Kitobni o'qish: «Избранное. Статьи, очерки, заметки по истории Франции и России»

© П.П. Черкасов, 2021

© Издательство «Весь Мир», 2021

Вместо предисловия¹

Пётр Петрович, знаю, что ваша основная профессиональная тема – это Франция и ее отношения с Россией. А как вышло, что именно эта тема стала для вас основной?

– Дело в том, что родился я вскоре после окончания войны, когда еще остро ощущалась память о ней. Мой отец прошел всю войну до Будапешта, был ранен.

Не удивительно, что все немецкое в моем детском сознании ассоциировалось с фашизмом, и потому симпатий вызывать не могло. Когда пошел в пятый класс, встал вопрос о выборе иностранного языка – немецкий или французский? Разумеется, я сразу же выбрал французский.

Мои детские годы прошли в военных гарнизонах, где служил отец. То ли в четвертом, то ли в пятом классе в гарнизонной библиотеке мне попались «Три мушкетера» Александра Дюма, и я был, как говорят французы, «enrolé» – «завербован». Именно тогда возникла любовь к Франции, ее истории и литературе. Начиная с Дюма, читал переводную французскую литературу, которую разрешалось давать детям и подросткам. К сожалению, в те годы нельзя было самому пробраться к книжным полкам. За библиотечной стойкой сидела строгая дама, которая жестко регламентировала, что тебе надо читать, а что не надо. Поэтому, скажем, Мопассан был для нас под запретом. Да я и не подозревал тогда о существовании такого писателя.

А по окончании школы поступил на исторический факультет, и уже на первом курсе выбрал специализацию по Франции, чем немало удивил кафедру. Представьте: является первокурсник и заявляет, что хочет заниматься современной Францией, в то время как специализация в университете начиналась только с третьего курса. На кафедре, конечно, изумились, но все-таки пошли мне навстречу. Я работал по избранной теме все годы учебы, и подготовил диплом, посвященный франко-западногерманским отношениям в период Пятой республики, когда у власти во Франции находился генерал де Голль.

Кстати, в студенческие годы мне посчастливилось своими глазами увидеть де Голля, который летом 1966 года приезжал в Москву с официальным визитом. Я оказался среди многотысячной толпы на площади перед Моссоветом, с балкона которого выступал генерал де Голль. Помню, шел проливной дождь, но народ, заполнивший всю проезжую часть улицы Горького (Тверскую), не расходился и громко приветствовал президента Франции. Автотранспорт и троллейбусы остановились, По-моему, это был единственный случай самоорганизации москвичей, когда райкомы партии никого насильно не сгоняли на мероприятие. Люди сами пришли. Огромная толпа стояла под дождем все время, пока выступал де Голль.

– Он тоже под дождем стоял? Над ним держали зонтик?

– У него был рост под два метра, поэтому – да, сопровождающие пытались все время подпрыгивать и поднимать над ним зонтик, но не очень получалось. Хорошо помню его последние слова: «Да здравствует вечная Россия и вечная Франция!» Это был 1966-й год, мне было 20 лет, и я, конечно, остался под большим впечатлением от того, что увидел великого человека, так непохожего на наших тогдашних бесцветных вождей.

Потом – Институт мировой экономики международных отношений Академии наук СССР, аспирантура, кандидатская на тему: «Политика Франции в Юго-Восточной Азии после 1954 года». Это когда Франция лишилась своих колониальных владений – Вьетнама, Камбоджи и Лаоса. Затем – работа в течение 20 лет в ИМЭМО, а в 87-м году я перешел в Институт всеобщей истории. Хотя в ИМЭМО, по-прежнему, остаюсь на полставки.

– Ведь он сейчас носит имя Примакова?

– Да, Евгений Максимович семь лет был у нас заместителем директора, а позже, уже в середине 80-х, вернулся директором Института.

Почему я перешел к изучению истории российско-французских отношений?

Все началось в 1989 году, когда, став «выездным», я оказался на франкосоветском коллоквиуме, посвященном двухсотлетию Французской революции. Тема коллоквиума – «Якобинство и большевизм». Мне поручили вести одно из заседаний. Теперь это называется модератор.

После окончания заседания ко мне подошел на фуршете, или, как говорят французы, на «бюффе», некий месье и представился сотрудником французского издательства, которое хотело бы заказать мне книгу или перевод уже имеющейся у меня работы. В то время у меня была готовая книга «Генерал Лафайет». Именно ее я и предложил. Издатель поморщился и сказал: «Вы знаете, месье, Французская революция у нас изучена вплоть до самого нижнего уровня – до департаментов, городов и сельских коммун. Поэтому, вряд ли вы сможете сказать здесь что-то новое».

Меня эта мысль поразила. Мы ведь жили в закрытом государстве, на периферии мировой исторической науки. Редко кого из нас выпускали за границу, чтобы поработать в зарубежных архивах и библиотеках. Более того, нас обязывали вести непримиримую идейную борьбу с «буржуазной» историографией, которая, понятное дело, все извращает и фальсифицирует. Свою скромную миссию мы тогда видели исключительно в историческом просвещении собственных граждан, особенно молодежи. Но то, что мне сказал месье Бонжини – так звали издателя – запало в душу. Я подумал – а зачем я вообще занимаюсь исследованиями, если они имеют столь ограниченную степень научной ценности? Как дальше жить, как работать?

И, по здравом размышлении, пришел к выводу, что надо заниматься исследованиями на стыке истории России и Франции, где уж точно можно найти и сказать что-то новое, свое. Так я и занялся изучением истории российско-французских отношений.

В те годы (1980-е) можно было достаточно свободно работать, скажем, в архиве Министерства иностранных дел СССР досоветского периода. Теперь он называется Архив внешней политики Российской империи. В принципе, там можно было получить все нужные материалы. Я читал донесения русских послов из Парижа, но мне не с чем было их сопоставить. Получалась односторонняя, во многом искаженная картина.

К счастью, уже при Горбачеве мы постепенно стали выезжать за границу и работать во французских архивах. Это, конечно, был прорыв. Мы, историки-международники, получили, наконец, возможность смотреть на объект своего исследования с двух сторон. Можно сказать, что как исследователь, работающий с первоисточниками, я состоялся именно в начале 1990-х, хотя за спиной было двадцать лет работы с печатными изданиями – французской периодикой, статистикой, парламентскими дебатами, мемуарной и научной литературой. Теперь же у меня появилась возможность поисков и сопоставления российских и французских архивных документов.

Начал я с XVIII века, поскольку регулярные отношения между Россией и Францией установились с визита Петра I в Париж в 1717 году.

– Не такие уж долгие отношения,

– Да, хотя первый французский посол побывал в Москве еще в 1586 году, при царе Федоре Иоанновиче, сыне Ивана Грозного. Но это было не постоянное посольство в нынешнем его понимании. Это была разовая поездка без каких-либо последствий. Регулярные, т. е. постоянные дипломатические отношения между Россией и Францией возникли только триста лет назад. Я и пошел в своих исследованиях по хронологии, начиная с Петра иногда, правда, от нее отступая. В середине 90-х годов выпустил первую книгу по этой проблематике. Называлась она: «Двуглавый орел и королевские лилии».

– Двуглавый орел – это понятно, а королевские лилии? Герб Франции?

– Да, это символ династии Бурбонов, отраженный в гербе Французского королевства – три желтые лилии на синем фоне. Эта книга была написана уже на архивных источниках двух стран. Потом у меня вышла книга «Екатерина II и Людовик XVI». Как и предыдущая, она была подготовлена на двусторонних источниках из архивов Москвы и Парижа. А потом появилась третья монография – «Елизавета Петровна и Людовик XV».

– А «Екатерина Ни Вольтер», например?

– Этой темой у нас в Институте занимается группа исследователей под руководством доктора исторических наук Сергея Яковлевича Карпа, руководителя Центра по изучению XVIII века. Сотрудники С.Я. Карпа изучают как раз идейные и культурные связи между Россией и Францией в век Просвещения.

– Ведь эти связи всегда были достаточно глубокими.

– Конечно, в отличие от дипломатических, они, действительно, более глубокие и более содержательные. С двусторонней дипломатией у нас с Францией часто не ладилось.

– А потом вы написали книгу о Наполеоне III. Не самая популярная фигура. Почему именно о нем?

– Дело в том, что он не только в нашей, но и во французской литературе был, можно сказать, оклеветан. Главная к нему претензия на его родине – он проиграл войну с Пруссией, которую вообще не надо было начинать. И вот за то, что он ее проиграл, за то, что у Франции отобрали Эльзас и Лотарингию и наложили на нее многомиллиардную контрибуцию, французы Наполеона III терпеть не могут до сих пор.

– Несмотря на ваши усилия?

– Ну, мои усилия здесь не играют никакой роли. Разве что для наших читателей, интересующихся историей Франции. В свое время Карл Маркс дал «каноническую» оценку Наполеону III, буквально «уничтожив» его. А возражать Марксу, как и Ленину, в СССР было совершенно невозможно и даже опасно.

В самой Франции были два гиганта – Виктор Гюго и Эмиль Золя, которые так «приложили», говоря неакадемическим языком, Наполеона III, что их «приговор» не подвергался сомнению до самого последнего времени, когда среди французских историков начался пересмотр оценки деятельности Наполеона III.

– Но это все-таки художественное слово.

– Дело в том, что художественное произведение всегда оказывает гораздо большее влияние на умы, на сознание, чем любая научная монография. Если мы когда-нибудь научимся писать свои книги как Золя и Гюго, это было бы прекрасно. Но не уверен, что когда-нибудь это случится.

– Пушкин так написал о Сальери, что теперь его все считают отравителем, хотя это не достоверный исторический факт.

– Вот именно. В 2008 году исполнилось двести лет со дня рождения Наполеона III. Я в это время был во Франции в научной командировке, а в один из вечеров оказался в гостях у мадам Элен Каррер д’Анкосс. Это глава Французской академии, крупнейший русист.

– Интересно, на каком языке вы с ней разговариваете?

– С ней я разговариваю на русском, поскольку она русского происхождения, точнее русско-грузинского: среди ее предков – графы Комаровские, Панины, Палены, Орловы и много кто еще из русских аристократов. Она родилась в эмиграции, в русской среде.

Так вот, я у нее поинтересовался, почему во Франции юбилей Наполеона III был всеми проигнорирован? «Не всеми», – ответила мадам Каррер д’Анкосс.

Она мне рассказала, что в канун этого юбилея Министерство обороны Франции отправило самолетом небольшую делегацию в Лондон, в окрестностях которого умер и был похоронен бывший император. В делегацию входили два-три генерала, кто-то из представителей Императорского дома Франции (там есть и такой) и она, как Постоянный секретарь Французской академии. Прилетели, отслужили молебен, возложили цветы и вернулись обратно. Никаких следов в СМИ этот неофициальный визит не оставил.

Для себя я решил, что займусь Наполеоном III и его отношениями с Александром II. Они были современниками и возглавляли две крупнейшие европейские державы. Оба они – значительные фигуры. С одной стороны, «Царь – Освободитель», можно сказать, наш русский Линкольн. С другой – государственный деятель, способствовавший модернизации Франции, первым из европейских правителей пытавшийся проводить социальную политику.

В результате нескольких лет работы в 2015 году появилась моя монография «Александр II и Наполеон III. Несостоявшийся союз». Эту книгу я писал, как и предыдущие работы, на первоисточниках. В ней представлена достаточно детальная картина русско-французских отношений от окончания Крымской войны в 1856 году до падения Второй бонапартистской империи в 1870-м.

– Почему же союз так и не состоялся?

– Когда французы водрузили свой триколор (а англичане – «Юнион Джек») на Малаховом кургане в Севастополе, стало ясно, что мы проиграли Крымскую войну. Это стало сильнейшим ударом по нашей национальной гордости. И в этот самый момент один из победителей, Наполеон III, предлагает свою дружбу Александру II, только что вступившему на престол.

Почему он это сделал? Что имел в виду? Как развивалось русско-французское сближение, и почему из этого ничего не получилось? Когда и почему наша дружба закончилась? Все эти вопросы меня и заинтересовали.

А не получилось ничего по той простой причине, что в очередной раз, в 1863 году, восстали поляки, стремившиеся к национальной независимости, а мы их в очередной раз жестоко подавили. Во Франции к этому отнеслись, мягко говоря, неодобрительно. Около российского посольства в Париже устраивались многочисленные протестные акции. Французы единодушно осудили карательную операцию русской армии и требовали наказать Россию, вплоть до объявления ей войны.

Наполеон III сказал тогда нашему послу: «Я не могу пойти против общества». Да и сам французский император разделял общественные настроения. Столь ясно выраженная позиция и сорвала едва начавшееся сближение между Россией и Францией. Разумеется, были и другие причины, которые я исследовал в своей работе.

– А у нас всегда могли пойти, да и сейчас нередко могут,

– В этом, кстати говоря, принципиальное отличие нашей политической культуры и традиции от политической культуры и традиций Франции. У нас часто в истории игнорировали мнение общества, и эта традиция в определенной степени сохраняется до сих пор. Но все же, надо признать, что современное российское общество качественно отлично от советского общества 1960—1970-х годов, не говоря уже о сталинских временах.

Во Франции же всегда было по-другому. Почему? Этим вопросом я постоянно задаюсь в своих исследованиях.

Сейчас вот приступаю к новой книге с рабочим названием: «Россия и становление Третьей республики во Франции в 1870-е годы».

– Это время после отречения Наполеона III?

– Да, в результате поражения Франции во Франко-прусской войне в начале сентября 1870 года пала Вторая империя. Наполеон III вынужден был отречься, отправился в изгнание, где и умер. На обломках Второй империи родилась Третья в истории Франции республика.

Теперь вот изучаю этот исторический период, а параллельно завершаю книгу «Первые лица Франции. От Генриха IV до Эмманюэля Макрона». Она будет адресована широкому читателю, которому может быть интересна история Франции последних четырехсот лет.

Помимо собственно исследовательской работы, много лет занимаюсь публикацией найденных в архивах документов, а также редактирую выходящий с 1995 года тематический сборник «Россия и Франция XVIII–XX века». Вышло в свет уже двенадцать томов. В сборнике представлены статьи и документальные публикации по всему хронологическому и проблемному диапазону истории отношений между Россией и Францией. Среди наших авторов, как российские, так и иностранные, прежде всего французские, авторы.

– Мы сказали о том, что культурные отношения России и Франции всегда были чрезвычайно глубокими. Это проявлялось даже в том, что дворяне говорили по-французски зачастую чаще, чем по-русски, У Пушкина в лицее была кличка «Француз», Почему, как вы думаете? Эта традиция ушла? Не в этом ли причина упадка нашей культуры?

– Общее падение культуры, конечно, имеет место, но дело не только в этом. Действительно, французский язык преобладал вплоть до конца XIX века. Где тогда была Франция и где – Соединенные Штаты? Америку долго всерьез не воспринимали. В XIX и тем более в XVIII веке это была какая-то далекая периферия.

А Париж на протяжении двухсот лет считался «столицей мира», законодателем политической и всякой другой моды. Поэтому именно французский был языком международного общения. На нем велись переговоры, составлялись документы, тексты международных договоров. Дело порой доходило до абсурда. Например, вся дипломатическая переписка МИД России, по крайней мере, с середины XVIII века, велась только на французском языке. Французским влиянием была пронизана вся наша правящая и интеллектуальная элита. Вплоть до захудалых помещиков, которые сидели у себя в деревне, – они тоже старались говорить. Правда, на удивительной смеси «французского с нижегородским», как справедливо заметил один из наших классиков.

И лишь в начале XX века в России началось «возвращение к национальным истокам», когда и русские дипломаты стали, наконец, вести официальную переписку на родном языке, когда Санкт-Петербург был переименован в Петроград.

Но преобладающее французское влияние, безусловно, имело положительную сторону. С XVIII века в Россию потоком шла французская литература. Люди, умевшие читать, желавшие получить знания, читали не только романы, как барышни в «дворянских гнездах», но и французских мыслителей, просветителей, другую серьезную литературу. Так и получилось, что формирование русской интеллектуальной элиты происходило под сильным французским влиянием. Кстати, под этим влиянием вырос и русский либерализм, и революционный радикализм. Наши либералы и революционеры – это последователи французских учителей, «замутивших» у себя на родине четыре революции.

– На основе французской культуры?

– Да, но не только, конечно, французской.

Преобладающее французское влияние пошло на спад после Второй мировой войны, одновременно с общим ослаблением Франции, потерпевшей в 1940 году сокрушительное поражение.

На эту тему есть исторический анекдот. Когда фельдмаршала Кейтеля привели подписывать капитуляцию в Карлсхорсте, он вдруг увидел за столом, рядом с Жуковым, Теддером и Спаатсом, французского генерала де Латра де Тассиньи. Говорят, Кейтель выронил монокль и воскликнул, глядя на француза: «Как, и они тоже нас победили?!» Это, конечно, исторический анекдот, но он о чем-то говорит.

Честь бесславно капитулировавшей в 1940 году Франции спас генерал де Голль и участники французского Сопротивления, не смирившиеся с поражением и продолжившие борьбу за освобождение своей страны. В результате Франция оказалась в числе держав-победительниц.

И все же после войны влияние Франции, в том числе и культурное, стало заметно снижаться. Некоторое время, по инерции французский язык еще оставался языком международного общения, но он неуклонно вытеснялся английским или, скажем так, – «американским». Думаю, мое поколение было последним, кто еще успел испытать сильное французское культурное влияние, прежде всего, через художественную литературу, шансон (не путать с нашим полублатным песенным жанром) и кинематограф.

– Как же без «Фантомаса»-то жить!

– «Фантомас» и «Анжелика», были, пожалуй, последними всплесками интереса массового зрителя к французскому кино. А более взыскательный советский зритель увлекался кинематографом «Новой волны», смотрел фильмы Роже Вадима, Рене Клемана, Марселя Карне…

А потом Европу буквально накрыла волна американизации – с роком, джинсами и кока-колой. Французский язык потерял прежние позиции. В школах и университетах во всех странах упор стал делаться на английский язык, что мы сейчас и имеем. То же самое, кстати, происходит и во Франции.

– Неужели забывают французский?

– Да нет, конечно. У французов развито чувство национального достоинства. Некоторые даже гордятся тем, что не любят изучать языки, как, между прочим, и американцы. Но одновременно, французская элита, да и молодежь, понимают, что без английского сегодня никуда.

– А как вы думаете, что в российско-французских отношениях наиболее ценно?

– Когда я только начинал в середине 1960-х изучать Францию, в нашей печати, т. е. в пропаганде, вдруг заговорили об «особом характере» отношений между СССР и Францией. Действительно, тогда, при де Голле, с середины 1960-х годов, возникли некие особые отношения между СССР и Францией. Но это имело очень простое объяснение. Де Голль дистанцировался от Вашингтона и военной организации НАТО. При этом, надо подчеркнуть, он никогда не был подвержен антиамериканизму, как это у нас тогда представляли. Он был патриотом Франции – великим патриотом. Де Голль хотел, чтобы США, которые стали доминировать в западном сообществе, уважали его страну, ее место в мире, не пытались ее унизить или подчинить своему влиянию, как Южную Корею. Не добившись понимания со стороны Вашингтона, де Голль решил опереться на СССР в борьбе за место Франции в мире. Но при этом он никогда не играл в нашу игру. СССР ему был нужен исключительно для обеспечения интересов его внешней политики, что ему и удалось. Он вывел Францию из военной организации НАТО, штаб которой вынужден был переместиться из Парижа в Брюссель.

– Он уважать себя заставил,

– Да, заставил. Мы с готовностью предоставили ему такую возможность, преследуя собственные цели – раскачать западный блок, стимулировать в нем внутренние противоречия. Но в чем-то мы переоценили наши возможности оказывать влияние на де Голля. С ним это было невозможно, как, впрочем, и с его преемниками – Помпиду, Жискар д’Эстеном или Миттераном. Но и после ухода де Голля в 1969 году наша пропаганда продолжала твердить об «особых отношениях» между Москвой и Парижем, хотя оснований для этого становилось все меньше и меньше.

Я постепенно приходил к выводу, что в наших отношениях с Францией было все гораздо сложнее и не столь уж безоблачно. Между Францией и Россией дипломатические отношения существуют уже триста лет, но из них не более 50–60 лет можно отнести к сравнительно благополучным. Поистине «золотым веком» в наших отношениях были 1890—1900-е годы – время Франко-русского союза, конец которому положили большевики в 1917 году

Сближение и тесное взаимодействие России и Франции имело место в основном в периоды отдельных войн, когда мы на время оказывались союзниками. Все остальные двести пятьдесят лет – либо равнодушие, либо откровенная неприязнь.

– А почему так?

– Дело в том, что у нас с Францией никогда не было прямых противоречий, как, скажем, с Турцией, Германией, Англией или Соединенными Штатами. Но очень часто обе страны оказывались в противоположных союзах. Долгое время (XVII–XVIII века) друзья Франции – Швеция, Польша и Турция – для России были заклятыми врагами, которые блокировали ее попытки «выйти» к морям и «войти» в Европу. С другой стороны, «исторические противники» Франции – Габсбургская империя и Англия – были тогда партнерами России. Это обстоятельство и делало невозможным наше взаимодействие с Францией. Именно по этой причине весь XVIII век мы не могли найти с ней общий язык.

Но была и вторая, не менее важная причина – несовместимость политических культур и традиций двух стран, о чем я уже говорил. В России общество всегда было придавлено, находилось в подчиненном положении по отношению к государству. Во Франции же общество практически всегда было независимо от государства. Более того, по крайней мере, с XVIII века оно оказывало возраставшее влияние на внутреннюю и внешнюю политику Франции.

Когда мы говорим о философах – Вольтере, Дидро, д’Аламбере, то они в общем и целом симпатизировали России, видели, как Петр, а потом Екатерина вытаскивают страну из «варварства» и пытаются вовлечь ее в европейское культурное и политическое пространство. Так думали философы, но не все. Скажем, Жан-Жак Руссо откровенно не любил Россию, он считал, что русские как были «варварами», так ими остались. Он был убежден, что Петр I слишком рано цивилизовал свой народ, который к этому не был готов. Вторая его претензия к Петру, не лишенная, надо сказать, оснований, состояла в том, что Петр, как писал Руссо, пытался зачем-то сделать из русских то ли немцев, то ли англичан, вместо того, чтобы делать своих подданных просвещенными русскими. В самом деле, насильственное бритье бород и столь же насильственное переодевание дворян в европейские панталоны само по себе не делало русских европейцами в западном понимании. Все это было не более чем фасадом, за которым скрывалось нечто совсем не европейское. А во Франции общество с давних пор было не только автономно, но и критично по отношению к государству.

Если мы сравним две, казалось бы, родственные модели – французский абсолютизм и русское самодержавие, то увидим, что это далеко не одно и то же. Французский абсолютизм не контролировал в своей стране всё и вся, как это было в России вплоть до 1905 года. Со времен раннего Средневековья города во Франции имели вольности и сохраняли свои свободы. И крепостное право исчезло во Франции за четыреста лет до того, как это произошло в России.

Поэтому во французском обществе всегда существовало настороженно-недоверчивое, а временами и враждебное отношение к «деспотической» России, «стране рабов». Проблема в том, что нам последние двести лет приходилось иметь дело не только с правительством, но и с французским обществом, а это усложняло и до сих пор усложняет задачу.

– И всё же, при всей нашей разнице, в чем вот нам с Францией стоит развивать отношения, в какой области?

– Сейчас всё очень сложно. В условиях евро-атлантической солидарности, которой Франция вынуждена следовать, ее правительство ограничено в своих действиях. Взять хотя бы экономику. Вы же понимаете – санкции. Франция обязана их придерживаться.

И все же с государством всегда можно договориться, потому что государство по определению руководствуется рационально-прагматическими соображениями, думает о том, что соответствует национально-государственным интересам. Поэтому общий язык с правительством во Франции можно найти даже в условиях санкций.

С обществом договориться куда труднее, потому что для него, для общества, прагматические интересы не имеют первостепенного значения. Здесь действуют другие принципы, относящиеся к области политической культуры и морали.

В истории франко-российских отношений, пожалуй, только однажды позиция французского правительства полностью совпадала с общественными настроениями. Это было на рубеже XIX–XX столетий, когда Россия оказалась единственной европейской державой, которая протянула руку помощи Франции, разбитой и униженной Германией в 1871 году. Тогда даже непримиримые либералы и социалисты во Франции поддержали франко-русский военный союз, несмотря на неприятие ими русского самодержавия. Это, кстати, повторилось на исходе Второй мировой войны, когда де Голль заключил со Сталиным договор о союзе и взаимной помощи.

Но в целом для французского общества принципиально важной остается приверженность демократическим, либеральным ценностям, уважение к которым оно хотело бы видеть и в России. В силу разных причин, в том числе из-за наблюдающейся русофобской кампании на Западе, прогноз пока неблагоприятный. К сожалению, чуть ли не по пальцам можно пересчитать, видных представителей французского интеллектуального сообщества, которые сегодня относят себя к числу наших друзей. Намного больше тех, кто выступает с антироссийских позиций, причем, зачастую теряют чувство меры. Приведу только один пример.

Когда в позапрошлом году я был в Париже в очередной научной командировке, в книжном магазине «FNAC» мне попалась книга, которую я приобрел. Знакомство с ней повергло меня в уныние.

– Почему?

– Написала ее одна дама, не буду называть ее фамилии… Так вот, автор, среди прочего, составила внушительные списки своих же соотечественников – политиков, предпринимателей, журналистов, деятелей культуры и науки, которых она отнесла к «прокремлевской» агентуре. Невольно приходит сравнение с печально известным киевским сайтом «Миротворец».

Меня в данном случае заинтересовали наши коллеги-историки.

– Нашли?

– Практически все там оказались. Почти все, кто с нами поддерживают контакты, все кто с нами встречается на коллоквиумах, на конференциях, приезжает в Москву – это все «агенты Кремля», «агенты Путина», даже если сами они об этом не подозревают.

– Они в это верят?

– Видимо, да. Русофобия, к сожалению, сейчас в тренде, она пользуется повышенным спросом. И упомянутая книга появилась, конечно же, не случайно.

Одновременно «агентами Кремля» пишущая дама объявила и тех россиян, кто развивает сотрудничество с Францией – в области культуры, науки и образования. Все они якобы выполняют «задания Кремля». Среди этих «агентов влияния» – Валерий Гергиев, художественный руководитель Мариинского театра, маэстро Владимир Спиваков и Юрий Башмет, режиссер Павел Лунгин, академики Пиотровский, Горкунов и Чубарьян, ныне уже покойный Олег Табаков, другие выдающиеся представители российской культуры. Ну что здесь сказать! У меня нет слов!..

– В общем, все значительные люди,

– Да, все заметные деятели науки и культуры, которые бывают во Франции и пытаются развивать наши двусторонние контакты.

Все это удручает, потому что нынешняя русофобская истерия приняла опасные масштабы, ею, как вирусом, поражена значительная часть французского общества. И где же тут толерантность – последнее достижение западной демократии?..

– Давайте все-таки закончим каким-нибудь оптимистическим примером, если он есть,

– Вы правы! Нельзя терять оптимизма. Даже в самые худшие времена нас с французами всегда выручало одно спасительное средство – культура. Несмотря ни на что, русская, российская культура по-прежнему сохраняет влияние во Франции. Позвольте одно личное отступление. Во время одной из командировок в Париж, где я провел два месяца, мне предложили «студию», в которой почему-то не оказалось ни Интернета, ни даже телевизора. Правда, квартира находилась в Латинском квартале, с его неповторимым микроклиматом.

В моем распоряжении был только старый радиоприемник, через который вечерами, когда не был в гостях, я слушал полюбившуюся мне музыкальную станцию «Radio Classique». И что меня тогда поразило – до 25 % звучавшей музыки составляли или произведения русских композиторов, или исполнителями были наши музыканты – как здравствующие, так и ушедшие – Рихтер, Гилельс, Ростропович…

Рискую показаться пафосным, но я испытывал чувство гордости за нашу великую культуру и ее хранителей.

Пространство культуры, не знающее национальных границ и не подверженное санкциям, нельзя уничтожить. Можно ввести экономические санкции, разорвать (денонсировать) любой договор, любое соглашение, но не культурные обмены, если, конечно не впасть во времена «санитарного кордона» и холодной войны. И в этом смысле наши контакты с французскими коллегами по линии исторической науки – это тоже важный элемент культурного взаимодействия России и Франции.

Ну а если вернуться к политике…

История убедительно показывает: не бывает вечных врагов, тем более что мы с Францией не противники. Вспомним. Франция с XIV века сто лет вела войну с Англией. На протяжении почти всего XVIII века опять воевала с той же Англией на морях и в колониях. Историческое противоборство двух стран продолжил Наполеон. Далее – 250 лет Франция противостояла Габсбургской империи с XVI века, и вплоть до середины XVIII-ro. Но все это прошло, как прошли 70 лет непримиримой вражды Франции и Германии. Миллион триста тысяч французов полегли на полях Первой мировой войны – такого вообще никогда не было в истории Франции, почему Первая мировая у французов и называется «Великой войной», «La Grande guerre». Потом – нацистская оккупация Франции. Но и это прошло. В наше время трудно найти в мире более тесно связанные между собой государства, чем Франция и Германия.

Поэтому я думаю, надо просто набраться терпения и работать на сближение, на преодоление противоречий и разногласий, а не накапливать и не предъявлять взаимные претензии. Мы, историки – не прокуроры, а, скорее адвокаты российско-французского диалога, а возможности для развития такого диалога, безусловно, сохраняются.

1717–2017: Итоги и уроки

Выход очередного сборника «Россия и Франция: XVIII–XX века» совпадает с памятным рубежом в истории российско-французских отношений. Триста лет назад, в 1717 году, Петр I с официальным визитом побывал во Франции. Одним из результатов этой, поистине исторической, поездки русского царя стало установление дипломатических отношений между двумя странами на регулярной основе, т. е. с учреждением в Санкт-Петербурге и Париже постоянных дипломатических миссий.

История же двусторонних официальных контактов, если оставить за скобками династический брак между Анной (Киевской), дочерью Ярослава Мудрого и королем Франции Генрихом I (1051 год), началась в последней трети XVI века.

Первое официальное посольство Франции в Россию датируется 1586 годом, когда в Москве правил Федор Иванович, сын Ивана Грозного, а первым французским послом в тогдашнюю Московию был направлен Франсуа де Карль (Sieur Francois de Carle), доставивший царю письмо короля Генриха III. С тех пор Москва и Париж изредка обменивались посольствами, но лишь в начале XVIII столетия в обеих столицах обозначился устойчивый интерес к взаимодействию в решении европейских проблем, что потребовало установления между ними регулярных дипломатических отношений.

История российско-французских отношений за истекшие со времени приезда Петра I в Париж триста лет показывает, что в них постоянно присутствовали две тенденции – к сближению и отдалению. Первая из них в отдельные исторические моменты приводила обе страны к тесному взаимодействию и даже к военно-политическому союзу, в то время как вторая нередко оборачивалась взаимным отчуждением, перераставшим в неприязнь.

К сожалению, отношения между Россией и Францией в последние три года испытывают на себе преобладающее влияние негативной тенденции, усилившейся под воздействием политического кризиса на Украине, возвращения Крыма в состав России и гражданской войны в Сирии. Москва и Париж по-разному оценивают происходящие события, и это, безусловно, осложняет российско-французский диалог. Однако трехвековая история наших отношений, переживших разные времена, убедительно доказывает: всевозможные препятствия могут осложнить и даже затормозить на какое-то время этот диалог, но не способны остановить его. Здесь очень важную роль играет позиция гражданского общества в обеих странах.

Что касается России, то, независимо от всех перипетий, возникавших в официальных политических отношениях между двумя правительствами, постоянным, непреходящим оставался интерес к Франции в русском обществе, долгое время формировавшемся под влиянием французской цивилизации. Здесь уместно будет напомнить, что российский правящий класс и интеллектуальная элита, начиная с эпохи Просвещения, всегда испытывали сильнейшее влияние французской культуры. Достаточно вспомнить, что французский язык для подавляющей массы русского дворянства, а потом и интеллигенции, в течение полутора столетий был вторым, наряду с русским. Со своей стороны, русские либералы и революционеры во многом заимствовали идеи и опыт политической борьбы у своих французских учителей. Так или иначе, но в русском обществе никогда (за исключением войны 1812 года) не было антифранцузских (франкофобских) настроений.

Что касается Франции, то здесь можно говорить о сочетании русофильской и русофобской тенденций, проявлявшихся как в правительственной политике, так и в настроениях французского общества, в разное время подверженного симпатии или антипатии к России.

В основе «официального» русофильства во Франции всегда лежали преимущественно рационалистические, прагматические соображения правящих элит. Время от времени Франция нуждалась в поддержке со стороны России, и тогда ее охотно обхаживали, как это было, например, на рубеже XIX–XX веков. Но чаще официальная Франция легко обходилась без Петербурга или Москвы, и тогда в ее риторике громко звучали критические и даже осуждающие Россию мотивы.

Отношение французского общества к России было более сложным. Прежде всего, в нем отсутствовал политический прагматизм, свойственный правительственной политике. Зато сильнее чувствовалось влияние идеологического фактора. Чаще здесь звучало осуждение политических нравов, укоренившихся в «империи фасадов», как называл Россию маркиз де Кюстин, а временами во французском обществе неожиданно возникали, можно сказать, романтические представления о России. Со времен Вольтера французские интеллектуалы проявляли интерес к переломным моментам в российской истории (петровская европеизация начала XVIII века, социальный эксперимент, начатый Лениным и большевиками в 1917 году, хрущевская «оттепель», горбачевская «перестройка» и т. д.). В такие моменты у части французов возникали надежды в отношении России, обычно исчезавшие как мираж. С середины XIX века французы постепенно открывали для себя русскую культуру – сначала литературу и музыку, а впоследствии – современный балет, авангардное искусство, наконец, русскую икону. В определенной мере этот интерес к русской культуре сохранился вплоть до наших дней

Русофобия во Франции, возникшая одновременно с появлением на карте Европы Российской империи в первой четверти XVIII века, в решающей степени объяснялась качественным отличием российской политической культуры с присущими ей, как постоянно внушали французам, «варварством» и «азиатским деспотизмом» от французских (и в целом западноевропейских) стандартов. Этот тезис на протяжении последних трех столетий сопровождался утверждением, будто «агрессивная Россия» представляет постоянную «угрозу» для Европы.

Вспомним фальшивое «Завещание Петра Великого», ставшее пугалом для европейских политиков и одновременно идеологическим оправданием для попыток сдерживания и изоляции России.

На первый взгляд может показаться, что отчуждение (русофобия) во Франции явно превалировало. И действительно, за истекшие триста лет с трудом можно насчитать шесть-семь десятилетий относительно безоблачных отношений. Но ведь во внешней политике Франции, как впрочем, и России, данное обстоятельство не составляло исключения. Возьмем, например, франко-английские отношения. Сначала Столетняя война (1337–1453), затем морское и колониальное соперничество (почти весь XVIII век), переросшее при Наполеоне в борьбу на континенте. Или отношения Франции с Испанией и Австрией времен единой Габсбургской империи. Что мы здесь видим? Двести пятьдесят лет (начало XVI – середина XVIII вв.) ожесточенного противостояния. Наконец, более семи десятилетий вражды Франции и Германии, начиная с Франко-прусской войны 1870–1871 годов. Но все это в прошлом.

История убедительно показывает: не бывает вечных врагов, как не бывает и вечных союзников. Даже, казалось бы, неизменные национальные интересы, определяемые геополитическими факторами, могут менять приоритеты, что видно на примерах как России, так и Франции.

Исторический опыт свидетельствует, что между Россией и Францией никогда не было прямых противоречий. Имевшие место отдельные случаи конфронтации и даже двух, можно сказать, случайных войн между ними – в 1812 году и в Крымскую войну середины XIX века – были следствием их отношений с третьими странами. Даже в наши дни, существующие между Парижем и Москвой разногласия, в решающей степени определяются принадлежностью Франции к Европейскому союзу и НАТО, что навязывает Парижу совершенно определенные правила поведения, в том числе и в отношении России.

Поскольку перспектива присоединения России к этим двум интегрированным евроатлантическим объединениям представляется весьма туманной, необходимо искать взаимоприемлемые формы сосуществования (cohabitation) и сотрудничества на основе взаимного уважения интересов.

Запад с недавних пор активно продвигает такой политический инструмент, как толерантность. Толерантность к инакомыслию, к другому мировосприятию, к другой политической культуре, к другим культурным и религиозным ценностям…

Почему бы тогда не придерживаться такой же толерантности и в международных, и в двусторонних отношениях, если, конечно, речь не идет о попытке навязывания обязательного для всех евроатлантического стандарта.

* * *

Представленные в очередном выпуске сборника материалы отражают многообразие политических и культурных связей между Россией и Францией на протяжении последних трех столетий, когда центростремительные тенденции нередко входили в конфликт с центробежными. В отличие от политиков, озабоченных потребностями текущего момента, историки, как свидетели вечности, не могут идти на поводу той или другой из противоборствующих тенденций, обслуживая сиюминутные интересы правящего класса своих стран. Они обязаны учитывать и оценивать обе эти тенденции, всегда оставаясь при этом адвокатами диалога, но не конфронтации.

Предисловие к сборнику: Россия и Франция: XVIII–XX века.

Вып. 12. М., 2017. С. 5–8.

Статьи

Россия и Франция в XVIII веке: итоги и перспективы исследования

В истории взаимоотношений России и Франции XVIII век занимает особое место как эпоха становления русско-французских дипломатических, экономических и культурных связей.

Собственно история дипломатических отношений между двумя странами на регулярной основе начинается с подписания русско-французского договора в 1717 г.

Русско-французские отношения развивались и ранее. В принципе их начало можно датировать 1051 г, когда дочь великого князя киевского Ярослава Мудрого Анна была выдана замуж за французского короля Генриха I. Однако вслед за этим, в какой-то степени, быть может случайным событием, в русско-французских контактах наступала полутысячелетняя пауза, вызванная разделением церквей в 1054 г. на западную и восточную, феодальной раздробленностью Руси, подпавшей под 300-летнее монголо-татарское иго, и не в последнюю очередь – географической отдаленностью России и Франции, расположенных на противоположных сторонах Старого Света, С конца XVI в. контакты между Россией и Францией были восстановлены², но сводились лишь к эпизодическому обмену посольствами и миссиями, зачастую без определенных политических целей.

Заметный интерес к России появился во Франции лишь с середины XVII в., когда Алексей Михайлович, словно предвосхищая политику Петра – своего сына и преемника, – осторожно пытался ввести страну в семью европейских государств. Этот интерес окончательно определился в годы правления Петра I, поставившего целью своей политики превращение Россия в великую европейскую державу. Именно с Петра – с начала Северной войны в 1700 г. – можно датировать новую эпоху в истории непростых, часто конфликтных русско-французских отношений XVIII в. Это было время становления отношений России и Франции на новой основе взаимного интереса и равноправия. Русско-французские связи отныне превратились в важный фактор европейской политики.

Прежде всего, необходимо хотя бы к самых общих чертах определить внешнеполитические цели и интересы Россия и Франции в описываемую эпоху, выяснить степень их близости или расхождения.

Стратегические интересы России как крупнейшей евроазиатской державы требовали выхода к Балтийскому и Черному морям. Это было важнейшее условие преодоления ее исторически возникшего культурно-цивилизационного и политического отчуждения от остальной Европы. Выхода к морям требовали торгово-экономические интересы России, отставание которой в решающей степени объяснялось ее оторванностью от европейских рынков.

Необходимость преодоления искусственно возникшей замкнутости России сознавали уже Иван Грозный и Алексей Михайлович, но их попытки преодолеть эту замкнутость успеха не имели. Историческая миссия реализации давних национально-государственных интересов России выпала на долю Петра I. Азовские походы и Северная война обозначили два геостратегических направления внешнеполитических усилий Петра Великого – Черное и Балтийское моря.

Стремление Петра превратить Россию в великую европейскую державу натолкнулось на самое решительное противодействие ее давних противников – государств так называемого «Восточного барьера» – Швеции, Польши и Турции, – создававшегося усилиями французской дипломатии со времен Франциска I, Генриха IV и кардинала Ришелье. «Восточный барьер» воздвигался Францией не против России, а против Австрийских и Испанских Габсбургов с их гегемонистскими притязаниями, тем не менее, именно «Восточный барьер» долгое время разделял Россию и Францию.

