присущая памяти субъективность блестяще изображены в фильме Акиры Куросавы 1950 года «Расемон», в котором воспоминания четырех персонажей об одном и том же событии резко контрастируют друг с другом. Как и в фильме, память подобна мимолетному сну: как только человек пытается ухватить ее, память ускользает, оставляя нам в утешение очевидность, что постоянно меняющийся взгляд созерцателя может быть единственным по-настоящему надежным определяющим качеством воспоминания. Итак, можем ли мы наблюдать наши воспоминания, не изменяя их в процессе воспоминания? Короткий ответ – нет.

Философы и кинематографисты, наряду с растущим числом современных когнитивных нейробиологов, ставят под сомнение достоверность воспоминаний как таковых. Марк Твен однажды признался: «Я старый человек, и я знавал множество невзгод, большинство из которых никогда не случались». Другими словами, его непосредственные и текущие страдания заставили его «вспоминать» (то есть конструировать) события, которые на самом деле никогда не происходили. Действительно, недавние исследования убедительно демонстрируют, что память – это процесс реконструкции, в ходе которого непрерывно выбирается, добавляется, удаляется, перестраивается и обновляется информация, – и все это для того, чтобы служить непрерывному адаптивному процессу жизни и выживания.

В следующих главах мы рассмотрим последствия изменчивости памяти, а также попытаемся понять, какие типы памяти имеют непосредственное отношение к травме. Центральный тезис, который мы будем рассматривать в данной работе, состоит в том, что существующее на данный момент состояние наших чувств может являться основным фактором, определяющим, что и как мы помним о конкретном событии. Более того, изменение нашего текущего состояния чувств является первым непременным условием эффективной работы с травматическими воспоминаниями. Что недостаточно хорошо понималось при клинической работе с травматическими воспоминаниями, так это то, что наше нынешнее настроение, эмоции и соматические ощущения (возникшие по тем или иным причинам) глубоко влияют на то, что именно мы «вспоминаем». Вспоминаемые образы и мысли, появляющиеся в поле нашего сознания, вызываются и (бессознательно) отбираются в соответствии с нашим текущим эмоциональным состоянием. Наши текущие настроения и ощущения играют ключевую роль в том, как мы вспоминаем конкретное событие, – они структурируют наше подвижное отношение к этим «воспоминаниям», а также то, как мы восстанавливаем их в памяти и справляемся с ними.

Ключ к исследованию полезности и надежности памяти лежит в изучении ее биологических корней, а также ее психологических, эволюционных и социальных функций. Если память неуловима и призрачна, то какова ее ценность и каковы присущие ей ограничения? Когда памяти можно доверять, а когда она предаст, оставив нас барахтаться в море двусмысленности и неопределенности? Более того, в каких случаях память является фальсификацией, созданной «магами», будь то психотерапевты, члены семьи, юристы или политики? В каких случаях это искажение истории, вызванное коллективным бессознательным обществ, племен или кланов? И когда действия этих «магов» и сил преднамеренны, а когда нет?

Что касается трансформации травмы, то многие психотерапевтические методы, по-видимому, неправильно понимают или даже игнорируют основные вопросы, связанные с этим: при каких условиях память может быть целительной силой, а когда деструктивной? Когда она может вызывать боль и ненужные страдания? В конечном счете, и это самое главное, как определить разницу?

Прогулка по переулкам памяти

Воспоминания формируют саму основу нашей идентичности и помогают определить, что значит быть человеком. Пусть не вполне точные или неизменные, воспоминания – это магнитный компас, который проводит нас сквозь новые жизненные ситуации. Они помогают нам создать контекст для нового возникающего переживания, чтобы мы могли уверенно планировать наши следующие шаги, одновременно выстраивая связные истории о траектории нашей жизни. Короче говоря, именно с помощью воспоминаний мы находим свой путь в этом мире. Проблемы и трудности, возникающие при занятиях новыми хобби, изучении новых танцевальных па, при общении с незнакомыми людьми и в понимании новых концепций, могут быть напрямую связаны с отсутствием у нас ранее установленных шаблонов, вокруг которых мы организуем новую информацию и новый опыт.