Приверженность Франции союзам, образованным в XVI–XVII вв., антигабсбургская ориентация ее политики в решающей степени определили негативную позицию версальского двора по отношению к России, долго и безуспешно искавшей сближения с Францией,

Ответственность Франции за длительный период отчуждения в отношениях с Россией признавали авторитетные французские историки, и прежде всего А. Рамбо, подготовивший двухтомную публикацию дипломатических документов из Архива французского Министерства иностранных дел по истории франкорусских отношений с середины XVII в. до Великой французской революции³. Эта публикация, осуществленная в 1890 г, до сих пор остается основным документальным источником для изучения русско-французских отношений указанного периода. К сожалению, ни в дореволюционной России, ни в Советском Союзе не была осуществлена аналогичная публикация русских дипломатических документов об отношениях с Францией в XVII–XVHI вв.⁴

Рамбо принадлежит и научно обоснованная периодизация истории дипломатических отношений между дореволюционной Францией и Россией. Он выделял в ней пять основных периодов: 1051–1654 гг. – от Анны Ярославны и Генриха I до Алексея Михайловича и Людовика XIV; 1654–1726 гг. – от русско-польской войны, пробудившей во Франции интерес к России, до заключения русско-австрийского союза, превратившего Россию в противника Франции; 1726–1756 гг. – период 30-летней открытой враждебности между двумя странами, отмеченный временным разрывом дипломатических отношений (1748–1756); 1756–1775 гг. – от Семилетней войны, когда Россия и Франция оказались в составе одной коалиции против Пруссии и Англии, до воцарения Людовика XVI, при котором определилась тенденция к русско-французскому сближению; 1775–1789 гг. – «золотой век» в истории русско-французской дипломатии, время интенсивного сближения России и Франции, прерванного началом Великой французской революции⁵.

Периодизация Рамбо может быть принята с двумя поправками. Во-первых, русско-французские отношения составляют еще один самостоятельный период в эпоху Французской революции 1789–1799 гг. Во-вторых, при всей важности для русско-французских отношений времени правления Алексея Михайловича более верным представляется датировать исходный рубеж этих новых отношений началом Северной войны 1700 г, когда Россия впервые заявила о себе как о великой европейской державе.

Достоинство периодизации, предложенной Рамбо, заключается в том, что она ориентирована не на отдельные даты или события в двусторонних русско-французских отношениях (договор 1717 г), а вписана в контекст европейской политики. Несомненно, самым убедительным свидетельством четко определившегося интереса Франции к России стало заключение в 1717 г. в ходе Северной войны первого русско-французского договора. Данный период в русско-французских отношениях, как обоснованно считал Рамбо, завершается подписанием Россией и Австрией в 1726 г. союзного договора, обозначившего новую внешнеполитическую ориентацию петербургского двора. Мнение Рамбо в связи с этим представляется более обоснованным, чем точка зрения академика А.Л. Нарочницкого, который выделял в самостоятельный этап русско-французских отношений период от договора 1717 г. до тройственного австро-русско-французского союза 1756 г.⁶ В данной периодизации, как представляется, неоправданно игнорируется поворот России в 1726 г. к тесному сближению с Австрией, что вызвало длительное обострение в русско-французских отношениях, вплоть до начала Семилетней войны в 1756 г.

Определенной корректировки требует и выделение А.Л. Нарочницким в качестве единого периода в развитии русско-французских отношений 33-летнего отрезка времени от начала Семилетней войны до Великой французской революции – 1756–1789 гг.)⁷. В принципе, такая периодизация вполне обоснована, но нуждается в уточнении: внутри обозначенных хронологических рамок, и на это первым обратил внимание все тот же Рамбо, четко выделяются два этапа, рубежом между которыми стала смерть Людовика XV в 1774 г. Лишь с воцарением Людовика XVI, признавшего фактический распад «Восточного барьера» в результате военного упадка Швеции, первого раздела Польши в 1772 г. и поражения Турции в войне с Россией 1768–1774 гг., версальский кабинет решился наконец пересмотреть прежнее негативное отношение к России. Именно с этого времени – 1774–1775 гг. – начинается недолгий «золотой век» в отношениях России и Франции, прерванный Революцией.

История русско-французских отношений в XVIII в. до сих пор не получила полного освещения ни во французской, ни в отечественной историографии. Наиболее систематическое (хотя и краткое) ее изложение, основанное на французских дипломатических документах, содержится во вступительной статье и комментариях А. Рамбо к упоминавшимся двум томам документальной публикации⁸. Даже спустя 100 лет статья Рамбо, который проявил детальное знание и тонкое понимание всех нюансов как французской, так и российской дипломатии, не утратила своего значения.

Краткий популярный обзор франко-русских отношений от Петра Великого до Июльской революции 1830 г. содержится в брошюре Э. Кене и А. де Сантеля, опубликованной в 1843 г.⁹

В 1892 г. в Москве появилась книга русского историка П.В. Безобразова, написанная по документам двухтомной французской публикации Рамбо, а также по материалам сборников Императорского Русского исторического общества¹⁰. По признанию самого автора, его книга «не представляет ученого исследования», она «предназначена для публики, интересующейся историей», и носит научно-популярный характер. Автор не привлек ни одного не публиковавшегося архивного документа. И, тем не менее, работа представляет интерес уже по той причине, что она долгое время оставалась единственной обобщающей книгой по истории русско-французских дипломатических отношений с конца XVI до начала XIX в.

В 1893 г. газета «Киевлянин» в № 278, 279 и 281 поместила три статьи профессора Киевского университета В.С. Иконникова с обзором русско-французских отношений за XVI–XVIII вв. Статьи эти в том же году были опубликованы в виде брошюры¹¹.

На исходе XIX и в начале XX в. в России под руководством профессора Ф.Ф. Мартенса осуществлялась публикация многотомного «Собрания трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами». В трех томах этого добротного издания, предпринятого параллельно на русском и французском языках, опубликован ряд соглашений между Россией и Францией, в частности тексты союзного договора 1717 г. и торгового трактата 1787 г. Все эти документы прокомментированы Ф.Ф. Мартенсом, которому принадлежит и обстоятельная вступительная статья о развитии русско-французских отношений с XVI в. до 1717 г.¹²

Интерес к проблематике русско-французских отношений, возникший в начале 90-х годов XIX в., был связан с происходившим тогда процессом сближения России и Франции, приведшим в 1893 г. к созданию военно-политического союза двух государств. После Первой мировой войны и Октябрьской революции 1917 г. в России этот интерес с обеих сторон заметно поубавился и начал расти лишь в середине истекающего столетия, когда возродилась тенденция к сближению и сотрудничеству СССР и Фракции.

В 1965 г. в Париже была опубликована книга К. Грюнвальда, бывшего российского эмигранта во Франции, принявшего советское гражданство, который в увлекательной, скорее публицистической, чем научной манере, осветил всю многовековую историю русско-французских отношений с середины XI в. до середины 60-х годов XX столетия¹³.

Упомянутые работы обзорного характера – это практически все, что написано по истории русско-французских дипломатических отношений в XVIII в. К этому можно добавить общие труды по истории международных отношений и дипломатии XVIII в., где русско-французские отношения довольно схематично рассматриваются в контексте европейской политики¹⁴. Отсутствие обобщающего комплексного исследования русско-французских отношений за весь XVIII в. частично компенсируется наличием ряда публикаций по отдельным вопросам и аспектам этих отношений¹⁵.

В данной работе ставится цель провести своеобразную «инвентаризацию» проблематики русско-французских отношений в XVIII в., выделив, прежде всего, неразработанные во французской и отечественной историографии вопросы. Одновременно необходимо уточнить и детализировать периодизацию русско-французских отношений той эпохи.

* * *

Первый период русско-французских отношений в XVIII в. укладывается в рамки двух событий – начало Северной войны в 1700 г. и заключение союзного договора между Россией и Австрией в 1726 г.

Внутри этого периода просматриваются несколько этапов, соответствующих разным стадиям в русско-французских отношениях. Первый этап совпадает с начальной фазой Северной войны¹⁶. Это время, когда честолюбивый русский царь вызывал в Версале смешанные чувства пренебрежения и досады: пренебрежения – в связи с поражениями, которые он терпел в войне против Карла XII, а досады – по той причине, что русская дипломатия сумела переиграть французскую в Польше, королем которой в 1697 г. был избран не французский ставленник принц де Конти, родственник престарелого Людовика XIV, а союзник Петра – саксонский курфюрст Август¹⁷.

В 1705 г. в Париж с миссией улучшить русско-французские отношения был направлен выдающийся петровский дипломат, приближенный царя А.А. Матвеев, который убедился в нежелании французской стороны считаться с политическими и экономическими интересами России, о чем он и сообщил Петру¹⁸.

Русско-французские дипломатические контакты и попытки сближения двух стран, предпринимавшиеся в начале Северной войны, требуют более детального изучения на основе привлечения архивных материалов¹⁹.

Поражение Карла XII под Полтавой 7 июля 1709 г. стало поворотным моментом не только в ходе военных действий, но и в дипломатической истории Северной войны, в частности в развитии русско-французских отношений²⁰. После 1709 г. меняется стратегическая ситуация на театре военных действий, изменяется и отношение в Европе к России и ее царю. От былого пренебрежения не остается и следа, но перспектива дальнейшего возрастания военно-политической мощи России вызывает опасения.

Со смертью Людовика XIV 1 сентября 1715 г. в русско-французских отношениях наметился поворот к лучшему. Герцог Орлеанский, ставший регентом Франции при малолетнем Людовике XV, изъявил готовность улучшить отношения с Россией. В отличие от Людовика XIV, постаравшегося избежать встречи с Петром I во время первого путешествия русского царя по Европе в 1697–1698 гг., регент немедленно согласился принять Петра, когда стало известно о его намерении осуществить вторую поездку по европейским странам. Пребывание Петра I во Франции с апреля по июль 1717 г. ознаменовалось подготовкой русско-французского союзного договора, который был подписан 15 августа в Амстердаме²¹. По мнению большинства историков, Амстердамский договор не имел практических последствий для русско-французских отношений, так как Франция не намеревалась пожертвовать ради России ни союзом с Англией и Голландией, ни давними узами, связывавшими ее с Турцией, ни даже ставшей обременительной и бессмысленной поддержкой Швеции.

И все же этот договор имел положительное значение для России. «Действительно, прямые последствия Амстердамского договора были ничтожны, – отмечал исследователь дипломатии Петра I Н.Н. Молчанов. – Но косвенно он во многом способствовал укреплению международных позиций России, притом в очень ответственный, критический момент. Главное состояло в том, что с этим договором Россия все глубже входила в европейскую систему международных отношений. Она получила основание для официальных контактов с Швецией с целью заключения мира»²².

Обстоятельства, связанные с подготовкой Амстердамского договора, равно как и в целом русско-французские отношения в 1709–1717 гг. не нашли полного освещения в отечественной историографии. Во Франции единственным специальным исследованием данного вопроса до сих пор остается книга виконта П. де Гишена «Петр Великий и первый франко-русский трактат (1682–1717)», опубликованная еще в 1908 г. и написанная исключительно на французских материалах²³.

Дополнительного изучения требует также вопрос о посреднической роли французской дипломатии в мирном урегулировании военных конфликтов России с Турцией и Швецией. Менее всего прояснен вопрос о посредничестве Франции в заключении мирного договора между Россией и Турцией в декабре 1720 г.²⁴

Секретная статья Амстердамского договора 1717 г. предусматривала посредничество Франции в заключении мира между Россией и Швецией, но на практике обе стороны прибегли к нему лишь после провала Аландского конгресса 1718 г, когда они не смогли прийти к соглашению²⁵. Воспользовавшись неожиданной смертью Карла XII в декабре 1718 г., французская дипломатия вновь предложила свои посреднические услуги воевавшим сторонам. В результате умелых действий французского дипломата Кампредона 30 августа 1721 г. в Ништадте в Финляндии был подписан мирный договор между Россией и Швецией, положивший конец более чем 20-летней Северной войне²⁶. Ништадтский договор закрепил выход России к Балтийскому морю.

Участие Франции в мирном завершении Северной войны отвечало и ее собственным интересам, прежде всего из-за ощутимого падения французского влияния в Европе после унизительного для Франция Утрехтского договора 1713 г, по которому она лишилась части своих владений в Северной Америке и вынуждена была отказаться от большинства притязаний на самом европейском континенте.

После Амстердамского и Ништадтского договоров можно было ожидать дальнейшего сближения между Россией и Францией. Но этого не произошло, несмотря на постоянно выражавшуюся Петром I готовность идти на широкое сотрудничество с Францией. Он предложил скрепить союз двух стран брачными узами между своей младшей дочерью Елизаветой и юным Людовиком XV. Петр был даже согласен выдать ее замуж за герцога Шартрского, сына регента.

Однако его идея была встречена в Версале с холодным высокомерием. Он ожидал официального признания версальским двором своего императорского титула, но натолкнулся на вежливый отказ. Когда Петр предложил герцогу Орлеанскому разделить с ним то влияние, которое Россия приобрела в Польше, регент демонстративно игнорировал это предложение, дав понять тем самым, что рассматривает российское «присутствие» в Польше как временное. Царь надеялся на широкий приток необходимых его стране технических специалистов и ремесленников из Франции, но в Версале были безучастны к нуждам и потребностям царя-реформатора и не поощряли «утечку умов» в Россию²⁷. Все свидетельствовало об очевидном нежелании Франции укреплять наметившийся было союз с Россией: 1717–1726 гг. – это время упущенных возможностей в русско-французских отношениях.

После смерти Петра и воцарения Екатерины I в 1725 г. отношения Франции к России стало еще более враждебным. Франция демонстративно поддержала короля Дании против герцога Голштинского, зятя Екатерины. В Турции совсем еще недавняя линия французской дипломатии на нормализацию турецко-русских отношений, позволившая дважды – в 1720 и 1724 гг. – предотвратить войну между Портой и Россией, сменилась откровенно подстрекательской, антирусской позицией нового французского посла в Константинополе д’Андрезеля. Первый министр Франции герцог Бурбонский сделал поразивший даже версальский двор выбор супруги для юного короля Людовика XV. Ею должна была стать Мария Лещинская, дочь изгнанного из Польши короля. Этот мезальянс трудно было объяснить иначе, как прямым вызовом России в Польше. Не имела успеха и настойчивость российского посланника во Франции князя Б.И. Куракина, добивавшегося признания за Екатериной I императорского титула.

«Здешний двор в том чинит трудность, – сообщал он в мае 1725 г. в Коллегию иностранных дел, – и без взаимного авантажу при каком случае или при какой важной негоциации того титула дать не может»²⁸. Продолжалось бессмысленное и расточительное для французской казны субсидирование обескровленной в войне Швеции.

Демонстративная, трудно объяснимая в тех условиях враждебность версальского двора по отношению к России, разумеется, не осталась незамеченной в Вене, где еще с 1717 г. с тревогой наблюдали за франко-русским сближением.

Умелыми действиями и интригами австрийская дипломатия сумела привлечь на сторону своего императора ближайших советников Екатерины I – А.Д. Меншикова и вице-канцлера А.И. Остермана, прежде ориентировавшихся на Францию. Постепенно в Петербурге пришли к выводу о преимуществах внешнеполитической ориентации на Австрию, с которой у России никогда не было серьезных противоречий, зато всегда были общие враги – Турция, Швеция и Польша. С середины 1725 г. начинается русско-австрийское сближение.

Однако мысль о сохранении союза с Францией все еще не была оставлена в Коллегии иностранных дел Российской империи. В секретной инструкции князю Б.И. Куракину от 23 ноября 1725 г. подчеркивалось: «Мы никогда не намерены с какой бы то ни было державой вступить в обязательства, которые интересам французским или против Франции быть могли, пока Франция взаимно таким же образом поступать будет. Вы можете о сем намерении французский двор наикрепчайше обнадежить»²⁹. Посланнику поручалось информировать первого министра Людовика XV о желании России заключить новый торговый договор с Францией. «К сему, несомненно, всегда готовы будем», – подчеркивалось в инструкции³⁰.

Но добрая воля, проявленная Россией, равно как и предложение об улучшении русско-французских отношений путем заключения торгового договора, были отвергнуты Францией. России ничего не оставалось, как принять настойчивое предложение Австрии о заключении союзного договора, который был подписан в Вене 6 августа 1726 г.

Заключение русско-австрийского союзного договора 1726 г. подвело черту под первым периодом отношений между Россией и Францией. Он характеризовался, с одной стороны, косвенным противостоянием двух государств, вытекавшим из их старых союзов, из расхождения внешнеполитических устремлений. С другой – это было время пробуждения взаимного интереса друг к другу, попыток сближения и взаимодействия, потерпевших неудачу по вине Франции, которая не смогла правильно оценить изменений в европейской политической системе, вызванных новой ролью России, и продолжала проводить прежнюю линию на поддержание «Восточного барьера».

В изучении русско-французских отношений 1700–1726 гг. имеются «белые пятна», ликвидация которых требует широкого использования французских и особенно отечественных архивных материалов. Помимо перечисленных тем и вопросов, ожидающих своего изучения, необходимо указать на слабую разработанность такой важной проблемы, как культурные связи России и Франции в первой четверти XVIII в.³¹

Представляется важным более детально выяснить неоднозначное отношение во Франции к петровским реформам начала века, поскольку именно тогда, в первой четверти XVIII в., возникло два противоположных подхода к оценке происходившей европеизации России – одобрительный и негативно-критический, прочно утвердившиеся в идеологии Просвещения и в позднейшей французской политической мысли. Тогда же родился и миф о «русской угрозе» для Европы³².

Союз между Россией и Австрией 1726 г. положил начало новому, 30-летнему периоду открытой враждебности в русско-французских отношениях. Отныне, как подчеркивал Рамбо, Россия «не только враг наших друзей, но и союзник нашего главного противника»³³. Этот период продолжался до примирения Австрии и Франции в 1756 г., что позволило улучшить и русско-французские отношения.

Франция с опозданием осознала все негативные для себя последствия, к которым привело пренебрежение дружбой с Россией. В лице последней Габсбургская империя приобрела мощного союзника. Сохраняя видимость равнодушия, французская дипломатия искала пути и средства возобновить неосмотрительно прерванный ею же диалог с Петербургом, но после смерти Екатерины I в 1727 г. там не было политической стабильности.

Менее трех лет процарствовал Петр II, внук Петра Великого, умерший от оспы в 1730 г. в неполные 16 лет. Российский престол заняла племянница Петра I, Анна Иоанновна, вдова герцога Курляндского. Фактическим же правителем России стал ее фаворит герцог Э.-И. Бирон, быстро стяжавший всеобщую ненависть. Вице-канцлером продолжал оставаться А.И. Остерман, твердо ориентировавшийся на союз с Австрией. Его линия поддерживалась Бироном. Вместе с тем в Петербурге имелись и противники проавстрийской политики. Их возглавлял фельдмаршал Б.-Х. Миних, президент Военной Коллегии и петербургский губернатор, мечтавший свалить Бирона и Остермана. Именно на него сделал ставку французский поверенный в делах при российском дворе Маньян. Но Миниху не удалось при жизни Анны Иоанновны устранить ни Бирона, ни Остермана. Вплоть до 1740 г. Россия твердо следовала букве и духу Венского договора с Австрией. Когда в начале 1733 г. в результате смерти Августа II возобновилась борьба за польскую корону, Россия вместе с Австрией безоговорочно поддержала сына умершего короля, саксонского курфюрста Августа. Франция же действовала в пользу Станислава Лещинского, ставшего к тому времени тестем Людовика XV.

На протяжении войны за Польское наследство Франция пыталась поддерживать дипломатические контакты с Россией. В 1734 г. с секретной миссией в Петербург был направлен аббат Ланглуа³⁴; в 1734–1735 гг. там находился Фонтон де Летан, обсуждавший вопрос о репатриации французских военнопленных, захваченных в Гданьске³⁵; в конце 1737 г. в Россию с секретной миссией прибыл граф де Лалли-Толендаль, одержимый идеей возобновления франко-русского союза. Лалли-Толендаль пробыл в России до конца 1738 г. Единственному из французских эмиссаров ему удалось сдвинуть франкорусские отношения с мертвой точки³⁶. Он пообещал содействие Франции с целью достижения мира между Россией и Турцией.

Русско-французские отношения во время войны за Польское наследство России и Австрии с Турцией в 1735–1739 гг. до сих пор остаются почти неисследованными по российским дипломатическим документам. Особый интерес представляет изучение событий 1740–1744 гг., когда была предпринята энергичная попытка добиться переориентации России с Австрии на Францию, сопровождающаяся прямым французским вмешательством во внутренние дела России. Эта попытка связана с деятельностью чрезвычайного посла Людовика XV в Петербурге маркиза де Ла Шетарди.

Шетарди прибыл в Россию в последний год царствования бездетной Анны Иоанновны. В полученных им инструкциях указывалось на необходимость обратить особое внимание на великую княжну Елизавету Петровну, как на возможную преемницу Анны Иоанновны³⁷. Было известно, что дочь Петра Великого, возглавлявшая при дворе «русскую партию», откровенно симпатизировала Франции.

За несколько дней до смерти Анна Иоанновна назначила наследником престола младенца Иоанна Антоновича – сына принца Брауншвейг-Люнебургско-го и Анны Леопольдовны, своей племянницы. Чуть более года продолжалось правление Анны Леопольдовны, свергнутой в результате переворота, осуществленного сторонниками Елизаветы Петровны в ноябре 1741 г. Среди активных участников заговора был и Шетарди, ставший к тому времени одним из ближайших конфиденциальных советников Елизаветы Петровны: в решающий момент он предоставил финансовые средства для осуществления переворота.

Шетарди активно добивался расторжения русско-австрийского союза, в более широком плане – ослабления влияния России в Европе. Переписка Шетарди с кардиналом Флери, первым министром Людовика XV, ясно показывает истинные цели французской дипломатии ослабить влияние России в европейской политике³⁸.

Затаенный смысл усилий Франции и ее представителя в Петербурге первым разгадал А.П. Бестужев-Рюмин, назначенный Елизаветой Петровной вице-канцлером Российской империи. Будучи последовательным сторонником союза с Австрией с привлечением к нему Англии, Бестужев-Рюмин повел решительную борьбу с Шетарди, влияние которого на императрицу первое время было поистине безграничным. Эта борьба продолжалась до середины 1742 г. и завершилась победой вице-канцлера, предъявившего Елизавете Петровне перлюстрированную корреспонденцию Шетарди и других французских дипломатов, где откровенно излагались подлинные цели Франции – помочь России «впасть в прежнее ее ничтожество»³⁹.

Летом 1742 г. Шетарди вынужден был покинуть Россию. Вместо него в Петербург в ранге посланника прибыл шевалье д’Алион. В это время Россия находилась в состоянии войны с Швецией, возникшей из-за французских интриг. Д’Алион был уполномочен предложить французское посредничество в мирном урегулировании русско-шведского конфликта, но услуги Франции были отвергнуты Бестужевым-Рюминым: военные действия развивались успешно для России. В июне 1743 г. в Або, в Финляндии был подписан мирный договор, по которому к России отошла часть южной Финляндии. Одним из следствий Абоского договора была утрата прежнего французского влияния в Швеции, королем которой стал представитель родственного России голштинского дома Адольф-Фридрих.

В обстановке разгоравшейся войны за Австрийское наследство Людовик XV был готов предложить Елизавете Петровне договор о союзе и торговле и даже пойти на признание ее императорского титула, в чем было отказано самому Петру Великому и всем его преемникам и преемницам⁴⁰. Вновь на сцене появился Шетарди, вторично направленный в 1743 г. в Петербург в качестве посланника.

Авантюризм и легкомысленность маркиза с самого начала поставили его в трудное положение при петербургском дворе. По непонятным причинам он воздерживался от вручения верительных грамот и проживал в Петербурге как частное лицо. Словно капризный ребенок, он всякий раз ждал личного приглашения от императрицы. Вместо выполнения возложенной на него миссии Шетарди с головой окунулся в интриги против Бестужева-Рюмина, поставив своей главной цель свалить его с поста вице-канцлера. Дом маркиза превратился в центр антиправительственного заговора. В борьбе против Бестужева-Рюмина Шетарди действовал заодно с лейб-медиком Елизаветы Петровны французом Анри Лестоком, пользовавшимся расположением императрицы.

Однако и вице-канцлер не терял времени даром. Он внимательно следил за интригами Шетарди, регулярно перехватывал и перлюстрировал его корреспонденцию. Один из помощников Бестужева-Рюмина сумел раскрыть шифр, которым пользовался французский посланник, после чего вице-канцлер был в курсе всех интриг и замыслов самонадеянного маркиза. Собрав компрометирующий Шетарди материал, Бестужев-Рюмин предъявил его императрице, потребовав немедленного выдворения француза за пределы России по обвинению в заговорщической деятельности. Елизавета Петровна внимательно изучила около 50 официальных депеш и частных писем Шетарди, из которых следовало, что французский посланник стоит в центре нового заговора. Но что более всего ранило самолюбие императрицы, так это пренебрежительно-оскорбительные отзывы Шетарди о ней.

17 июня 1744 г. Шетарди был вручен именной указ, повелевавший ему немедленно выехать за пределы России⁴¹. Незадачливому дипломату не оставалось ничего другого, как подчиниться повелению глубоко оскорбленной Елизаветы Петровны, которая так и не узнала о доброй воле Людовика XV, уполномочившего Шетарди добиваться заключения союзного и торгового договора с Россией, а заодно объявить о возможности признания за дочерью Петра императорского титула.

А в Петербург срочно был направлен в качестве посланника шевалье д’Али-он с задачей любой ценой компенсировать ущерб, нанесенный русско-французским отношениям его предшественником. Однако он оказался слишком серьезным. Возможность нормализации отношений России и Франции, быть может,

и существовавшая в 1743 г., была упущена. Россия еще прочнее утвердилась в своей ориентации на Австрию. Бестужев-Рюмин, укрепивший свое положение после назначения его великим канцлером Российской империи, подготовил новый союзный договор с Австрией, подписанный в мае 1747 г. В соответствии с ним 30-тысячная русская армия на исходе войны за Австрийское наследство вторглась в Германию и вновь оказалась на берегах Рейна. В октябре 1748 г. в Аахене был подписан мирный договор, признавший за Марией Терезией императорскую корону. Франция же лишилась своих завоеваний в Нидерландах, а также отчасти в Индии и Америке.

Все это способствовало полному охлаждению в отношениях между Россией и Францией, прерванных в конце 1748 г. Россия, направлявшаяся твердой рукой Бестужева-Рюмина, шла по пути тесного взаимодействия в европейской политике с Австрией и Англией. Франция же тщетно пыталась восстановить былое влияние в Швеции, Польше и Турции, действуя тем самым в ущерб российским интересам.

За отсутствием официальных отношений оба правительства использовали удобные поводы для тайных контактов. Секретная русско-французская дипломатия 1749–1756 гг. также ждет еще своего исследователя. Речь идет прежде всего о секретных миссиях Мишеля в 1753 г. и шевалье Дугласа, дважды – в 1755 и 1756 гг. – направлявшегося в Россию принцем де Конти, главой тайной дипломатии Людовика XV⁴². Эти контакты не могли серьезно повлиять на состояние русско-французских отношений, но они создали почву для последовавшего вскоре возобновления официальных связей.

Важнейшим итогом войны за Австрийское наследство явилось быстрое возвышение Пруссии, управлявшейся молодым, амбициозным королем Фридрихом II, к которому по Аахенскому миру отошла Силезия. Но территориальные притязания прусского короля не были удовлетворены. Возникновение прусской угрозы быстро осознали не только в Вене, но также в Петербурге и Париже.

Еще в 1753 г. Бестужев-Рюмин обратил внимание Елизаветы Петровны на возрастание опасности со стороны Пруссии. Однако из этой правильной констатации старый политик сделал абсолютно неправильный вывод о неизбежном столкновении Пруссии с Англией. Бестужев-Рюмин убедил императрицу заключить 30 сентября 1755 г. договор с Англией, по которому Россия обязывалась в обмен на английские субсидии выставить 70-тысячную армию против Пруссии⁴³. Канцлер явно преувеличивал остроту англо-прусских противоречий из-за Ганновера, принадлежавшего королю Англии. Он и предположить не мог, что Англия и Пруссия не только не вступят в войну друг с другом, но смогут объединиться против Австрии, Франции и России.

Подписание 16 января 1756 г. Англией и Пруссией союзного договора, расторгавшего обязательства первой по отношению к России, явилось полной неожиданностью. Англо-прусский договор вызвал то, что в истории дипломатии было названо «ниспровержением союзов» 1756 г. Перед лицом резкого возрастания угрозы со стороны нарушителя европейского равновесия, прусского короля Фридриха II, Франция и Австрия пришли к выводу о незамедлительной необходимости положить конец их извечной вражде. В мае 1756 г. в Версале состоялось историческое примирение Бурбонов и Габсбургов. России, сохранявшей верность союзу 1726 г, с Австрией, не оставалось нечего другого, как присоединиться в январе 1757 г. к Версальскому договору. Одновременно Россия возобновила старый союз с Австрией. Так возникли две враждебные коалиции, ввергнувшие Старый и Новый Свет в Семилетнюю войну 1756–1763 гг.⁴⁴

С 1756 г начался новый период в отношениях между Россией и Францией. В июле 1757 г. в Петербург в качестве французского посланника прибыл маркиз де Л’ Опиталь (Лопиталь); несколько ранее в Париж чрезвычайным послом был назначен старший брат впавшего в немилость канцлера, Михаил Петрович Бестужев-Рюмин, энергично взявшийся за укрепление русско-французского военного союза. С этого времени вплоть до 1792 г. Россия и Франция поддерживали постоянные дипломатические отношения, способствовавшие сближению двух стран. Определяющим в этом медленно и трудно развивавшемся сближении были прекращение франко-австрийского противоборства и размывание «Восточного барьера» в результате военного упадка Швеции и Польши и поражений Турции в войнах с Россией, что постепенно изменило смысл всей «восточной» политики Франции.

Что касается России, то у нее никогда не было иных противоречий с Францией, кроме тех, которые вызывались самим существованием «Восточного барьера». Тем не менее, потребовалось без малого еще два десятилетия после заключения тройственного Версальского союза 1756–1757 гг., прежде чем в истории русско-французских отношений наступил «золотой век». Слишком глубокие наслоения взаимного недоверия, а также продолжавшиеся по инерции косвенные столкновения двух государств в Швеции, Польше и Турции мешали более быстрой нормализации русско-французских отношений. Этот процесс приобрел четко выраженный характер лишь с середины 70-х годов XVIII в. Именно поэтому представляется обоснованным выделение 1756–1775 гг. в самостоятельный период.

Первые годы этого периода (1756–1762) были ознаменованы участием России и Франции в антипрусской и антианглийской коалиции⁴⁵. Вполне возможно, что именно тяжелый опыт неудачной для Франции Семилетней войны, и в особенности измена Петра III союзническим обязательствам в 1762 г., более чем на десятилетие отвратил Францию от сотрудничества с Россией. Необходимо выяснить также и роль австрийской дипломатии в том, что Россию целенаправленно удерживали в роли младшего партнера в Версальской коалиции. Россия была союзником Франции опосредованно, через Австрию. Все это представляется важным в связи с тем, что Елизавета Петровна после 1756 г. и вплоть до своей смерти в январе 1762 г. настойчиво предлагала Людовику XV превратить косвенный русско-французский союз в прямой, но всякий раз наталкивалась на вежливый отказ⁴⁶.

Истинные цели французской дипломатии в отношении России во время Семилетней войны лучше всего раскрываются в секретной переписке Людовика XV с его посланником в Петербурге бароном Бретейлем. «Нужно опасаться в равной мере последствий слишком большого влияния или слишком больших успехов русских в этой войне, – писал король своему представителю при петербургском дворе 1 апреля 1760 г. – Чем больше они считают, что необходимы сейчас или были необходимы прежде, тем сильнее они подчеркивают свои заслуги и их претензии становятся более обременительными»⁴⁷. Еще более откровенно и цинично Людовик XV высказался в секретной инструкции Бретейлю от 10 сентября 1762 г. «Все, что может ввергнуть народ (России. – П. Ч.) в состояние хаоса и погрузить во мрак, служит моим интересам. Для меня не стоит вопрос о развитии связей с Россией»⁴⁸. На всем протяжении Семилетней войны Россия оставалась прежде всего союзником Австрии, а уж потом – Франции, что вполне устраивало последнюю. Франция сделала все, чтобы не дать России закрепиться в Восточной Пруссии, занятой русской армией в ходе военных действий.

Останавливаясь на рассматриваемом периоде, необходимо иметь в виду двойственность поведения французской дипломатии в отношении России. С одной стороны, официальный ее руководитель герцог де Шуазель пытался проводить линию на более тесное сближение е русским союзником; с другой – Людовик XV действовал в обход своего министра иностранных дел, тайно инструктируя французских дипломатов в направлении, противоположном указаниям Шуазеля. Смысл этой двойной игры до сих пор полностью не выявлен исследователями. В истории французской дипломатии непонятные действия Людовика XV остались под многозначительным названием «секрет короля».

Одним словом, русско-французские отношения во время Семилетней войны нуждаются в серьезном изучении, Особенно это касается времени правления Петра III – с января по июнь 1762 г, когда произошел фактический распад тройственной Версальской коалиции в результате неожиданного поворота России в сторону Пруссии.

Воцарение Екатерины II в июне 1762 г. не вызвало сколько-нибудь заметного улучшения в русско-французских отношениях, ставших откровенно враждебными при Петре III. Интересно проследить хотя бы по французской дипломатической переписке отношение версальского двора к Петру III и его политике, а также к «революции 1762 г.» и ее главной героине – Екатерине II. Ее шансы удержаться на незаконно захваченном троне оценивались в Версале как минимальные; не отсюда ли едва прикрытое первоначальное пренебрежение Людовика XV к Екатерине II?

До сих пор остается спорным вопрос об отношении Екатерины II к Франции и необходимости союза с ней в первые годы правления императрицы. К. Грюнвальд считал, что «она не любила ни Франции, ни ее политики», несмотря на свое известное увлечение идеями французских просветителей⁴⁹. Рамбо, напротив, полагал, что Екатерина была убежденной франкофилкой⁵⁰.

К неизученным вопросам в русско-французских отношениях 1762–1775 гг. следует отнести возобновление противоборства России и Франции в Польше, особенно в связи с первым ее разделом в 1772 г, в Швеции, которую Россия пыталась еще более ослабить и даже расчленить совместно с Данией, и в Турции, против которой Россия в те годы действовала заодно с недавним противником – Англией. Возможности Франции противодействовать России в странах «Восточного барьера» ограничивались франко-австрийским союзом. И все же французская дипломатия сумела нейтрализовать действия России в Швеции, организовав там государственный переворот, утвердивший власть короля Густава III и положивший конец царившей в стране анархии.

Встает закономерный вопрос; что направляло действия французской дипломатии в отношении Швеции, Польши и Турции после франко-австрийского примирения? Очевидно, что после 1756 г. сохранение «Восточного барьера» потеряло прежнюю антиавстрийскую направленность, но зато приобрело направленность антирусскую, так как во Франции усилились опасения в связи с возросшей активностью России в Европе в 60—70-е годы. Все эти вопросы заслуживают более детального изучения.

Стабилизация внутренней обстановки в Швеции после 1772 г, первый раздел Польши и поражение Турции в войне с Россией в 1768–1774 гг. привели к существенным сдвигам в европейской политике и в русско-французских отношениях. Версальский двор постепенно приходит к выводу, что территориальные приобретения России за счет расчлененной Польши и побежденной Турции должны были превратить Екатерину II из нарушительницы европейского равновесия в активную его поборницу. Основная забота императрицы – закрепиться на захваченных позициях и справиться с внутренними потрясениями, вызванными крестьянской войной под предводительством Емельяна Пугачева. У России, по существу, оставалась единственная нереализованная внешнеполитическая цель – окончательно утвердиться на берегах Черного моря, но ее достижение после Кючук-Кайнарджийского мира 1774 г. с Турцией⁵¹ было делом предрешенным.

С середины 70-х годов Франция уже не поддерживала так безоговорочно Турцию, где усиливалось английское и прусское влияние. Между Россией и Францией возникали осознание общности или близости интересов в противодействии возраставшим амбициям Пруссии и Австрии, а также морской гегемонии и колониальной экспансии Англии. Давно миновали времена, когда в Версале пренебрежительно смотрели на европейские претензии «варварской Московии». Став на путь, проложенный Петром I, Россия к 1770-м годам превратилась в великую державу, без участия которой уже не решался ни один сколько-нибудь важный вопрос европейской политики.

Первые признаки перемены настроений в Версале по отношению к Петербургу обнаружились еще в 1772 г, как ни странно, это было связано с разделом Польши между Австрией, Пруссией и Россией. По отношению к России более чем спокойная реакция Версальского двора была скорее неожиданной, учитывая степень традиционной вовлеченности Франции в польские дела. Французскому посланнику в Петербурге Дюрану было рекомендовано вовсе не заявлять протест, а «постараться рассеять личные предубеждения, которые способствовали отдалению двух дворов»⁵². Однако инерция прошлого в сочетании с личной антипатией Людовика XV к России и императрице Екатерине II затрудняли поворот к лучшему во франко-русских отношениях.

Этот поворот произошел лишь вследствие восшествия на престол Людовика XVI в 1774 г. На пост министра иностранных дел был назначен граф де Вержен, превратившийся к тому времени из противника в энергичного сторонника сближения с Россией. В 1775 г. в Петербург прибыл новый посланник, маркиз де Жюинье, с миссией добиться коренного улучшения франко-русских отношений. В Париже с 1773 г. в качестве российского посланника находился князь И.С. Барятинский, много сделавший для нормализации отношений России и Франции.

Успеху русско-французского сближения содействовали трения, постоянно возникавшие между Бурбонами и Габсбургами, несмотря даже на породнение двух домов. Опора на Россию теперь представлялась важным элементом равновесия в европейской политике Франции.

Итак, новый период в русско-французских отношениях начался в 1775 г. и продолжался до 14 июля 1789 г. – начала Великой французской революции. «Это был “золотой век” франко-русской дипломатии», – отмечал Рамбо⁵³. Однако он довольно слабо изучен как во французской, так и в русской историографии, хотя события 1775–1789 гг. впервые за все предшествующее время показали большие потенциальные возможности для политического, торгово-экономического и культурного сотрудничества России и Франции.

Изучение русско-французских отношений в данный период предполагает выяснение взаимодействия России и Франции по таким проблемам, как судьба «Баварского наследства» в 1778–1779 гг.⁵⁴, война североамериканских колоний Великобритании за независимость в 1774–1783 гг., присоединение Крыма к России в 1783 г. и «греческий проект» Екатерины II, мечтавшей посадить своего младшего внука Константина на восстановленный на развалинах Османской империи христианский престол, русско-шведская 1788–1790 гг. и русско-турецкая 1787–1791 гг. войны, план так называемого Четверного союза между Россией, Францией, Испанией и Австрией против Англии и Пруссии, отношение петербургского двора к предреволюционному кризису во Франции. Слабо изученной остается тема русско-французских торговых отношений, получивших стимул к развитию в результате утверждения России на берегах Черного моря⁵⁵.

Кульминацией сближения двух стран в последней четверти XVIII в. стало заключение 11 января 1787 г. русско-французского торгового договора, все еще по-настоящему не изученного⁵⁶.

Видную роль в его подготовке и в целом в укреплении связей между версальским и петербургским дворами в 1785–1789 гг., сыграл французский посланник граф Луи Филипп де Сегюр, оставивший интересные воспоминания о своем пребывании в России⁵⁷.

Происходивший процесс русско-французского сближения был резко прерван началом революции во Франции, откровенно враждебно встреченной российской самодержицей. Уже в октябре 1789 г. Екатерина II приказала вручить паспорт французскому посланнику, предложив Сегюру в знак личного расположения остаться в России на положении политического эмигранта. С этого времени дипломатические отношения между Россией и Францией постепенно замораживались.

Французская революция 1789–1799 гг. стала особым периодом в истории русско-французских отношений. Эти годы оказались лучше других освещены в отечественной историографии⁵⁸, хотя и здесь имеется ряд «белых пятен». Враждебное отношение Екатерины II к революции во Франции хорошо известно, но до сих пор остаются невыясненными причины, по которым Россия вплоть до 1798 г. избегала участия в вооруженной борьбе против революционной Франции, предпочитая действовать за спиной Австрии и Пруссии. Скорее всего, такая воздержанность объяснялась стремлением России воспользоваться ослаблением Франции для окончательного раздела Польши и упрочения своих позиций на Черном море. Этот вопрос нуждается в специальном изучении.

Представляется важным выяснить отношение революционного правительства Франции к участию России во втором (1793) и третьем (1795) разделах Польши, а также к Ясскому договору 1792 г. между Россией и Турцией, закрепившему и расширившему российские приобретения в Северном Причерноморье от Днестра до Кубани. Не вполне прояснен вопрос об участии российского посланника во Франции И.М. Симолина в организации сорвавшегося плана бегства Людовика XVI и его семьи из Франции⁵⁹.

Дополнительного изучения требует проблема участия России во второй антифранцузской коалиции⁶⁰. Здесь больше освещался военный аспект этой проблемы – Итальянский и Швейцарский походы А.В. Суворова и действия русского флота на Средиземном море⁶¹. В должной степени не исследован вопрос о французской роялистской эмиграции в России и ее роли, как в русско-французских отношениях, так и в собственно российской политической жизни и истории⁶². Остаются неиспользованными богатые материалы отечественных архивов по этим темам.

Намного более благополучным выглядит положение с изучением влияния Великой французской революции на русское общество конца XVIII в. и всего XIX столетия. Эта проблема наиболее полно и всесторонне раскрыта в трудах отечественных историков и литературоведов⁶³.

Бонапартистский переворот 9 ноября 1799 г., завершивший революцию во Франции, подвел символическую черту и под историей русско-французских отношений в XVIII в. Начиналась новая эпоха, и отношения между Россией и Францией уже на заре XIX столетия перешли в совершенно иную плоскость.

Таков примерный перечень проблем и вопросов, относящихся к разным периодам русско-французских отношений в XVIII в., ожидающих дальнейшего изучения и уточнения. Наряду с частными вопросами, которые целиком вписываются в рамки того или иного из выделенных периодов, существуют и проблемы более общего характера, проходящие через все этапы и периоды русско-французских отношений XVIII столетия. Прежде всего, это проблема культурных связей России и Франции, требующая обобщающих исследований⁶⁴. В широком обобщении нуждается и такая тема, как влияние французского Просвещения на Россию. Задача исследователя здесь облегчается обилием литературы по отдельным аспектам и частным вопросам этой обширной темы.

Практически неразработанной до сих пор остается такая важная проблема, как представления о России во Франции XVIII в.⁶⁵ Да и образ Франции в общественном сознании России той эпохи все еще не раскрыт должным образом в отечественной исторической литературе. По-прежнему актуальным остается вопрос о публикации в России архивных документов, относящихся к истории русско-французских отношений в XVIII в.

Новая и новейшая история.

1993. № 3. С. 58–74.

Россия и присоединение Корсики к Франции (1768–1769)
(По донесениям русского посольства в Париже)

История приобретения Францией у Генуэзской республики о-ва Корсика в 1768 г. достаточно подробно исследована во французской научной литературе⁶⁶. Гораздо менее изучены вопросы, связанные с реакцией на это событие третьих стран, имевших стратегические интересы в Средиземноморье – Великобритании, Турции, Венеции и других итальянских государств. К числу заинтересованных сторон можно было отнести и Российскую империю. Ее интерес к Средиземноморью был вызван назревавшей войной с Турцией за контроль над Северным Причерноморьем. Когда в конце 1768 г. русско-турецкая война была развязана, в Петербурге возник план нанесения дополнительного удара по турецким морским силам, базировавшимся в Средиземном море, куда в июле 1769 г. из Кронштадта была направлена русская эскадра, успешно действовавшая в этом районе против турок вплоть до окончания войны в 1774 г.⁶⁷

Появление русских кораблей в Средиземном море вызвало самые серьезные опасения у Порты и стоявшей за ее спиной Франции. Русско-турецкая война 1768–1774 гг. в значительной степени возникла в результате интриг французской дипломатии, стремившейся воспрепятствовать аннексионистским планам Екатерины II в Польше. Именно Франция подтолкнула султана в 1768 г. объявить войну русской императрице из-за ничтожного пограничного инцидента⁶⁸.

С XVII в. Франция, установившая привилегированные отношения с Оттоманской Портой, считала себя чуть ли не хозяйкой в Средиземном море, ревниво оберегая здесь свои стратегические и торговые интересы. Поэтому она не могла приветствовать появление в Средиземном море ни английских, ни тем более русских боевых (да и торговых) кораблей.

Со времени Семилетней войны (1756–1763) Франция проявляла беспокойство относительно английского проникновения в ее заповедную зону, каковой она считала Западное Средиземноморье. Захваченный Англией еще в 1713 г.

Гибралтар служил для версальского двора постоянным напоминанием о возможности расширения британской экспансии в Средиземном море.

Особое беспокойство в Версале вызывала судьба о-ва Корсика, формально с 1347 г. принадлежавшего Генуэзской республике, но фактически с 1755 г. находившегося под контролем корсиканских повстанцев во главе с генералом Паскуале (Паскалем) Паоли, боровшихся за национальную независимость. У версальских политиков были все основания опасаться, что «бесхозный» остров, расположенный вблизи французских берегов, может привлечь к себе внимание «посторонних» – в первую очередь Великобритании. «Это просто чудо, – отмечал французский историк, – что в ходе борьбы в Средиземноморье в XVIII веке наш враг (Англия. – П.Ч.) не высадился там»⁶⁹.

Со своей стороны Генуя, будучи не в силах самостоятельно справиться с нараставшим освободительным движением корсиканцев, стремилась заручиться поддержкой Франции. Совпадение интересов двух стран позволило им 14 августа 1756 г. без особых трудностей заключить в Компьене договор, по которому в обмен на французские субсидии Генуэзская республика доверила Франции обеспечение внешней безопасности Корсики⁷⁰. В связи с начавшейся войной между Францией и Англией Компьенский договор 1756 года имел явную анти-английскую направленность.

В соответствии с условиями договора французские войска под командованием генерала де Кастри высадились на Корсике и заняли береговые крепости, построенные в свое время генуэзцами. Генерал де Кастри имел приказ не допустить возможной высадки на остров англичан. В 1757 г. к французам присоединился 6-тысячный генуэзский отряд во главе с бывшим дожем Гримальди. В отличие от французов, не вникавших в местные дела, генуэзские военные прибыли на остров как каратели с единственной задачей – подавить вооруженное сопротивление.

Вплоть до самого окончания Семилетней войны в 1763 г. англичане так и не появились у берегов Корсики. Тем не менее, 6 августа 1764 г. Франция и Генуя заключили второй Компьенский договор, по которому в обмен на новые французские субсидии Генуэзская республика предоставила королю Франции в аренду сроком на два года четыре крепости на корсиканском побережье⁷¹.

Тем временем освободительное движение на Корсике набирало силу. Повстанцы во главе с Паоли взяли под свой контроль практически весь остров, за исключением четырех береговых крепостей, занятых французами, и Бастии, пока еще удерживавшейся генуэзцами.

Паоли первое время искренне надеялся, что Франция поможет Корсике окончательно освободиться от генуэзского господства. Невмешательство французских войск во внутренние корсиканские дела и подчеркнутая предупредительность генералов Его Христианнейшего Величества короля Франции к вождю повстанцев, казалось, давали Паоли такую надежду Он даже вступил в переписку с руководителем французской дипломатии герцогом Шуазелем, у которого просил военной помощи против Генуи⁷².

Когда в декабре 1764 г. на остров прибыл дополнительный контингент французских войск во главе с генералом Марбефом, Паоли поинтересовался у генерала, чем вызвано усиление французских войск на Корсике, но не получил внятного ответа. Судя по всему, Марбеф и сам не был посвящен в планы своего двора. Некоторое время спустя к Паоли прибыл специальный эмиссар из Версаля – драгунский полковник Валькруассан, который передал вождю повстанцев предложение герцога Шуазеля перейти на службу к королю Франции в качестве командира королевского Корсиканского полка, существовавшего во французской армии со времен Франциска I. Паоли поблагодарил за оказанную честь, но отказался, заявив, что желал бы видеть свою родину независимой и процветающей под защитой короля Франции.

Наверное, уже тогда у Паоли появились первые подозрения в отношении намерений Франции. Тем не менее, в 1766 г. он направил в Версаль запрос о возможности французского посредничества в разрешении затянувшегося генуэзско-корсиканского конфликта, но ответ Шуазеля еще более насторожил Паоли. Шуазель предложил вождю повстанцев стать королем Корсики на условиях вассальной зависимости от Генуи и передачи последней береговых крепостей. Паоли согласился на предложение, но отверг навязываемые ему условия.

Тогда Шуазель предложил Паоли передать эти крепости Франции, но получил решительный отказ, после чего министр Людовика XV в мае 1768 г. прервал свою затянувшуюся переписку с корсиканским генералом.

В августе 1768 г. истекал очередной срок французской аренды у Генуи четырех крепостей на Корсике. Паоли рассчитывал на предстоящий уход французов с острова, но вместо подготовки к эвакуации генерал Марбеф, до того всегда ладивший с корсиканцами, неожиданно привел свои войска в состояние повышенной боевой готовности. Он даже начал произвольно расширять зону французского военного «присутствия» на острове, что вызвало серию вооруженных столкновений с отрядами корсиканских повстанцев.

Паоли, по всей видимости, не знал, что в это самое время близилась к завершению сделка между Францией и Генуей, определившая дальнейшую судьбу Корсики. Будучи не в силах далее удерживать мятежный остров в своих руках, одряхлевшая Генуэзская республика приняла решение передать Франции права на остров в обмен на новые французские субсидии.

* * *

Первая информация об усилении французских войск на Корсике поступила в Петербург во второй половине апреля 1768 г. В реляции Екатерине II от 31 марта 1768 г. русский поверенный в делах при версальском дворе Николай Константинович Хотинский сообщил о распространившихся в Париже слухах о предстоящем направлении на Корсику 16 батальонов французских войск. Цель намечавшейся Францией военной операции оставалась неизвестной. «…Один из послов, – докладывал императрице Н.К. Хотинский, – наведывался о подлинности сего [слуха] у дюка Шуазеля, который уверял его о ложности оного»⁷³.

В одной из последующих реляций (от 7 апреля 1768 г.) Хотинский уточнил, что наибольшее беспокойство в связи с планами Франции на Корсике проявил, естественно, посол Англии, который «покусился наведаться у дюка Шуазеля» относительно намерений французского короля.

Шуазель, как сообщал Хотинский императрице, заявил английскому дипломату, что «он не имеет никакого права о том его спрашивать и что здешние (французы. – П.Ч.) в их внутренние дела и распоряжения не вмешиваются; и хотя после уверял он его в неосновательности подобных слухов, однако ж они продолжают распространяться. Действительно намечен поход тому войску в Корсику, но не прежде августа месяца, когда истекает известный Вашему Императорскому Величеству договор между Францией и Генуэзской республикой, да и то зависеть еще будет от некоторых распоряжений, о коих сии две державы ныне ведут переговоры.

Я, сколько можно, старался обстоятельнее о сем деле проведать, – продолжал Хотинский, – но никто об оном не имеет точных сведений, даже английский посол, который сообщил своему двору одинаковую с моей информацию»⁷⁴.

И лишь три недели спустя (1 мая 1768 г.) русский поверенный в делах мог с уверенностью сообщить императрице: «Носившийся слух о походе здешних войск в Корсику действительно сбылся. Легионы принца Субизского и графа Коньи, составляющие десять тысяч человек, к тому назначены, и команда над ними доверена генерал-поручику маркизу Шовелену, который доселе был послом при туринском дворе. Вчера имел он честь благодарить короля за сей новый отличный знак доверенности к нему…

Все здесь задаются вопросом: какие намерения имеет Франция при посылке тех войск? Число их считают гораздо недостаточным, чтоб овладеть островом и покорить взбунтовавшихся жителей оного. Хотя тамошние доходы, сколько оных можно будет собрать, и способны обеспечить содержание такого войска, тем не менее сия экспедиция дорого обойдется Франции. Поэтому вряд ли она будет действовать там без пользы для себя и для Генуи. Мы ожидаем в скором времени заключения между двумя государствами договора…»⁷⁵

Генерал-лейтенант маркиз де Шовелен был назначен сменить отозванного во Францию генерал-майора Марбефа. В мае 1768 г. авангард нового контингента французских войск высадился на Корсике, о чем русский поверенный в делах поспешил сообщить императрице. «Об определенных в Корсику шестнадцати батальонах имеется известие, – докладывал Хотинский Екатерине II 5 июня 1768 г., – что два из оных, составляющие Бретонский полк, туда уже перевезены…

Ведаем мы также, что английское министерство спрашивало у пребывающего в Лондоне здешнего посла, с каким намерением войска в Корсику посылаются, и что он, сославшись на незнание того, прибавил, что о сей новости уведомлен он только партикулярными письмами.

Всемерно поручено английскому послу исследовать сие дело, – писал далее Хотинский, – но он, будучи около месяца болен, в Версаль не ездит и, хотя посылает туда секретаря посольства, неизвестно однако ж, что тот точно предпринимает там в этом направлении. Уверяют, что на вопрос его относительно объявленной экспедиции ответственно было, что оная предпринимается по причине прежнего с Генуэзской республикой договора, при возобновлении которого Франция ныне обязалась более эффективно действовать в ее пользу.

Помянутый английский секретарь посольства завтра в Лондон на время отъезжает по своим собственным делам. По крайней мере, он извещал меня о такой своей поездке два месяца тому назад»⁷⁶.

Далеко идущие намерения Франции в отношении Корсики обнаруживались в таком, казалось бы, незначительном событии, как незаконное преследование французскими военными иезуитов, проживающих на Корсике. Дело в том, что в 1764 г. Людовик XV издал эдикт, по которому из Франции изгонялись иезуиты⁷⁷. Теперь, в 1768 г. то же самое французские военные власти пытались осуществить и на Корсике, которая не входила в число владений Христианнейшего короля.

Вот что сообщал об этом Н.К. Хотинский Екатерине II в цитировавшейся выше реляции от 5 июня 1768 г. «Находящимся в Корсике иезуитам объявлено было французским командующим генерал-майором Марбефом, что занимаемые ими дома должны быть освобождены для войск французских. Не зная куда деваться, писали они к Папе о своем бедном состоянии. Папа, наконец, сжалился и дозволил им приехать в Рим»⁷⁸.

Подобное поведение на чужой территории свидетельствовало только об одном – французы уже смотрели на Корсику как на часть своих владений. Оставалось лишь оформить де-юре фактическое положение вещей. Именно этим и занимались в Версале дипломаты Генуи и Франции, работая над текстом нового договора.

15 мая 1768 г. был подписан так называемый Версальский договор, в секретной части которого говорилось о передаче Генуей Франции всех прав на Корсику в обмен на 2 млн ливров, предоставляемых равными долями (по 200 тыс.) в течение десяти лет⁷⁹.

Заключение нового договора между Францией и Генуэзской республикой вызывало тем больший интерес в дипломатическом мире, что его полный текст не был опубликован и о его содержании можно было только гадать, чем и занимались, в частности, дипломаты в Париже, Надо сказать, наиболее заинтересованные и внимательные наблюдатели, к каковым безусловно относился английский посол Рошфорт, довольно быстро сумели выяснить суть Версальского договора от 15 мая 1768 г., о чем поспешил доложить Екатерине II ее поверенный в делах при дворе Людовика XV Н.К. Хотинский. В шифрованной реляции от 10 июля 1768 г. русский дипломат сообщил императрице о своей беседе с Рошфортом. который признался, что «наконец сообщен ему был тот трактат, по которому Франция обязалась покорить бунтующих жителей того острова, выговорив себе оный в качестве залога до тех пор, пока Генуя сможет выплатить те расходы, которые Франция понесет при завоевании острова»⁸⁰.

Английский дипломат доверительно поведал своему русскому коллеге, что получил от своего двора «выговор за то, что он не достаточно твердо и громко по сему отзывался». Лорд Рошфорт не скрывал недоумения и даже возмущения упреками из Лондона, обвинив собственное правительство в «нерачении» и отсутствии четкой линии в корсиканском вопросе⁸¹.

Британский посол высказал свое мнение о том, «сколь вредно может быть такое французское владение в Средиземном море английской торговле», и добавил, что «интересы английские будут требовать помогать Корсике военными и съестными припасами». Лорд Рошфорт совершенно откровенно заявил в присутствии мальтийского посла о неизбежности войны между Англией и Францией из-за Корсики если «не в нынешнем году, то будущей весной»⁸².

Неосторожные заявления Рошфорта о возможности англо-французского военного столкновения из-за Корсики вызвали столь оживленные отклики в дипломатическом корпусе в Париже, что не на шутку напугали самого английского посла, который поспешил сгладить впечатление от своих собственных высказываний.

Уже 17 июля Хотинский уведомил Екатерину II, что «милорд (Рошфорт. – П.Ч.) от своих высказываний отрекся»⁸³. Вернувшийся в Париж из Лондона французский посол граф де Шателе, как писал в Петербург Хотинский, «приехал сюда с уверениями английского двора, что оный за Корсику войны не начнет, хотя ему и неприятна здешняя туда экспедиция»⁸⁴.

Тем не менее, неосторожность английского дипломата вызвала немедленную реакцию в Версале. Как сообщал все тот же Хотинский, герцог де Шуазель вызвал к себе лорда Рошфорта и «весьма сурово с ним изъяснялся, даже до того, что назвал его поджигателем, и заявил, что он с ним о делах трактовать не будет»⁸⁵.

Рошфорт действительно превысил свои полномочия. Он не мог не знать, что его правительство не желало ввязываться в войну из-за Корсики, хотя и выступило с осуждением французской оккупации острова. Сторонники военного вмешательства в британских правящих кругах, заявлявшие устами Бьерка «Корсика – французская провинция! У меня это вызывает ужас!», оказались в меньшинстве. Палата общин высказалась за сдержанность в корсиканском вопросе, ограничившись оказанием Паоли военно-финансовой помощи. «Наше министерство слишком слабое, а нация слишком мудрая для того, чтобы воевать из-за Корсики», – заявил по этому поводу лорд Мэнсфилд⁸⁶.

Сразу же за подписанием Версальского договора на Корсику был направлен дополнительный контингент французских войск под командованием графа де Во, в результате общая их численность превысила 20 тыс. человек.

Франко-генуэзская сделка вызвала взрыв возмущения на Корсике, не желавшей менять одно иго на другое. По призыву Паоли корсиканцы поднялись против новых оккупантов, хотя и было ясно, что силы неравны.

Первое крупное сражение между французами и корсиканцами произошло на исходе лета 1768 г. и закончилось поражением повстанцев. Вот что писал об этом из Парижа Хотинский в реляции от 14 августа 1768 г.: «Четвертого дня по полудни получил здешний двор от нарочного, отправленного графом Марбефом из Корсики, известие об одержанной французскими войсками победе над корсиканцами. Сражение происходило 1 августа при деревне Барбаджио, лежащей между Бастией и Сан-Флоренцо. Граф Марбеф, с одной стороны, а генерал-майор де Гран Мезон – с другой, хотели между теми крепостями установить коммуникацию, которую до того имели только по морю.

По сведениям французов, корсиканцы потеряли от пятисот до шестисот человек убитыми и ранеными. В полон взято их восемьдесят человек. Французский же урон состоит из трех офицеров и около семидесяти человек рядовых, но о сем точных донесений еще не получено. Думают, что сия битва может быть решающей в покорении корсиканцев в непродолжительном времени, потому что они потеряли трех надежнейших своих полководцев, особливо славного между ними дон Карлоса. Но вряд ли сдадутся они так легко. По крайней мере, приготовления Паоли, который обложил всех поддерживающих его жителей чрезвычайными податями, свидетельствуют, что они готовятся к упорной обороне.

Прибывший курьер при мне рассказывал, что войска с обеих сторон дрались с особой яростью и будто бы зверство корсиканцев до того дошло, что они, поймав одного французского офицера, привязали его к дереву и разложили перед ним огонь, а другого солдата искололи кинжалами. Сколько сей народ еще ни дик, все же трудно поверить в такое его варварство. Впрочем, из такой их лютости можно заключить, что они в самом деле до последней капли крови вольность свою защищать будут, за что они уже столько лет воюют.

На другой день по получении сего известия господин Шовелен, коему поручено предводительство тех войск в Корсике, откланялся от двора и вчера выехал из Парижа», – завершал свою реляцию Н.К. Хотинский⁸⁷.

Начало военных действий между французами и корсиканцами не повлияло на сдержанную позицию Великобритании, ограничившейся незначительной финансовой поддержкой повстанцев и некоторыми символическими жестами военно-политического характера. 21 августа 1768 г. Хотинский сообщал в Петербург о распространившемся среди дипломатов в Париже слухе, будто «один английский корабль высадил в корсиканской гавани Зола Росса трех английских офицеров, посланных якобы лондонским министерством к Паоли. Но о характере их поручения никто ничего не знает»⁸⁸. В то же время русский дипломат, сославшись на достоверные сведения, подтвердил неизменность сдержанной позиции британского кабинета по корсиканскому делу⁸⁹.

Победа при деревне Барбаджио, одержанная французами над корсиканскими повстанцами, ошибочно была оценена в Версале как окончательное поражение Паоли. 1 сентября 1768 г. Людовик XV подписал эдикт, объявлявший Корсику французской провинцией, о чем русский поверенный в делах поспешил известить свой двор, как только получил текст королевского эдикта⁹⁰. «Вместе с оным, – уведомлял Хотинский императрицу в реляции от 18 сентября 1768 г, – маркизом Шовеленом опубликованы там (на Корсике. – П.Ч.) две другие декларации, из коих первая извещает, что всякое укрепленное или стеной окруженное место, которое не сдастся при первом требовании, буде предано грабежу французских войск. Вторая декларация запрещает всем корсиканским корабельщикам выходить в море иначе, как под французским флагом, и [предупреждает], что в противном случае будут с ними поступать как с морскими разбойниками»⁹¹.

Хотинский писал, что текст королевского эдикта о присоединении Корсики к Франции, а также две декларации маркиза Шовелена немедленно были посланы к Паоли, который, в свою очередь, не замедлил уже 2 сентября со своеобразным ответом. Во-первых, по словам Хотинского. на созванном Паоли Верховном совете Корсики «королевский эдикт и обе декларации изодраны и истоптаны были всеми шефами, которые при выходе из Совета кричали изо всех сил народу: Guerra! Guerra!». Во-вторых, Паоли переслал французам вместо ответа собственный манифест, в котором категорически отверг, как правомерность франко-генуэзской сделки относительно Корсики, так и французскую аннексию острова. В манифесте предельно четко говорилось о твердом намерении корсиканцев воспрепятствовать любым попыткам ввергнуть их в новое рабство⁹².

Хотинский сумел раздобыть копию манифеста Паоли и переслал ее в Петербург в качестве приложения к реляции от 22 сентября 1768 г.⁹³, в которой он сообщал о новых вооруженных столкновениях на Корсике и о значительных (до 300–400 человек) потерях французских войск⁹⁴.

Попытка французской аннексии Корсики встретила самое ожесточенное сопротивление со стороны корсиканцев. Успехи французов чередовались с серьезными их поражениями. Временами казалось, что французским генералам не удастся сломить всенародное сопротивление, несмотря на все новые подкрепления, присылаемые из метрополии. Обо всем атом регулярно сообщал в Петербург русский поверенный в делах при версальском дворе.

Из реляции Н.К. Хотинского Екатерине II от 2 октября 1768 г.:

«Остров Капрая, принадлежащий Корсике, обороняемый всего лишь 97 человеками с тремя пушками, сдался французским войскам без сопротивления с 9-го на 10-е сентября. Говорят, что из находящегося на Корсике французского войска много уже померло от трудов, а еще более от непривычки к климату. По этой причине посылаются туда вновь восемь батальонов… Теперь всего в Корсику направлено 27 батальонов: но вряд ли этого будет достаточно для покорения того острова»⁹⁵.

Из реляции от 6 октября 1768 г:

«Французы, вознамерившись воспрепятствовать собранию корсов в Казинке, назначенному Паоли в его манифесте на 20 сентября, решили овладеть тем городом и занять его окрестности. При этом, полагаясь на одержанные ими прежние победы или же на храбрость своих войск, они неосторожным образом и малочисленными силами приблизились в Казинке и были побиты корсами, потеряв до восьмисот человек, из коих три роты гренадеров взяты без всякого боя по причине неожиданного на них нападения…

Последние письма из Корсики уведомляют о разных операциях с 8-го по 13-е сентября, в которых корсы в разных местах были атакованы и побиты с уроном. Лишь при деревне Пинто, куда они сумели войти благодаря измене некоего попа, корсы взяли в плен одного капитана и сорок солдат его команды, а остальных убили. Главнейшая же атака была при Лоретте и Казинке, где корсы много народу потеряли… Но г-н Шовелен… все же за благо рассудил отойти от Казинки…»⁹⁶.

Из реляции от 30 октября 1768 г:

«По полученным в последние дни известиям из Корсики, Паоли, расположив свое войско таким образом, что оно в случае необходимости взаимно себе помогать могло, атаковал с 6 на 7 октября деташемент королевского легиона численностью шестьсот человек, расположенный в ретраншементах при деревне Борго, и взял его в плен, несмотря на прибывшую сильную подмогу… в составе трех полков… При сем случае было сильное сражение, в котором французы потеряли около восьмисот человек солдат и пятерых офицеров… Потери корсов, говорят, значительны, но точное число их неизвестно…Г-н Гран Мезон оставил Олетту и отступил в Барбаджио и Сан-Флоренцо. Уверяют, что г-н Шовелен просит еще двенадцать батальонов и что оные ему отправят сверх тех десяти последних, которые уже прибыли на Корсику»⁹⁷.

Пристальное внимание Хотинского к событиям на Корсике объяснялось прямыми указаниями Екатерины II постоянно держать ее в курсе этого дела. Вице-канцлер князь А.М. Голицын в переписке с русским поверенным в делах в Париже неоднократно указывал Хотинскому на необходимость внимательно следить за развитием событий на Корсике, карту которой он просил прислать лично для императрицы. Разумеется, поверенный в делах поспешил исполнить волю государыни. В письме от 17 сентября 1768 г. вице-канцлер известил Хотинского, что он передал императрице присланную из Парижа карту Корсики. Екатерина II внимательно изучила ее и заметила, что, по всей видимости, рельеф местности облегчает корсиканцам успешное сопротивление «иностранным войскам»⁹⁸.

Русская императрица проявила самый живой интерес к «корсиканскому делу» и не скрывала своей симпатии к генералу Паоли, вождю повстанцев. Интерес этот в решающей степени объяснялся желанием Екатерины II насолить Людовику XV за его энергичные старания натравить Турцию на Россию, в то время как последняя была занята борьбой с польскими конфедератами. «Французы так разщекотали известных наших соседей (турок. – П.ЧД что они на нас вздумали наскакать», – писала императрица в октябре 1768 г. графу И.Г. Чернышеву, и добавляла: «Дай, Боже, здравствовать другу моему Паоли»⁹⁹.

В другом письме к Чернышеву Екатерина II писала: «Я нынче всякое утро молюсь: Спаси, Господи, Корсиканца из рук нечестивых французов»¹⁰⁰.

Императрица пожелала приобрести портрет Паоли и поместить его в своем кабинете. «Паолев портрет еще более бы меня веселил, если он сам продолжил проклятым нашим злодеям, мерзким французам, зубы казать. Однако я еще не отчаиваюсь, чтоб он продлил оборону, а если время ему выиграет, то уже много он сделает для надежды к спасению вольности своих сограждан», – писала она графу Чернышеву¹⁰¹.

Имя Паоли встречается и в письмах Екатерины II к Вольтеру. Говоря о войне с Турцией, навязанной ей стараниями дипломатии Шуазеля, императрица писала 17 декабря 1768 г. своему «учителю»: «Сделаю все возможное, чтобы привести турок на то же зрелище, на котором труппа Паоли играет так хорошо. Не знаю, говорит ли последний по-французски, но он умеет защищать свои жилища и свою независимость»¹⁰².

Впрочем, Екатерина II не ограничилась выражением своей симпатии к вождю корсиканских повстанцев. Она решила установить с ним прямой контакт с намерением оказать Паоли какую-то реальную помощь, тем более что планировала летом 1769 г. отправить в Средиземное море русскую эскадру для боевых действий в морском тылу Оттоманской Порты. Восстание Паоли против французской оккупации было как нельзя на руку русской императрице. «Екатерина, – отмечал русский историк С.М. Соловьев, – хотела воспользоваться этой борьбой, поддержать ее, поддержать Паоли, приобрести в нем полезного союзника при открывшихся видах на Средиземное море и вместе заплатить герцогу Шуазелю за услугу, оказанную им России поднятием против нее Турции»¹⁰³.

Идея установления прямой связи («открытии канала») с Паоли, как свидетельствуют бумаги императрицы, обсуждалась Екатериной II с графом Н.И. Паниным в первых числах мая 1769 г.¹⁰⁴ Наладить этот канал связи поручено было русскому поверенному в делах в Венецианской республике маркизу Маруцци, который отправил соответствующее письмо вождю повстанцев.

В ответном письме Паоли попросил маркиза Маруцци подробнее объяснить связь между русскими и корсиканскими интересами. В беседе с посланным от Маруцци курьером Паоли высказал пожелание получить от России помощь военными кораблями. «С 12 кораблями и с моим сухопутным войском, – говорил он, – я берусь прогнать французов с Корсики»¹⁰⁵.

Перспектива сотрудничества с Паоли, по-видимому, всерьез заинтересовала Екатерину II. Иначе трудно объяснить тот факт, что могущественная императрица всея Руси решила почтить корсиканского инсургента личным посланием, французский текст которого сохранился среди ее бумаг. Вот его русский перевод, сделанный публикаторами этого документа в 1872 г.¹⁰⁶:

Храбрым корсиканцам, защитникам их отечества и свободы, и в особенности генералу Паскалю Паоли

Государь мой. Восставать против угнетения, защищать и спасать отечество от несправедливого захвата, сражаться за свободу – вот что постоянно у вас видит Европа уже много лет. На обязанности человеческого рода лежит помогать и содействовать тем, кто высказывает чувства, столь благородные, высокие и естественные. Одно уважение к вашим неустрашимым действиям было бы пошлым и бесплодным, когда бы оставалось неосуществленным. Счастливы те, кто в состоянии, помогая вам, помогать добродетели истинных граждан, великих душ. Примите плоды вашей твердости, они заключаются в прилагаемом при сем реестре. Располагайте этим, как своим добром. Пусть ваши удачи равняются правоте вашего дела, признанного таковым от одного полюса до другого. Доказательством тому настоящее письмо, которое в то же время заставит почувствовать ваших неприятелей, что у храбрых корсиканцев есть бескорыстные друзья. Они, руководимые только началами человеколюбия, доставляют им облегчения – признаемся, несоответственные их нуждам, но желанию, которое у нас есть быть вам полезным.

Ваши искренние друзья, обитатели северного полюса.

1769 года, июнь.

В бумагах Екатерины II не сохранился упоминаемый в письме к Паоли реестр, но С.М. Соловьев высказал предположение, что «при письме посылались и деньги»¹⁰⁷ для корсиканских повстанцев.

Людовик XV, недовольный недостаточно энергичным, на его взгляд, маркизом де Шовеленом, отозвал его во Францию и назначил на его место графа де Во с твердым указанием в предельно короткие сроки покончить с восстанием на Корсике. Французские войска на острове получили свежие подкрепления.

Новый главнокомандующий, перегруппировав силы, начал теснить повстанцев со всех сторон, вынуждая их к генеральному сражению. Паоли ничего не оставалось, как принять вызов.

Сражение состоялось 9 мая 1769 г. на равнине Понто-Ново, у реки Голо, где 22-тысячная армия генерала де Во сумела разгромить отряды Паоли. Сам Паоли едва сумел спастись. 13 июня 1769 г. вместе с братом и несколькими верными соратниками он поднялся на борт поджидавшего его в Порто-Веккио английского военного корабля, который доставил его в Ливорно.

Паоли был встречен на континенте как герой. Его лично приветствовал император Иосиф II. Фридрих Великий прислал ему в подарок шпагу, на лезвии которой было выгравировано: «PUGNA PRO PATRIA» (Битва за Родину). А великий герцог тосканский Леопольд счел за благо ввести в своем государстве конституцию, написанную Паоли. Вольтер и Руссо, к вящему неудовольствию версальского двора, сравнивали Паоли с героями Плутарха. Как видим, не одна Екатерина II, явно опоздавшая с признанием Паоли, испытывала чувства восхищения корсиканским героем. Кстати сказать, два месяца спустя после того, как Паоли навсегда покинул берега Корсики, в городе Аяччо появился на свет другой корсиканец, которому суждена будет еще более громкая слава – Наполеон Бонапарт.

Пробыв недолго на континенте, Паоли отправился в Англию, ставшую для него последним прибежищем. Здесь он умер в 1807 г., и был похоронен на кладбище Вестминстерского аббатства.

Поражение повстанцев при Понто-Ново имело следствием постепенное усмирение острова новыми его хозяевами – французами, которым, правда, еще долго придется гасить отдельные очаги пожара освободительного движения. «Корсику считают здесь вовсе покоренной, что и весьма вероятно, – сообщал Хотинский 9 июня 1769 г. Екатерине II, – но сколь ни радует этот успех дюка Шуазеля, не приносит он славы ни войскам, ни полководцам их, ибо ни те не имели случая показать свою храбрость, ни другие – искусства своего. Так все здесь рассуждают… Господин де Во, взявшись предводительствовать в Корсике, просил двадцать тысяч человек войска, двадцать миллионов денег, да двадцать палачей. По всей видимости, с основанием заключают, что деньги более всего послужили»¹⁰⁸.

Провозгласив французский суверенитет над Корсикой, версальский двор ревниво следил за тем, чтобы никакие иностранные корабли, особенно военные, не заходили в корсиканские порты и даже в бухты. На этот запрет пришлось натолкнуться и русской эскадре, направленной летом 1769 г. из Кронштадта в Средиземное море. Русский поверенный в делах при версальском дворе заблаговременно запросил у Шуазеля согласия Людовика XV на возможность захода русских кораблей во французские гавани в случае крайней необходимости (шторм, неотложный ремонт и т. д.). Министр долго не давал ответа на этот запрос. Как оказалось, он пытался убедить Королевский совет принять меры к уничтожению русской эскадры, дабы не допустить ее в морской тыл союзника Франции – Турции. Однако предложение Шуазеля не было поддержано королем, который через своего министра передал Хотинскому, что отдельные русские корабли в самом крайнем случае могут войти во французские гавани, но вся эскадра в полном составе (20 кораблей) не сможет воспользоваться такой возможностью. Любопытна и другая оговорка, сделанная французской стороной: русские суда могут укрываться от штормов во всех французских гаванях, кроме корсиканских¹⁰⁹.

«Когда ж исключил он вход наших кораблей в Корсику, – докладывал графу Н.И. Панину в шифрованном донесении от 15 октября 1769 г. Н.К. Хотинский о своей беседе с герцогом Шуазелем, – спросил я его, неужели он опасается какого-то их предприятия на тот остров, на что он мне сказал, что они там могут быть в тягость, потому что в Корсике мало работников и прочее»¹¹⁰.

В конечном счете русская эскадра обошлась без захода в гавани Корсики, и в июле 1770 г. нанесла сокрушительное поражение турецкому флоту в бухте Чесма, уничтожив 15 линейных кораблей, 6 фрегатов и свыше 40 малых судов, что существенно подорвало мощь Блистательной Порты.

Что же касается интереса России к Корсике, то он после поражения Паоли и бегства его с острова практически сошел на нет, хотя в переписке русского посольства в Париже с Петербургом и в 1770-е годы время от времени возникала корсиканская тема. Так было, в частности, в 1774 г., когда на Корсике вспыхнуло антифранцузское восстание, а в Версале ожили прежние страхи относительно иностранного (английского и русского) участия в восстании.

О распространении подобных настроений докладывал в Петербург новый русский посланник при версальском дворе князь Иван Сергеевич Барятинский. В шифрованной депеше от 30 июня 1774 г., адресованной графу Никите Ивановичу Панину, князь Барятинский писал.: «…а некоторые скрытно распускают слух, якобы Россия подослала к Корсике два корабля, нагруженные военными орудиями и снабженные знатной суммой денег. Я стараться буду о сем проведать и, если что узнаю, не премину о том вашему сиятельству донести»¹¹¹.

Среди прочего И.С. Барятинский передал в Петербург информацию о планах версальского двора депортировать с мятежного острова коренное население Корсики, не желавшее примириться с французским господством. «Из Корсики не получено никаких точных известий, – писал русский посланник 10 июля 1774 г. графу Панину. – Здесь говорят теперь, что французское министерство обратило свое внимание на усмирение сих мятежей и на изобретение средства для предотвращения впредь подобных беспорядков, и будто намерены они подать королю просьбу о том, чтоб всех природных жителей сего острова перевести по частям в другие разные поселения, а на их место поселить других каких-либо французских подданных. Указывают, что сей народ, будучи особенно склонен к возмущениям, никаким другим способом в порядке и послушании содержан быть не может»¹¹².

А спустя четыре дня князь Барятинский сообщил о подавлении восстания корсиканцев: «Из Корсики получено известие, что генерал де Марбеф совершенно разбил мятежников, очистил от них Ниоло и взял в плен тридцать человек, из коих половину перевешали, а других содержат под крепким караулом. Из начальников же их ни один не пойман. Здесь считают сей бунт почти уже конченным. Помянутый генерал де Марбеф возвратился своей командой в Бастию, оставив часть войска для преследования остатка сих изменников, кои по разным местам рассеялись»¹¹³.

Впрочем, императрице всея Руси в это время было уже не до корсиканских мятежников. В самой России пылал пожар пугачевского бунта, потребовавший от Екатерины II мобилизации всех сил для его ликвидации.

Европейский альманах. 1997.

История. Традиции. Культура.

М.: Наука. 1998. С. 80–91.

Франция и восстание Пугачева
По документам дипломатических архивов Франции и России

Крестьянское восстание под предводительством Емельяна Пугачева (1773–1775) – важнейшее событие внутренней жизни России XVIII столетия¹¹⁴. Этот грандиозных масштабов бунт стал серьезным испытанием для всей правительственной системы Екатерины II, пережившей глубокое потрясение. В течение почти двух лет Европа внимательно следила за развитием событий в России, гадая, кто же возьмет верх – Екатерина II, узурпировавшая в 1762 г. престол своего незадачливого супруга, или самозваный «мужицкий царь»? Порой казалось, что Лжепетр III имеет больше шансов на успех.

Интерес к России европейских дворов, обеспокоенных экспансионистскими тенденциями во внешней политике Екатерины II, был не праздным, как был он не праздным для Оттоманской Порты, с конца 1768 г. находившейся с ней в состоянии войны. От того, кто утвердится па петербургском троне, во многом зависел не только исход русско-турецкой войны, но и положение дел в европейской политике. В тот период шансы на успех Лжепетра III вовсе не представлялись европейским дипломатам безнадежными (что стало очевидным для последующих поколений историков). Именно это обстоятельство – международный, как бы мы сейчас сказали, аспект пугачевского бунта – более всего ранило сердце самолюбивой императрицы всея Руси, приказавшей срочно составить и распространить в Европе пропагандистское сочинение, разоблачающее Пугачева. Книга под названием «Лжепетр III, или Жизнь и похождения мятежника Емельяна Пугачева» была опубликована на французском языке (в то время международном) в Лондоне в 1775 г.¹¹⁵

Интерес Франции к событиям в России в 1773–1775 гг. был особенно пристальным. В течение почти всего периода своего длительного правления Людовик XV не скрывал враждебного отношения к России, что объяснялось как противоположностью стратегических интересов двух стран в Европе, так и устойчивой русофобией Христианнейшего короля, который активно противодействовал России в Польше и Швеции, а также постоянно разыгрывал против Петербурга турецкую карту. Именно французская дипломатия в конце 1768 г. разожгла пожар русско-турецкой войны с целью воспрепятствовать вмешательству России в польские дела. Именно французская дипломатия сыграла важную роль в подготовке государственного переворота в Швеции (август 1772 г.), имевшего откровенно антирусскую направленность¹¹⁶.

В расчетах версальской дипломатии всегда присутствовало убеждение, что смута в России может служить лучшей гарантией против возрастания русского влияния в Европе. Еще в 1762 г. в секретной инструкции своему посланнику в Петербурге барону де Бретейлю Людовик XV подчеркивал: «Вы, конечно, знаете, и я повторяю это предельно ясно, что единственная цель моей политики в отношении России состоит в том, чтобы удалить ее как можно дальше от европейских дел… Все, что может погрузить ее в хаос и прежнюю тьму, мне выгодно, ибо я не заинтересован в развитии отношений с Россией»¹¹⁷.

Один из руководителей тайной дипломатии Людовика XV, граф де Брольи (вскоре после воцарения Екатерины II), в специальной записке, посвященной отношениям с Россией, писал по сути о том же: «Нужно попытаться погрузить ее (Россию. – П.Ч.) в глубокий летаргический сон, если же иной раз придется выводить ее из этого состояния, то лишь посредством конвульсий, например внутренних волнений, заблаговременно подготовленных. Лишь таким путем можно помешать московскому правительству даже помыслить о внешней политике»¹¹⁸. На этой записке есть резолюция короля: «Я полностью разделяю подход графа де Брольи к России…»¹¹⁹.