Если свести все к самой жизненно важной ее функции, память связана с обеспечением будущего: она выбирает из прошлого и опирается на то, что зарекомендовало свою эффективность, не повторяя при этом тех реакций, которые были опасными или причинили вред, – короче говоря, обеспечивает будущее, на которое наша история влияет, но не слишком его ограничивает. С помощью памяти мы поддерживаем нить непрерывности, связывая настоящее с прошлым. В непрестанном процессе сравнения сходств и различий, периодов угроз и периодов безопасности и удовольствия, важных достижений и неудач мы сортируем и затем реорганизуем эту информацию, чтобы сформировать наш нынешний и предстоящий выбор. Таким образом, мы стремимся создать будущее, более адаптивное, полноценное и благоприятное, чем наше прошлое. В словах кантри-певца Винса Гилла звучит определенная доля правды: «в прошлом нет будущего».

Воспоминания, например, о чудесной прогулке в лесу в ясный, многоцветный день, когда вы подбрасываете в воздух груды листьев и делитесь сокровенными мыслями и чувствами с близким другом, всегда с радостью приветствуются нашим сознанием. Может, и несколько отдаленные, эти воспоминания часто наполнены слабыми чувственными впечатлениями: запах прелых листьев, шорох, когда их подбрасывают в воздух, пощипывание морозного воздуха, изысканные цвета осенней листвы. Такими же хорошо знакомыми для нас являются и неприятные воспоминания, от которых мы отмахиваемся и предпочли бы забыть. Эти негативные воспоминания часто очень сильно захватывают наше внимание. Когда, например, нас отвергает любимый человек или когда на ожидаемую должность назначают другого, мы никак не можем выбросить эти события из головы. Они могут задерживаться там, горькие и мучительные, в течение многих лет, и когда мы вспоминаем их, иногда кажется, что они ранят так же, как и тогда, когда только-только произошли. Любые запахи, виды, звуки и ощущения, связанные с этими воспоминаниями, могут быть неприятными и даже отталкивающими, тревожить и раздражать. Такие реакции заставляют нас избегать как добровольного, так и бессознательного контакта с любыми подобными напоминаниями. Тем не менее порой мы обнаруживаем, что делимся этими болезненными воспоминаниями с друзьями или психотерапевтами как относительно разумными и логичными историями – независимо от того, описываем ли мы приятный или тревожный опыт прошлого. Обычно мы способны размышлять над этими воспоминаниями, извлекать из них уроки и двигаться дальше по жизни. В общем и целом мы становимся внутренне богаче и сильнее благодаря нашим ошибкам и неудачам, а также как большим, так и маленьким триумфам и достижениям.

Самые яркие из наших воспоминаний наполнены ощущениями и чувствами, хорошими или плохими, радостными или грустными, злыми или теплыми. На самом деле именно эмоциональное воздействие, связанное с памятью, в значительной степени отвечает за инициирование и закрепление обучения. Действительно, то, что мы называем обучением, на самом деле является процессом импорта паттернов, аффектов, поведения, восприятий и конструкций, записанных в результате предыдущего опыта (то есть энграммы памяти⁹ для удовлетворения потребности текущей задачи). Короче говоря, прошлые импринты влияют на настоящее и планирование будущего, часто вне радаров сознательного их осознания. В отличие от повторяющегося новостного ролика, наши воспоминания изменчивы, много раз формируются и переделываются на протяжении всей нашей жизни. Они постоянно находятся в движении, постоянно находятся в процессе формирования и изменения.

Травматическая память

Нет, хуже нет!

ДЖЕРАРД МЭНЛИ ХОПКИНС

В отличие от «обычных» воспоминаний (как хороших, так и плохих), которые изменчивы и динамически меняются с течением времени, травматические воспоминания фиксированы и статичны. Это отпечатки (энграммы) прошлых ошеломляющих переживаний, глубокие впечатления, вырезанные в мозгу, теле и психике. Эти жесткие и застывшие импринты не поддаются изменениям и не так-то легко уступают обновлению текущей информацией. Жесткая «фиксированность» импринтов мешает нам формировать новые стратегии и извлекать новые смыслы. Нет никакого свежего, постоянно меняющегося здесь и сейчас, никакого реального потока в жизни. Таким образом, прошлое живет в настоящем; или, как писал Уильям Фолкнер в «Реквиеме по монахине»: «Прошлое не умерло. Оно даже не прошло». Точнее сказать, оно живет как множество разнообразных страхов, фобий, физических симптомов и болезней.