Считая «ученицу Вольтера» «заклятым врагом» Франции¹²⁰, в Версале в течение полутора десятилетий (начиная со дня ее воцарения) надеялись, что она будет свергнута. Вначале эти надежды связывали с несчастным Иоанном Антоновичем, томившимся в Шлиссельбургской крепости, а после его убийства там в ночь на 5 июня 1764 г. почему-то уверовали в оппозиционность русского дворянства по отношению к царице-немке. Немудрено, что появление в сентябре 1773 г. в заволжских степях самозванца, объявившего себя Петром III, было встречено в Версале с огромным интересом, о чем свидетельствует переписка французского посланника в Петербурге Дюрана¹²¹ со своим ведомством, которое в течение этих двух лет поочередно возглавляли герцоги д’Эгильон, Бертен и граф де Вержен. С этой перепиской я имел возможность познакомиться в Архиве МИД Франции в Париже. Сопоставление донесений Дюрана с донесениями в Петербург русского поверенного в делах при версальском дворе Н.К. Хотинского и сменившего его посланника, князя И.С. Барятинского за 1773–1775 гг. (хранящимися в Архиве внешней политики Российской империи МИД России) дает достаточно ясное, хотя и не во всем полное представление об отношении Версаля к восстанию Пугачева.

* * *

К началу пугачевского бунта (сентябрь 1773 г.) Дюран уже почти год находился на своем посту в Петербурге. За это время он успел освоиться в новой обстановке. Однако его знания о стране, почерпнутые из историко-географической литературы, записок путешественников и сообщений коллег-предшественников, были весьма поверхностными (в то время иностранные дипломаты перемещались главным образом из Петербурга в Москву и обратно, сопровождая императорский двор).

Первое упоминание о волнениях донских казаков содержит шифрованная депеша Дюрана министру иностранных дел герцогу д’Эгильону от 7 сентября 1773 г. Дюран сообщает, что казаки требовали освободить своего вожака Ефремова, приговоренного к смерти еще прошлой зимой за организацию восстания на Дону в 1772 г.¹²² Это было одно из многочисленных выступлений, предшествовавших собственно пугачевщине. Начало мятежа принято датировать 17 сентября 1773 г., когда Пугачев выступил с манифестом и провозгласил себя «императором Петром III». 19 сентября повстанцы подошли к Яицкому городку, но, не имея артиллерии, отказались от штурма крепости. Затем Пугачев отправился к Оренбургу и в начале октября его осадил.

6 ноября Дюран в шифрованной депеше сообщал, что против повстанцев двинут корпус генерал-майора Кара, готовившийся до этого к отправке на турецкий фронт. Правда, он ошибочно полагал, что корпус Кара направляется на Дон, а не к Оренбургу – свидетельство его неосведомленности о начале восстания на Яике. Лишь 12 ноября в новой шифровке Дюран исправляет свою ошибку, хотя еще и не упоминает имя Пугачева: «Один дворянин, вернувшийся из провинции, расположенной между Оренбургом и Астраханью, и один чиновник сказали мне, что главарь повстанцев выдает себя за Петра III, что войско его составляет примерно 14 тысяч человек и что опасаются, как бы взбунтовавшиеся (на Дону. – П. Ч.) казаки к нему не присоединились»¹²³.

К тому времени, когда Дюран составлял это донесение, корпус Кара (9 ноября) был наголову разбит Пугачевым у деревни Юзеевой. В ноябре же повстанцы разгромили еще два отряда правительственных войск во главе с полковником Чернышевым и секунд-майором Заевым. В конце ноября они осадили Уфу, после чего восстание распространилось на обширные территории Южного Урала, Казанской губернии и юго-западной части Сибири.

16 ноября Дюран, еще не зная о разгроме Кара повстанцами, снова сообщал о восстании, причем его информация становится все более достоверной. Он добывал ее не только из бесед с графом Н.И. Паниным и его помощниками, проявлявшими понятную сдержанность, но и из других источников, в частности из разговоров с приезжавшими в столицу провинциальными дворянами и чиновниками. «Независимо от взбунтовавшихся на Дону казаков, – писал Дюран 16 ноября 1773 г., – казаки, населяющие устье Яика, подняли открытый мятеж. Их предводитель выдает себя за Петра III, именно против него направлен корпус генерала Кара, дабы подавить мятеж». Характеризуя генерала, Дюран отмечает его «весьма скромные военные способности», но одновременно подчеркивает, что по части карательных операций, в частности в Польше, где «он чинил всевозможные притеснения», он имеет опыт¹²⁴.

Дюран указал на такую реальную опасность, как вовлечение в восстание народов Приуралья и Поволжья, при этом он решил, что все они татары. «Казанский и астраханский губернаторы… – писал он, – подозревают своих татар в том, что они могут найти общий язык с казаками»¹²⁵. Он еще не знал, что к пугачевцам уже присоединились башкиры, татары, калмыки, казахи и представители других национальных меньшинств империи.

Опасность смуты в России, по мнению Дюрана, усиливала тягости войны с Турцией, в том числе нехваткой военной силы для подавления мятежа. В депеше от 16 ноября он писал, что губернаторы территорий, охваченных восстанием, не имеют достаточных средств для борьбы с ним и направляют в Петербург «курьера за курьером с просьбами о присылке войсковых подкреплений». Не решаясь пока отвлекать войска с театра военных действий, правительство ограничилось направлением в район Оренбурга и Астрахани трех полков из дивизии, дислоцированной в Финляндии¹²⁶. Кроме того, Дюран констатировал, что положение с набором рекрутов в армию критическое: «Число деревень, где рекруты разбегаются, растет день ото дня. Одни укрываются в лесах, другие пополняют ряды разбойников, которые бесчинствуют в провинциях, расположенных за Новгородом. Предполагают, что они могут объединиться с мнимым Петром III, который, похоже, не лишен ума, поскольку, заявив о себе как о претенденте, несправедливо лишенном трона, он отстаивает права своего сына, великого князя (Павла Петровича). Говорят, что внутренние неурядицы в империи волнуют Екатерину II в большей степени, чем война с турками»¹²⁷.

Последнюю мысль посланник все настойчивее будет внушать своему двору, озабоченному поиском средств давления на Екатерину II, ради спасения терпевшей поражения Турции. Емельян Пугачев, сам того не подозревая, становился объективным союзником султана и… Людовика XV.

20 ноября 1773 г. Дюран информировал Версаль о расширении восстания, о его наступательном характере: «Киргизы – независимый народ, совершающий набеги то на границы Китая, то на границы России, – присоединились к яицкам казакам. Говорят, что главарь этих разбойников идет на Казань, желая ее захватить. Поскольку этот город – настоящая крепость, его, по всей видимости, здесь ждет неудача. Судя по всему, – подчеркивал Дюран, – мятеж не выльется в революцию и в итоге сойдет на нет, но его размах и связанные с ним людские потери нанесут империи такие раны, которые станут причиной внутреннего брожения в дальнейшем. Екатерина II уже весьма обеспокоена последствиями авантюры этого нового Али-бея»¹²⁸.

Сам Лжепетр III какое-то время оставался для Дюрана фигурой совершенно таинственной. Лишь 10 декабря 1773 г. он сообщил в Версаль первые о нем сведения: неисправимый преступник, уже приговоренный ранее к битью кнутом, но помилованный властями, а «возглавленные им мятежники – это те самые казаки, которые занимаются ловлей осетра и белуги и поставляют в Европу икру»¹²⁹.

Впервые подлинное имя Лжепетра III Дюран упоминает в донесении от 17 декабря 1773 г., отмечая, что самозванец выступает не столько в свою пользу, сколько в интересах «своего сына», великого князя Павла Петровича¹³⁰. Тремя днями ранее он сообщил о сокрушительном поражении генерала Кара на подступах к Оренбургу: «Мнимый Петр III достиг невиданного доселе успеха… Генерал Кар повел себя столь неподобающим образом, что был отправлен в отставку. На смену ему направляется генерал Бибиков»¹³¹.

Новый командующий правительственными войсками оказался удачливее предшественника. В декабре 1773 г. ему удалось нанести первые поражения отрядам пугачевцев под Самарой, Кунгуром и Бузулуком. Зато под Оренбургом повстанцы разгромили отряд генерала Валленштерна, а главные силы Пугачева овладели Яицким городком и начали осаду крепости. Наступивший 1774 год явно не обещал императрице легкой победы над самозванцем, тем более что война с Турцией затягивалась на неопределенный срок.

Французская дипломатия, стремившаяся предотвратить полный разгром Оттоманской Порты, а посему буквально навязывавшая Петербургу идею своего посредничества в мирном окончании русско-турецкой войны¹³², надеялась, что пугачевский мятеж вынудит Екатерину II быть сговорчивее на переговорах с Мустафой III и сменившим его на султанском троне в феврале 1774 г. Абдул-Гамидом I. Именно поэтому в Версале очень внимательно изучали донесения Дюрана из России.

Русский поверенный в делах при версальском дворе Н.К. Хотинский писал 30 декабря 1773 г. графу Н.И. Панину: «В начале прошлой недели получил дюк д’Эгильон от Дюрана известие, что у нас в Казани сделалось возмущение по поводу, что появился там некий злодей, называющий себя Петром Третьим, который рассылает под тем именем указы и собрал уже тысяч с пятнадцать вооруженных людей, что тамошний губернатор атаковал уже его с небольшим числом войск, но был побит, после чего оный злодей пошел к Екатеринбургским заводам, что вследствие того посланы туда из Великий России на санях войска по той причине, что находящихся там недостаточно для усмирения возмутившихся. В дополнение того вновь оный Дюран писал, что число бунтовщиков простирается до тридцати тысяч, что они хорошо вооружены и заводится между ними дисциплина и послушание, так что они побили четыре тысячи человек, с коими казанский губернатор их атаковал, что теперь злодей разглашает, что он не для себя восприял оружие, но для сына своего, и что он, овладев казенной суммой в 150 тысяч рублей, а также всякого рода военными припасами и пушками, пошел к вышепомянутым заводам»¹³³.

20 января 1774 г. в Париж прибыл новый полномочный министр (посланник) России генерал-майор князь И.С. Барятинский¹³⁴. Уже во время первых встреч с посланником Людовик XV и его министр иностранных дел обнаружили живой интерес к пугачевскому бунту. В депеше, отправленной в Петербург 28 января, Барятинский писал: «Дюк д’Эгильон при первом моем с ним свидании принял меня с отменной лаской и благосклонностью, и по изъявлении взаимных учтивостей начал разговор о нынешнем в Оренбурге мятеже, сказывая, что, по полученным им известиям, толпа изменников постоянно увеличивается, а в публике говорят, что число их простирается уже до трех тысяч человек. Причем поинтересовался он: видно-де, что у вас во внутренности государства очень мало войска, когда для усмирения сих мятежников двинуты полки, находящиеся в Петербурге и Финляндии для прикрытия границ. Потом спрашивал у меня, не имею ли я о сем известия, на что ответствовал я ему с приличной учтивостью вкратце, что я не получал никаких о сем известий, уверяя его при этом, что у нас во внутренности государства всегда достаточное число войск содержится и что если подлинно из Финляндии полки туда командированы, то они непременно другими заменены будут»¹³⁵.

Интерес герцога д’Эгильона к прикрытию столицы Российской империи со стороны Финляндии Барятинский не мог не связывать с произведенным в 1772 г. в Швеции (при активном содействии Франции) государственным переворотом. Забегая вперед, скажу, что в 1788 г. король Швеции Густав III (по мнению Екатерины II, «француз с ног до головы»), объявив войну России, попытается с ходу овладеть Петербургом, но потерпит неудачу.

«Здесь весьма много говорят о происходящем около Оренбурга мятеже, – сообщал И.С. Барятинский графу Н.И. Панину 6 февраля 1774 г. – на что я всем ответствую, что никаких не имею о сем известий, что сие не заслуживает никакого особливо внимания и что сии мятежники делают не что иное, как разбойнические нападки. Конечно же, скоро все они переловлены и усмирены будут»¹³⁶.

Попытки русского дипломата преуменьшить масштабы и опасность разгоравшейся в России смуты не были успешными. Донесения Дюрана из Петербурга свидетельствовали о расширении крестьянско-казачьего восстания и о неспособности правительства справиться с ним без отвлечения с турецкого фронта боеспособных частей. Как сообщал Дюран, Пугачев осмелел настолько, что позволял себе напрямую адресоваться к своему «сыну», наследнику Павлу и к Сенату с письменными обвинениями по адресу Екатерины II. «Он обличает ее безнравственность, все ее правление, принесшее самые большие несчастья – войну и чуму, указывает на узурпацию ею престола, – сообщал Дюран в шифровке от 4 января 1774 г. – Сенат, который никогда не вмешивается в дела подобного рода, вынужден был заслушать адресованное ему послание (Пугачева. – П.Ч.) Это собрание делегировало к императрице двух членов, уполномоченных подтвердить ей свою верность и послушание, а также выразить негодование по поводу подобных посланий»¹³⁷.

О серьезности ситуации свидетельствует и депеша Дюрана от 14 января, в которой он сообщает о полной блокаде мятежниками Оренбурга: «Екатерина II только что издала указ, извещающий публику о самозванце-разбойнике, дерзнувшем взять себе имя покойного Петра III. По милости Божией, говорится в этом указе, в России уже миновали те ужасные времена, когда братоубийственная война грозила погубить Отечество…»¹³⁸ Сам факт появления такого указа свидетельствовал о том, что пугачевщина далеко вышла за рамки отдельно взятого региона и приобрела общенациональные масштабы.

«…Мятежники контролируют в настоящий момент огромное пространство страны между Казанью и Тобольском, – писал Дюран 25 января, – и на этом пространстве они отбирают у крестьян все средства к существованию – скот и зерно, предназначенные для посева». Французский дипломат высказал предположение о возможном присоединении к мятежу войсковых частей, дислоцированных на Кубани. В этих условиях, по его мнению, любое правительство поспешило бы покончить с внешней войной и сосредоточиться исключительно на подавлении мятежа. «Кто бы мог поверить, – с удивлением отмечал Дюран, – что среди всех этих волнений прежнее живое стремление к миру, кажется, слабеет. В правительстве об этом уже больше не говорят, зато говорят о приготовлениях к продолжению войны»¹³⁹.

Екатерина II и ее министры прилагали максимум усилий к тому, чтобы сгладить неблагоприятное впечатление, производимое на иностранцев размахом пугачевского бунта. Императрица спешила закончить затянувшуюся войну с Портой, возлагая большие надежды на летнюю кампанию 1774 г., которая, по ее расчетам, должна была стать завершающей и позволила бы перебросить войска на подавление мятежа.

Тем временем французский посланник в России не переставал удивляться успехам повстанцев и талантам их главаря. «О Пугачеве начинают говорить как о необыкновенном человеке, и этот человек, кажется, и в самом деле имеет продуманную систему действий, – писал Дюран в шифрованной депеше от 9 февраля 1774 г. – Он платит каждому из своих солдат 5 рублей в месяц, в то время как солдатское жалованье в царской армии не достигает в некоторых провинциях и половины этой суммы. После разграбления нескольких рудников он расположил к себе рабочих. Чтобы обеспечить дисциплину в своих войсках, он учредил полицию. Он вполне владеет искусством привлекать, что еще больше укрепляет дисциплину в его армии. Доступ к нему затруднен. Он заставляет падать перед ним ниц, согласно древнему обычаю двора. Тем, кто получает у него аудиенцию, он протягивает руку для поцелуя. Лучшее доказательство того, что русские все еще живут в условиях деспотизма, – резюмировал посланник, – это то безразличие, с которым они относятся к довольно опасному мятежу, который способен свергнуть правительство»¹⁴⁰.

С февраля до июля 1774 г. пугачевская тема была ведущей в регулярных сообщениях Дюрана своему двору. Едва ли не каждая его депеша из Петербурга начинается с подробнейшей информации о мятежниках, и только после этого следуют другие петербургские новости, в том числе и вести с турецкого фронта.

Начиная с июля – августа, когда наметился перелом в борьбе с мятежом, информация Дюрана на эту тему, направляемая в Версаль, становится менее тревожной и более компактной.

Рассуждая о перспективах мирных переговоров между Россией и Турцией, Дюран отмечал в шифрованной депеше от 25 февраля, что петербургский двор «очень обеспокоен указом так называемого Петра III, предоставившим свободу государственным крестьянам». 22 марта он сообщал: «Мятеж распространяется все шире и шире», отмечая участие в нем раскольников-старообрядцев, издавна преследуемых властями¹⁴¹.

29 марта Дюран информировал свой двор: «Расположение главных сил Пугачева только что появилось на моей карте. Он контролирует все течение реки Иргиз, между Волгой и Яиком, таким образом, если его атакуют со стороны Волги, он форсирует Яик, а если со стороны Яика – он переправится через Волгу, растворившись в пустыне, окружающей Астрахань и сообщающейся с Кабардой и Кубанью. В его распоряжении примерно тридцать укрепленных постов и фортов, из которых оставлены только семь, что не мешает дальнейшей блокаде Оренбурга. На контролируемой им территории и в расположении армии водка продается за его счет, что очень быстро возвращает ему часть выплачиваемого войскам жалованья. Войска хорошо содержатся, и, если бы военными операциями так же успешно руководили, как финансами, то неизвестно, какой оборот приняли бы дела. Из корпуса, вышедшего из Москвы, до десяти тысяч человек перешли на его (Пугачева. – П.Ч.) сторону.

…В очередном обращении к народу он смягчил прежнюю манеру высказываться против дворянства. Там говорится, что, решив вернуть нации свободу, он вначале предоставил привилегии дворянству (речь идет об указе Петра III о дворянской вольности от 18 февраля 1762 г. – П.Ч.), но вскоре увидел, что народ стал еще более несчастным. Сегодня он желал бы одновременно уравнять в правах различные сословия, изгнать узурпаторшу и короновать своего сына»¹⁴².

С наступлением весны и ввиду предстоящей военной кампании 1774 г. против Турции пугачевская тема в сообщениях Дюрана приобретает в большей степени международный оттенок, что само по себе свидетельствовало об определенных надеждах французской дипломатии на возможность каких-либо согласованных действий мятежников, турок и их союзников-вассалов – крымских татар.

«Беспокойство этого двора относительно последствий мятежа удваивается день ото дня, – сообщал Дюран 2 апреля 1774 г. – Крымские татары пришли на помощь Пугачеву. По некоторым сведениям, отсюда (из Петербурга. – П.Ч.) отправлены несколько курьеров в войска, дислоцированные у границ Грузии, с приказом воспрепятствовать их соединению (крымских татар с Пугачевым. – П. Ч.) в районе Кубани»¹⁴³.

«Русских в большей степени заботит этот мятеж, чем война против турок, – не без оснований писал Дюран 11 июня. – Говорят, что татары Кубани восстали в окрестностях Астрахани¹⁴⁴. Мятежники весьма дерзки. Они повсюду распространяют свои манифесты, даже в Петербурге. Власти не в состоянии этому воспрепятствовать»¹⁴⁵.

По мнению Дюрана, восстание вынуждало Екатерину II искать способ быстрейшего окончания войны с Турцией. «Россия, кажется, намерена смягчить свои требования к туркам по двум пунктам: свободная торговля на Черном море и уступка пустыни, отделяющей ее (Россию) от Крыма», – информировал 30 мая 1774 г. своего министра месье Дюран¹⁴⁶. Таким образом, Версалю представлялась очередная возможность оказать давление на Петербург, предложив посредничество в мирном урегулировании затянувшейся войны с Турцией. Дюран проявлял завидную энергию в продвижении этой идеи, но, увы, безрезультатно.

Даже угроза со стороны «маркиза Пугачева» не заставила Екатерину II согласиться на французское посредничество. Императрица не скрывала своей неприязни к Людовику, доживавшему последние дни. «Наши враги, французы, теперь мечутся, как угорелые кошки, однако в противность их желанию Бог благословит наше дело счастливым и скорым окончанием, – писала она графу А.Г. Орлову-Чесменскому¹⁴⁷. Вера императрицы в близкую победу русского оружия была вознаграждена уже летом 1774 г., когда армия под командованием генерал-фельдмаршала П.А. Румянцева, форсировав Дунай, нанесла серию решающих поражений туркам. Сам великий визирь Оттоманской Порты Мухсин-заде Мехмед-паша был блокирован в своей ставке в Шумле и после недолгих переговоров принял предложенные ему условия мира. 10 (21) июля в деревне Кючук-Кайнарджи, где размещалась ставка П.А. Румянцева, главы делегаций двух стран подписали условия мира, удовлетворявшие основные требования России: Крымское ханство и сопредельные татарские территории признавались «вольными и совершенно независимыми от всякой посторонней власти»; присоединение к России Азова, Керчи, Еникале и Кинбурна с землями между Днепром и Бугом; открытие Черного моря и проливов для русского торгового мореплавания; фактическое установление русского протектората над Молдавией и Валахией; уплата Портой 7,5 млн пиастров (4 млн руб.) контрибуции России (по секретному приложению) и т. д.¹⁴⁸

Безусловно, российской стороне удалось бы добиться еще больших уступок от Турции, но на это не было времени: императрица спешила покончить с мятежом, охватившим к лету 1774 г. все Нижнее и Среднее Поволжье. Итак, крайняя озабоченность Екатерины II успехами «маркиза Пугачева» не помешала ей поставить Турцию на колени к явной досаде версальского двора, где в мае произошли значительные перемены: умершего 10 мая 1774 г. Людовика XV сменил на престоле его внук Людовик XVI, свободный от многих политических комплексов (и том числе и устойчивой русофобии) своего деда. Первое время в Версале были поглощены заботами, связанными с началом нового правления, в частности перестановками в правительстве.

Герцог д’Эгильон был отправлен в отставку, а новым министром иностранных дел (после краткого пребывания на этом посту генерального контролера финансов Бертена) 21 июля 1774 г. стал граф де Вержен.

Известие о заключении мира с Турцией буквально потрясло Дюрана, считавшего внутреннюю ситуацию в России критической, а положение Екатерины II, может быть, как никогда после 1762 г., непрочным. «Мир заключен, – писал Дюран в шифрованной депеше от 16 августа, – и очень странно, что это произошло в тот самый момент, когда мятежники достигли максимального успеха, когда, казалось, вероятность переворота, подогреваемого всеобщим недовольством, налицо, когда Крым остался без достаточных сил, чтобы дать отпор турецким войскам и флоту, когда истощение казны вынудило правительство частично прекратить платежи. Поразительно, что в этих условиях Россия получает все, в чем ей было отказано в Фокшанах (на предыдущих мирных переговорах летом 1772 г. – П.Ч.). Столь счастливой развязке она обязана вовсе не своей ловкости или стараниям ее союзников, а инертности ее противников», – заключал с досадой Дюран¹⁴⁹.

В Версале отчетливо сознавали, что успешное окончание войны с Портой значительно укрепляет не только внешнее, но и внутреннее положение России. «Легко представить то впечатление, которое произведет в России новость о столь выгодном и почетном мире, – писал Вержен Дюрану 27 августа 1774 г. – Теперь следует подумать о том, какие выводы сделает для себя Екатерина. Несомненно, свои первые усилия она употребит на укрощение мятежников, и это не будет для нее сложным делом, учитывая те средства, которые она может теперь использовать»¹⁵⁰.

После подписания мирного договора с Портой Екатерина II высвободила для борьбы с мятежниками около 20 пехотных и кавалерийских полков. Общее командование войсками было возложено на генерал-аншефа П.И. Панина, родного брата главы Иностранной коллегии.

Во время бунта императрицу особенно беспокоила мысль о возможных зарубежных связях «маркиза Пугачева», точнее, об участии в мятеже иностранцев. Мысль эта долгое время не давала ей покоя. Когда Пугачев был схвачен, следователи настойчиво стали добиваться от него соответствующих признаний, но так и не нашли подтверждений опасениям императрицы.

Между тем тревога Екатерины II основывалась на информации, поступавшей от ее дипломатов за рубежом, в частности из Парижа и Вены. Раздражали императрицу и циркулировавшие в европейских кругах слухи о «благородном» происхождении Емельки Пугачева и чуть ли не о близости его к петербургскому двору. Она давала категорические указания своим дипломатам решительно опровергать подобные вымыслы. Особенное пристрастие к распространению ложных слухов обнаруживала парижская «Газет де Франс», со времени ее основания кардиналом Ришелье бывшая, по сути, правительственным органом. Большинство ее публикаций политического характера прямо заказывались или инспирировались министерством иностранных дел. Так, в продолжение Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. «Газет де Франс» давала крайне тенденциозную, а то и откровенно искаженную информацию о положении на фронтах, что отвечало интересам французской дипломатии, поддерживавшей Турцию.

То, что «Газет де Франс» отражала официальную точку зрения, ни для кого не было секретом и давало основание русскому представителю при версальском дворе неоднократно заявлять протесты по поводу ее публикаций непосредственно министру иностранных дел Франции, который, собственно, и не отрицал своего влияния на этот печатный орган, распространявшийся по всей Европе.

В марте 1774 г. князю Барятинскому пришлось объясняться с герцогом д’Эгильоном и по поводу публикации «Газет де Франс» о Пугачеве. Вот что писал об этом сам Барятинский в шифрованной депеше Н.И. Панину 27 марта: «В Парижской Газете № 14 в артикуле (статье. – П. Ч.) из Гамбурга об оренбургском бунтовщике напечатано было, будто бы он в молодых его летах был пажем при дворе Ее Императорского Величества и был послан в чужие края для учения, после чего служил в прусской армии и, наконец, был камер-юнкером при Его Императорском Высочестве (великом князе Павле Петровиче. – П.Ч.). Прошедшего вторника дюк д’Эгильон на обыкновенной конференции спрашивал меня, не имею ли я известия о настоящем состоянии сих мятежей, на что я ответствовал ему, что не получал никаких о сем известии уведомлений. Приметил я ему, притом без всякой жалобы, что помянутые обстоятельства, в Газете напечатанные, несправедливы и что я, находясь несколько лет при высочайшем нашем Дворе, никогда и не слыхал об имени Пугачева, на что дюк д’Эгильон сказал мне, что ежели я получу верное известие о сем бунтовщике и ему сообщу, то он прикажет сие напечатать в опровержение означенного артикула. Вчерашнего дня сведал я, что король изволил указать сочинителю Газеты, дабы впредь ничего не вносил он в Газету, не имея точных и достаточных известий»¹⁵¹.

Подозрения Екатерины II относительно причастности ее внешних врагов к пугачевщине усилились после получения графом Паниным очередной депеши от князя Барятинского: «Я сведал здесь, – писал тот 7 апреля 1774 г, – что шведский при Оттоманской Порте посланник учинил тамошнему министерству внушение, что происходящие внутри России мятежи доставляют правительству великие заботы и затруднения, а стране причиняют знатные разорения и убытки. Для произведения в турках большего упорства уверяет он их, что и Москве такой же угрожает жребий и что неминуемо принуждены будут отделить часть войск от Первой армии для замирения сих мятежников. Французский в Константинополе посол внушает подобные же мнения Дивану (совещательный орган высших сановников при султане. – П.Ч.) а особливо тамошнему духовенству, обнадеживая их, что при нынешних внутренних в России обстоятельствах должны они ожидать лучших успехов от будущей кампании, равно как в мирной негоциации, когда оная откроется. В здешней публике говорят, что Порта делает великие военные приготовления и заводит новый артиллерийский корпус. В партикулярных письмах из Гамбурга пишут сюда, что Пугачев получил от Порты знатную сумму денег»¹⁵².

О наличии каких-то связей между Пугачевым, турками и французскими военными советниками в армии султана сообщал из Вены российский посланник князь Д.М. Голицын, которому удалось завербовать одного из сотрудников канцелярии французского посла при венском дворе князя Луи де Рогана. Информатор передал ему копни нескольких секретных писем, которыми обменивался французский посол в Вене с коллегами в Константинополе и Санкт-Петербурге – графом де Сен-При и Дюраном. Из этой переписки следовало, что французская дипломатия не исключала возможность сотрудничества с Пугачевым и взаимодействия последнего с турецкой армией. Более того, если верить этой переписке, то отдельные французские офицеры, служившие у султана, перешли (или были направлены (?) в армию мятежников-пугачевцев.

31 марта 1774 г. князь Д.М. Голицын отправил графу Н.И. Панину «экстракт» письма графа де Сен-При князю де Рогану следующего содержания; «Он (Сен-При. – П.Ч.) говорит, что французские офицеры шлют ему эстафету за эстафетой из [турецкой] армии, которая должна предпринять диверсию в России в пользу Петра III. Эти офицеры не верят в успех их предприятия; они сожалеют, что [в армии] нет ни правил, ни порядка, ни подчинения, ни продовольственных припасов, ни боекомплекта; что если их выступление не будет сопровождаться всеобщим восстанием [в России], то они оставят это предприятие. Он говорит, что надежды, возлагаемые на существующее в России недовольство в действительности необоснованны, поскольку достаточно обычного манифеста или угрожающего указа царицы, чтобы напугать всех; что [русские] предпочтут рабство судьбе, которая отвечала бы их надеждам. Он (Сен-При. – П.Ч.) просит выделить ему вновь значительную сумму денег, которые он мог бы использовать в этих целях при всяком благоприятном случае…»¹⁵³.

Из этого письма можно сделать вывод, что Турция планировала военную операцию на территории России (по всей видимости, с Северного Кавказа или через Крым) с целью поддержать Пугачева и что в этой операции должны были участвовать французские офицеры.

Из другого письма, отправленного 30 марта 1774 г. из Вены князем де Роганом в Константинополь графу де Сен-При, также перехваченного русским агентом, следовало, что о поддержке Пугачева в той или иной мере подумывал и сам Христианнейший король Людовик XV.

В письме, французскую копию которого князь Голицын немедленно переправил графу Н.И. Панину в Петербург, читаем: «Король направляет к вам подателя сего письма, который по собственной инициативе вызвался оказать помощь Пугачеву. Это офицер Наваррского полка, имеющий множество заслуг. Вы должны как можно скорее отправить его с необходимыми инструкциями для так называемой армии (Пугачева. – П.Ч.). Король вновь выделяет вам 50 тыс. фр. для непредвиденных расходов, помимо того, что вы еще должны получить из выделенных вам средств за прошлый месяц. Не жалейте ничего для того, чтобы нанести решающий удар, если к тому представится случай. Нет такой суммы, которую король не предоставил бы ради осуществления наших замыслов. Не думайте, что с заговорами покончено. Я имею достоверные сведения, что во всех провинциях царицы много недовольных, которые ждут лишь случая, чтобы восстать. Даже русские солдаты говорят гадости о царице и короле Польши (Станиславе Понятовском. – П.Ч.). Можно представить себе настроения среди офицеров так называемой армии Пугачева. Вы увидите, что если она добьется хоть каких-нибудь успехов, то русские солдаты целыми соединениями станут под ее знамена, и вы с триумфом возвратитесь в Париж, где получите достойное вознаграждение за вашу доблестную службу. Прощайте, будьте бдительны и активны и рассчитывайте на дружбу князя Луи де Рогана»¹⁵⁴.

Судя по всему, французский посол в Константинополе был лучше осведомлен не только о внутреннем положении Турции, стоявшей на грани поражения, но и о ситуации в России, нежели его коллега в Вене. Во всяком случае, перехваченная русскими переписка графа де Сен-При говорит о его весьма пессимистичной оценке как шансов Порты продолжать войну против России, так и шансов Пугачева на успех. В письме от 20 марта 1774 г., адресованном князю де Рогану графом де Сен-При, также ставшем известным русскому посланнику Д.М. Голицыну, прямо говорилось, что Порта «совершенно решилась заключить мир, лишь бы только Россия немного сговорчивее была». «Бедная армия Пугачева, – продолжал граф де Сен-При, – разбита и рассеяна в Сибири, и те из нее, кои были счастливые, спаслись убежищем в турецких границах: итак, можно по всему видеть, что сей проект в ничто обратился. Два французских офицера, которые сыскали способ возвратиться в Константинополь, в столь худом состоянии пришли сюда, что жалко смотреть на них: больные и почти совсем голые, заедены вшами и изнурены от бедности и от трудов дорожных. Я об них имею попечение и буду стараться отправить их отсюда через Вену, как скоро они немного повыздоровеют и в состоянии будут ехать»¹⁵⁵.

Информация французского дипломата о разгроме армии Пугачева не была достоверной. По всей видимости, ему сообщили о каком-то местном поражении одного из многочисленных пугачевских отрядов. В феврале – марте 1774 г. повстанцы сумели взять Гурьев городок, Челябинск и Татищеву крепость, а в начале апреля Пугачев начал поход по Башкирии, Уралу и Прикамью.

В письме графа де Сен-При нам интереснее другое – упоминание о двух французских офицерах, которые якобы вернулись в Константинополь из расположения пугачевской армии. Имена их не названы, но сам факт представляет несомненный интерес как косвенное свидетельство участия отдельных французов в восстании Пугачева. Этот факт отчасти подтверждается получившей огласку историей с арестом и ссылкой в Сибирь француза на русской службе полковника Анжели, обвиненного в подстрекательстве в пользу Пугачева.

История эта получила огласку после публикации «Газет де Франс». В сообщении с русско-польской границы от 1 июля 1774 г. говорилось: «Полковник Анжели, француз на русской службе, был в оковах отправлен в Сибирь. Обнаружили, что он имел связи с мятежниками и тайно подстрекал многие русские полки к восстанию. Утверждают даже, что если бы его не обезвредили, то вся армия перешла бы под знамена мятежников»¹⁵⁶.

Некоторые сведения об этом деле можно найти в двух донесениях князя И.С. Барятинского графу Н.И. Панину от 11 августа 1774 г., где он сообщает о своей беседе с прибывшим из Вены французским послом князем Луи де Роганом: «Вчерашний день на ужине у гишпанского посла, – писал Барятинский в первой депеше, – принц Луи (де Роган), от здешнего при цесарском (венском) дворе посол, между прочими разговорами сказал мне, что он с сожалением известился о том, что находящийся в российской службе полковник Франсуа Анжели окован и сослан в Сибирь за то, что он, быв сообщником Пугачева, будто бы находящимся в Смоленске французским офицерам¹⁵⁷ давал много денег, дабы и их к тому склонить, уверял меня при том, что такие на него, полковника Анжели, подозрения неосновательны, ибо-де имел он случай узнать его персонально в Вене, и могу в том ответствовать, что он тогда сохранял достодолжное почтение к особе Ее Императорского Величества и усердие к наблюдению Ее интересов. Неоспоримо-де то, что давал он деньги помянутым офицерам, но делал он сие по той единственно причине, что они находились в крайней бедности и из сожаления к своим одноземцам. А поскольку господин Дюран замедлил доставить им нужную для их пропитания сумму, о коей они его просили, то и адресовались они ко мне с сей просьбой об их неоставлении через нарочного, присланного из Смоленска. Потому-то я и послал им от себя несколько тысяч червонцев, донеся о том Его Величеству, покойному королю (Людовику XV. – П.Ч.), который одобрить сие соизволил.

Действительно, не можно Анжели извинить за то, что он, будучи отпущен только в Баден, без дозволения ездил в Вену и Париж, однако представляется, что сей его поступок не заслуживает такого строгого наказания, тем паче что он сделал сие по той единственно причине, что, выехав из Франции из-за несчастного поединка, не мог он обратно приехать во Францию, не получив прежде прощения. А так как он всегда желал по окончании войны возвратиться в свое отечество, то и вздумал он воспользоваться сим случаем и приехал сюда под другим именем и в мундире армии Ее Императорского Величества, будучи уверен, что в сем состоянии, конечно, его арестовывать нигде не будут. По приезде в Париж хотел-де он изъясниться о своем деле с дюком д’Эгильоном, но не имел удобного к тому времени, ибо видел его один только раз, да и то уже при выходе его со двора, почти в передней. Посему, прожив только три дня в Париже, без всякого решения возвратился он в Баден, а оттуда отправился в армию, но, не доехав, на границе был арестован.

Я-де говорил графу Вержену (новому министру иностранных дел Франции. – П.Ч.), нельзя не употребить старание об его освобождении, но он ответствовал, что если Россия почитает его участником в происшедших смятениях, то здешний двор за него вступаться не может. Так что теперь не остается другого средства к избавлению сего несчастного, как только просить Вас о ходатайстве в его пользу, обнадеживая при том, что он не только ручается за него словесно, но письменное даст свидетельство о верности и усердии Анжели к службе Ее Величества.

Выслушав сей его разговор, – докладывал своему канцлеру князь Барятинский, – ответствовал я ему, что никакого о сем деле известия не имею кроме того, что прочитал во Французской Газете статью, из которой прилагаю при сем для усмотрения вашего сиятельства, но что, зная возвышенный образ мыслей и справедливость Ее Величества всемилостивейшей моей Государыни, могу его с моей стороны уверить, что, конечно же, с Анжели не поступили бы так без точных и достаточных доказательств его вины. Потом сказал я ему, что так как сие дело совсем меня не касается, то и не могу я принять от него никакой по сему записки, а если он находит сие необходимо нужным, то сообщил бы то князю Дмитрию Михайловичу Голицыну, как министру Ее Величества, пребывающему при одном с ним дворе.

Принц Луи ответил на это, что он теперь в Париже и не знает, когда возвратится к своему посту. По этой причине он желал бы, чтобы сие его свидетельство верно дошло к Ее Императорскому Величеству, изъявляя при том почитание свое к великодушию и человеколюбию Ее Величества. Я повторил ему мое извинение, что не могу принять означенной его записки, с убеждением при том, что я столько же уважаю словесное его свидетельство, как бы и письменное»¹⁵⁸.

Во второй депеше, написанной вечером того же дня (11 августа), И.С. Барятинский уточняет предыдущую информацию, ссылаясь на свой конфиденциальный разговор с прусским посланником по поводу публикации «Газет де Франс».

Прусский дипломат сообщил русскому коллеге, что «он имеет известие от своего министерства, что подлинно полковник Анжели был в Вене у принца Louis и от него под другим именем отправлен был в Париж к дюку д’Эгильону, с которым несколько раз говорил в его кабинете как о состоянии войск Ее Величества, так и о разглашениях в России о Пугачеве, ему сообщил, и что имел он секретные от здешнего министерства инструкции»¹⁵⁹.

К сожалению, ни в АВПРИ, ни в Архиве МИД Франции пока не удалось обнаружить какие-либо дополнительные свидетельства о полковнике Анжели и других французских офицерах, якобы замешанных в пугачевском бунте. Полковник Анжели в равной степени может быть отнесен к числу тайных агентов французской дипломатии, пытавшихся установить неофициальные контакты с Пугачевым, и к числу жертв чрезмерной подозрительности российских властей. Впрочем, позиция французской дипломатии накануне и во время русско-турецкой войны, интриги в связи со смутой в России давали немало поводов для такой подозрительности. Что касается Анжели, то он был Екатериной II прощен и смог вернуться во Францию в конце 1774 – начале 1775 г.

Восстанием Пугачева пытались воспользоваться и отдельные авантюристы во Франции. Один из примеров такого рода содержит донесение князя И.С. Барятинского графу Панину из Парижа от 25 сентября 1774 г.: «Находящийся при мне священник сообщил мне следующее с ним приключение. На сих днях прогуливался он в саду, когда подошел к нему незнакомый француз и начал с ним индифферентный разговор, а узнав, что он говорит с русским, стал разговаривать о Пугачеве, объявляя о себе, что он сам долгое время жил в России между колонистами и был старостой в Каминской слободе, а недавно сюда приехал; что Пугачева не токмо видал, но знал его персонально в Саратове, сказывая при том об нем, якобы он уроженец очаковский и был в российской службе поручиком в прусскую войну; что когда он его видал, то носил уже он казацкое платье. Сей француз называется Л амер. В продолжение о сем разговора признался он, что ему подлинно известно, что Пугачев имел сие злоумышление прежде еще войны с турками и делал к тому проекты вместе с ссыльными польскими конфедератами и что он хотел к сему умыслу склонить и колонистов, но не мог в том преуспеть.

В 1772 г. сделался с ним сообщником в сем злоумышлении и один колонист из французов по имени Кара, которого и отправил он с Мемориалом к дюку д’Эгильону, но что помянутый Кара в том году в Париже не был, а оставался в Голландии для исправления других его, Пугачева, комиссий (поручений. – П.Ч.), а означенный Мемориал послал он к дюку д’Эгильону другим каналом. Потом из Голландии поехал он к польским конфедератам, а в нынешнем году приезжал сюда, однако якобы дюк д’Эгильон ни на что в их пользу не согласился, почему и отправился он в Италию в том намерении, чтобы ехать в Константинополь.

Поп спросил его: откуда получает Кара деньги для вояжирования? На что Ламер ему ответствовал, что он имеет деньги по кредитиву Пугачева от польских конфедератов. Наконец открылся он ему, что помянутый Кара по тесной между ними дружбе сообщил ему копию означенного Мемориала от Пугачева. Священник просил его, не может ли он сообщить ему сию копию для единственного любопытства, однако он в том отказался, а обещал только ему прочесть. На другой день приходил он к попу и читал тот Мемориал, которого содержание, сколько мог он упомнить, было следующее: вначале пишет он, что все в России колонисты весьма недовольны, что очень легко их возмутить, особливо когда Россия с Портой в войне, и что по его плану можно будет составить в тех местах армию до шестидесяти тысяч человек: при том предлагает, что как в тех местах сомневаются еще в кончине Петра Третьего, то и можно к возмущению употребить сей предлог. В заключение просит Францию, дабы она употребила свое старание, чтоб турки прислали к нему через Грузию несколько войска для его подкрепления, а в случае его неудачи дали бы ему у себя убежище.

Я, выслушав от священника сие его мне сообщение, просил, чтобы он постарался свести с помянутым Ламером большее знакомство и достать у него, если можно будет, копию с сего Мемориала», – завершал свое шифрованное донесение, казавшееся ему крайне важным, князь Иван Сергеевич Барятинский¹⁶⁰.

Но самое удивительное – это реакция Екатерины II на эту информацию. На полях последнего листа донесения рукой императрицы было начертано: «Все сие суть враки сущего авантюрье, а Мемориалом у кого ни на есть деньги выманить вздумали»¹⁶¹_{. Подобная} резолюция исключала любые шаги Барятинского по выяснению обстоятельств, связанных с пресловутым «Мемориалом Пугачева».

Трудно со всей определенностью сказать, чем было вызвано столь откровенное недоверие Екатерины II к полученной из Парижа информации. Конечно, сама по себе она могла бы показаться сомнительной, но в сопоставлении с имеющимися в распоряжении императрицы другими фактами «Мемориал Пугачева», быть может, и не выглядел очевидной фальшивкой. В конце концов, даже сведения, сообщенные священнику российского посольства в Париже его информатором Ламером, не были лишены некоторой достоверности. Это относилось и к личности Пугачева, и к возможности встречи с ним Ламера в Саратове, захваченном мятежниками в начале августа 1774 г, когда француз находился в этом волжском городе, и к настроениям среди иностранных колонистов в Поволжье.

В связи с последним обстоятельством можно сослаться хотя бы на информацию Дюрана, сообщавшего из Петербурга, что еще в 1770 г. был раскрыт заговор в пользу великого князя Павла Петровича, которому симпатизировали и немецкие колонисты. В шифрованной депеше своему двору Дюран писал 31 декабря 1773 г., что «Пугачев легко может рассчитывать на саратовских колонистов, среди которых множество недовольных русскими дезертиров из прусской и австрийской армий, которые отличаются храбростью и приверженностью военной дисциплине»¹⁶².

Странное, казалось бы, пренебрежение Екатерины II к информации, поступившей от Барятинского, по всей видимости, можно объяснить одним: ко времени ее получения в Петербурге уже знали, что главные силы мятежников разбиты, а сам Пугачев вот-вот будет схвачен. Стоило ли теперь тратить деньги на приобретение «Мемориала», который к тому же мог оказаться заурядной фальшивкой?

Тем временем французский посланник продолжал внимательно следить за развитием событий в России, регулярно информируя об этом министра иностранных дел графа де Вержена. По его убеждению, после заключения мира с Турцией Екатерина II получила больше шансов на успех в борьбе с Пугачевым, который все еще представлял для нее серьезную угрозу. «Во всех областях империи, по которым прошелся этот разбойник, крестьяне отказываются обрабатывать землю, – писал Дюран в депеше от 2 сентября 1774 г. – Следует опасаться, что вскоре крестьянское восстание против дворянства приобретет еще более широкий размах, вследствие чего империя лишится значительной части урожая, а население ее еще более сократится»¹⁶³.

После Кючук-Кайнарджийского мира, укрепившего международные позиции России, молодой король Людовик XVI и новый руководитель французской дипломатии граф де Вержен заняли более четкую позицию в отношении пугачевщины. Характерно, что их предшественники вообще уклонялись от каких-либо оценок смуты в России, что делало позицию Франции, по меньшей мере, двусмысленной.

6 сентября 1774 г. Дюрану была направлена инструкция, в которой Людовик XVI поручал ему передать Екатерине II, что он «искренне разделяет радость, которую императрица испытала по поводу заключения мира». В этом же документе говорилось и о Пугачеве: «Успехи Пугачева, несмотря на оказываемое ему сопротивление, безусловно, могли бы вызывать тревогу, если только заключение мира (с Турцией. – П.Ч.) не позволит правительству выставить против него достаточное количество войск для освобождения захваченных им территорий… Мы искренне желаем, чтобы Екатерина II смогла восстановить внутреннее спокойствие в своей империи»¹⁶⁴.

Конец августа – начало сентября 1774 г. принесли императрице долгожданные известия о решающей победе над бунтовщиками. После неудачи под Царицыном, который ему не удалось взять штурмом, Пугачев, оставленный большинством донских казаков и калмыков, отступил к Черному Яру, преследуемый корпусом полковника И.И. Михельсона. Здесь 24–25 августа у Солениковой ватаги Пугачев был наголову разбит, бежал, а 8 сентября был схвачен сообщниками в заволжской степи, у реки Большой Узень, и передан властям в Яицком городке.

Сведения о поражении пугачевцев под Царицыном и у Солениковой ватаги дошли до Дюрана примерно через месяц, о чем он не преминул немедленно сообщить в Версаль. В депеше от 29 сентября он писал о четырех подряд поражениях Пугачева на Волге и о потере им более 10 тысяч человек. Сам Пугачев, сообщал он далее, «в сопровождении 50 человек бежал к донским казакам, с тем, чтобы однажды вновь появиться еще более сильным, чем до своего поражения»¹⁶⁵. Поистине месье Дюран уверовал в то, что Пугачев неуловим и непобедим.

Новость об аресте Пугачева Дюран узнал только 6 октября. «Прошлой ночью, – писал он в депеше от 7–8 октября 1774 г, – прибыли два офицера, посланные генералом Паниным с известием, что мятежник был схвачен в степи… Он бросался в ноги своим сообщникам, умоляя освободить его. Некоторые люди рассказывают, что это господа Орловы дали огромные суммы казакам, проживающим на соседних с ними землях, чтобы организовать поимку этого злодея»¹⁶⁶.

Спустя десять дней Дюран сообщил своему министру новые сведения о «деле Пугачева»: «Казаки в самом деле арестовали Пугачева, а генерал Суворов сопровождает его в Казань, где находится генерал Панин. Учреждена Комиссия по расследованию обстоятельств мятежа, выявлению его участников, сторонников и тех, кто помогал ему деньгами-дукатами – монетой, доселе в провинциях, разоренных этим злодеем, – невиданной». «Захват Пугачева, – писал Дюран в другой депеше, помеченной тем же числом (18 октября), – это не простая измена некоторых его сообщников, а результат переговоров с яицкими казаками. [Правительству] пришлось подтвердить их привилегии и согласиться возместить понесенный ими ущерб»¹⁶⁷.

И.С. Барятинский был извещен о поимке «главаря разбойников с большой дороги» двумя специальными письмами вице-канцлера князя А.М. Голицына, направленными ему в Париж во второй половине сентября 1774 г. Пугачев, сообщал вице-канцлер Барятинскому, «будет доставлен в Москву для вынесения ему там наказания за его преступления и злодеяния, которые способны заставить человечество содрогнуться»¹⁶⁸.

Официальный Версаль поспешил принести Петербургу свои поздравления в связи с поимкой Пугачева. В инструкции Дюрану от 5 октября 1774 г. по этому поводу говорилось: «Мы совершенно искренне разделяем ту радость, которую вся Европа должна ощущать от захвата Пугачева. Все правительства заинтересованы в подавлении мятежа, принципы которого противоречат основам всякой власти и способны потрясти любое государственное устройство. Человечество получило, между прочим, урок кошмарных эксцессов, которым предавались этот мятежник и те, кого он обольстил. Остается верить, что он очень скоро подвергнется заслуженному наказанию и что его сторонники, лишившись влияния этого злодея, сами вернутся к исполнению своего долга»¹⁶⁹.

3 ноября 1774 г. в реляции Екатерине II И.С. Барятинский сообщил, что Людовик XVI лично говорил с ним об аресте главаря мятежников, что должно было подчеркнуть внимание Христианнейшего короля к заботам его русской «кузины». «Третьего дня, – писал императрице ее представитель при версальском дворе, – был я со всеми чужестранными министрами у короля на поклоне. Его Величество, подойдя ко мне, изволил сказать, что злодей Пугачев пойман, и спрашивал меня при том, имею ли я о сем известие. На что донес я Его Величеству, что того же утра получил я о том письмо от Вашего Императорского Величества и господина вице-канцлера»¹⁷⁰.

Французский же посланник продолжал следить за «делом Пугачева» и после его поимки. В конце ноября 1774 г. он сообщил удивительные сведения, почерпнутые, по всей видимости, в одном из петербургских салонов, об экстравагантном предложении, переданном якобы Пугачевым императрице через следователей. Вот что писал об этом Дюран в шифрованном донесении в Версаль 25 ноября 1774 г.: «Пугачев был доставлен в Москву. Он желал бы избежать смертной казни, обещая доставить Короне столько же хорошего, сколько он причинил плохого своей Родине… Он заявил, что готов завоевать Китай. Хотя у Екатерины II и есть определенные намерения в отношении этой империи, о чем я уже сообщал и что, по-видимому, было известно злодею, он не достигнет желаемого – не получит ее доверия и не спасет свою жизнь. Слишком очевидной представляется необходимость показательного примера. Пролитая кровь стольких несчастных и разорение множества людей взывают к мщению и помешают ему быть услышанным. Он уже трижды подвергался пытке батогами»¹⁷¹.

Между прочим, следствие и до и после поимки Пугачева старательно выискивало следы «чужестранного» влияния на мятеж. В докладе одной из следственных комиссий, работавшей в Оренбурге, было записано, что «Пугачев не имеет, кажется, постороннего, а паче чужестранного руководствования и споспешествования…»¹⁷². Поступавшая от следователей информация, безусловно, смягчила прежнюю подозрительность Екатерины II в отношении иностранного «следа» в пугачевщине.

О казни Пугачева 10 января 1775 г. в Москве Дюран сообщал в Версаль в нескольких депешах, отмечая при этом, что с арестом главаря мятеж не прекратился, хотя и резко пошел на спад. После казни Дюран, сопровождая императорский двор, отправился в Москву, где пробыл более полугода, подробно описывая в донесениях пребывание Екатерины II в древней столице. Здесь, в самом сердце России, он получает более полную информацию о положении в стране, нежели в Петербурге. «Судьба провинций, разоренных Пугачевым, продолжает оставаться ужасной, – писал он 23 марта 1775 г. из Москвы. – Генерал Панин хотел бы помочь им, выделив два миллиона рублей, которые находятся в хранилищах Екатеринбурга. Эти деньги можно было бы предоставить самым бедным беспроцентно на срок от 10 до 12 лет. Если в самое ближайшее время им не помочь, эти провинции никогда не оправятся от нищеты, в которую они впали»¹⁷³.

Сообщает Дюран и о непрекращающихся волнениях в разных уголках России: «Мятеж продолжается в районе Оренбурга, – пишет он 1 мая из Москвы. – В одно и то же время появились три главаря мятежников. Двор направляет против них стоящий здесь Воронежский полк». «Мятежный дух время от времени дает вспышки, – сообщает Дюран 24 июня из Москвы. – Недавно войска вынуждены были открыть огонь по толпе крестьян в 300 верстах отсюда, убив при этом 26 человек»¹⁷⁴.

Здесь же, в Москве, Дюран получил известие о своем отзыве во Францию. На смену ему 12 августа 1775 г. в Москву прибыл новый посланник, маркиз де Жюинье с поручением Людовика XVI добиться улучшения отношений с Россией, основательно испорченных за время правления Людовика XV. «Король поручает маркизу де Жюинье уничтожить личные предубеждения против нас императрицы, приведшие к охлаждению между двумя дворами», – говорилось в инструкции посланнику Франции¹⁷⁵.

Хотя к лету 1775 г. с пугачевщиной было покончено, маркизу де Жюинье все же довелось быть свидетелем ее последних всполохов. «Ежедневно, – сообщал он 16 октября 1775 г. своему министру из Москвы, – арестовывают большое число разбойников, среди них много тех, кто был с Пугачевым…»¹⁷⁶.

Упоминания о мятеже встречаются в донесениях маркиза де Жюинье даже в 1777 г, спустя два года после его подавления. «Некоторое время тому назад, – докладывал он графу де Вержену 24 февраля 1777 г., – в районе Оренбурга арестовали нового мошенника, называющего себя Пугачевым. Он собрал вокруг себя 200 человек, с которыми чинил всевозможные обиды. Он был препровожден в Москву, где, без сомнения, над ним состоится суд»¹⁷⁷.

Итак, прямых и убедительных доказательств «французского следа» в восстании Пугачева обнаружить не удалось, хотя отдельные факты и могут навести на мысль о попытках установления контактов между теми или иными подданными Христианнейшего короля Франции, с одной стороны, и Лжепетром III – с другой. В то же время документы свидетельствуют о заинтересованности версальского двора (со дня воцарения Екатерины II в 1762 г. и до смерти Людовика XV в мае 1774 г.) в падении императрицы или, по крайней мере, в максимальном ослаблении ее влияния на европейские дела. Ставка при этом делалась как на разжигание традиционной вражды к России ее ближайших соседей – Швеции, Польши и Оттоманской Порты, так и на внутренние беспорядки. В этом смысле пугачевский бунт представлял для французской дипломатии несомненный интерес.

По понятным причинам Версаль не мог открыто поддержать Пугачева, признав его Петром III (подобная акция скомпрометировала бы Людовика XV), но секретная дипломатия, нередко противоречившая официальной, была нередко подчинена весьма неблаговидным целям¹⁷⁸.

Двусмысленность позиции Франции в отношении восстания Пугачева сохранилась до самой смерти Людовика XV. Лишь с воцарением Людовика XVI и приходом к руководству французской дипломатией графа де Вержена (в июле 1774 г.) с этой двусмысленностью было покончено: версальский двор осудил пугачевщину и поддержал Екатерину II, одновременно выразив желание улучшить отношения с Россией.

Что же касается сообщений французского посланника в России о восстании Пугачева, то они, безусловно, представляют интерес для историков как свидетельство современника тех событий.

Россия и Франция: XVIII–XX века.

Вып. 2. М.: Наука, 1998. С. 21–46.

Франция и присоединение Крыма к России (1779–1783)

К концу 70-х годов XVIII в. в результате успешной войны против Турции (1768–1774) Россия частично реализовала стоявшую перед ней давнюю историческую задачу: она обеспечила свое присутствие в районе Северного Причерноморья, присоединив к себе Кабарду, долины Кубани и Терека, крепости Керчь, Еникале и Кинбурн с прилегавшими к ним степными районами между Бугом и Днепром. Принципиально важное значение для России имело навязанное Турции признание политической независимости Крымского ханства, с XV в. находившегося в вассальной зависимости от Османской империи. Новые территориально-политические реалии в районе Северного Причерноморья были определены условиями Кючук-Кайнарджийского мирного договора 1774 г. и Айналы-Кавакской подтвердительной конвенции 1779 г., заключенной при содействии Франции¹⁷⁹.

С воцарением в мае 1774 г. Людовика XVI во внешней политике Франции произошли существенные перемены. Молодой король отверг прежний анти-российский курс предшественника, настойчиво пытавшегося вытеснить Россию на задворки Европы, и в этих целях умело подогревавшего давний антагонизм России с ее соседями – Швецией, Польшей и Турцией. Именно французская дипломатия несет значительную долю ответственности за развязывание русско-турецкой войны 1768–1774 гг.¹⁸⁰

Людовик XVI и его новый министр иностранных дел граф де Вержен взяли курс на нормализацию отношений с Россией, в частности оказали ей содействие в урегулировании весной 1779 г. очередного конфликта с Портой, пытавшейся в одностороннем порядке пересмотреть условия Кючук-Кайнарджийского мира.

Для ослабевшей Турции Айналы-Кавакская конвенция 1779 г., как и Кючук-Кайнарджийский мирный договор 1774 г., была вынужденной уступкой набиравшей силу России. После трех столетий безраздельного господства в Черноморском бассейне Блистательная Порта не могла примириться с настойчивыми попытками России утвердиться в его северной части. Наиболее болезненно Порта воспринимала утрату контроля над Крымом – важнейшим стратегическим плацдармом в ее историческом противоборстве с Россией. В Константинополе полностью отдавали себе отчет в том, что независимый статус Крыма, зафиксированный в мирном договоре 1774 г. и подтвержденный в конвенции 1779 г, – это роковой шаг на пути его присоединения к Российской империи. Именно поэтому Турция желала добиться возвращения Крыма в вассальную зависимость и восстановления своего контроля над Северным Причерноморьем, что было чревато новым столкновением с Россией.

В России понимали, что навязанные Турции соглашения не способны положить конец историческому спору с Оттоманской Портой за преобладание в Черном море. Речь шла о расширении южных границ России до естественных (морских) пределов и получении выхода в Черное море для налаживания прямых торговых связей с внешним миром. В этом смысле первостепенное значение приобретал Крым.

Крымское ханство, агрессивный вассал Османской империи (до 1774 г.), было живым напоминанием России о пережитом ею татарском владычестве, источником постоянных беспокойств от частых и опустошительных набегов крымцев на южнорусские земли. Кстати, последнее вторжение крымских татар во главе с Каплан-Гиреем в южнорусские провинции произошло в конце 1768 г. Стоило только начаться очередной войне между Россией и Турцией, как территория Крыма немедленно превращалась в удобный плацдарм и базу для снабжения султанской армии и флота. По образному выражению Г.А. Потемкина, Крым был «бельмом на глазу» России.

Добившись от Турции признания независимости Крыма и посадив на крымский престол своего ставленника Шагин-Гирея, Екатерина II при первом же удобном случае намеревалась включить Крым в состав империи, ликвидировав ставшие после 1779 г. эфемерными крымскую независимость и государственность. Крым рассматривался Екатериной и ее сподвижниками как будущая главная опора и стратегический бастион России на Черном море, который должен обеспечивать безопасность ее южных рубежей. Разумеется, императрица понимала, что это чревато новой русско-турецкой войной, но надеялась успеть хорошо к ней подготовиться. В этом смысле Айналы-Кавакская конвенция 1779 г. и Кючук-Кайнарджийский договор 1774 г. не в полной мере удовлетворяли честолюбивые устремления императрицы всея Руси; она оценивала эти соглашения как необходимые шаги к достижению главной цели – утверждению господства России в Черноморском бассейне.

После успешной войны против Турции и прорыва России к Черному морю у императрицы возникают планы присоединения Крыма и окончательного сокрушения Османской империи, умело поощряемые ее новым окружением – Г.А. Потемкиным и А.А. Безбородко, действовавшими вопреки линии, проводимой руководителем Коллегии иностранных дел графом Н.И. Паниным, не одобрявшим экспансии на юг.

Попытки Панина предостеречь императрицу от опасных, с его точки зрения, увлечений ее раздражали. В переписке с друзьями она позволяла себе самые нелестные отзывы о старом политике, которого уважала вся Европа. «Осенью, при приезде наследного принца Прусского, – писала Екатерина в августе 1780 г. ГА. Потемкину, – чаю, у Панина рассудка мало увидим». «…К вранью старого мошенника уже нечувствительна», – говорит она о Панине в другом письме¹⁸¹. Участь Н.И. Панина была решена 29 сентября (ст. ст.) 1781 г., когда ему было передано высочайшее повеление сдать все дела вице-канцлеру графу И.А. Остерману.

Бывший фаворит императрицы Григорий Александрович Потемкин стал ее ближайшим советником, которому она доверила управление Новороссийским краем¹⁸². «Он разбудил беспокойные амбиции царицы, развил у нее вкус к большой политике и завоеваниям», – писал о ГА. Потемкине видный французский историк Альфред Рамбо в комментариях к двухтомной публикации документов по истории франко-русских отношений в XVIII в.¹⁸³

В свое время Потемкин опирался на поддержку Панина, стремясь ослабить влияние на императрицу братьев Орловых. К концу 1770-х годов Панин с его осторожностью и приверженностью прусскому союзу превратился в главного противника Потемкина, мечтавшего о разделе Османской империи между Россией и Австрией. Поэтому Потемкин употребил все свое влияние на Екатерину и добился отставки ее старого сподвижника. Потемкин не имел прямого касательства к делам Коллегии иностранных дел, но с уходом Панина его роль во внешней политике императрицы становится весьма заметной.

В первый ряд министров после опалы Панина начал выдвигаться личный секретарь императрицы Александр Андреевич Безбородко, которого Екатерина назначила вторым (после вице-канцлера графа И. А. Остермана) членом Коллегии иностранных дел¹⁸⁴. По существу, именно он, а не бесцветный Остерман направлял деятельность Коллегии.

Отставка Панина и последовавшее за этим стремительное русско-австрийское сближение, завершившееся в мае 1781 г. оформлением оборонительного союза против Турции¹⁸⁵, вызвали самую серьезную озабоченность у версальского двора.

Информация, поступавшая из Петербурга и Вены после встречи Екатерины II с австрийским императором в Могилеве в 1780 г., свидетельствовала о пробудившихся аннексионистских устремлениях двух империй в средиземноморскочерноморском регионе. Эти устремления вытекали из их обоюдных притязаний на турецкие владения в Северном Причерноморье (Россия) и на Балканах (Австрия)¹⁸⁶.

Каждая из сторон, разумеется, преследовала собственные цели, но при этом рассчитывала если не на военную, то, во всяком случае, на политическую поддержку союзника. Для России со времен Кючук-Кайнарджийского мира 1774 г. и Айналы-Кавакской конвенции 1779 г. приоритетной целью был Крым.

Необходимость присоединения Крыма к России предельно четко была обоснована в письме-меморандуме Г.А. Потемкина Екатерине II. Этот важнейший документ не имеет точной даты, но его публикатор, В.С. Лопатин, установил, что он мог быть подан императрице между 23 октября и 14 декабря 1782 г. (Именно 14 декабря 1782 г. Екатерина II отреагировала на него подписанием секретнейшего рескрипта Г.А. Потемкину об аннексии Крыма¹⁸⁷.)

Потемкин призывал императрицу не медлить с этим делом: «Естли же не захватите ныне, то будет время, когда все то, что ныне получим даром, станем доставать дорогою ценою… Сколько славно приобретение, столько Вам будет стыда и укоризны от потомства, которое при каждых хлопотах так скажет: вот, могла да не хотела или упустила», – писал Потемкин в меморандуме¹⁸⁸.

«Изволите рассмотреть следующее, – обращался он к ней далее. – Крым положением своим разрывает наши границы. Нужна ли осторожность с турками по Бугу или с стороны кубанской – в обоих сих случаях и Крым на руках. Тут ясно видно, для чего Хан нынешний туркам неприятен: для того, что он не допустит их чрез Крым входить к нам, так сказать, в сердце. Положите ж теперь, что Крым Ваш и что нету уже сей бородавки на носу – вот вдруг положение границ прекрасное: по Бугу турки граничат с нами непосредственно, потому и дело должны иметь с нами прямо сами, а не под именем других. Всякий их шаг тут виден. Со стороны Кубани сверх частных крепостей, снабженных войсками, многочисленное войско Донское всегда тут готово. Доверенность жителей в Новороссийской губернии будет тогда несумнительна. Мореплавание по Черному морю свободное. А то извольте рассудить, что кораблям Вашим и выходить трудно, а входить еще труднее. Еще в прибавок избавимся от трудного содержания крепостей, кои теперь в Крыму на отдаленных пунктах.

Всемилостивейшая Государыня! Неограниченное мое усердие к Вам заставляет меня говорить: презирайте зависть, которая Вам препятствовать не в силах. Вы обязаны возвысить славу России. Посмотрите, кому оспорили, кто что приобрел: Франция взяла Корсику, Цесарцы без войны у турков в Молдавии взяли больше, нежели мы. Нет державы в Европе, чтобы не поделили между собой Азии, Африки, Америки. Приобретение Крыма ни усилить, ни обогатить Вас не может, а только покой доставит. Удар сильный – да кому? Туркам. Сие Нас еще больше обязывает. Поверьте, что Вы сим приобретением бессмертную славу получите, и такую, какой ни один Государь в России еще не имел. Сия слава проложит дорогу еще к другой и большей славе: с Крымом достанется и господство в Черном море. От Вас зависеть будет запирать ход туркам и кормить их или морить с голоду»¹⁸⁹.

Из этого документа следует, что присоединение Крыма рассматривалось Г.А. Потемкиным прежде всего с точки зрения безопасности России. Сейчас бы мы сказали, что выравнивание южных границ Российской империи до морских пределов, предлагавшееся Г.А. Потемкиным, было предопределено геополитическими факторами. В этом смысле, по убеждению Потемкина, присоединение Крыма было более оправданным, нежели захват Австрией Буковины в 1774 г. или аннексия Францией Корсики в 1768 г.¹⁹⁰ С присоединением Крыма и расширением присутствия России в Северном Причерноморье, по логике светлейшего, создавалась реальная угроза до того стратегически неуязвимой с северного направления Оттоманской Порте. Наконец, обладание Крымом создавало условия для налаживания прямой морской торговли России с Западной Европой и Левантом.

Главный сподвижник Екатерины II не упустил из виду и «идеологическое» обоснование предлагаемой им аннексии Крыма, напомнив, что именно там, в Корсуне (Херсонесе), в 987 г. принял крещение святой и равноапостольный князь Владимир Святославич, годом спустя крестивший Русь. «Таврический Херсон! из тебя истекло к нам благочестие: смотри, как Екатерина Вторая паки вносит в тебя кротость христианского правления», – писал Потемкин императрице¹⁹¹.

Между тем сложившаяся в самом Крыму ситуация благоприятствовала осуществлению замыслов новороссийского наместника, получивших одобрение императрицы. С конца 1781 г. обстановка там начала обостряться. Граф де Сен-При, французский посланник в Константинополе, имевший собственные источники информации в Крыму, поспешил сообщить в Версаль о происках России, ставящих под угрозу независимость крымских татар¹⁹². Со своей стороны, русский посланник при дворе султана Яков Иванович Булгаков докладывал в Петербург о турецких интригах в Крыму, имеющих целью свержение преданного России Шагин-Гирея¹⁹³.

В действительности здесь было и то и другое. Но было и третье – непопулярная в Крыму политика самого Шагин-Гирея. Этот потомок Чингисхана, усвоивший в молодости, проведенной в Италии, идеи Просвещения и вкус к европейским нормам, пытался поспешно и насильственно, с присущей азиатскому деспоту жестокостью, насаждать их у себя на родине, не считаясь с вековыми традициями исламского крымско-татарского общества. Однажды, в 1777 г, когда он только что был посажен на крымский престол, Шагин-Гирей, всерьез воспринявший независимость Крыма, уже возбудил своих подданных на мятеж форсированными и непродуманными реформами на европейский лад. Тогда ему удалось удержать престол с помощью русских штыков. Но урок не пошел впрок. Вернувшись к власти, Шагин-Гирей продолжал, причем даже с большей настойчивостью, чем прежде, проводить европеизацию Крыма. В итоге он настроил против себя не только мусульманское духовенство, но и значительную часть населения. Разумеется, Порта не преминула воспользоваться этим в своих целях.

Весной 1782 г. сторонники возвращения Крыма под власть султана, возглавляемые братьями хана – Батыр-Гиреем и Арслан-Гиреем, подняли новый мятеж против Шагин-Гирея. Хан вместе с русским резидентом в Крыму П.П. Веселицким вынужден был бежать морем из Кафы (Феодосии) в Керчь, под защиту размещенного там русского гарнизона.

Императрица решила, что мятеж против Шагин-Гирея дает ей основания в очередной раз вмешаться в крымские дела. «Теперь нужно обещанную защиту дать хану, свои границы и его, нашего друга, охранить», – писала она 3 июня 1782 г. Г.А. Потемкину¹⁹⁴. Новороссийский наместник полностью разделял решимость своей государыни, рекомендуя ей не медлить с оказанием помощи Шагин-Гирею, тем более что стало известно о направлении из Порты в Суд-жук-Кале, в окрестностях Тамани, трехбунчужного паши, т. е. полного генерала турецкой армии, для оказания помощи мятежникам. «Случай же ввести в Крым войска теперь настоит, чего и мешкать ненадобно, – писал Потемкин в последих числах июля императрице. – Преданный Вам союзник и самовластный Государь своей земли требует Вашей защиты к усмирению бунтующих. Естли Вам не подать помощи Ему, сим некоторым образом дознают, будто бунтовщики имели право восстать на хана. И так повелите хану из Керчи переехать в Петровскую крепость, откуда с полками, поблизости находящимися, вступит он в Перекоп. Те же войска останутся в Крыму доколе нужно будет»¹⁹⁵.

Императрица последовала совету Потемкина и 3 августа 1782 г. направила письмо Шагин-Гирею с обещанием оказать ему военную помощь в подавлении мятежа. Одновременно она предложила хану перебраться из Керчи в Петровскую крепость, куда должен был приехать и Потемкин, наделенный ею всеми необходимыми полномочиями¹⁹⁶. 2 сентября Г.А. Потемкин прибыл в Петровскую крепость (г. Бердянск) и по завершении переговоров с Шагин-Гиреем отдал приказ генерал-поручику графу А.Б. Де Бальмену занять Крым и восстановить там порядок.

В первых числах октября 1782 г. русские войска начали наступление и без труда овладели Перекопом. В операции участвовал и Шагин-Гирей, под командование которого были выделены два пехотных полка и отряд донских казаков. Мятежники были рассеяны, Арслан-Гирей и Батыр-Гирей захвачены в плен, а изменившие хану мурзы буквально умоляли русских генералов спасти их от неминуемой расправы. Шагин-Гирей жаждал мести, и только присутствие русских не позволило ему расправиться с братьями и их сообщниками, взятыми в плен. О том, что военное вмешательство России в очередное восстановление Шагин-Гирся на троне сыграло решающую роль, писал в донесении Г.А. Потемкину дипломатический агент Я.Н. Рудзевич, он подчеркивал: «…Шагин-Гирею никто бы не повиновался без русских войск»¹⁹⁷.

За развитием событий в Крыму пристально наблюдал из Петербурга французский посланник маркиз де Верак. «В настоящее время волнения в Крыму больше всего занимают петербургский двор», – писал он в Версаль в июне 1782 г. Сообщая об отправлении из Петербурга в Константинополь дипломатического курьера с предложением к Порте способствовать восстановлению на крымском престоле Шагин-Гирея, де Верак не исключал того, что «Россия, как полагают, вот уже несколько месяцев ищет лишь повода, чтобы порвать с турками», и мятеж в Крыму «дает ей такую возможность»¹⁹⁸. Правда, сам де Верак не склонен был разделять эту точку зрения.

«Кажется, что волнения в Крыму все больше и больше досаждают петербургскому двору, – писал Верак министру иностранных дел месяц спустя. – Курьер, посланный в Константинополь, еще не вернулся, но господин Булгаков уже… сообщил, что у него было объяснение с рейс-эфенди, который заявил, что, по мнению Порты, татары имели все основания быть недовольными ханом и что их действия не дают никаких оснований и поводов к вмешательству. Я думаю, – продолжал французский посланник, – что Россия со своей стороны также склонна предоставить татарам возможность спокойно решить вопрос о своем государе… В этом деле в Петербурге нет полного согласия относительно возможных действий. Одни полагают, что императрица должна рискнуть и пойти дальше, невзирая на протесты турок. Другие, более умеренные, напротив, считают, что интересы России не позволяют ей ввязываться в новую войну. До сих пор это последнее мнение одерживало верх. В любом случае можно достоверно утверждать, что, несмотря на передвижение войск, ни один полк не получил еще приказа вступить в Крым. Говорят также, но я не решаюсь это подтвердить, что в Вену отправлен курьер с целью выяснить, до какой степени можно рассчитывать на помощь императора, в случае если бы здесь решились на войну»¹⁹⁹.

Информация, сообщенная Вераком графу Вержену, в значительной части была достоверной. Я.И. Булгаков с самого начала кризиса действительно вел напряженные переговоры с рейс-эфенди (министром иностранных дел), обвинявшим Россию в постоянном вмешательстве во внутренние дела Крыма и, по существу, оправдавшим свержение Шагин-Гирея. Русский посланник выдвинул встречные обвинения в причастности Турции к организации последнего мятежа в Крыму. Обе стороны старались выяснить степень готовности и решимости друг друга к тому, чтобы начать новую войну из-за Крыма.

Достоверными были и сведения Верака о попытках Екатерины II выяснить отношение австрийского императора Иосифа II к возможным действиям России в Крыму. Помимо канала личной переписки, она воспользовалась для этого и двухнедельным пребыванием в Вене великокняжеской четы, совершавшей путешествие по Европе²⁰⁰. Возможно, что курьер, срочно отправленный в Вену, о чем пишет Верак, имел при себе дополнительные инструкции русскому посланнику при венском дворе и соответствующее поручение великому князю Павлу Петровичу.

За развитием конфликта в Крыму внимательно следил из Константинополя и граф де Сен-При, которому было поручено оказывать сдерживающее влияние на Порту, предостерегая ее от войны. «Я был бы Вам крайне признателен за оказание помощи в выполнении возложенной на меня королем миссии, – писал граф Сен-При 12 августа 1782 г. маркизу Вераку, – если бы Вы детально информировали меня о том, что происходит в Петербурге относительно дела татарского хана. Суть приказов короля состоит в том, – уточнял Сен-При, – чтобы отдалить, насколько это будет от меня зависеть, всякую возможность разрыва между Россией и Портой, используя тот очевидный резон, что последняя не в состоянии оказать сопротивление, а также нашу очевидную заинтересованность в ее безопасности». При этом Сен-При с досадой признавался Вераку: «Я не могу бесконечно играть здесь роль адвоката русских, одновременно теряя доверие турок»²⁰¹. Информацию, получаемую от маркиза Верака, граф Сен-При намеревался использовать для умиротворяющего воздействия на оттоманских министров.

Прогнозируя развитие русско-турецких переговоров по ситуации в Крыму, французский посланник в Константинополе писал своему петербургскому коллеге: «Естественно, Россия пытается восстановить Шагин-Гирея… который, несмотря на религиозные различия, бросается в ее объятия. Порта, чувствуя нерасположенность к ней этого татарского государя, стремится к тому, чтобы его изгнание было окончательным, и потому поддерживает право татар свободно избирать своих ханов, как это предусмотрено в заключенных договорах. Но петербургский двор мог бы возразить на это, что свободное избрание не предполагает свободу свержения. По меньшей мере, Россия может утверждать, что изгнание Шагин-Гирея было вовсе не волеизъявлением всей нации, а результатом действий наглой клики… В этом конфликте, – подчеркивал граф Сен-При, – главное для Порты – понять: бесповоротно ли решение русской императрицы восстановить на троне Шагин-Гирея»²⁰². Выяснить этот важнейший вопрос он и просил маркиза Верака.

Уже через месяц после обращения к нему графа Сен-При у маркиза Верака исчезли все сомнения относительно намерений Екатерины II: «…императрица окончательно решила восстановить Шагин-Гирея на троне и принудить крымских татар вернуться к исполнению своего долга», – докладывал он министру в донесении от 10 сентября 1782 г. Посланник сообщил о приготовлениях к военной операции в Крыму, хотя и усомнился, что она может быть проведена осенью, в неблагоприятных климатических условиях²⁰³. Об этом же информировал он и своего коллегу в Константинополе.

В депеше, адресованной Вержену, Верак писал о неподготовленности русской армии к войне: в полках, где должно быть до 2 тыс. солдат и каждом, насчитывается, по его сведениям, в среднем от 600 до 700 человек. Ходят слухи о дополнительном рекрутском наборе. Положение усугубляется острой нехваткой денег. «Эта война, – подчеркнул французский посланник, – готовится против воли нации; особенно открыто се не одобряют жители Москвы»²⁰⁴.

А в это самое время войска генерал-майора А.Н. Самойлова (из состава Крымского корпуса), практически не встречая на своем пути сопротивления, уже подошли к Перекопской крепости. К 18 октября она будет взята, что предрешит судьбу операции.

Граф де Сен-При продолжал настойчиво внушать турецким министрам в Константинополе мысль о чрезвычайной опасности для Порты нового военного столкновения с Россией. При этом он весьма произвольно преподносил им информацию, получаемую от маркиза Верака из Петербурга, делая акцент на непреклонной решимости Екатерины II восстановить Шагин-Гирея в его правах, но ни слова не говорил о неподготовленности России к войне, о чем ему писал Верак, сознательно драматизируя положение в беседах с везирем, рейс-эфенди и другими приближенными султана. «Я буду продолжать советовать туркам примирение, как это рекомендуете Вы и граф де Вержен, – писал Сен-При маркизу Вераку, благодаря его за информацию, – и буду продолжать эти усилия, несмотря на слабую их эффективность». Миротворческие усилия французского дипломата, по его собственному признанию, и значительной степени стимулировались убеждением в «неспособности турок оказать сопротивление» в случае новой войны с Россией²⁰⁵.

В этом же направлении действовал и русский посланник Я.И. Булгаков, не оставлявший у рейс-эфенди никаких сомнений относительно намерений своей государыни в Крыму.

Результатом этих обоюдных, хотя и несогласованных действий русской и французской дипломатии явилось нарастание миролюбивых настроений в окружении султана. Уже 25 октября 1782 г. граф Сен-При сообщал маркизу Вераку о том, что в Константинополе начинают осознавать свою неподготовленность к войне и необходимость сохранить мир с Россией²⁰⁶. Неудача мятежа в Крыму и восстановление на ханском престоле Шагин-Гирея, обязанного своим недолгим счастьем военному вмешательству России, несомненно, ослабили воинственные устремления Турции.

Итак, мятеж был подавлен, хан восстановлен на престоле, русские войска взяли под контроль (временно, как полагали многие) территорию полуострова, Порта не решилась открыто вмешаться в крымские дела, согласившись, таким образом, на восстановление статус-кво.

В немалой степени позиция турецкой стороны была продиктована умиротворяющим влиянием на нее Франции, что отчетливо сознавали в Петербурге. Русский посланник в Париже князь Иван Сергеевич Барятинский получил в январе 1783 г. высочайшее повеление выразить искреннюю признательность Людовику XVI и графу Вержену за оказанное ими содействие в предотвращении войны между Турцией и Россией. При этом особо отмечалась роль графа де Сен-При²⁰⁷.

«Я не могу довольно изъяснить Вам, Всемилостивейшая Государыня, – докладывал князь Барятинский Екатерине II после выполнения данного ему поручения, – сколь граф Вержен оным был доволен. Потом он мне сказал, что Королю о сем приятном сообщении сделает он донесение, и заранее меня уверяет, что Его Величество принять изволит все Вашего Императорского Величества отзывы в настоящей их цене и с должным уважением; и паки сей министр стал рассуждать о всех Вашего Императорского Величества великих достоинствах и сколь взаимны интересы обеих держав быть в добродружеском согласии не токмо для них, но и в рассуждении генеральной системы в политических делах. Граф Вержен окончил свои рассуждения сими словами, что он в твердой надежде пребывает, что время докажет, сколь Ваше Императорское Величество можете рассчитывать на истинность сентиментов Короля, его Государя, и что все содействия Франции во всяких случаях будут временно сходствующие с достоинством, принадлежащим Великой Державе»²⁰⁸.

Мирное разрешение очередного русско-турецкого конфликта не рассеяло сомнений Людовика XVI и графа Вержена относительно дальнейших намерений Екатерины II в Крыму. Маркиз Верак сообщал из Петербурга, что там вовсе не отказались от желания окончательно прибрать к рукам «наследство» Порты в Северном Причерноморье: «…план расчленения Турецкой империи не столь уж неправдоподобен, как это может показаться поначалу», – писал Верак в феврале 1783 г. министру иностранных дел. Дальнейшая судьба Крыма станет пробным камнем, а возможно, и началом осуществления данного плана, отмечал французский дипломат, подчеркнув, что Екатерина II продолжает рассчитывать на содействие Иосифа II²⁰⁹.

Подозрения французской стороны оказались обоснованными. К 1783 г. Екатерина II окончательно согласилась с доводами ГА. Потемкина о необходимости ликвидации независимости Крыма и включения его в состав Российской империи. В качестве предлога она использовала многочисленные нарушения Турцией Кючук-Кайнарджийского договора, в частности объявление населения Тамани подданными султана.