В резком контрасте с приятными или даже неприятными воспоминаниями, которые обычно формируются и далее могут пересматриваться в виде последовательных повествований, «травматические воспоминания», как правило, представляют собой фрагментированные осколки зачаточных и сложных для переработки ощущений, эмоций, образов, запахов, вкусов, мыслей и т. д. Например, у автомобилиста, пережившего ДТП, при котором загорелась машина, внезапно начинает бешено колотиться сердце, когда он в какой-то момент, позже по времени, заправляясь на бензоколонке, почувствует запах бензина: он испытает абсолютный ужас и отчаянную потребность бежать. Эти беспорядочные фрагменты не поддаются повествовательному воспоминанию как таковому, но постоянно «воспроизводятся» и повторно переживаются как непрошеные и бессвязные вторжения в течение нашей жизни или как физические симптомы. Чем больше мы пытаемся избавиться от таких «воспоминаний», тем больше они преследуют, терзают и высасывают из нас нашу жизненную силу, серьезно ограничивая нашу способность жить настоящим.

Травматические воспоминания также могут принимать форму бессознательного «отыгрывающего» поведения. Это могут быть, например, неоднократные «несчастные случаи» или «случайное» попадание в опасные ситуации. Речь может идти о проститутке, которая, подвергшись в детстве сексуальному насилию, теперь ищет связей с жестокими мужчинами или занимается незащищенным сексом; или о ветеране войны, «пристрастившемся» к острым ощущениям и чувству опасности, который сразу же после увольнения из армии подает заявление в команду полицейского спецназа.

«Переживаемые заново» травмирующие воспоминания вспыхивают непроизвольно, как необработанные обрывки опыта, внезапно навязывая себя незащищенному страдальцу. Эти осколки, кажется, появляются из ниоткуда, врываясь в жизнь своих жертв, будь то наяву или во сне. Быть травмированным – значит быть обреченным на бесконечный кошмар, постоянно воспроизводя эти невыносимые муки, а также быть жертвой различных навязчивых идей и импульсивных желаний. Травмированные люди будут тормозить свою жизнь до тех пор, пока каким-то образом не обработают эти вторжения, не ассимилируют их и не сформируют наконец связные повествования о своем опыте, которые помогут положить конец этим воспоминаниям; или, говоря по-другому, пока они не примирятся со своими воспоминаниями. Такая завершенность восстанавливает преемственность между прошлым и будущим и открывает в жизни дорогу к мотивированному упорству, реалистичному оптимизму и движению вперед.

Оглядываясь назад

Роль травматических воспоминаний в лечении «неврозов» была камнем преткновения психоанализа начала двадцатого века. Хотя Фрейд едва ли был первым, кому пришлось иметь дело с такими патогенными и скрытыми («вытесненными») воспоминаниями, он стал самым известным из них. По правде говоря, он стоял на широких плечах гигантов, предшествовавших ему, в особенности Жан-Мартена Шарко и Пьера Жанета, работавших в Сальпетриере в Париже. Они действительно были первыми, кто понял, как травматическая память может быть отгорожена от сознания механизмами, которые они назвали вытеснением и диссоциацией, а затем открыли, что терапия состоит в том, чтобы вывести эти отколовшиеся части в область сознания. Их новаторский вклад, должно быть, вдохновил Фрейда, оказав влияние на его раннюю теорию травмы.

Однако, когда Фрейд отказался от признания происхождения травмы как результата подавляющих (внешних) событий и обратился к внутренним махинациям эдипова и других инстинктных конфликтов, грандиозный вклад Жане оказался в глубокой тени. Харизматичное доминирование Фрейда и грязная реальность семейного насилия и сексуального растления привели к тому, что тема травмы, полученной в результате подавляющих внешних событий, почти исчезла с радаров психологии – до тех пор, пока контуженные солдаты Первой мировой войны не стали возвращаться домой. Общество и психология предпочитали следовать новому курсу Фрейда, в фокусе которого лежали внутренние конфликты (такие, например, как эдипов комплекс), при этом уклоняясь от мрачной и тревожной семейной динамики сексуального насилия над детьми, имевшего место даже в викторианских домах респектабельных врачей, юристов и банкиров. К счастью, глубокое понимание травмы, ее этиологии и последствий для исцеления человека, оставленное нам Жане, вновь вернулось в свет научного рассмотрения несколько столетий спустя благодаря авторской статье Бессела ван дер Колка и Онно ван дер Харта, посвященной столетию знаковой книги Жане «Психический автоматизм», впервые опубликованной в 1889-м¹⁰,¹¹. Эта фундаментальная монография о понимании и лечении травмы элегантно и со всем уважением трактуется в недавней исчерпывающей книге ван дер Колка «Тело помнит все».