8 апреля (ст. ст.) 1783 г. императрица подписала Манифест о присоединении Крыма к России. В нем, в частности, говорилось: «…по долгу предлежащего Нам попечения о благе и величии отечества, стараясь пользу и безопасность его утвердить, как равно полагая средством навсегда отдаляющим неприятные причины, возмущающие вечный мир между Империями Всероссийскою и Оттоманскою заключенный, который Мы навсегда сохранить искренно желаем, не меньше же и в замену и удовлетворение убытков Наших, решились Мы взять под державу Нашу полуостров Крым, остров Тамань и всю Кубанскую сторону. Возвещая жителям тех мест силою сего Нашего Императорского манифеста таковую бытия их перемену, обещаем свято и непоколебимо за Себя и Преемников Престола Нашего содержать их наравне с природными Нашими подданными, охранять и защищать их лица, имущество, храмы и природную веру, коей свободное отправление со всеми законными обрядами пребудет неприкосновенно; и дозволить напоследок каждому из них состоянию все те правости и преимущества, каковыми таковое в России пользуется…»²¹⁰.

28 (17) апреля 1783 г. совместными усилиями Г.А. Потемкина, генерала А.Б. Де Бальмена и надворного советника С.Л. Лашкарева, сменившего П.П. Веселицкого на посту русского дипломатического резидента при крымском хане, удалось добиться согласия Шагин-Гирея на отречение от престола и на вхождение Крыма в состав России. 5 мая 1783 г. Екатерина писала по этому поводу Потемкину: «Голубчик мой князь, сейчас получила твое письмо из Кричева и из оного и прочих депеш усмотрела, что Хан отказался от ханства. И о том жалеть нечего, только прикажи с ним обходиться ласково и со почтением, приличным владетелю, и отдать то, что ему назначено»²¹¹.

Некоторое время спустя Шагин-Гирей навсегда покинет Крым и переедет в Таганрог, откуда в июле 1784 г. переберется в Воронеж вместе со свитой в 2 тыс. человек и всем принадлежащим ему имуществом. В 1786 г. Шагин-Гирея переведут на жительство в Калугу, куда его будет сопровождать уже немногочисленная свита. Императрица назначила бывшему властителю Крыма огромную пенсию – 200 тыс. руб. Когда же обнаружилось, что Шагин-Гирей тайно переписывается со сторонниками, оставшимися в Тамани, режим его содержания в Калуге был ужесточен. В 1787 г. Екатерина II удовлетворила настойчивые просьбы бывшего хана – отпустила его в Турцию. Когда в сентябре того же года началась русско-турецкая война, Шагин-Гирей по приказу султана был убит (удавлен) на о-ве Родос, где он обосновался²¹².

13 (2) мая 1783 г. корабли Азовской флотилии под командованием вице-адмирала Ф.А. Клокачева вошли в Ахтиарскую гавань, на берегах которой в скором времени возникнет Севастополь. В течение мая – июля 1783 г. Крымский, Кубанский и Кавказский корпуса русской армии без единого выстрела заняли территорию Крыма, Кубани и Тамани. Коренное население этих земель было приведено к присяге императрице всея Руси. А 24 июля (ст. ст.) в результате подписания Георгиевского договора под протекторат России перешло Картли-Кахетинское царство²¹³.

«Матушка Государыня, – писал императрице Г.А. Потемкин 16 (5) августа 1783 г. о результатах своих стараний. – Вот, моя кормилица, и грузинские дела приведены к концу. Какой государь составил толь блестящую эпоху, как Вы. Не один тут блеск. Польза еще большая. Земли, на которые Александр и Помпей, так сказать, лишь поглядели, те Вы привязали к скипетру российскому, а таврический Херсон – источник нашего христианства… уже в объятиях своей дщери. Тут есть что-то мистическое. Род татарский – тиран России некогда, а в недавних временах стократный разоритель, коего силу подсек царь Иван Васильевич. Вы же истребили корень. Граница теперешняя обещает покой России, зависть Европе и страх Порте Оттоманской. Взойди на трофей, не обагренный кровью, и прикажи историкам заготовить больше чернил и бумаги»²¹⁴.

29 (18) августа императрица писала в ответном обращении Г.А. Потемкину: «Вчерашний день я письмо твое от 5 сего месяца получила чрез подполковника Тамара, который привез и Грузинское дело, за которое снова тебе же спасибо. Voila bien des choses de faites en pen de terns (Вот как много славных дел совершено в короткое время. – П.Ч.). Прямо ты – друг мой сердечный! На зависть Европы я весьма спокойно смотрю: пусть балагурят, а мы дело делаем»²¹⁵.

Императрица пожаловала покорителя Крыма и Кубани титулом «светлейшего князя Таврического», а 13 (2) февраля 1784 г. произвела его в генерал-фельдмаршалы. Этим же числом датирован и указ Екатерины II об учреждении Таврической области, генерал-губернатором которой (с самыми широкими полномочиями) назначался светлейший князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический²¹⁶.

Апогею славы Потемкина предшествовал уход из жизни двух его недоброжелателей. 11 апреля (31 марта) 1783 г. в Петербурге на руках великого князя Павла Петровича умер опальный граф Никита Иванович Панин; Павел горько оплакивал кончину своего любимого наставника. А в ночь с 23 на 24 апреля того же года в Москве умер князь Григорий Григорьевич Орлов, которому Екатерина II во многом была обязана короной.

В первых числах июля 1783 г. российские дипломатические представители во Франции, И.С. Барятинский и А.И. Морков, получили высочайший рескрипт, извещавший их о присоединении Крыма к России. «Вероятно весьма, – говорилось в рескрипте, – что турки, ощущая внутреннее свое неустройство и изнеможение, не подвигнутся на неприятельские действия, разве что они от других дворов, а особливо от Франции и Короля Прусского, на оные преклонены будут надеждой скорой и деятельной от них диверсии Нам и Австрийскому Дому, в котором случае могла бы воспоследовать по всей почти Европе общая война: но, судя о истинных интересах дворов Версальского и Берлинского, нельзя с вероподобием предполагать, чтоб они для сбережения татар, и без того уже от Порты отторженных, восхотели сами пуститься на войну. Франции, морскою ее войной (с Англией. – П.Ч.) чувствительно изнуренной, нужно отдохновение…»²¹⁷.

В рескрипте не исключалась перспектива новой русско-турецкой войны. Внимание И.С. Барятинского и А.И. Моркова обращалось на возможные демарши Франции, традиционно поддерживавшей Турцию: «Одних угроз его (версальского двора. – П.Ч.) будет, конечно, не довольно к удержанию Нас от посылки из Балтийских Портов флота Нашего в неприятельские воды, а насильственное оного с пути обращение вспять немногую туркам пользу даст, ибо чувствительнейшие удары им последуют на сухом пути и со стороны Черного моря, но зато даст Нам полное право счесть действия Франции за сущий с Нами разрыв и пустить на французскую морскую торговлю множество корсаров, к чему, конечно, везде, а особливо в Англии сыщется много охотников»²¹⁸.

Главная задача, которую императрица поставила перед своими представителями в Париже, сводилась к «удержанию Версальского Двора от явных подвигов по случаю присоединения к Империи Нашей татарских земель». Барятинский и Морков должны были деликатно, но настойчиво внушать графу Вержену, что «Его Христианнейшее Величество в присоединении Крыма, Тамани и Кубани не найдет ничего такого, чтобы сохранению мира Нашего с Портой препятствовать могло…».

В рескрипте содержались конкретные указания русскому посольству относительно того, как следует объяснять отречение Шагин-Гирея от ханского престола и ликвидацию крымской государственности. «Самая необходимость принудила Нас упредить Порту в ее искательстве, которое напоследок в Тамани наглейшим уже образом обнаружилось, – гласила инструкция, – что при сложении Шагин-Гиреем Ханства… непременно бы родились в Крыму, при выборе нового Хана, новые беспокойства, а вслед за оными и новая война; что теперь от Порты зависит и мир и война». Россия не боится войны, хотя и не желает ее. Она рассчитывает «на дружбу и справедливость» короля Франции в поисках мирного урегулирования ее конфликта с Турцией. Барятинскому и Моркову предписывалось всюду, где только можно, напоминать, что Россия не вмешивалась ни в корсиканские, ни в американские дела, и потому она вправе ожидать от Франции аналогичной позиции в отношении Крыма²¹⁹.

Выполняя указания императрицы, Барятинский и Морков встретились с Верженом и дали ему соответствующие разъяснения относительно последних действий России в Крыму. Французский министр прежде всего поинтересовался, не наступательный ли характер имеет русско-австрийский союз и не содержит ли он прямой угрозы безопасности Оттоманской Порты. Разумеется, он услышал успокоительные заверения. Затем Вержен не упустил случая указать на то, что присоединение Крыма к России само по себе содержит вполне реальную угрозу для Турции. «Ведаете ли вы, – спросил он своих собеседников, – что из Кафы и из Балаклавы в Царьград суда часто приходят за тридцать шесть часов? Уже потому таковое соседство не может быть сходственно с их интересами»²²⁰. Русские дипломаты не преминули напомнить министру, что ровно столько же времени требуется турецким кораблям, чтобы достичь южных рубежей России.

При следующей встрече, когда Вержен вновь стал развивать тему угрозы для Турции со стороны Черного моря, где Россия намеревается развернуть строительство военного флота, русские дипломаты заявили, что только теперь Россия освободилась от тех постоянных беспокойств, которые причиняло ей фактическое хозяйничанье Турции и Крыму и на всех прилегающих к нему территориях Северного Причерноморья. Вержен, как докладывали императрице о результатах своих с ним переговоров Барятинский и Морков, заверил их, что «истинное его и короля желание есть в том, дабы сохранить генеральную тишину и спокойствие; решение же сего дела зависит исключительно от Порты». «Мы заключительно, Всемилостивейшая Государыня, думаем, – писали Барятинский и Морков в отчете, – что Франция Порту к воспалению войны приводить не будет, а, напротив того, станет прилагать старание о соблюдении тишины, а между тем делает приуготовления с целью поставить себя в почтительнейшее состояние на сухом пути и на море, дабы по обстоятельствам, какой возьмет оборот сие депо, могла она принять решимость для удержания политического равновесия»²²¹.

В ответ на официальные разъяснения Екатерины II о причинах ее действий в Крыму Людовику XVI не оставалось ничего другого, как выразить, насколько он «тронут сообщением, которое Императрица всея Руси сделала ему по поводу Крыма, Кубани и Тамани». «Этот демарш, – говорилось в ответном представлении версальского двора, – дал Королю новое доказательство дружбы и доверия Императрицы к Его Величеству. Те же чувства дружбы и доверия по отношению к Ее Императорскому Величеству вдохновляют Короля, желающего оказать добрые услуги в устранении новых трудностей, возникших между Российской и Оттоманской империями. Его Величество располагает множеством доказательств, свидетельствующих о справедливости, умудренности и мудрости политической системы Императрицы, позволяющих ему надеяться на то, что его предложение было бы ей приятно. В ожидании этого Король заверяет Ее Императорское Величество в своем искреннем желании, чтобы она получила удовлетворение со стороны Оттоманской Порты, но также и в том, что он не пожалеет усилий для достижения благополучного примирения»²²².

Как в русском посольстве в Париже, так и в Петербурге полностью отдавали себе отчет в истинных мотивах миротворческих устремлений Франции: «…сделанный нам ответ, – комментировал А.И. Морков реакцию версальского двора в донесении А.А. Безбородко, – доказывает скромность и осмотрительность, с каковыми намерена Франция вести себя в сем деле. Правда, что сии качества должно приписать скорее ее бессилию, нежели доброму расположению к нам»²²³.

Екатерина II выразила свою признательность Его Христианнейшему Величеству за проявленное им понимание принятого ею решения в отношении Крыма и за ту умиротворяющую роль, которую король последовательно играет в урегулировании недоразумений между Россией и Турцией²²⁴.

За любезными посланиями, которыми обменивались король и императрица после присоединения Крыма к России, в действительности скрывалась возросшая напряженность в русско-французских отношениях. Аннексия Крыма если и не стала полной неожиданностью для версальского двора, то в любом случае вызвала серьезную тревогу во Франции, где возросли опасения, как за судьбу Турции, так и за общую «тишину» в Европе, которая могла быть в любой момент нарушена новой русско-турецкой войной. В Версале с трудом скрывали досаду в связи с действиями русских в Крыму. И Людовик XVI и Вержен чувствовали себя обманутыми императрицей, еще совсем недавно столь искренне благодарившей их за содействие мирному исходу последнего крымского конфликта. Свое раздражение король и министр выместили на графе де Сен-При, отозванном из Константинополя в начале 1784 г.²²⁵ «У нас в Константинополе не французский посланник, а русский, говорили при версальском дворе…»²²⁶, как будто граф де Сен-При действовал по собственной инициативе, а не по инструкциям короля и министра.

Новым французским посланником при дворе султана был назначен граф де Шуазель-Гуфье, давний недоброжелатель России. Когда-то граф издал книгу «Живописное путешествие по Греции», в которой сказал много нелестного о восточной политике России. «Французы посылают Шуазеля Гуфиер послом в Цареград, – писала Екатерина II Г.А. Потемкину 3 октября 1783 г. – Это тот, который “Вояж питореск де ла Грек” выдал и к оному предисловие, где предлагает из Греции составить республику.

Je crois que Vous connaissés cela, si non je Vous prie de lire la préface dans le livre; il est fort animé contre nous et décrit notre guerre avec les Turks avec la plus grande animosité (Я думаю, Вы это знаете; если нет, то прошу вас прочитать предисловие к этой книге, он очень раздражен против нас и с отъявленной враждебностью описывает нашу войну против турок)»²²⁷.

В аннексии Крыма версальский двор усмотрел первый реальный шаг в осуществлении Греческого проекта Екатерины II, нацеленного на расчленение Турции и создание на европейской части ее территории православного государства (Дакии) во главе с Константином, вторым внуком императрицы. Подобного рода опасения подогревались донесениями маркиза Верака из Петербурга. «Императрица мало озабочена ценами в Крыму и на Кубани. Ее амбиции устремлены к Константинополю», – писал Верак 19 июля 1783 г. министру иностранных дел²²⁸.

Информация, поступавшая в Петербург, свидетельствовала о крайней озабоченности Франции последствиями присоединения Крыма к России: «…здесь полны решимости не допустить никоим образом до совершенного изгнания турков из Европы, как до такого происшествия, которое может потрясть и политическую и коммерческую систему», – докладывал из Парижа присланный в помощь князю Барятинскому А.И. Морков²²⁹.

Весьма важную роль в определении позиции Франции по вопросу русско-турецкой конфронтации играли интересы ее морской торговли и Средиземноморье. И.С. Барятинский сообщал в Петербург, что многие влиятельные и близкие к Вержену люди, благосклонно относящиеся к России, тем не менее, считают, что «Франция через присвоение Россией себе Крыма потеряет свою исключительность в торговле архипелагских продуктов»²³⁰. «Вержен был убежден, – отмечал французский историк П. Рэн, – что слабая Оттоманская империя – это самый лучший защитник французской торговли в Леванте. Перспектива увидеть в Черноморском бассейне и тем более у берегов Сирии вместо одряхлевшей Турции молодую и дерзкую Россию ужасала его в той же степени, как и распространение австрийского владычества на нижний Дунай. Поскольку у Вержена не было реальных возможностей давить на Екатерину II, он все усилия сосредоточил на Иосифе II, пытаясь привлечь к этому Фридриха II»²³¹.

Негативную реакцию во Франции вызвало заключение 10 июня 1783 г. между Россией и Турцией торгового соглашения, желательность которого предусматривалась в VI статье Кючук-Кайнарджийского мирного договора 1774 г. Это было тем более странно, что соглашение, подписанное сразу же после присоединения Крыма к России, давало надежду на сохранение мира между Россией и Портой, чего так страстно желала Франция. Здесь, по всей видимости, политические интересы Франции вошли в противоречие с ее экономическими интересами в Средиземноморье.

«Заключение нашего коммерческого трактата с Портой, – докладывал вице-канцлеру князь Барятинский 21 июля (1 августа) 1783 г., – здешней публике весьма неприятно, и духи здесь распространяются и громко говорят: нельзя, чтоб оба Императорские Дворы не имели каких-либо дальних видов, ибо Россия не довольствуется таким выгодным трактатом и занимает еще под свою державу татарские народы; надобно непременно всем державам иметь попечение проникнуть в намерения обоих Императорских Дворов и воспротивиться им. Люди же, упражняющиеся в коммерческих делах, – продолжал Барятинский, – отзываются, что теперь более, нежели когда-либо, должно опасаться Генеральной войны, ибо, хотя бы от оной никаких бы других последствий не вышло, как только уничтожение сего нового Коммерческого меж Россией и Портой трактата, следует уже непременно завести войну, понеже оный трактат столь важен, что неминуемо все торгующие в Леванте нации потерпят чувствительный упадок в своей торговле»²³².

Демарши, предпринимаемые французской дипломатией в Вене и Берлине, не остались незамеченными в Петербурге, как и подстрекательские усилия Пруссии в Константинополе и Париже. «Прусский Король, точно как барышник, все выпекает вероятности перед французами, – писал Потемкин Екатерине еще в мае 1783 г. – Я бы желал, чтоб он успел Короля уговорить послать сюда войск французских, мы бы их по-русски отделали». «Теперь отовсюду французские интриги и происки до нас доходят, mais ils ne feront que l’eau claire, pourvu que Vous Vous porties bien. Adieu, mon cher ami (Но они толкут воду. Лишь бы вы были здоровы)», – писала Екатерина 11 (22) сентября того же года Потемкину. А спустя несколько дней, 26 сентября (6 октября), в другом письме она возвращается к этой теме: «Увидишь из сообщенных бумаг твердый ответ Цесарского двора Французскому. Теперь ожидаю с час на час объявления войны по интригам французов и пруссаков»²³³.

Императрица имела в виду протест Людовика XVI, заявленный им Иосифу II относительно действий России в Крыму. Император, проявив союзническую солидарность, отказался принять этот протест, так как еще в мае, получив от Екатерины манифест о присоединении Крыма к России, поздравил ее с расширением ее владений и заверил в своей поддержке²³⁴. Императрица была признательна Иосифу за косвенную помощь в овладении Крымом и заверила его в том, что при случае станет действовать аналогичным образом в интересах Австрии²³⁵.

26 июня 1783 г., когда полным ходом осуществлялись оккупация Крыма и приведение татар к присяге на верность России, французский посланник в Петербурге маркиз Верак по поручению своего двора пытался через вице-канцлера И. А. Остермана убедить императрицу отказаться от ее намерений и договориться с Портой ради «сохранения спокойствия». При этом он предложил посредничество Франции между Россией и Оттоманской Портой.

Остерман изложил маркизу Вераку все обстоятельства, побудившие государыню принять Крым под свой скипетр, и со всей определеностью заявил, что «в сем деле нельзя уже настоять ни на какой негоциации» и что решение императрицы бесповоротно²³⁶. При этом он ссылался на два прецедента – присоединение Корсики к Франции и «отложение от Англии американских селений». И в том и в другом случае, подчеркнул вице-канцлер, Россия придерживалась «беспристрастного и равнодушного поведения», коего вправе ожидать теперь и от Франции.

Верак попытался было внушить собеседнику, что действия России и Крыму и на Кубани возбуждают в Турции воинственные настроения, с которыми Франции, озабоченной сохранением спокойствия в Европе, трудно будет справиться, как это бывало прежде. «Турецкое министерство, – заявил Верак, – хотя б и хотело пребыть в миролюбивых расположениях своих, принуждено будет уступить буйности склонного к войне простого народа, а от сего и возгорится в Европе жестокий пламень, тем наипаче, что Император Римский делает великие приуготовления»²³⁷.

Остерман поинтересовался, «не состоит ли Французский двор е Портой в каких-либо обязательствах», на что Верак ответил, что «двор его с Портой никаких обязательств не имеет, а представляет свои добрые услуги единственно по дружбе своей к Государыне Императрице и в отвращении войны»²³⁸. На этом встреча и завершилась. Идея французского посредничества вообще не обсуждалась, что означало фактическое его отклонение Россией. Франции, таким образом, давали понять, что она может действовать в Константинополе лишь по собственной инициативе, как это уже было в 1778–1779 гг., но не по поручению России. Одним словом, стороны остались на прежних позициях. А 4 августа маркиз Верак отправил в Версаль сообщение о завершении военной операции в Крыму.

В донесении от 26 августа французский посланник сообщал об эмиграции татарской знати из Крыма в Турцию: «Крымские мурзы численностью 300 человек покинули полуостров и направились в Константинополь в сопровождении своих жен и детей. Туда же отправилась и многочисленная семья Шагин-Гирея, за исключением самого бывшего хана и одного или двух его братьев. Эта эмиграция лучшей части татарской нации должна произвести болезненное брожение в Константинополе и вынудить Оттоманское министерство отказаться от всяких мирных намерений»²³⁹.

Действительно, сторонники войны в столице Оттоманской империи приобрели в лице татарских эмигрантов новых горячих приверженцев. Рейс-эфенди объявил, что скорее умрет, чем согласится с тем, чтобы Крым остался у России. Громкие призывы к войне с «неверными» создавали впечатление, что такая война вполне вероятна.

Как ни возмущался версальский двор вероломством России, нарушившей Кючук-Кайнарджийский мирный договор 1774 г. и Айналы-Кавакскую конвенцию 1779 г., нежелательная перспектива новой русско-турецкой войны и ее возможных последствий побуждала его к продолжению миротворческих усилий.

За миролюбивыми устремлениями Франции скрывалась ее неспособность, помноженная на нежелание, ввязываться в русско-турецкую войну, если она, не дай Бог, разразится. Другое дело, если бы вместе и одновременно с Россией против Турции выступила Австрия. В таком случае Франции было бы гораздо труднее уклониться от прямой поддержки Оттоманской Порты во имя сохранения европейского равновесия и статус-кво в Средиземноморье. Именно поэтому дипломатия Вержена прилагала большие старания сразу в трех направлениях: примирение России и Турции; сдерживающее влияние на Австрию; закулисные переговоры с Пруссией о совместных действиях в случае нападения России и Австрии на Порту Одновременно во Франции осуществлялись демонстративные меры военного характера, которые можно было принять за подготовку к войне. Все это, разумеется, фиксировалось русскими дипломатами в Париже, что, в свою очередь, вполне устраивало Вержена. На внимание именно к этим демонстративным приготовлениям России и Австрии и рассчитывало французское правительство.

Барятинский эти приготовления всерьез не воспринимал, а тем более циркулировавшие по Парижу слухи о возможности совместных военных действий Франции и Пруссии против России и Австрии. Зная, сколь неблагополучно финансовое положение Франции, истощенной войной с Англией (1778–1783), он не верил в искренность демонстраций версальского двора: «Франция, конечно же, Порту к воспалению войны приводить не будет, – докладывал он в Петербург, – а, напротив того, станет прилагать старание о соблюдении тишины; ибо здесь войны весьма не желают, потому что финансы в великом неустройстве; а между тем все ее приготовления имеют целью поставить себя в почтительнейшее состояние на суше и на море, дабы по обстоятельствам, какой оборот примет сие дело, могла она принять решительность для удержания политического равновесия»²⁴⁰. В переводе с архаично-дипломатического языка XVIII в. это означало, что все демонстративные военные приготовления Франции и сознательно распространяемые Верженом слухи о возможности военного союза с Пруссией имели одну единственную цель – удержать Россию (и Австрию) от нападения на Турцию. Ради этого французская дипломатия готова была продолжить свои миротворческие усилия в Константинополе.

В этом же направлении действовал представитель Христианнейшего короля и в Петербурге, проявляя максимум деликатности и истинно французской галантности. Единственно, с чем маркиз Верак никак не мог согласиться, так это с тем сравнением, которое его петербургские собеседники проводили между оккупацией Крыма Россией и присоединением Корсики к Франции в 1768 г. и военными операциями Франции в Северной Америке на стороне Соединенных Штатов. На очередной встрече с вице-канцлером Остерманом Верак нашел такую параллель странной, заявив, что Корсика не была захвачена Францией, а уступлена ей по договору прежним владельцем острова – Генуэзской республикой. Что же касается Северной Америки, то и в этом случае Францию нельзя считать агрессором или интервентом, так как ее войска и флот находятся там в соответствии с американо-французским договором 1778 г. Верак даже позволил себе легкий намек на то, что своими действиями в Крыму Россия, по существу, нарушила ею же подписанный Кючук-Кайнарджийский договор. «Я могу Вас заверить, что граф Остерман не нашел ни одного слова, чтобы возразить на эту мою реплику, и испытал даже некоторое смущение», – не без гордости писал маркиз Верак в донесении своему министру²⁴¹.

Это была одна из последних депеш маркиза Верака в качестве посланника Людовика XVI при дворе Екатерины II. Он давно уже просил короля предоставить ему отпуск для восстановления здоровья, расстроенного суровым климатом России. В последних числах августа 1783 г. Верак получил радостное известие, что просьба его, наконец, удовлетворена, а 3 ноября 1783 г. выехал из промозглого Петербурга, сдав дела секретарю посольства Кайяру, назначенному поверенным в делах Франции в России.

В первом же донесении министру иностранных дел Кайяр констатировал сохраняющиеся в России предубеждения в отношении Франции: «Боюсь, что Россия не сумеет оценить услугу, которую Король предлагает ей оказать, – писал он. – Она далека от того, чтобы приписать эти благие намерения его великодушию; она считает их вынужденными или объясняет их страхом перед двумя императорскими дворами, а то и неспособностью помешать им в их намерениях. По меньшей мере ясно, что последняя инициатива Франции, которая, казалось бы, должна была смягчить настроение умов при петербургском дворе, не произвела здесь никаких перемен в отношении к нам. Теперь это уже не только сдержанность или досада, сегодня это еще и постоянная озлобленность против нас…»²⁴².

В чем-то Кайяр, безусловно, был прав, в частности, когда писал, что в Петербурге склонны видеть в миротворческих инициативах Франции признаки ее слабости, а не одного лишь «природного добросердечия» Христианнейшего короля. Но в целом он преувеличивал степень недоброжелательства по отношению к Франции. Тем более не было там и «постоянной озлобленности» против нее; скорее привычное недоверие, учитывая особый характер франко-турецких отношений.

Во всяком случае, сама Екатерина II не проявляла готовности воспользоваться «добрыми официями» Христианнейшего короля и его дипломатов в урегулировании ее конфликта с султаном из-за Крыма»…Теперь прямо настал тот момент, – говорилось в рескрипте императрицы И.С. Барятинскому и А.И. Моркову, – где он, граф Вержен, и личное искусство свое и доброжелательство Двора своего о сохранении мира между Россией и Портой, а потому, может быть, и общего для всей Европы покоя, деятельным образом доказать может, обращая кредит и инфлюэнцию посла, графа де Сен-Приеста, на воздержание турков от разрыва, который, по всем исчислениям, скорее им в напасть, нежели в пользу, быть может, и на преклонение их к полюбовному с нами соглашению, которым, конечно, навсегда уже оградится мир Наш с нею от всякого потрясения»²⁴³.

Едва ли не в тот же день, когда Екатерина подписала процитированный рескрипт, она узнала о предстоящем отзыве из Константинополя графа де Сен-При, который умиротворяюще влиял на турок, в частности склонил их к подписанию в марте 1779 г. Айналы-Кавакской конвенции, и о назначении туда графа Шуазеля-Гуфье, известного откровенной неприязнью к России. По всей видимости, такая перемена не укрепила доверия императрицы к французской дипломатии, хотя и после этого она не отвергала ее услуг в «скучном крымском деле».

Судя по донесениям русского посольства из Парижа, Вержен продолжал усилия по поддержанию мира между Россией и Турцией: «Франция прилагает искреннее старание при Порте к приведению ее по настоящим нашим татарским делам к дружелюбному окончанию…» – сообщал князь Барятинский 15 (26) октября 1783 г. «Я от всего сердца желаю, говорил французский министр русскому посланнику, – чтобы турки нашим дружеским советам последовали. По совести сказать, всем державам надобно прилагать старание удерживать генеральное спокойствие, а Порта теперь более всех должна быть осмотрительной, ибо никто, конечно, не может предположить, что из сей войны последует и как далеко пламя оной распространится»²⁴⁴.

При этом Вержен постоянно напоминал Барятинскому и Моркову, что хотя Порта и не понесла территориального ущерба от присоединения Крыма к России, «но что, однако ж, не менее тем подвергается опасности своего падения и что сохранение оной в ее целости интересует политическую систему всей Европы». Вержен особо подчеркивал, что «в сем деле таковым образом мыслит Король, Министерство и вся французская нация»²⁴⁵.

Тем временем в Константинополе при неформальном содействии французского посланника, оказывавшего давление на султана и его несговорчивых министров, близились к завершению русско-турецкие переговоры, которые велись с лета 1783 г. На этой завершающей стадии французская дипломатия предприняла последнюю попытку спасти если не позиции, то хотя бы ущемленное самолюбие турецкой стороны. В первых числах января 1784 г. Вержен предложил Барятинскому и Моркову ограничиться устным признанием Портой присоединения Крыма к России, не настаивая на подписании официального русско-турецкого соглашения. «…Я думаю, – заявил Вержен российским дипломатам, – что если бы ваш двор в настоящем положении дел татарских удовольствовался молчанием от Порты и не требовал бы на оное соглашения или признания или удовольствовался словесным объяснением, то она, наверное, теперь почти предполагать должно, со своей стороны не стала бы искать входить с вами в раздоры, и сие дело окончилось бы весьма скоро; письменное же признание или соглашение, каковое вы желаете сделать с Портой об окончании оного дела, боюсь, окажется для нее обидным». Впрочем, французский министр отметил, что это его личное мнение²⁴⁶. Вержен еще не знал, что в последних числах декабря 1783 г. русский посланник в Константинополе Я.И. Булгаков передал в Диван ноту с предложением безотлагательно подписать соглашение о признании султаном присоединения к России Крыма, Кубани и Тамани. Отказ турецкой стороны от подписания такого соглашения означал прекращение переговоров с вполне предсказуемыми последствиями.

Барятинский и Морков сразу же отклонили предложенный Верженом способ урегулирования русско-турецкого конфликта, как явно неприемлемый для России. «Граф Вержен заключил свою с нами конференцию сими словами, – писали они в отчете об этом разговоре. – Мы желаем от всего нашего сердца, чтоб сие дело окончено было дружелюбно, и господин Булгаков может в том вашему двору засвидетельствовать, что наш посол прилагает о сем искреннейшее попечение»²⁴⁷.

В тот самый день 28 декабря 1783 г. (8 января 1784 г), когда Барятинский и Морков сидели в Париже за составлением депеши вице-канцлеру Остерману о только что состоявшейся встрече с Верженом, в Константинополе Я.И. Булгаков и рейс-эфенди достигли наконец соглашения по всем спорным вопросам. Подписанная ими конвенция предусматривала, в частности, следующее: признание Турцией суверенитета России над Крымом, Кубанью и Таманью; подтверждение Кючук-Кайнарджийского договора 1774 г. и Айналы-Кавакской конвенции 1779 г., за исключением статей, касающихся независимости Крымского ханства; установление границы между владениями России и Турции по берегу реки Кубань.

Внутренняя нестабильность, неспособность вести новую войну и отсутствие внешней поддержки вынудили Турцию уступить мощному напору России. Безусловно, важную роль при этом сыграло умиротворяющее влияние Франции – единственного тогда реального союзника Порты в Европе, на которого она могла бы рассчитывать, но который настоятельно советовал ей смириться с очевидным поражением в Крыму.

Подталкивая Порту к уступкам России, граф Вержен считал, что он действует и в интересах самой Турции. По его глубокому убеждению, сформулированному, в частности в Мемориале, направленном Людовику XVI вскоре после подписания Константинопольской конвенции, Франция в 1783–1784 гг. спасла Турцию от неминуемого разгрома с последующим ее расчленением, так как Екатерина II, по мнению Вержена, буквально жаждала войны, и лишь «добрые услуги» французской дипломатии не позволили реализоваться ее агрессивным планам. «Намерения императрицы в отношении Оттоманской Порты очевидны, – отмечал Вержен в Мемориале. – Она вторглась в Крым с единственной целью – спровоцировать турок и, найдя удобный предлог, напасть на них и расчленить их империю»²⁴⁸. То, что это не случилось, Вержен считал заслугой своей дипломатии «добрых услуг». Разумеется, в официальных бумагах версальского двора, предназначенных для «внешнего пользования», говорилось исключительно о «миролюбивых устремлениях» Христианнейшего короля, озабоченного «сохранением тишины и спокойствия» в Европе.

В Петербурге хорошо понимали истинный смысл «добрых официй» французской дипломатии, но, тем не менее, не препятствовали деятельности графа Сен-При. Вержен явно преувеличивал агрессивные устремления Екатерины II в отношении Турции. Императрица была готова удовлетвориться признанием Турцией последних приобретений России в Новороссии.

Роль Франции в процессе мирного урегулирования русско-турецкого спора из-за Крыма была отмечена в высочайшем рескрипте от 25 января 1784 г, направленном из Коллегии иностранных дел в Париж на имя князя И.С. Барятинского: «По совершенном прекращении настоящих между Империей Нашей и Портой Оттоманской неприятных хлопот, как известным образом недалеки уже были от самого разрыва, вменяем Мы себе в удовольствие засвидетельствовать Его Христианнейшему Величеству истинное Наше признание за употребленные Им пособия к воздержанию турков от войны, следовательно же, и к сохранению в целости общего мира… Сей же отзыв имеете Вы заключить личным приветствием к Статскому Секретарю графу Вержену, относя на его благие и разумные советы настоящее дружелюбие обоих Дворов, им самим и союзникам их толь полезное, и прибавляя, что равным образом Мы весьма довольны поведением посла графа де Сен-Приеста, который туркам постоянно проповедовал скромность и воздержание от мер крайности»²⁴⁹. Копию этого рескрипта Барятинский вручил Вержену.

Характеризуя настроения в Петербурге в связи с заключением 8 января 1784 г. Константинопольской конвенции, французский поверенный в делах Кайяр писал графу Вержену: «Если когда-нибудь какое либо событие и вызывало подлинное удовлетворение у императрицы, так это то, которое только что столь удачным для Ее Императорского Величества образом завершило продолжительный спор между Петербургским двором и Оттоманской империей».

В то же время Кайяр был убежден, что императрица не удовольствуется полученной частью турецкого «наследства», что очередная победа способна лишь вдохновить ее на реализацию заветного плана, предполагавшего полное изгнание турок из Европы. «Я могу заверить Вас, монсеньор, – читаем далее, – что Екатерина II не в полной мере удовлетворена завершением этого большого дела и что ее не устраивает такая развязка»²⁵⁰, Кайяр неоднократно предупреждал своего министра иностранных дел о непрочности сохраненного стараниями графа Сен-При мира между Россией и Турцией. Правда, угрозу миру в Черноморском бассейне он склонен был усматривать исключительно в непомерных амбициях Екатерины II, но никак не в попытках реванша униженной Порты. Между тем именно Турция, не смирившаяся с потерей контроля над Северным Причерноморьем, станет инициатором новой войны с Россией. Это произойдет через три с половиной года после подписания 8 января 1784 г. Константинопольской конвенции, когда Порта в ультимативной форме потребует от России вернуть Крым под власть султана.

Россия и Франция: XVIII–XXвека.

Вып. З. М.: Наука, 2000. С. 37–61.

Николай I и Луи Наполеон Бонапарт (1848–1852)

Академик Е.В. Тарле, самый авторитетный историк Крымской войны 1853–1856 гг., полагал, что вмешательство Франции (и Англии) в русско-турецкий конфликт, предрешившее поражение России, в значительной степени стало результатом недальновидной политики Николая I в отношении Парижа, где в то время правил Наполеон III. Говоря о просчетах царя, Тарле, среди прочего, имел в виду высокомерно-пренебрежительное отношение, которое российский самодержец постоянно демонстрировал по отношению к французскому «выскочке»²⁵¹.

В какой степени был прав наш именитый историк? На этот вопрос мы и попытаемся дать ответ в этой статье, подготовленной на российских и французских источниках.

Прежде всего, речь идет о переписке поверенного в делах, а затем посланника России в Париже Николая Дмитриевича Киселева²⁵² с канцлером графом К.В. Нессельроде за период от установления во Франции Второй республики в 1848 году до провозглашения Второй империи в декабре 1852 года. Эта переписка, впервые введенная в научное обращение профессором Ф.Ф. Мартенсом²⁵³, и хранящаяся ныне в фондах Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ), уже изучалась отечественными исследователями²⁵⁴.

Переписку русских дипломатов дополняют донесения французских дипломатов из Санкт-Петербурга за тот же период, с которыми автор имел возможность ознакомиться в Архиве МИД Франции. Следует отметить, что до сих пор они еще не привлекались российскими историками.

Наряду с дипломатическими депешами, инструкциями и докладными записками, автором привлечены документы, недавно обнаруженные им в ГАРФ, в фонде Третьего отделения Собственной Е.И.В. Канцелярии. Речь идет о переписке между Луи Наполеоном Бонапартом (будущим Наполеоном III) и шефом Третьего отделения графом Алексеем Федоровичем Орловым. Эта переписка, раскрывающая новые неожиданные эпизоды в политической биографии Наполеона III, датирована 1847–1848 годами. Там же, в фонде Третьего отделения, хранятся донесения из Парижа резидента русской тайной полиции Якова Николаевича Толстого, внимательно следившего за развитием внутриполитической ситуации во Франции после революции 1848 года. Значительное место в его донесениях занимает фигура Луи Наполеона Бонапарта, основателя Второй империи.

Такова источниковая база публикуемой статьи, в которой рассматриваются некоторые вопросы русско-французских отношений в период от Февральской революции 1848 года до провозглашения Второй империи в декабре 1852 года. Центральный вопрос, и нтересующий автора – эволюция отношения императора Николая I к Луи Наполеону Бонапарту (с декабря 1852 года – Наполеону III). Другими словами, речь пойдет о выяснении роли личного фактора в русско-французских отношениях в период, предшествовавший Крымской войне²⁵⁵.

* * *

Свержение во Франции режима Реставрации в результате Июльской революции 1830 года нанесло серьезный ущерб российско-французским отношениям, которые после крушения наполеоновской империи в 1814 году развивались вполне успешно и даже гармонично, особенно после воцарения императора Николая I в декабре 1825 года.

Сообщение об Июльской революции и возведение на французский престол Луи Филиппа вызвало у Николая I приступ ярости, и дипломатическим советникам царя, прежде всего графу К.В. Нессельроде, стоило немалых усилий отговорить его от принятия самых решительных мер в отношении «фальшивой монархии» Луи Филиппа. Самого «короля-гражданина» российский самодержец считал узурпатором престола, никогда не признавая легитимности его короны. Даже в официальной переписке, вопреки существовавшим среди монархов обычаем называть друг друга в письмах «Государь, Брат мой», Николай адресовался к Луи Филиппу не иначе как к «Его Величеству Королю французов», подчеркивая неравенство их статусов. На протяжении без малого восемнадцати лет существования Июльской монархии отношение к Луи Филиппу и его режиму со стороны Николая I, несмотря на некоторое смягчение откровенной враждебности, начиная с 1846 г., принципиально не изменилось²⁵⁶. «Меня называют сумасшедшим за то, что я восемнадцать лет предсказывал случившееся теперь. Комедия сыграна и окончена, и мошенник пал (la comedic jouee et finie et le coquin a bas)» – так отзовется Николай I на известие о свержении Луи Филиппа в результате Февральской революции 1848 года²⁵⁷.

Устойчивая неприязнь к Июльской монархии, казалось, должна была побудить русского самодержца к поощрению противников Луи Филиппа внутри Франции, но, реальная оппозиция там была представлена главным образом республиканцами, а близкие сердцу Николая Павловича легитимисты, т. е. сторонники реставрации Бурбонов, не имели шансов – и он это понимал – на возвращение к власти²⁵⁸.

А с середины 30-х гг. активизировались бонапартисты, мечтавшие привести к власти своего вождя, Луи Наполеона Бонапарта, племянника императора Наполеона²⁵⁹.

Поощряемый своими сторонниками, одержимый честолюбием Луи Наполеон дважды предпринимал попытки государственного переворота с намерением захватить власть – 30 октября 1836 года и 6 августа 1840 года, – но обе они потерпели неудачу, а сам Бонапарт в 1840 году был приговорен к пожизненному заключению в форте Ам (Наш). В мае 1846 года без особого труда ему удалось бежать и через Бельгию перебраться в Англию. Примерно с этого времени и начинается короткая история взаимоотношений младшего Бонапарта с Николаем I.

Долгое время считалось, что эти отношения начались только с избрания Луи Наполеона на пост президента Французской Республики в декабре 1848 года. Выявленные недавно документы свидетельствуют о том, что первые контакты с официальным Петербургом будущий президент и император французов пытался наладить еще весной 1847 года, когда проживал в Лондоне на положении политического эмигранта.

Из этих документов следует, что Луи Наполеон предпринял несколько попыток через шефа русской тайной полиции графа Алексея Федоровича Орлова вступить в личный контакт с Николаем I в надежде получить содействие царя в реализации своих далеко идущих планов во Франции. Все эти попытки оказались безуспешными. На Николая, крайне обеспокоенного распространением революции 1848 года из Франции на другие европейские страны, не произвело впечатления даже откровенное обещание Луи Наполеона навести во Франции порядок и тем способствовать восстановлению «спокойствия» в Европе в обмен на финансовую помощь из России (по 1 млн. франков в год)²⁶⁰.

Николай I не удостоил племянника великого Наполеона ни одним личным посланием. В скором времени и граф Орлов, видимо по указанию императора, перестал отвечать на обращения Луи Наполеона, переадресовав его по всем вопросам к русскому посланнику в Лондоне барону Ф.И. Бруннову.

В конечном счете, Бонапарт вынужден был расстаться с первоначальными иллюзиями в отношении Николая I и искать другие каналы для осуществления своих далеко идущих замыслов.

25 сентября 1848 года Луи Наполеон с триумфом возвращается в Париж. За несколько дней до этого, 17 сентября, он был избран в Учредительное собрание сразу от пяти департаментов, включая столицу. На французской политической сцене появляется новая фигура, приковавшая к себе всеобщее внимание. Всем было ясно, что амбиции младшего Бонапарта не могут ограничиться депутатским мандатом. В это время завершалась работа по подготовке республиканской конституции, которую Учредительное собрание должно было утвердить в начале ноября. В проекте конституции предполагалось учреждение поста президента Французской Республики с достаточно широкими полномочиями. Вслед за принятием конституции предстояли выборы главы государства. После возвращения Луи Наполеона стало ясно, что главная схватка за этот пост развернется между ним и Кавеньяком.

Ну а что же император Николай Павлович? Какова была его позиция по французским делам?

В своей политике в отношении Франции после 1848 года он, как в свое время его бабка, Екатерина II, исходил из того, что французская революция постепенно изживет сама себя и неизбежно, словно опасная эпидемия, сойдет на нет. А в ожидании того, когда обстановка в этой беспокойной стране стабилизируется, Николай I воздерживался от формального признания режима, созданного Февральской революцией.

Поначалу казалось, что Николай I немедленно разорвет отношения с республиканским Временным правительством Франции. Поверенный в делах России в Париже Николай Дмитриевич Киселев буквально сидел на чемоданах, ожидая лишь соответствующего приказа из Петербурга. Но приказ все не поступал.

Тем временем министр иностранных дел Временного правительства А. де Ламартин сделал целый ряд успокоительных заявлений о миролюбивых намерениях Французской Республики в отношении всех европейских держав, с которыми она желает поддерживать добрые отношения. Заявив об отсутствии у республиканской Франции каких бы то ни было территориальных притязаний к соседям, Ламартин одновременно поставил под вопрос справедливость трактатов 1815 года, наложивших на побежденную Францию ряд унизительных ограничений. Это означало, что для Парижа венские соглашения отныне не имеют моральной силы.

К концу марта 1848 года Киселев получил наконец указание выехать из Парижа со всем составом русского посольства. Одновременно было приказано всем русским подданным немедленно покинуть Францию. В полученной Киселевым инструкции от 3/15 марта говорилось: «Когда вы соберетесь покинуть Париж, все, не исключая, может быть, самого Ламартина, вас спросят, чего хочет и что сделает Россия. Вы ответите: она желает мира и сохранения территориального порядка в Европе, установленного Парижским и Венским трактатами. Она не намерена вмешиваться во внутренние дела Франции; она не примет никакого участия во внутренних раздорах, которые могут возникнуть; она никоим образом не будет влиять на выбор правительства, которое народ пожелает себе выбрать. Она соблюдает в этом отношении самый строгий нейтралитет, но с той минуты, когда Франция выступит за свои пределы, когда она нападет на одного из союзников императора, будет поддерживать революционное движение за границами своей территории и народы, восставшие против своих законных монархов, император придет на помощь державе, подвергшейся нападению, в особенности своим наиболее близким союзникам – Австрии и Пруссии, всеми своими силами. Такова речь, которую вам надлежит держать»²⁶¹. Положения, изложенные в инструкции, составленной графом Нессельроде, станут основой политики России в отношении республиканской Франции.

Киселев на свой страх и риск принял решение остаться в Париже, полагая, что демонстративный разрыв с республиканским правительством в данный момент может нанести непоправимый ущерб русским интересам во Франции. Ему удалось убедить императора и канцлера в правильности своих действий, в частности, ссылками на то, что Англия, Австрия и Пруссия, хотя и в неофициальном порядке, уже приняли у себя дипломатических представителей Временного правительства. В конечном счете, Николай I решил последовать примеру своих союзников и занять выжидательную позицию. Выжидание затянется на несколько месяцев. За это время союзники успеют признать Французскую Республику не только де-факто, но и де-юре.

А русско-французские дипломатические отношения продолжали оставаться в подмороженном состоянии. Российское посольство в Париже продолжало работать, но его глава, Николай Дмитриевич Киселев более полугода со времени провозглашения Республики 4 мая 1848 года не получал из Петербурга новых верительных грамот. Без этих грамот формально он все еще продолжал оставаться представителем императора Николая I при дворе свергнутого короля Луи Филиппа I, что, разумеется, выглядело более чем странно, и крайне нервировало новые французские власти.

Как и Екатерина, ее внук ожидал, что в самой Франции явится человек, способный обуздать революционную стихию и восстановить порядок. В 1799 году таким человеком стал генерал Наполеон Бонапарт. В июне 1848 года, после подавления народного восстания в Париже, на роль усмирителя Франции выдвинулся военный министр генерал Луи Эжен Кавеньяк, наделенный перепуганным Учредительным собранием полномочиями главы исполнительной власти.

Решительность, проявленная Кавеньяком при подавлении восстания, произвела впечатление на Николая I, который поручил своему представителю в Париже Н.Д. Киселеву нанести визит главе правительства и выразить ему полное одобрение его действий. Кстати, это был первый визит главы русской дипломатической миссии к Кавеньяку. Киселев зачитал генералу только что полученную им депешу от канцлера К.В. Нессельроде, датированную 25 июля 1848 года. В ней говорилось: «Государь искренне поздравляет г-на Кавеньяка с успехом, столь славно одержанным над анархической шайкой, которая сражалась с остервенением, поддерживаемым самыми развратными страстями. Государь искренне рукоплещет прекрасному поведению генерала Кавеньяка, искусству принятых им распоряжений и блестящей храбрости, с которою они были приведены в исполнение»²⁶².

Кавеньяк не стал скрывать, что крайне польщен полным одобрением его действий императором Николаем, и просил Киселева засвидетельствовать государю его глубочайшую признательность. В этот момент в кабинет, где проходила встреча, вошел министр иностранных дел Жюль Бастид. Кавеньяк взял депешу, передал ее Бастиду и сказал: «Хочешь ее прочесть? Я уверен, мой друг, что она доставит тебе удовольствие»²⁶³.

Вслед за этим Кавеньяк выказал Киселеву желание направить своего представителя в Петербург, чтобы получить там официальное признание нового республиканского режима.

Конечно, для императора Николая I предпочтительно было бы видеть во главе Франции графа Шамбора (в малолетстве – герцога Бордоского), внука свергнутого в 1830 году Карла X, в качестве легитимного короля. Но поскольку, увы, это было невозможно, то всем другим претендентам на власть, и прежде всего графу Парижскому, внуку Луи Филиппа, царь, как это ни покажется странным, предпочитал потомственного республиканца Кавеньяка²⁶⁴. Дело в том, что для Божьей милостью российского самодержца Николая Павловича, республика, хотя и оставалась неприемлемой формой государственного управления, но все же была более понятна в своих откровенных принципах, нежели конституционная, т. е. «фальшивая» монархия, само существование которой, с точки зрения императора, было оскорблением Божественной природы монархической власти, подрывом ее извечных устоев. Однажды Николай сказал: «Республика может существовать рядом с абсолютной монархией; прямая цель обоих режимов – счастье народа. Конституции, напротив, созданы лишь для каких-то отдельных лиц»²⁶⁵.

О том, что император Николай I конституционной монархии предпочитает республику, в январе 1849 года сообщит в Париж временный руководитель дипломатической миссии Франции в Петербурге де Феррьер-Ле-Вайе. По мнению царя, писал министру иностранных дел французский дипломат, республика могла бы даже стать «одним из этапов на пути возвращения к легитимной монархии». В том же донесении Феррьер-Ле-Вайе отметил, что свержение Луи Филиппа республиканцами доставило императору подлинное «чувство удовлетворения», и что уже за одно это он признателен Республике, хотя «относится к республиканской форме правления скорее с удивлением, нежели с доверием»²⁶⁶.

Кавеньяк, конечно, не знал о подлинных настроениях и намерениях Николая I в отношении Франции, но он стремился легализовать в международном плане возглавляемый им режим и, в частности, нормализовать отношения с Россией. В начале сентября 1848 года он направил в Петербург своего друга, бригадного генерала Ле Фло, поручив ему любой ценой добиться от императора официального признания Французской Республики. Миссия была заведомо трудной, если не сказать больше.

Посланец Кавеньяка не мог рассчитывать на официальный прием в Петербурге, так как формальные отношения между Францией и Россией после Февральской революции оставались не урегулированными. После предварительных консультаций с канцлером К.В. Нессельроде генерал Ле Фло 26 сентября 1848 года получил неофициальную аудиенцию у императора. Их встреча состоялась в Зимнем дворце. С присущей ему солдатской прямотой Ле Фло сразу же объявил царю, что приехал исключительно за тем, чтобы «ускорить восстановление официальных дипломатических отношений между нашими странами»²⁶⁷.

Николаю Павловичу, всегда предпочитавшему дипломатам людей военных, видимо, понравилось прямодушие французского генерала. Он продолжил разговор в той же откровенной манере, которую задал Ле Фло. «Генерал, – дружелюбно сказал император, – я вас принимаю, прежде всего, как солдата, и сам, будучи солдатом, отвечу вам с той откровенностью, которая присуща нам, военным. Я признаю Французскую Республику, и рука, которую я вам протягиваю, служит самой надежной тому порукой. Но обычаи и правила [Российской] Империи вынуждают меня дожидаться того момента, когда ваше правительство будет полностью институциализировано принятием конституции, после чего я безотлагательно приму вас здесь в качестве полномочного министра»²⁶⁸. Затем император заверил озадаченного генерала в своих «самых искренних симпатиях к Франции». «Его Величество, – докладывал Ле Фло в депеше, составленной в тот же день на имя министра иностранных дел Ж. Бастида, – весьма лестно и уважительно высказался о нашей стране и о нашей армии».

Далее Николай I попросил своего гостя рассказать о внутренней ситуации во Франции. Ле Фло с воодушевлением стал заверять внимательно слушавшего его императора в том, что благодаря твердости и мудрости генерала Кавеньяка порядок в стране восстановлен и поддерживается «всеми добропорядочными гражданами». При этом он подчеркнул, что генерал Кавеньяк пользуется огромной популярностью в обществе, в армии и в Национальной гвардии.

«Да, конечно, конечно, – задумчиво произнес Николай и неожиданно добавил с нескрываемым сомнением: – но как долго продлится этот порядок?». Ле Фло в самых энергичных выражениях принялся убеждать императора в устойчивости созданной генералом Кавеньяком системы²⁶⁹. Николай выразил надежду, что прогнозы генерала относительно будущего Франции окажутся верными, и просил передать главе исполнительной власти свои наилучшие пожелания в его стараниях успокоить страну.

Воодушевленный последними словами царя, Ле Фло не упустил удобного случая, чтобы попытаться развеять у него предубеждения в отношении республиканского строя. «Республика, сир, была той целью, к которой Франция упорно шла последние шестьдесят лет, – с пафосом произнес старый республиканец. – Последняя Февральская революция и единодушное голосование в Национальном собрании²⁷⁰ увековечили Республику, и мы сделаем все для ее сохранения. К этому нас побуждает двойное чувство – долг и патриотизм».

«Наверное, вы правы, – заметил Николай I; – подобная форма правления может в отдельных случаях быть наиболее естественной». «Эта оговорка, – прокомментировал Ле Фло в своем донесении в Париж слова императора, – содержала в себе намек на то, что это не относится к России»²⁷¹.

Когда разговор перешел на вопросы европейской политики, Ле Фло постарался заверить русского императора в отсутствии у Французской Республики каких бы то ни было завоевательных намерений и в ее стремлении к сохранению мира. В этом смысле, продолжал французский эмиссар, естественным было бы заключение союза между Францией и Россией. Николай I одобрительно отреагировал на предложение Ле Фло, отметив, что франко-русский союз «был бы лучшей гарантией поддержания порядка и мира в Европе»²⁷².

С тех пор, как в начале 1840-х гг. в «сердечном согласии», установившемся между Парижем и Лондоном после Июльской революции, появились первые трещины²⁷³, все усилия николаевской дипломатии были направлены на то, чтобы окончательно разрушить франко-английский союз. Именно по этой причине, преодолев личную неприязнь к Луи Филиппу и Июльской монархии, Николай I санкционировал заключение 16 сентября 1846 года трактата о торговле и мореплавании с Францией²⁷⁴, а в марте 1847 года одобрил подписание конвенции с Французским банком о выкупе у него ценных бумаг на сумму 50 млн франков²⁷⁵. Но наметившаяся было нормализация в отношениях между Россией и Францией была заблокирована Февральской революцией.

Судя по всему, император Николай I, желая окончательно оторвать Францию от Великобритании, был не прочь разблокировать ситуацию в отношениях с Французской Республикой, но для этого он должен был быть уверен в устойчивости республиканского строя в Париже. А этой уверенности у него не было, несмотря на все заверения эмиссара Кавеньяка. К тому же, молодая Французская Республика успела, с точки зрения императора, совершить одну серьезную ошибку, если не сказать более – недружественный по отношению к России жест. Когда в сентябре 1848 года русские войска были введены в Молдавию и Валахию, правительство Кавеньяка присоединилось к протесту Лондона. Правда, тогда Париж ограничился одними словами. Тем не менее, можно было сделать однозначный вывод о сохраняющейся франко-британской солидарности в Восточном вопросе.

А генерал Ле Фло покидал Зимний дворец в хорошем настроении, с чувством исполненного долга. В тот же день он составил донесение в Париж, где уверенно предсказывал так желанный руководством Второй республики поворот к лучшему в отношениях с Россией. Более того, он посчитал, чуть ли не предрешенным вопрос о готовности императора к скорейшему заключению союза с Францией. Странно, но Ле Фло как-то упустил из вида главное из беседы с царем – официального признания Французской Республики не следует ждать ранее конца 1848 года. При этом подразумевалось, что многое здесь будет зависеть не только от утверждения конституции, но и от результатов президентских выборов во Франции. Кто на них победит? Останется ли Кавеньяк у власти? И не ввергнется ли страна в новую полосу хаоса и насилия в случае его провала на выборах? В этом смысле выраженное принципиальное согласие русского императора на заключение союзного договора с Францией имело какое-то реальное значение только в случае окончательного утверждения Кавеньяка у власти.

А Ле Фло после встречи с Николаем I и последовавших за этим встреч с наследником-цесаревичем Александром Николаевичем, великим князем Михаилом Павловичем, с другими членами Императорской фамилии, а также с канцлером К.В. Нессельроде, продолжал посылать в Париж оптимистичные депеши, заверяя министра, а через него – Кавеньяка в успехе доверенной ему миссии. «Все, что я вижу здесь, – писал он в начале октября 1848 года, – убеждает меня в обоснованности ранее высказанной надежды на то, что цель моей миссии будет достигнута. Мое положение в Петербурге день ото дня становится все более прочным»²⁷⁶.

Между тем в Париже начали появляться признаки неустойчивости позиций самого Кавеньяка и стоявших за ним правых республиканцев. Первый сигнал прозвучал в сентябре 1848 года, когда на довыборах в Учредительное собрание депутатские мандаты от трех столичных избирательных округов получили представители оппозиции режиму Кавеньяка – А. Фульд, Ф.-В. Распай и Луи Наполеон Бонапарт, все еще находившийся в Лондоне. Глава российской дипломатической миссии в Париже Н.Д. Киселев усмотрел в этом тревожный симптом. Он оценил победу оппозиционных кандидатов как «свидетельство неодобрительного отношения населения Парижа к существующему режиму»²⁷⁷. А в другом донесении Киселев отметил, что «Кавеньяк уже начинает терять свою популярность»²⁷⁸.

25 сентября, как уже говорилось, Бонапарт прибыл в Париж, а 27-го принес клятву на верность Республике в качестве вновь избранного депутата. Н.Д. Киселев поспешил проинформировать Петербург о возвращении Луи Наполеона на родину и о его первом выступлении в Учредительном собрании²⁷⁹. По мнению дипломата, именно Бонапарт может составить главную конкуренцию Кавеньяку, если примет решение участвовать в борьбе за пост главы государства. А в том, что Луи Наполеон вернулся вовсе не для того, чтобы заниматься рутинной парламентской работой, Киселев нисколько не сомневался. В последующих депешах он сообщал о быстром возрастании популярности Луи Наполеона, которого в своих донесениях начинает уважительно именовать не иначе как «принц Луи». По всей видимости, Киселев не остался равнодушным к настроениям, утвердившимся в парижском обществе, симпатизировавшем наследнику Наполеона.

Тем временем известие о возвращении Бонапарта в столицу Франции достигло через газеты Петербурга и, как сообщал генерал Ле Фло, взволновало не только официальные круги, но и все русское общество, внезапно проникнувшееся живым интересом к французской политической жизни. Ле Фло констатировал беспокойство русских в связи с возможностью избрания племянника Наполеона президентом Франции. Повсюду, где только ему представлялся удобный случай, генерал Ле Фло пытался уверить своих собеседников, и, прежде всего графа Нессельроде, в том, что генерал Кавеньяк уже обеспечил свое избрание, и никакой Бонапарт ему не страшен²⁸⁰.

Но источники, которыми располагал в Париже императорский кабинет, опровергали все то, о чем говорил в Петербурге генерал Ле Фло. Н.Д. Киселев, почти ежедневно отправлявший реляции графу Нессельроде, все более уверенно предсказывал победу «принцу Луи», которого собирались поддержать на выборах не только бонапартисты, но также легитимисты и орлеанисты. Что касается республиканского электората, то еще со времен июньских событий, как докладывал Киселев, он был расколот. Приверженцы республики – от умеренных республиканцев до леворадикальных – намеревались голосовать за различных кандидатов – Кавеньяка, Ламартина, Ледрю-Роллена, Распайя, Шангарнье, – что, по мнению русского дипломата, еще больше повышало шансы Луи Наполеона²⁸¹.

Оценки главы дипломатической миссии политической ситуации во Франции накануне президентских выборов, совпадали с мнением резидента Третьего отделения в Париже Я.Н. Толстого²⁸². В секретных донесениях, регулярно направлявшихся им графу А.Ф. Орлову и его заместителю, генералу Л.В. Дубельту, он еще в начале сентября 1848 года, т. е. до возвращения Бонапарта во Францию, констатировал ослабление позиций Кавеньяка, причем не только в обществе, но и в армии²⁸³.

Когда кандидатура Луи Наполеона была выдвинута на пост президента республики, Толстой сразу же выделил его из числа других претендентов. «…Я уже обращал внимание на многочисленные шансы Луи Бонапарта сделаться президентом Республики, – писал русский резидент графу Орлову 31 октября 1848 года. – Это предвидение со дня на день все более оправдывается, и сегодня не может уже быть никаких сомнений относительно его успеха»²⁸⁴.

Под влиянием докладов Киселева и Толстого Николаю I пришлось пересмотреть свое отношение к Кавеньяку, на победу которого царь поначалу надеялся, а также по-новому взглянуть на Бонапарта, которого до тех пор он всерьез не воспринимал. «Кажется, во Франции Луи Наполеон будет президентом; ежели только держаться будет в политике правил, соблюдавшихся Кавеньяком, то нам все равно, а признать его можем», – писал государь в конце 1848 года своему наместнику в Польше генерал-фельдмаршалу И.Ф. Паскевичу²⁸⁵.

Быстро меняющаяся политическая ситуация во Франции побуждала Николая I к еще большей сдержанности в вопросе дипломатического признания республиканского правительства в Париже. Его совершенно не смущало, что Россия оставалась в Европе единственным государством, не признавшим республиканское правительство Франции.

4 ноября 1848 года Учредительное собрание приняло конституцию Второй республики, и генерал Ле Фло справедливо надеялся, что теперь-то император Николай выполнит данное еще на первой аудиенции обещание. Но эти надежды не оправдались. На настойчивые вопросы Ле Фло о дате официального признания граф Нессельроде уклончиво отвечал, что пока во Франции идет предвыборная борьба и предстоят президентские выборы, требовать признании со стороны России преждевременно. В одном из донесений в Париж генерал вынужден был констатировать, что «в России проявляют озабоченность в связи с выборами 10 декабря» и что, по его мнению, признание Французской Республики станет возможно только в случае победы генерала Кавеньяка²⁸⁶.

Между тем всенародное голосование 10 декабря принесло убедительную победу (74 % избирателей, принявших участие в выборах) Луи Наполеону Бонапарту, провозглашенному президентом Республики.

Генерал Ле Фло, верный сторонник проигравшего выборы Кавеньяка, немедленно обратился к министру иностранных дел Ж. Бастиду с просьбой об отставке и возвращении во Францию. Решение по его ходатайству принимал уже другой министр – Эдуард Друэн де Люис, человек «принца-президента», как официально стали называть главу государства. Бастид ушел со своего поста вслед за Кавеньяком. В первых числах января 1849 года Ле Фло получил официальное извещение о том, что его отставка принята, и что его преемником в Петербурге будет дивизионный генерал Удино. В ожидании его приезда Ле Фло может передать дела секретарю миссии де Феррьеру-ле-Вайе.

21 января 1849 года временный преемник Ле Фло был официально представлен канцлеру Нессельроде. На следующей встрече Феррьер-ле-Вайе напрямую спросил канцлера, когда императорское правительство намерено признать Французскую Республику? Канцлер уклонился от прямого ответа, заявив: «Мы еще не имеем официального уведомления от вашего правительства об избрании главы государства, а знаем об этом только из газет»²⁸⁷. В донесении в Париж французский дипломат отметил, что русское правительство не имеет ничего против Франции; более того, по давней традиции оно расположено к ней, но вся беда в том, что «оно не имеет доверия к республиканской форме правления» и здесь остается уповать лишь на то, что республика сама докажет свою способность к устойчивости и поддержанию стабильности в стране²⁸⁸.

Перед тем как покинуть Россию генерал Ле Фло в начале февраля 1849 года получил прощальную аудиенцию у императора. Николай, среди прочего, заявил генералу, что «полностью признает за Францией право иметь ту систему управления, которую она желает сама, и что при нынешних обстоятельствах республика, по его мнению, в наибольшей степени способна обеспечить порядок в стране». Затем император завел речь о легитимистах. Почтительно отозвавшись об их вожде, графе Шамборе, он весьма критично высказался о самой партии, с давних пор отличавшейся «безрассудством». «Я давал добрые советы Его Величеству Карлу, – вспомнил вдруг император, – и если бы он им следовал, то до сих пор находился бы на троне»²⁸⁹. Но, увы, король прислушался не к нему, а к безответственным советам своего окружения.

От Карла X, погубившего себя и легитимную монархию во Франции тем, что пошел на нарушение Хартии 1814 года, царь незаметно перешел к теме, которая больше всего интересовала Ле Фло – к вопросу о дипломатическом признании Французской Республики. «Превыше всего, – подчеркнул Николай Павлович, – следует ставить взятые на себя обязательства. Конституционные короли должны уважать подписанные ими конституции; правительства обязаны исполнять условия договоров. Для меня не составит никакого затруднения официально признать [Французскую] Республику, если она даст серьезные гарантии своего намерения уважать подписанные договора. Я ожидаю этого от вашего Президента»²⁹⁰.

Последние слова содержали в себе ключ к пониманию позиции Николая I в вопросе о признании Французской Республики. Главное, что интересовало русского императора, – это готовность нового правительства Франции гарантировать, как это делали режим Реставрации и Июльская монархия Луи Филиппа, уважение так называемой «Венской системы» международных отношений, установленной после падения наполеоновской империи. Конкретно для Франции речь шла о неукоснительном выполнении условий Парижского мира 1815 г., определившего ее территорию в границах 1790 года.

Если бы на президентских выборах победил Кавеньяк, Николай Павлович был бы более спокоен на этот счет и не стал бы затягивать дело с признанием его правительства. Но вот президент, носящий фамилию Бонапарт, вызывал у государя серьезные опасения. Императора беспокоило многое – и родство с великим возмутителем Европы, и «романтическая» биография самого Луи Наполеона – его участие в заговорах и мятежах, нелады с законом, непонятная близость с республиканцами и даже с социалистами, а главное – неосведомленность о его дальнейших намерениях. А что, если он вынашивает планы восстановления империи и мечтает пойти по пути своего дяди?.. Это означало бы смертельную угрозу для спокойствия Европы, установленного стараниями держав Священного союза.

В любом случае, как полагал Николай I, следовало сначала присмотреться к младшему Бонапарту, к его поведению и действиям на посту президента республики, а уже потом принимать решение – признавать или нет его правительство.

Киселев чувствовал настроение императора и старался соответственно выстраивать свое поведение в Париже. Когда он получил официальное приглашение на новогодний прием в Елисейский дворец, ставший резиденцией принца-президента, то оказался единственным из дипломатического корпуса, кто не явился туда, сославшись на благовидный предлог. На его депеше от 19/31 декабря 1848 года, где упоминался этот эпизод, Николай I собственноручно начертал: «Bien fait. (Хорошо сделал)»²⁹¹.

Правда, несколько дней спустя, русский дипломат, желая развеять неблагоприятное впечатление, произведенное его отказом явиться на новогодний прием, обратился к принцу-президенту с просьбой принять его отдельно. Луи Наполеон пошел навстречу и 5 января 1849 года принял Киселева, с которым имел непринужденную беседу обо всем… кроме политики. В донесении, составленном об этой встрече, Киселев, явно желая угодить своему государю, дал весьма негативную и весьма далекую от истины характеристику президенту Бонапарту. «Вообще в его персоне нет ничего неприятного, но в ней нет и ничего выдающегося или умного… – писал Киселев. – Это бедный малый, который, кажется, не только не создан для больших дел, но и для дел немного выше обыкновенных, ибо его ум лишен полета, а спокойствия и хладнокровия, которыми он наделен, явно недостаточно для сильного характера»²⁹².

В последующих донесениях Киселев сообщал о поглощенности нового правительства сугубо внутренними проблемами, о нарастающем напряжении в отношениях между ним и парламентом, о серьезных финансовых трудностях, побуждающих принца-президента пускать в ход личные средства для того, чтобы выплачивать жалование хотя бы своим ближайшим сотрудникам. Киселев говорил о неопытности Луи Наполеона в делах большой политики, а также об интригах в его окружении. При этом русский дипломат отмечал желание принца-президента наладить хорошие отношения с императором Николаем I.

Невысокое и, как очень скоро станет ясно – несправедливое, мнение о личности Луи Наполеона, высказанное Киселевым в угоду государю, удивительным образом сочеталось в его депешах с реалистичными оценками перспектив политического развития Франции. В феврале 1849 года Киселев впервые говорит о возможности антиреспубликанского государственного переворота и восстановлении империи. Более того, он позволил себе высказаться в том духе, что империя была бы выгоднее для интересов России, нежели нестабильная и непредсказуемая республика. «Не было бы предпочтительнее для утверждения принципов порядка и дискредитации демократических идей в Европе, – писал он, – если бы во Франции вновь установился императорский режим вместо того, который вот уже в течение года… демонстрирует беспорядки и анархию, причиняющие страдания всему миру?»²⁹³.

Недвусмысленно выраженное предположение Киселева вызвало резкое недовольство у Николая I. Государь обвел карандашом этот пассаж в донесении Киселева, поставив на полях три вопросительных и три восклицательных знака, а затем сделал приписку: «он (Киселев. – П.Ч.) должен был бы ограничиться воспроизведением разговора и не позволять себе в конце делать отступления. Это не доказывает здравости ума»²⁹⁴.

Киселев не мог, конечно, видеть эту осуждающую его резолюцию, но о высочайшем недовольстве ему сообщил канцлер Нессельроде. «Признаюсь, – писал он Киселеву 23 марта 1849 года, – что я сам затрудняюсь объяснить себе, каким образом вы могли так превозносить императорский режим и его, в известной степени, призывать своими пожеланиями, между тем, как вы знали, что именно возможность возврата к этому режиму заставила нас в свое время положительно высказаться против избрания Луи Наполеона и даже отсрочить признание республики… Будьте впредь более осторожны»²⁹⁵.

После подобного внушения Киселев уже не позволял себе делать даже намеков на предпочтительность империи во Франции. Но, надо сказать, это не побудило его искажать в донесениях в Петербург реальную обстановку в стране пребывания. А он продолжал считать, что Франция неуклонно идет к восстановлению империи и что государственный переворот неизбежен.

Такой же точки зрения придерживался и резидент Третьего отделения в Париже Я.Н. Толстой, имевший информаторов в ближайшем окружении принца-президента. Он полагал, что все накопившиеся со времени Февральской революции острые проблемы во Франции могут быть решены только при условии утверждения там устойчивого политического режима. Наиболее вероятным вариантом Толстой считал «провозглашение в ближайшем будущем Луи Наполеона императором»²⁹⁶. В своих последующих донесениях в Петербург Толстой будет развивать эту тему, приводя убедительные свидетельства подготовки анти-республиканского государственного переворота.

В течение первой половины 1849 года принц-президент не уделял достаточно серьезного внимания вопросам внешней политики. Он был полностью сосредоточен на внутренних делах. Острый финансовый кризис, парализовавший работу правительства, начавшаяся чистка государственного аппарата от чиновников-республиканцев «февральско-июньского призыва», обострявшееся противоборство новой исполнительной власти со старым Учредительным собранием, где тон задавали приверженцы Кавеньяка, – все это в тот момент заботило Луи Наполеона в большей степени, чем внешние дела. В феврале 1849 года президенту удалось принудить Учредительное собрание к досрочному самороспуску и назначить выборы на 13 мая. В марте месяце новые власти организовали судебный процесс над своими непримиримыми политическими противниками из числа крайне левой оппозиции – Бланки, Барбесом, Альбером, Распайем и др., которые были осуждены на различные сроки тюремного заключения и ссылку.

Выборы в Законодательное собрание, состоявшиеся 13 мая 1849 года, принесли победу возглавляемой Бонапартом «партии порядка», к которой временно примкнули легитимисты и орлеанисты. Вчерашние правители страны, так называемые «умеренные» республиканцы, собрали всего 18 % голосов, и были окончательно вытеснены из власти. Даже левые радикалы получили 23,7 % голосов избирателей. Не удовлетворенные полученными результатами, крайне левые 13 июня 1849 года попытались поднять в Париже восстание. Поводом послужило одобрение правительственным большинством Законодательного собрания французской интервенции в Италию, предпринятой по инициативе Луи Наполеона для оказания помощи папе римскому против Итальянской республики. Выступление «монтаньяров», как называли себя левые республиканцы и социалисты, было жестоко подавлено, а его организатору А.-О. Ледрю-Роллену едва удалось скрыться.

Через две недели, 1 июля 1849 года, июля французские войска генерала Удино – того самого, которого прочили на пост посланника в Санкт-Петербург, – оккупировали Рим, очистив его от республиканцев. Принц-президент Французской Республики сделал первый жест в сторону консервативной Европы, показав, что он уже давно не тот 27-летний молодой человек, который в 1830 году в составе отряда моденского революционера Чиро Менотти шел освобождать Рим от светской власти папы римского.

В Петербурге внимательно следили за первыми шагами Бонапарта на посту президента Французской Республики и, судя по всему, в целом были довольны его политикой. Робкий и неуверенный демарш французского поверенного в делах в Петербурге, заявившего было протест (январь 1849 года) против пребывания русских войск в Валахии, не имел никаких последствий. Решительная отповедь, данная французскому дипломату канцлером Нессельроде, произвела впечатление в Париже, где согласились с доводом Петербурга относительно того, что русско-турецкие дела должны решаться исключительно Россией и Портой, без какого-либо иностранного вмешательства.

Решение признать официально правительство принца-президента окончательно созрело у Николая I в апреле 1849 года. Толчком к этому послужило молчаливое одобрение Луи Наполеоном русской интервенции в Венгрию, предпринятой по просьбе императора Франца-Иосифа для спасения империи Габсбургов. Несмотря на волну протестов, поднявшуюся во Франции в связи с началом карательной экспедиции 140-тысячной армии генерал-фельдмаршала И.Ф. Паскевича в Венгрию, объявившую о своей независимости от Австрии, правительство Луи Наполеона заняло позицию благожелательного нейтралитета в отношении России.

В Петербурге в должной мере оценили эту позицию. Можно даже сказать, что Николай I упредил Луи Наполеона от необдуманных действий. Накануне публикации царского манифеста 26 апреля (8 мая) 1849 года о начале Венгерской кампании, Н.Д. Киселев получил указание графа Нессельроде немедленно известить министра иностранных дел Э. Друэн де Люиса о решении царя официально признать правительство Луи Наполеона Бонапарта. Тем же решением Киселев назначался поверенным в делах Его Величества во Франции. Одновременно Нессельроде объявил о признании правительства Франции де Феррьеру-ле-Вайе, временно исполнявшему обязанности главы французской дипломатической миссии в Петербурге. В одном из донесений в Париж Феррьер-ле-Вайе совершенно обоснованно увязал это решение с русской интервенцией в Венгрию²⁹⁷. Уже 15 июня он передал копию полученных из Парижа своих верительных грамот как временного поверенного в делах тайному советнику Л.Г. Сенявину, замещавшему отсутствовавшего в столице графа Нессельроде в качестве главы МИД России²⁹⁸.

2 июня 1849 года портфель министра иностранных дел Франции перешел от Друэн де Люиса к Алексису де Токвилю, видному консервативному политику, историку и политологу, уже прославившемуся своим сочинением «О демократии в Америке», за что он был избран во Французскую академию. Токвиль заслужит одобрение императора Николая тем, что с трибуны Законодательного собрания будет энергично защищать действия России в Венгрии от ожесточенных нападок левой оппозиции. Желая поддержать своего неожиданного «адвоката» во французском парламенте, император Николай в конце августа 1849 года, когда венгерская армия прекратила сопротивление и сложила оружие, поручил Киселеву встретиться с французским министром и заверить его, что русские войска в Венгрии уже получили приказ покинуть оккупированную территорию и вернуться на родину. В Петербурге посчитали во всех отношениях полезным, чтобы именно Токвиль сообщил возбужденным депутатам об этом «важном и спасительном решении»²⁹⁹.

Вскоре после назначения на министерский пост Токвиль выскажет Киселеву желание принца-президента отправить в Петербург чрезвычайного и полномочного посланника. На этот пост предполагалось назначить бывшего военного министра Временного правительства, генерала Луи Жюшо Ламорисьера. Выбор его кандидатуры мог бы вызвать удивление, учитывая то обстоятельство, что генерал Ламорисьер был не только убежденным республиканцем, но и человеком из «ближнего круга» опального Кавеньяка. Он пользовался влиянием в армии, и, видимо, именно в этом следует искать главную причину, по которой Луи Наполеон выбрал Ламорисьера на роль своего представителя при Николае I. К тому же, в Париже еще со времен Июльской монархии знали о слабости русского императора к дипломатам в генеральских мундирах. Но все же истинные мотивы назначения Ламорисьера в Петербург нужно усматривать в желании принца-президента убрать генерала Ламорисьера подальше из Парижа, ослабив его связь с армией, где бонапартисты уже вели активную работу по соответствующему «перевоспитанию» солдат и офицеров.

Из Парижа генерал Ламорисьер в последних числах июля 1849 года отправился в Варшаву, где в это время по случаю Венгерской кампании находился Николай I. Там он и вручил императору свои верительные грамоты. «Его Величество весьма благосклонно беседовал со мной около часа, и мы успели обсудить с ним почти все актуальные политические вопросы», – сообщал Ламорисьер в своем первом донесении министру А. де Токвилю³⁰⁰.

Император не скрыл от собеседника, что с памятных июньских событий в Париже он успел по достоинству оценить качества характера генерала Кавеньяка, и после президентских выборов ему понадобилось время, чтобы понять направление действий избранного главы государства, т. е. Луи Наполеона. «С тех пор, – подчеркнул Николай, – я проникся глубоким уважением к нему – и образом его действий, и проявленной им твердостью и решимостью, наконец, – его способностью управлять Францией, что и побудило меня не затягивать более с официальным признанием Республики»³⁰¹.

В пятницу, 21 сентября 1849 года, генерал Ламорисьер вместе с императорской свитой прибыл в Петербург и взял на себя руководство французской дипломатической миссией. Генерал менее всего мог предположить, что секретные донесения, направлявшиеся им в Париж министру иностранных дел, частично становились известны резиденту Третьего отделения во Франции Я.Н. Толстому. Копии этих донесений Толстой получал от своего платного агента, месье Паскаля, личного секретаря главы государства по военным вопросам³⁰².

Вскоре после их нормализации русско-французские отношения были несколько омрачены стараниями британской дипломатии. По настоянию Дж. Пальмерстона, правительство Луи Наполеона вынуждено было направить в Архипелаг французскую эскадру для совместной с англичанами демонстрации военной силы в турецких водах. Когда Киселев потребовал от Токвиля объяснений недружественных по отношению к России действий Франции, министр заявил, что задача французской эскадры в этом районе состоит в том, чтобы наблюдать за действиями английских морских сил. Разумеется, Киселева не удовлетворило такое более чем странное объяснение. Когда принц-президент на приеме в Елисейском дворце стал развивать эту версию, русский дипломат усомнился в ее достоверности и предостерег Луи Наполеона от участия в подобных военных демонстрациях, которые могут вынудить Россию принять ответные меры. Через несколько дней после этого разговора принц Бонапарт известил Киселева, что распорядился отозвать французскую эскадру из турецких вод³⁰³. Инцидент был исчерпан, но он показал сохраняющееся влияние Лондона на Париж, что беспокоило Николая I.

Это беспокойство усиливалось сообщениями Киселева и Толстого о подготовке бонапартистами государственного переворота в пользу восстановления империи. При этом, как утверждал Киселев, идею реставрации империи поддерживает правительство Англии³⁰⁴.

В свете полученной информации в Петербурге расценили и неожиданную смену правительства в Париже. 31 октября 1849 года президент Бонапарт отправил в отставку коалиционный кабинет Одилона Барро и поручил формирование нового министерства, составленного исключительно из своих сторонников, Альфонсу Анри д’Опулю. Министром иностранных дел вместо А. де Токвиля стал дивизионный генерал виконт Ж.-Э. Дюко де Лаитт.

Как сообщал в Париж генерал Ламорисьер, известие об отставке правительства О. Барро вызвало серьезное беспокойство в российской столице. Он в частности проинформировал МИД о двух неожиданных визитах к нему ближайших сотрудников императора Николая. Первым французского посланника посетил генерал-адъютант граф А.Ф. Орлов. От Я.Н. Толстого, имевшего надежные источники в окружении президента Республики, шеф политической полиции был хорошо осведомлен о нарастании кризиса в «партии порядка», временно объединившей под эгидой Луи Наполеона бонапартистов, легитимистов и орлеанистов. Обозначившиеся претензии принца-президента на единоличное управление страной натолкнулись на сопротивление его попутчиков. От того же Толстого граф Орлов знал о твердом намерении Луи Наполеона продлить свой президентский мандат, истекавший в конце 1851 года. Конституция предполагала только один (четырехлетний) срок пребывания президента у власти. Поэтому Бонапарт стоял перед дилеммой: либо добиться продления своих полномочий конституционным способом, т. е. с согласия Законодательного собрания, либо действовать силовым путем. На исходе 1849 года Луи Наполеон еще надеялся на возможность осуществления первого варианта, но его многочисленные сторонники уже вели подготовительную работу по реализации второго варианта в случае, если парламент откажется внести соответствующую поправку в Конституцию.

Граф Орлов не стал скрывать от генерала Ламорисьера свою осведомленность относительно остроты внутренней ситуации во Франции и поинтересовался мнением посланника по поводу дальнейших планов президента Республики. В ответ на успокоительные заверения Ламорисьера, будто все в его стране развивается в рамках конституции, Орлов буквально озадачил французского дипломата неожиданным заявлением. «В действительности, – заявил шеф Третьего отделения, – речь идет о том, что президент Республики намерен осуществить государственный переворот путем изменения конституционных условий, на которых ныне основывается его власть».