Войны за память: правда о ложных воспоминаниях и ложность правдивых воспоминаний, несвятой Грааль «стирания памяти»

Память – это историческое накопление лжи… Как и память, хорошее художественное произведение должно иметь определенные даты и время; тогда это будет казаться правдой.

ДАНИЕЛЬ ШМИД, ШВЕЙЦАРСКИЙ КИНОРЕЖИССЕР

На рубеже XX и XXI веков память стала неуловимым Святым Граалем современной когнитивной нейронауки, отхватив даже Нобелевскую премию по физиологии в 2000 году¹². В противоположность этому пятнадцать лет назад тема ключевой роли памяти в лечении травм способствовала ожесточенному расколу, виртуальной войне за память. По одну сторону этого крайне поляризованного столкновения находились психотерапевты, которые яростно подталкивали своих клиентов к «восстановлению» давно забытых, диссоциированных или подавленных воспоминаний о растлении и насилии в детстве. Это мучительное извлечение воспоминаний обычно сопровождалось повторными драматическими абреакциями¹³ и часто насильственным катарсисом. Эти сильно заряженные, экспрессивные методы лечения часто применялись в группах, где участников поощряли (или часто заставляли) кричать о своих страданиях и ярости, когда они «восстанавливали» одно ужасное воспоминание за другим.

Многие из этих пациентов были студентками колледжа, которые страдали депрессией, тревогой и паническими расстройствами и отчаянно пытались найти причину своих страданий и, благодаря этому, найти лекарство от них. Переживаемые ими жестокие муки заставляли их отчаянно искать выход, отпущение грехов во временном облегчении, которое давали им эти интенсивные абреакции. Эти «восстановленные» воспоминания, воспринимаемые ими как достоверные, помогали им объяснить себя и обрести якорь спасения для своих состояний глубокого страдания. Эти катарсисы также стимулировали высвобождение адреналина и потока эндогенных опиоидов (эндорфинов)¹⁴, вызывающих сильную зависимость. Этот биохимический коктейль, наряду с мощными групповыми связями (также опиоидно опосредованными), образуемыми в результате обмена похожими историями, являл собой чрезвычайно убедительную силу¹⁵. Действительно, у многих из этих страдальцев в анамнезе были семейные истории жестокого обращения и всяческих ужасов, которые вышли на поверхность с помощью этих методов лечения. К сожалению, часто они были путаными или неточными. Но даже будучи точным, это часто не обеспечивало глубокого и прочного исцеления. Во многих случаях эти «буровые» работы причиняли огромное количество ненужных страданий. Многие из ведущих психотерапевтов полностью и безоговорочно верили в правдивость и терапевтическую ценность этих «восстановленных» воспоминаний, даже если иногда это означало веру в то, что произойти не могло, а также отрицание пагубных последствий так называемого выздоровления для жизни пациентов и их семей.

По другую сторону этого ширящегося противостояния находилась группа исследователей канонической памяти, которые столь же яростно утверждали, что эти «восстановленные» воспоминания зачастую были ложными – что они являются фантазиями. Свой вывод они основывали в основном на экспериментах, в ходе которых они успешно внедряли травматические воспоминания о событиях, которые были достоверно ложными. Самый впечатляющий из этих экспериментов заключался в том, что испытуемых студентов заставляли поверить в намеренно внушенные ложные воспоминания о том, как они в детстве заблудились в торговом центре. Эти «воспоминания» часто включали в себя четкие образы того, как их нашел незнакомец, а затем отвез к родителям. Однако интервью с родителями студентов, которые проводились до начала эксперимента, однозначно свидетельствовали, что подобных событий на самом деле никогда не происходило. Критически анализируя данный эксперимент, Бессел ван дер Колк указывает, что испытуемые студенты не проявляли висцерального расстройства, которое, безусловно, сопровождало бы воспоминание о таком ужасающем эпизоде из детства¹⁶. Тем не менее эксперименты, подобные этому, привели многих исследователей памяти к выводу, что многие, если не большинство, воспоминания, восстановленные в процессе психотерапии, являлись следствием бессознательного – а в некоторых случаях и умышленного – внушения со стороны психотерапевта. Но сначала – история Бет.

Бет

Мать тринадцатилетней Бет была найдена мертвой при подозрительных обстоятельствах: она утонула в семейном бассейне. Убитую горем девочку наверняка также мучила мысль о том, что ее мать покончила с собой. Через два года после этого сокрушительного потрясения Бет лишилась также и своего дома. Низовой пожар уничтожил его, пощадив другие здания в их квартале.

Представьте себе ошеломленную девочку, лишившуюся матери, стоящую у своего горящего дома и прижимающую к груди ободранного плюшевого мишку. Согласно одному свидетельству, она была особенно обеспокоена исчезновением своего дневника. Больше всего она боялась не того, что он погиб в огне, а того, что он может попасть в руки другого человека¹⁷. Можно только представить, какими воспоминаниями и личными секретами делилась эта уязвимая девочка со своим дневником.

Какие выводы сделала Бет из этой чудовищной потери? Как она справлялась с присутствием этих затаившихся призраков, периодически преследующих ее? Как ей удалось примириться с неопределенностью по поводу смерти матери, за которой последовали внезапная гибель ее семейного дома? Как и содержание ее дневника, мы никогда не узнаем ответов на эти вопросы. И все же со временем направление взрослой жизни Бет стало рассказывать свою собственную историю мужества, стойкости, упорства и целеустремленности: Элизабет Лофтус выросла и стала известным экспертом по вопросам памяти.

В течение многих лет профессор Лофтус боролась против психотерапевтических методов лечения, использующих «восстановленные» воспоминания, одержимая желанием доказать, что многие из этих вызванных в ходе терапии воспоминаний о перенесенных ужасах и страданиях являются ложными. Затем она сосредоточилась на исследованиях, посвященных возможности стирания памяти, и начала с исследования, посвященного отношению студентов к устранению тревожных воспоминаний. Студентов спросили, захотят ли они принять препарат, блокирующий память, в случае если их ограбят или изобьют. Почти половина заявила, что хотели бы получить право на доступ к такому средству. Однако только 14 процентов заявили, что действительно воспользуются лекарством¹⁸. В аналогичном исследовании только 20 процентов из группы пожарных, которые были самыми первыми спасателями, прибывшими во Всемирный торговый центр 11 сентября 2001 года, сказали, что хотели бы получить таблетку, чтобы стереть свои ужасные воспоминания. Сказать, что профессор Лофтус была удивлена этими данными, – это не сказать ничего. По ее собственным словам, она бы «приняла наркотик, если бы пережила насилие»¹⁹. Разумеется, хотя она, похоже, не совсем поняла связь, Бет уже «подверглась насилию» – это были ужасные потери ее матери и дома ее детства.

Независимо от того, как сильно травмированный ребенок, такой как юная Бет, хочет убежать от своих воспоминаний, они все равно будут преследовать его, коварные призраки, скрывающиеся в тени. Кто бы не хотел искоренить эти призраки из хранилищ своей памяти? Но с какими рисками и какой ценой для нашей уникальной человеческой сущности? Мы увидим с вами, что существуют более конструктивные и жизнеутверждающие способы приблизиться к нашим трудным воспоминаниям и привлечь их на свою сторону.

Болезненные воспоминания формируют нашу жизнь таким образом, о котором мы даже не подозреваем. Подобно многоголовой Гидре (даже при нашей тщетной, на грани краха, борьбе за то, чтобы отрубать ей голову за головой), эти воспоминания вернутся, чтобы впиваться в нас, преследовать нас и формировать нас, вне зависимости от того, насколько сильно мы стремимся устранить, отрицать или вычистить их. Как мы можем работать вместе с ними, а не против них, получая доступ к заключенной в них спрессованной энергии, и, используя ее, освободиться от их мертвой хватки?

Давайте признаем, что в конечном счете оба этих взгляда на память ошибочны, особенно в отношении той роли, которую память играет в исцелении травм и других ран психики и души. Оба лагеря и их средства доказательства, по сути, сталкиваются со своими собственными неразрешенными травмами, психодинамическими проблемами, научными предубеждениями, предрассудками и избирательным подходом при отборе данных в поддержку своих жестких позиций. Это похоже на то, как если бы каждая группа рассматривала другую сторону как изначально нечестную или, хуже, предполагала, что все убеждения и данные другой стороны автоматически ошибочны, даже если исследования или клинические наблюдения проводились методично и результаты соответствовали другим данным. На мой взгляд, обе группы занимали излишне оборонительную позицию и совершенно не желали учиться друг у друга. К сожалению, их разногласия сталкивались друг с другом не в научных аудиториях, в свете объективности и открытого рассмотрения, а больше в судах, бульварной прессе и борьбе за общественное мнение – зачастую через подачу от медиазнаменитостей.

Но еще большим краеугольным камнем всех этих «войн за память» является широкое непонимание природы самой памяти.

2
Фабрика памяти

Воспоминания из этого и состоят…

СТРОКА ИЗ ПЕСНИ

Чтобы понять природу травматической памяти, необходимо отступить от обрывистого края «войны за память» и начать прикасаться к различным нитям, которые, сплетаясь вместе, образуют многофактурную ткань того, что мы называем памятью. Если говорить в общем, существует два типа воспоминаний: эксплицитные и имплицитные, причем первые являются сознательными, а вторые относительно бессознательны. Это две системы памяти, каждая из которых имеет по крайней мере две широкие подкатегории, выполняют разные функции и опосредованы различными нейроанатомическими структурами мозга. Обе они служат для того, чтобы направлять нас (см. рис. 2.1) и помогать ориентироваться в различных жизненных ситуациях и проблемах.

Рис. 2.1. Типы воспоминаний.

Эксплицитная память: декларативная и эпизодическая

Да, я заявляю!

СКАРЛЕТТ О’ХАРА, «УНЕСЕННЫЕ ВЕТРОМ»

Декларативная память является наиболее известной подкатегорией эксплицитной памяти. Она представляет собой каталог подробных данных: эдакие «списки покупок» и всякие иные «списки» и «перечни» в мире памяти. Декларативная память позволяет нам сознательно запоминать что-то и рассказывать об этом сравнительно достоверные истории – истории с началом, серединой и концом. Большинство непрофессионалов, как, собственно, и многие психотерапевты, думая о памяти, обычно имеют в виду именно эту конкретную ее форму. Только этот один конкретный тип памяти мы можем активно и сознательно вызывать или декларировать. Общая роль декларативной памяти заключается в передаче отдельных фрагментов информации другим людям. Эти семантические, «содержательные» воспоминания объективны и лишены чувств и эмоций. Без декларативной памяти не было бы автомобилей, самолетов, компьютеров, электронной почты, смартфонов, велосипедов, скейтбордов и даже ручек. Разумеется, не было бы и книг. Без нее огнем, вероятно, так и не стали бы пользоваться, это знание не распространилось бы по всему миру, а мы все еще беспомощно ютились бы в сырых, темных пещерах. Короче говоря, цивилизации в том виде, в каком мы ее знаем, не существовало бы.

Декларативные воспоминания относительно упорядочены и аккуратны, как высокоорганизованная кора головного мозга, которую декларативная память использует в качестве жесткого диска и своей операционной системы. Хотя декларативная память является наиболее сознательной и произвольной из всех систем памяти, она, безусловно, мало чем может заинтересовать, и с психотерапевтической точки зрения там мало чем можно поживиться.

Для целей углубленного психодинамического подхода сами по себе декларативные воспоминания редко имеют терапевтическую значимость. Однако для многих когнитивных и поведенческих вмешательств они, напротив, играют базовую роль.

Если о декларативной памяти можно говорить как о «холодной» фактической информации, то эпизодическую память – вторую форму эксплицитной памяти – напротив, можно назвать «теплой» и рельефной. Эпизодические воспоминания часто наполнены оттенками чувств и витальностью, будь то со знаком плюс или минус, наш личный жизненный опыт закодирован в них основательно и богато. Они образуют динамический интерфейс между рациональной (эксплицитной/ декларативной) и иррациональной (имплицитной/эмоциональной) сферами. Эта посредническая функция способствует формированию связных повествований, ярких историй, которые мы рассказываем себе и другим и которые помогают нам осмыслить нашу жизнь.

Установление связей, обработка чистых эмоций, нюансов чувств, фактов и коммуникаций с отдельными людьми играет важную роль в том, чтобы выйти из травмы, где будущее едва отличается от прошлого, – к будущему открытому, построенному на новом опыте, информации и возможностях.