Ламорисьер принялся убеждать Орлова, что подобного рода слухи могут исходить только от врагов президента и их не следует принимать всерьез. «Выслушав меня, – докладывал Ламорисьер в Париж, – граф Орлов с улыбкой ответил: Поверьте, эти слухи распространяют вовсе не враги президента, а его друзья, причем самые близкие друзья. И именно в том смысле, который я только что вам изложил. Они говорили об этом с людьми, которым мы полностью доверяем». В ответ на энергичные опровержения французского посланника Орлов сослался на громкие заявления о предстоящем перевороте, сделанные в Вене графом де Персиньи, ближайшим сподвижником принца-президента. К тому же, добавил граф Орлов, эти сведения подтверждаются из Берлина. В конечном счете, сокрушался Ламорисьер в донесении в Париж, ему не удалось разубедить Орлова в необоснованности слухов о готовящемся в Париже государственном перевороте³⁰⁵.

На следующий день французского посланника посетил канцлер К.В. Нессельроде, который, хотя и в более дипломатичной манере, но высказал ту же озабоченность развитием событий во Франции, что и граф Орлов³⁰⁶.

По всей видимости, тревожные слухи из Парижа всерьез обеспокоили и самого Ламорисьера. Старый республиканец счел, что его место там, где решалась судьба Франции. Он срочно запросился «в отпуск» и в середине декабря получил согласие нового министра иностранных дел Лаитта. Генерал не стал медлить с отъездом, и после прощальной аудиенции у императора 26 декабря 1849 года покинул Петербург, возложив временное руководство дипломатической миссией на первого секретаря посольства Голдрие-Буало.

По возвращении в Париж Ламорисьер был принят принцем-президентом, перед которым отчитался о результатах своей миссии в Петербурге. Содержание их разговора осталось неизвестным, но несколько дней спустя, 10 января 1850 года, Луи Наполеон на приеме в Елисейском дворце поинтересовался у Киселева, успел ли он встретиться с Ламорисьером после возвращения из Петербурга? Русский посланник ответил, что видел Ламорисьера всего несколько минут и услышал от него, что он чрезвычайно доволен своим пребыванием в Петербурге.

Тогда президент, отчеканивая каждое слово, сказал: «Ламорисьер говорит, что император ко мне относится очень враждебно. Я очень желал бы знать: выдумал ли он это, или говорит правду?»³⁰⁷

Киселев заверил президента, что ничего такого от Ламорисьера не слышал. Луи Наполеон сухо попрощался и прошел дальше. Озадаченный Киселев, не откладывая дело в долгий ящик, постарался выяснить всю правду. Здесь же, на приеме, он подошел к министру иностранных дел Лаитту и передал ему слова президента, попросив разъяснений. Министр охотно пересказал русскому дипломату содержание своей беседы с Ламорисьером по возвращении из Петербурга. Со слов генерала, император Николай заверил его в самых лучших чувствах к Франции и лично к президенту, с которым намерен поддерживать добрые отношения, пока «он остается в рамках своего настоящего мандата»³⁰⁸.

В течение месяца после январского приема в Елисейском дворце Киселев старательно собирал сведения относительно слов, якобы сказанных императором. Расспросив об этом самого Ламорисьера и встречавшегося с генералом А. Тьера, обычно очень хорошо осведомленного, Киселев пришел к выводу, что Николай I достаточно определенно заявил французскому дипломату, что не признает восстановления империи во Франции, если принц-президент решится на этот антиконституционный шаг. Разумеется, и республиканец Ламорисьер, и орлеанист Тьер были очень рады узнать о такой позиции императора Николая. Ламорисьер не преминул известить об этом своих единомышленников-республиканцев, целенаправленно вытеснявшихся из власти. Кстати, сам генерал по возвращении из России не получил желанного назначения в армию. Его ходатайства к президенту на этот счет оставались неудовлетворенными. Продолжая числиться в дипломатическом резерве, генерал Ламорисьер пребывал в бездеятельности.

Что касается Тьера, то он позволил себе желаемое выдать за действительное, распространив слух, будто Николай I, решительно возражая против учреждения империи, проявляет готовность к восстановлению Орлеанской династии на французском престоле. Когда Николай Павлович узнал из донесения Киселева, каким образом Тьер истолковал его несогласие с реставрацией бонапартистской империи, он отметил этот пассаж в донесении тремя вопросительными и одним восклицательным знаками³⁰⁹.

Для того чтобы сгладить неблагоприятное впечатление, произведенное на Луи Наполеона получившей широкую огласку позицией Николая I в отношении планов восстановления во Франции империи, Киселев попросил канцлера Нессельроде снабдить его какими-то дополнительными свидетельствами расположенности государя к Французской Республике и ее президенту. Такие свидетельства вскоре были им получены.

На очередном приеме в Елисейском дворце, устроенном в начале февраля 1850 года, Киселев ознакомил Луи Наполеона с высочайшим повелением, разрешающим отныне русским подданным свободно посещать Францию и даже жить там по своему усмотрению. Это известие произвело желаемый эффект на принца-президента, усмотревшего в нем свидетельство доверия царя к его правительству. Киселев усилил это впечатление зачитыванием полученной им депеши графа Нессельроде с приведенными в ней словами императора, выражающего президенту Республики и Франции чувства доброжелательства и расположения. Русскому посланнику удалось даже таким образом истолковать слова государя, сказанные при прощании Ламорисьеру, что Луи Наполеон посчитал нужным согласиться с Киселевым. Принц Бонапарт сказал лишь, что ему действительно хотелось бы знать, «злонамеренно или доброжелательно» относятся к нему в России?³¹⁰

Прояснить истинное отношение русского императора к принцу-президенту было поручено новому французскому посланнику в Петербурге дивизионному генералу де Кастельбажаку, отправленному туда в январе 1850 года на место вернувшегося в Париж Ламорисьера.

В отличие от двух своих предшественников – Ле Фло и Ламорисьера – новый посланник никогда не был республиканцем. Жак Доминик Бартелеми Арман маркиз де Кастельбажак³¹¹ принадлежал к древнему аристократическому роду. Он родился за два года до революции, успел поучаствовать в наполеоновских войнах, а в годы Реставрации входил в окружение дофина, как и два его приятеля-сослуживца – генералы д’Опуль и виконт де Лаитт. «В последние годы Реставрации, – сообщал Киселев в Петербург о новом французском посланнике, – Кастельбажак командовал полком драгун королевской гвардии. Июльская революция вынудила его оставить действительную службу, и лишь незадолго до падения Луи Филиппа он был возвращен в армию, согласившись принять под командование дивизию, дислоцированную в Бордо. На этом посту его застала Февральская революция. Кастельбажак, – продолжал Киселев, – вновь был отправлен в отставку, наряду с другими генералами, не вызывавшими доверия у Временного правительства. Позднее ему удалось вернуться на службу, благодаря старым друзьям – нынешнему министру иностранных дел [Лаитту] и военному министру [д’Опулю]³¹², – которые способствовали его возвращению на политическую сцену в качестве посланника при нашем дворе»³¹³.

Завершая краткое представление нового посланника Франции в России, Киселев отметил: «Господин де Кастельбажак первым браком был женат на мадемуазель де Мак-Магон, которая принесла ему, как уверяют, значительное состояние. Его нынешняя супруга – урожденная де Ларошфуко, дочь герцога де Ларошфуко-Лианкура и сестра графа Ипполита де Ларошфуко, который одно время входил в состав посольства Франции в С.-Петербурге, а в эпоху Февральской революции был полномочным министром во Флоренции»³¹⁴.

Такая биография уже сама по себе должна была заранее расположить императора Николая Павловича к новому французскому посланнику. Когда маркиз де Кастельбажак на исходе февраля 1850 года прибыл в промозглый Петербург, его ожидал там самый теплый прием. С первой встречи между русским императором и французским посланником установились доверительные отношения, и Кастельбажак вскоре займет привилегированное положение в петербургском дипломатическом корпусе.

Донесения, получаемые из столицы Российской империи от Кастельбажака, свидетельствовали о расположенности Николая I к Франции и лично к принцу-президенту. Очень скоро представился случай, подтвердивший добрые намерения России в отношении Франции. В июне 1850 года Петербург и Париж выступили с совместным демаршем против насильственных действий британского правительства в Греции, где Лондон поощрял оппозицию королю Оттону I, ориентировавшемуся на Францию. Поводом для совместной дипломатической акции стала блокада греческих берегов английским флотом после того, как в Афинах вооруженная толпа совершила нападение на дом еврея-ростовщика Пачифико, британского подданного. Россия поддержала протест Франции, но, к досаде императора Николая, дело в конечном итоге закончилось франкобританским примирением без русского участия. Более того, Луи Наполеон вынужден был пойти на уступки требованиям кабинета королевы Виктории в греческих делах, что было воспринято в Петербурге как свидетельство слабости позиций принца-президента не только в международных делах, но и внутри собственной страны.

Луи Наполеон и сам чувствовал неустойчивость своего положения. Дополнительные выборы в Законодательное собрание, состоявшиеся 10 марта 1850 года, принесли неожиданную победу крайне левым, которые обеспечили себе 21 депутатское место из 30 вакантных. При этом в столице все три депутатских мандата достались кандидатам от демократическо-социалистического блока, что обнадежило заметно активизировавшихся «монтаньяров».

Расширение левого представительства в парламенте вызвало тревогу в «партии порядка», инициировавшей принятие в мае 1850 года нового избирательного закона, который фактически отменил провозглашенное в 1848 году всеобщее избирательное право. Принятые консервативным парламентским большинством ограничения лишили права голоса примерно 3 млн. человек (29 % избирателей) – преимущественно сезонных и прочих наемных работников, вынужденных менять место жительства в поисках работы. Именно эта категория населения составляла значительную часть электората крайне левых. Что касается Луи Наполеона, то он предусмотрительно отмежевался от нового избирательного закона, возложив всю ответственность за его принятие на Законодательное собрание.

Несколько ранее, в марте 1850 года, был принят так называемый «закон Фаллу», поставивший всю систему образования в стране под контроль церкви. Законы, вотированные в июле того же года, существенно ограничили свободу печати и собраний, а также полномочия органов местного самоуправления. Здесь, как и в случае с новым избирательным законом, принц-президент благоразумно дистанцировался от их принятия.

Луи Наполеон умело пользовался возраставшим общественным недовольством, как деятельностью Законодательного собрания, так и политической нестабильностью в стране. Киселев сообщал из Парижа, что многие из серьезных политиков, с кем он регулярно встречался, убеждены в скором падении республики. Так, граф де Моле, бывший министр Луи Филиппа, заявил ему, что в ближайшие месяцы республика падет и на ее месте установится «диктаторский режим». Со своей стороны, генералы-республиканцы – Кавеньяк, Ламорисьер и Шангарнье, командующий войсками парижского гарнизона и столичной Национальной гвардией, – заверяли русского дипломата, что только они способны воспротивиться «империалистическим планам» принца-президента³¹⁵.

Действительно, судя по секретным донесениям Я.Н. Толстого в Третье отделение, серьезным препятствием к осуществлению планов государственного переворота была позиция армии, где пока еще были сильны республиканские настроения. «Правительство, – с явным неодобрением констатировал русский резидент, – не предпринимает ничего, чтобы завоевать верность солдат – ни в плане введения строгой дисциплины, ни в плане должного оснащения армии». «В настоящий момент, – писал он в марте 1850 года, – переворот невозможен по причине неблагонадежности армии…» По прогнозам Толстого, переворот может созреть не ранее чем через два года, т. е. где-то в 1852 году при условии, что правительство и принц-президент примут для этого необходимые меры³¹⁶.

Луи Наполеон лучше других понимал необходимость привлечения армии на свою сторону, освободив ее от влияния республиканских генералов и офицеров. Весной 1850 года он предпринял попытку существенно поднять жалование унтер-офицерскому составу, образующему костяк армии, но его предложения были заблокированы Законодательным собранием, сославшимся на отсутствие необходимых финансовых средств. Тем не менее, инициатива президента, получившая соответствующий отклик в печати, добавила ему сторонников в армии, где увидели, кто в государстве радеет о ее интересах, а кто проявляет безразличие.

К концу 1850 года президенту удалось под разными предлогами удалить с высших командных должностей в армии почти всех генералов-республиканцев, а также тех, кто мог претендовать на власть. Последней из крупных фигур оставался генерал Никола Шангарнье, под командованием которого находилась 40-тысячная Парижская армия и столичная Национальная гвардия. Как и его единомышленники, Кавеньяк, Ле Фло и Ламорисьер, он имел опыт военных действий в Алжире против повстанческих отрядов Абд эль-Кадера. На политическую сцену Шангарнье выдвинулся в результате подавления июньского восстания 1848 года в Париже, где был правой рукой Кавеньяка. С той поры он командовал парижским гарнизоном и Национальной гвардией. Однако занимаемое им положение в военной иерархии не удовлетворяло амбиций Шангарнье, откровенно завидовавшего Кавеньяку. Именно зависть, помноженная на непомерное честолюбие, побудила генерала выдвинуть свою кандидатуру на президентских выборах в декабре 1848 года, что, безусловно, ослабило позиции фаворита умеренных республиканцев, Кавеньяка. Правда, амбициозный генерал оказался аутсайдером избирательной кампании, получив менее 5 тысяч голосов.

Политические взгляды Шангарнье трудно поддавались четкому определению. Монархист по формации и образу мыслей, он из карьеристских соображений примкнул в 1848 году к республиканцам, но готов был предать их при первой же возможности, если судьба пошлет ему удобный случай. Сокрушительный провал на президентских выборах не остудил амбиций Шангарнье. После поражения Кавеньяка, отстранившегося от дел, принц Бонапарт представлялся Шангарнье единственным соперником в борьбе за власть. Имея под своим командованием внушительную военную силу и чувствуя за собой поддержку значительной части Законодательного собрания, видевшего в нем противовес Луи Наполеону, генерал Шангарнье не скрывал неприязни к президенту Республики и вел себя все более вызывающе, о чем в Петербурге хорошо были осведомлены из донесений Толстого. К слову сказать, парижский резидент был невысокого мнения о способностях Шангарнье, предрекая ему неминуемое поражение в схватке с Бонапартом³¹⁷. О нараставшем конфликте президента с генералом Шангарнье неоднократно сообщал и Киселев. В одном из донесений он говорил о демонстративном разрыве контактов Шангарнье с Елисейским дворцом после того, как президент произвел замену одного генерала на другого в военном командовании без консультаций с командующим войсками Парижского гарнизона³¹⁸.

Преодолев мучительные колебания, Луи Наполеон решился на смелый шаг, понимая, что Шангарнье представляет наибольшую угрозу для реализации его планов. 9 января 1851 года президент смещает Шангарнье с поста командующего войсками столичного гарнизона и назначает на его место лояльного себе генерала Маньяна, другого «алжирского» генерала. Одновременно президентским декретом было разделено прежде единое командование Парижским гарнизоном и столичной Национальной гвардией, во главе которой был поставлен другой генерал, также преданный Луи Наполеону.

Поводом для отстранения Шангарнье стало распространение среди солдат парижского гарнизона «антиправительственных» настроений, что позволило президенту обвинить генерала в бездеятельности и даже в потакании подрывным элементам, разлагающим армию.

Как ни странно, эта замена не вызвала ожидавшихся волнений ни в обществе, ни в армии, что поощрило главу государства предпринять новые шаги по укреплению своих позиций. Вслед за отстранением Шангарнье из Парижа были выведены неблагонадежные части. Их заменили войсками, срочно отозванными из Алжира. Вскоре последовала отставка неугодного президенту префекта парижской полиции. На его место был назначен Шарлемань-Эмиль де Мойа, давний соратник Бонапарта.

Начиная с середины 1850 года, Луи Наполеон готовит почву для намеченного им частичного пересмотра конституции. Прежде всего, он намеревался исключить из нее запрет для главы государства избираться более чем на один срок. По мнению Киселева, для принца-президента конституционный вариант укрепления своей власти был предпочтительнее государственного переворота. Все теперь зависело от Законодательного собрания – пойдет оно навстречу Луи Наполеону или отвергнет его домогательства?³¹⁹

В Петербурге внимательно следили за развитием ситуации в Париже, обнаруживая все больше симпатии к принцу-президенту. Нестабильная Франция внушала беспокойство Николаю I.

В начале января 1851 года Луи Наполеон отправил в отставку кабинет д’Опуля и сформировал новое министерство, которому Законодательное собрание отказало в поддержке. Над страной вновь навис призрак политического кризиса. Он был предотвращен вынужденным временным сплочением распадавшейся «партии порядка» вокруг главы государства.

Генерал Кастельбажак сообщал из столицы Российской империи, что там «обеспокоены расколом в партии порядка и чередой правительственных кризисов, что, конечно, можно объяснить незнанием наших парламентских нравов». «Граф Нессельроде, – писал французский посланник, – рассматривает нашу министерскую нестабильность как препятствие для решения важных европейских вопросов», и выразил надежду на то, что «Президент Республики с присущим ему хладнокровием и энергией сумеет восстановить гармонию между ветвями власти в государстве и обеспечить своему правительству доверие европейских кабинетов»³²⁰.

«Момент истины» наступил 19 июля 1851 года, когда при голосовании в Законодательном собрании не набралось необходимого большинства для внесения в конституцию поправки о втором сроке президентского мандата. Это означало, что через полтора года Луи Наполеон должен будет уйти в отставку с поста президента, что, разумеется, не входило в его планы. Он оказывается перед необходимостью форсировать подготовку государственного переворота, хотя, судя по всему, предпочитал законный вариант продления и расширения своих полномочий.

О планах переворота уже на следующий день после отклонения парламентом предложения главы государства стало известно резиденту Третьего отделения в Париже, которого снабжал информацией личный секретарь принца-президента, месье Паскаль.

«Меня только что посетил прибывший прямо из Елисейского дворца г-н Паскаль, – докладывал Я.Н. Толстой в Петербург 20 июля 1851 года. – Он сообщил мне, что президент всерьез задумал осуществить государственный переворот. Для этого необходимо будет, прежде всего, сосредоточить в Париже самые преданные войска. Генерал Маньян, который командует Парижским гарнизоном, заявил, что он сделает все возможное, чтобы поддержать президента. Судя по всему, план готовящегося государственного переворота скопирован с аналогичного плана 18 брюмера³²¹: предполагается окружить Законодательное собрание; депутаты, заявившие о своей лояльности, будут приглашены присоединиться к войскам; что касается остальных, то все они будут арестованы, начиная с генералов Кавеньяка, Ламорисьера и Шангарнье. Если монтаньяры окажут сопротивление, они будут беспощадно уничтожены. Таков смысл сказанного мне г-ном Паскалем, который, правда, говорил обо всем как о предположении, хотя и в состоянии крайней экзальтации. Тем не менее, было совершенно ясно, что он хотел сказать. Кстати, все другие служащие Елисейского дворца говорят то же самое. Один из них, доктор Конно³²², сказал, что этот план появился у президента уже давно и что он постепенно вызревал в его голове; идея пересмотра конституции вполне укладывается в этот план… Совершенно очевидно, что это предложение было сделано для того, чтобы ускорить силовое решение…»³²³.

Таким образом, если верить Толстому и его информаторам в Елисейском дворце, то вся идея с пересмотром конституции выглядит как провокация, задуманная Луи Наполеоном, который изначально предвидел отклонение его предложения Законодательным собранием, что дало бы ему благовидный предлог для осуществления государственного переворота.

Важным шагом в подготовке переворота было назначение в конце октября 1851 года на ключевой пост министра внутренних дел, сводного брата принца-президента, графа Огюста де Мории³²⁴.

Незадолго до переворота Луи Наполеон, встретившись с Киселевым, произнес многозначительную фразу, явно предназначенную для передачи императору Николаю. «Я знаю, – сказал принц-президент, – насколько мир интересуется тем, что здесь происходит, в виду 1852 года, и я желал бы, чтобы ваше правительство знало, что все происходящее в настоящее время ни в чем не изменит политики порядка, консерватизма и мира, которой я до сей минуты придерживался»³²⁵.

Киселев, разумеется, поспешил довести до сведения государя эти слова Луи Наполеона и одновременно запросил инструкций о своих действиях в конкретных ситуациях, которые могут возникнуть в ближайшее время в Париже. На полях его донесения император оставил свои краткие резолюции по каждому из заданных вопросов.

На вопрос посланника, какую позицию надлежит ему занять, если Луи Наполеон объявит себя военным диктатором или императором, царь ответил: «С этого самого момента кончится миссия Киселева».

Если Франция, спрашивал Киселев, вновь окажется во власти анархической партии, которая сформирует крайне левое правительство, то, как ему поступать в таком случае.

Николай написал: «то же самое».

Наконец, третий вариант: Луи Наполеон остается в рамках своих нынешних полномочий.

Резолюция государя: «В таком случае он остается тем, что он есть»³²⁶.

В соответствии с этими тремя вариантами действий канцлер Нессельроде составил две инструкции для Киселева (от 8/20 ноября и от 27 ноября/8 декабря 1851 года), в которых прописал все детали возможной реакции на развитие событий в Париже³²⁷.

Главное, что Киселев должен был внушить Луи Наполеону, – это мысль о том, что все французские дела должны решаться «в границах страны». При таком развитии событий Россия останется совершенно безучастной к ним, т. е. не станет вмешиваться. Но если Франция вновь сделается очагом революционной пропаганды в Европе, то России и ее союзникам не останется ничего другого, как принять меры «для защиты общественного порядка».

В соответствии с этим Киселев должен остаться в Париже, если принц-президент вынужден будет принять решительные меры для обуздания революционной анархии, но без существенного изменения своих конституционных полномочий.

«Но, – писал канцлер, – если принцу Луи Наполеону, увлеченному видами личного тщеславия, удастся, посредством государственного переворота, захватить верховную власть с титулом Императора или Короля, то ваша миссия немедленно кончится. Однако, в этом случае вы останетесь в Париже и подождете инструкций от Министерства иностранных дел».

Таким образом, в Петербурге готовы были признать любой государственный переворот в Париже при условии, что не будет восстановления бонапартистской империи. «Пока президент не восстановит империи, – писал Нессельроде 4/16 декабря 1851 года в инструкции Киселеву, – он может рассчитывать на нашу поддержку»³²⁸.

Давно ожидавшийся государственный переворот произошел в годовщину памятной битвы под Аустерлицем (2.12.1805), когда Наполеон разгромил русско-австрийскую армию. В ночь на 2 декабря 1851 года в Париже были проведены аресты лидеров оппозиции, а утром парижане узнали три новости – о роспуске Законодательного собрания и Государственного совета, о восстановлении отмененного парламентом всеобщего избирательного права и установлении временного военного положения³²⁹.

Луи Наполеон поспешил закрепить успешно осуществленный переворот, прибегнув к всенародному плебисциту, который отныне станет излюбленным инструментом бонапартистского режима, претендовавшего на выражение общенациональных интересов и чаяний. В обстановке полицейских преследований, лишавших оппозицию возможности выступать легально, плебисцит, состоявшийся 21–22 декабря 1851 года, принес Бонапарту одобрение 76 % от числа голосовавших избирателей, значительная часть которых прежде поддерживала левые партии. Таким образом, принц-президент получил общенациональный мандат доверия.

Спустя три недели, 14 января 1852 года, была принята новая конституция, наделявшая президента очень широкими полномочиями и предоставившая ему десятилетний мандат.

Поскольку формально Луи Наполеон после переворота остался президентом Республики, у Киселева не было оснований для каких-либо демаршей и тем более для выезда из Парижа. Он действовал в полном соответствии с полученными из Петербурга инструкциями, поддерживая официальные контакты с новым правительством.

Между тем Луи Наполеона очень интересовала реакция императора Николая на переворот 2 декабря. Он с облегчением вздохнул, получив от Кастельбажака из Петербурга благоприятные для себя известия. «Император и канцлер империи [граф К.В. Нессельроде] очень благоприятно восприняли новость о событиях 2 декабря», – сообщал из Петербурга французский посланник новому министру иностранных дел Луи де Тюрго. Маркиз Кастельбажак отметил, что император и канцлер оценили смелый шаг принца-президента как добрый знак на пути «к восстановлению спокойствия во всей Европе»³³⁰. Позднее, на аудиенции, данной Кастельбажаку, Николай I выразил французскому посланнику «чувства уважения, симпатии и восхищения благоразумным, умелым и энергичным образом действий принца Луи-Наполеона»³³¹.

Решающими для русского самодержца в признании переворота в Париже были два обстоятельства: во-первых, принц Бонапарт остался в республиканских рамках, а, во-вторых, он доказал решимость покончить с революционным беспорядком, с февраля 1848 года будоражившим всю Европу. Именно поэтому в Петербурге приветствовали государственный переворот, поначалу старясь не думать о других его возможных последствиях – как бы племянник не пошел и дальше по пути дяди…

Тем временем принц-президент с головой окунулся в преобразовательную деятельность. В феврале 1852 года был принят ряд декретов, регламентирующих деятельность различных ветвей власти, а также отношения между предпринимателями и наемными рабочими. Последние лишились своих прежних, профессиональных объединений, вместо которых повсеместно были созданы так называемые общества взаимопомощи под совместным патронажем мэров и священнослужителей. Принц-президент подписал также декреты, призванные обеспечить интересы французских производителей сельскохозяйственной продукции. Он не забыл о массовой поддержке крестьян, оказанной ему на президентских выборах 1848 года и на декабрьском плебисците 1851 года. Он рассчитывал и впредь опираться на крестьянство.

В середине марта 1852 года вместо распущенного парламента прежнего состава был избран новый представительный орган – Законодательный корпус с подавляющим влиянием бонапартистов (из 261 депутата только 8 представляли оппозицию). Вслед за этим было отменено военное положение, введенное 2 декабря 1851 года. Несколько позднее, 15 августа, президент амнистировал часть арестованных во время переворота оппозиционеров. Этот день, далеко не случайно совпавший с днем рождения Наполеона I, был объявлен новым национальным праздником Франции. Установленные Второй Республикой празднования по случаю начала революций 1789 и 1848 годов были отменены.

Действия Луи Наполеона по реорганизации государственного управления и меры, принимавшиеся им в социально-экономической области, о чем в Петербурге узнавали из депеш Киселева и донесений Толстого, пока еще вызывали одобрение у царя. Так, в беседе с маркизом Кастельбажаком Николай I выразил свое «полное одобрение конституции, вызывающей у него восхищение…»³³². Зато, когда французы, проживавшие в Петербурге и Москве, пожелают торжественно отпраздновать свой новый национальный праздник им это будет запрещено высочайшим указом. Французскому посланнику в Петербурге и консулу Франции в Москве дадут понять, что день рождения Наполеона I это не та дата, которую можно публично отмечать в стране, подвергшейся в 1812 году наполеоновскому нашествию.

В начале апреля 1852 года, обсуждая с французским посланником последние декреты, подписанные Луи Наполеоном, русский император скажет Кастельбажаку: «Нужно быть справедливым – на всем, что делает принц-президент, лежит печать правительственного гения. Он один взял на себя смелость бросить прямой вызов демагогии³³³, Европа должна быть ему признательна и обязана поддержать его. Многие опасались войны. Это абсурдно, и я не перестаю повторять: «Да хранит его Бог!»³³⁴.

Пройдет совсем немного времени, и Николай I резко изменит свое отношение к Бонапарту и к его политике.

Укрепив свои позиции, принц-президент взял курс на восстановление наследственной империи Бонапартов. Еще в январе 1852 года Толстой предупреждал Петербург: «Несмотря на все его официальные заявления о том, что республиканский режим не будет изменен, президент со всей очевидностью идет прямой дорогой к установлению Империи». «Все сомнения окончательно отпали, – сообщал Толстой в последних числах сентября. – В самое ближайшее время будет провозглашена Империя»³³⁵.

Об этом же писал и Киселев, но его в сентябре 1852 года неожиданно отозвали в Петербург. Формально он уезжал в отпуск, хотя время для отпуска было совсем неподходящее, учитывая, что в Париже по всем признакам очень скоро предстояли важные перемены. По всей видимости, это была предупредительная мера в отношении Луи Наполеона. Император и канцлер хотели непосредственно обсудить с Киселевым складывающуюся ситуацию и выработать линию действий. В современной дипломатии в подобных случаях принято говорить, что «посол отозван для консультаций». В отсутствие Киселева руководство миссией было возложено на князя Куракина, человека мало сведущего.

Единственным надежным источником в Париже оставался резидент Третьего отделения Я.Н. Толстой. Правда, был еще один, неофициальный источник информации – княгиня Дарья Христофоровна Ливен, родная сестра покойного графа А.Х. Бенкендорфа, давно проживавшая в Париже и находившаяся в близких отношениях с Франсуа Гизо, бывшим министром Луи Филиппа. Она была очень хорошо информирована в вопросах французской политической жизни и сообщала любопытные сведения на этот счет императрице Александре Федоровне, с которой поддерживала переписку³³⁶.

Тем временем Луи Наполеон, все еще колебавшийся в принятии окончательного решения о ликвидации республики, решил выяснить для себя настроения народных масс. В конце сентября 1852 года он отправляется в поездку по ряду департаментов, где стараниями его приверженцев устраивались многочисленные манифестации в пользу восстановления империи. Выступая 9 октября в г. Бордо, Луи Наполеон произнес слова, явно адресованные европейским державам, опасавшимся возрождения наполеоновской империи. «Некоторые говорят, что Империя породит войну. Нет, отвечаю им я. Империя – это мир, потому что этого желает Франция, а когда Франция удовлетворена, весь мир может быть спокоен…», – с пафосом воскликнул он³³⁷.

Окончательно убедившись, что самая многочисленная часть избирателей – крестьяне – с восторгом относятся к идее восстановления бонапартистской империи, Луи Наполеон по возвращении в Париж дал команду безотлагательно принять необходимые юридические меры для превращения президентской республики в империю. Он хотел, чтобы все выглядело законно.

21 ноября 1852 года французские избиратели были в очередной раз приглашены высказаться – на этот раз по вопросу о новом государственном устройстве Франции. И опять Луи Наполеон одержал убедительную победу. 76 % избирателей, принявших участие в голосовании, одобрили восстановление Империи.

2 декабря 1852 года принц-президент Луи Наполеон был провозглашен императором французов под именем Наполеона III. Недолговечная Вторая республика прекратила свое существование, уступив место Второй империи³³⁸.

Для Европы провозглашение во Франции Второй империи не стало полной неожиданностью. После 18 брюмера 1851 года мало кто сомневался, что Луи Наполеон пойдет до конца в реализации своих давних планов – реставрации наполеоновской империи. Тем не менее, появление в составе «оркестра» европейских государей нового лица – Наполеона III – вызвало явное замешательство, как среди «помазанников Божьих», так и у конституционных монархов. Для одних он, по-прежнему, оставался бежавшим из тюрьмы государственным преступником, другие считали его заурядным удачливым разбойником с большой дороги. Но главную опасность европейские дворы усматривали в самой идее возвращения к наследию Наполеона. А тот факт, что вчерашний президент республики короновался под именем Наполеона III (притом, что Европа не признавала существования Наполеона II)³³⁹, мог означать намерение Франции разорвать Парижский мирный договор 1815 года и вернуться к завоевательным химерам основателя Первой империи. Именно так оценили появление на европейской политической сцене Наполеона III бывшие участники антифранцузской коалиции – Англия, Австрия, Пруссия и Россия, хотя с самого начала между ними не было единства. Не только в либеральном Лондоне, но даже в Вене и Берлине, испытавших на себе последствия взрыва в Париже в феврале 1848 года, проявляли готовность договариваться с «узурпатором», который сумел погасить очаг революционной смуты и положить конец «анархии» во Франции. Уже за одно это он, с точки зрения прагматичных европейских политиков, заслуживал поддержки.

Самую непримиримую позицию занял Николай I. Он не ожидал ничего хорошего от провозглашенной Луи Наполеоном «народной монархии», основанной на всеобщем избирательном праве. Для царя империя Наполеона III была ничем не лучше «фальшивой монархии» Луи Филиппа. Эту мысль Николай высказал еще в декабре 1851 года. «…С той поры, как Луи Наполеон, выборный глава нации, хочет стать государем, – он становится узурпатором, потому что божественного права ему не хватает (parce que le droit divin lui manque). Будет ли он завоевателем или нет, это совершенно безразлично, поскольку речь идет о принципе. Он будет государем фактически, но никогда государем по праву, одним словом, он будет вторым Луи Филиппом, только без гнусного характера этого негодяя (l’odieux caractère de ce gredin)»³⁴⁰.

В действительности вопрос о том, станет ли Луи Наполеон завоевателем, имел для Николая I решающее значение. В конце концов, он вынужден был смириться даже с «королем баррикад» Луи Филиппом исключительно по той причине, что тот проводил осторожную, можно сказать, миролюбивую политику в Европе. А вот можно ли будет ожидать такого же поведения от Луи Наполеона в роли императора, – в этом Николай I сильно сомневался.

По поручению императора Н.Д. Киселев, 27 ноября срочно вернувшийся в Париж уже в качестве посланника, буквально умолял Луи Наполеона отказаться от намерения провозгласить империю, а себя – императором Наполеоном III, называя все это «политической ошибкой». «Ведь имя Наполеон III, – убеждал Киселев президента республики, – это совершенно новое изобретение».

«Вы ошибаетесь, – ответил Луи Наполеон. – Это имя настолько не новейшего изобретения, что уже в 1833 году, после кончины дюка Рейхштадтского, появились мои портреты с именем Наполеон III. Впрочем, успокойтесь! На одном имени Наполеона сосредоточены все чувства Франции. Только ему обязан я тем, что я теперь есть и что мне возможно было сделать для страны. Все население, при моих посещениях, никогда иначе меня не приветствовало, как этим именем, и никогда не кричало Луи Наполеон. Наконец, вообще Наполеон известен народу, и только это имя я должен хранить, чтоб действовать согласно воле и вкусу народа»³⁴¹.

Русский дипломат продолжал настойчиво убеждать Луи Наполеона в необходимости отказаться от принятия императорского титула. Чтобы прекратить бессмысленную дискуссию, Луи Наполеон сказал, как отрезал: «Теперь я буду судить о доброй воле держав по скорости, с которой они мне ответят в благоприятном смысле и, само собою, разумеется, мои чувства будут зависеть от этого»³⁴².

Это многозначительное заявление, дословно воспроизведенное посланником в депеше Николаю I, не произвело должного впечатления на русского самодержца. В самом недалеком будущем царь, наверное, не раз будет вспоминать слова Наполеона III и, кто знает, – быть может, даже сожалеть о своей тогдашней непримиримости, сыгравшей не последнюю роль в том, что французский триколор в сентябре 1855 года будет водружен на разрушенных бастионах Севастополя.

Оказавшись не в состоянии воспрепятствовать появлению во Франции новой «фальшивой монархии», Николай I не отказал себе в удовольствии ущемить самолюбие «императора французов», и это было очередной его ошибкой. Он демонстративно отказался признать Наполеона III равноправным членом европейской монархической семьи. В верительных грамотах, которые Киселев должен был вручить Наполеону от имени Николая I вместо положенных в обращении слов – «мой Брат» было написано «Сир и добрый Друг» («Sire et bon Ami»).

Как у Киселева, так и у его петербургского шефа, графа Нессельроде, были серьезные опасения, что Наполеон III может не принять верительные грамоты с подобным обращением. Во всяком случае, министр иностранных дел Друэн де Люис, предварительно ознакомившись с их текстом, заявил Киселеву, что грамоты составлены не по форме обращения между государями, и потому не могут быть приняты³⁴³.

С помощью сводного брата императора, графа де Морни, расположенного к России, Киселеву удалось избежать скандала³⁴⁴. Наполеон III предпочел не заметить недружественного выпада царя и даже сумел выйти из неловкой ситуации с поистине французским тактом и галантностью. «Бог дает нам братьев, друзей же мы выбираем сами», – примирительно заметил император Киселеву, принимая от него верительные грамоты³⁴⁵. Но он не забыл об унижении…

Киселев, как мог, пытался сгладить неблагоприятное впечатление, произведенное на Наполеона III высокомерным обращением с ним императора Николая. Он заверял его в том, что государь испытывает к императору французов чувства «высокого уважения и сердечной дружбы», что именно он предписал ему, Киселеву, как можно скорее вернуться в Париж, причем уже не как поверенному в делах, а в качестве полномочного министра и чрезвычайного посланника. К тому же государь одновременно произвел Киселева в чин тайного советника, повысив его статус. Что это, как не проявление уважения и дружбы к Франции и ее императору?³⁴⁶ Наполеон сделал вид, что удовлетворен доводами Киселева.

Несколько дней спустя, 16 января, свои новые верительные грамоты Николаю I вручил генерал Кастельбажак. Император, всегда расположенный к маркизу, на этот раз был особенно приветлив. Он обнял его как дорогого гостя со словами: «Я счастлив, что наши дела, наконец, благополучно устроились, за что я благодарен Императору Наполеону, и в особенности за то, что оставил вас при мне на вашем посту, мой дорогой генерал. Я усматриваю в этом доказательство его дружбы ко мне».

Как только Кастельбажак вручил царю верительные грамоты, уже как полномочный министр и чрезвычайный посланник императора Наполеона III, Николай I дал знак всем присутствующим на церемонии, включая ее распорядителя, покинуть зал, и остался наедине с маркизом. Их разговор продолжался более часа. В составленном в тот же вечер донесении в Париж Кастельбажак сообщил, что русский император сказал много лестных слов о Наполеоне III. Напомнив, что с июльских дней 1830 года он всегда поддерживал права графа Шамбора на французский престол, Николай Павлович подчеркнул, что после всего, происшедшего с тех пор во Франции, он пришел к выводу о «невозможности и даже опасности» реставрации Бурбонов. «Уже давно, – продолжал царь, – я проникся доверием к императору Наполеону, и я надеюсь на то, что он мне ответит тем же».

В завершение беседы Николай I провел Кастельбажака в свой личный кабинет и, указав на висевшую там большую картину кисти Ораса Верне, изображающую Наполеона I, принимающего парад гвардии в Тюильри, сказал со значением: «Посмотрите, вот уже пятнадцать лет эта картина у меня перед глазами в моем кабинете»³⁴⁷.

И все же, несмотря на все заверения в «дружбе», русский самодержец так и не мог преодолеть в себе настороженного отношения к «узурпатору».

Стремясь избегать конфликтов с внешним миром в период утверждения во Франции новой политической системы, Наполеон III сделал еще один шаг навстречу Николаю I. В середине января 1853 года он направил ему личное письмо, подробно разъяснив причины, побудившие его принять императорский титул и назваться именно Наполеоном III. В том же письме Наполеон напомнил императору, что покойный Александр I относился к семейству Бонапарт более дружелюбно, чем к Бурбонам. Это дружелюбие было тем более ценным, что проявилось после крушения Первой империи, когда Александр оказал поддержку императрице Жозефине и ее дочери Гортензии, матери Наполеона III.

Судя по свидетельству маркиза Кастельбажака, Николай I с нетерпением ждал от Наполеона разъяснений³⁴⁸, но, получив их, не посчитал нужным менять свою прежнюю позицию. В ответном письме, датированном 29 января 1853 года, русский император не стал обсуждать тему титулования, заметив лишь, что намерен поддерживать «наилучшие отношения» с «добрым Другом». При этом Николай не смог отказать себе в удовольствии еще раз уколоть самолюбие «доброго Друга», заметив, что не разделяет его мнения о расположении своего покойного брата к династии Бонапартов³⁴⁹.

Между тем королева Англии, австрийский император и прусский король сочли за благо не драматизировать ситуацию, проявив разумный прагматизм и понимание реальностей. Уже 4 декабря 1852 года королева Виктория направила Наполеону III письмо, где называла его «Братом». Вслед за Англией с полноценным признанием императора французов выступили Франц-Иосиф I и Фридрих Вильгельм IV.

Николай I затянул с этим более чем на месяц, причем, как мы видели, обставил признание мелкими, но досадными для самолюбия Наполеона III уколами. Все это, разумеется, не способствовало разрешению спорных вопросов, уже возникавших в русско-французских отношениях на Востоке, что и привело к военной конфронтации России и Франции в ходе Крымской войны.

Россия и Франция: XVIII–XX века.

Вып. 9. М.: Наука. 2009. С. 124–165.

Отмена крепостного права в России в донесениях французских дипломатов из Санкт-Петербурга (1856–1863)
По фондам Архива МИД Франции

Подготовка и проведение крестьянской реформы 1861 г. в России, стержнем которой была ликвидация крепостного права, достаточно хорошо изучены в российской и зарубежной историографии³⁵⁰. В гораздо меньшей степени освещен в литературе вопрос о том, как оценивали эту реформу ее зарубежные современники. По понятным причинам, наиболее осведомленными в этом отношении иностранцами были дипломаты из европейских стран, представленные при дворе Александра II. Они внимательно и заинтересованно следили за инициированным Царем-Освободителем процессом модернизации тысячелетней русской монархии. Дипломатам принадлежали и первые оценки проводившихся в России реформ, прежде всего крестьянской. Эти оценки, содержавшиеся в их донесениях правительствам своих стран, наряду с материалами, публиковавшимися на страницах европейских газет и журналов, формировали международное общественное мнение в отношении александровских преобразований. Они представляют очевидный интерес для исследователя, как самые первые свидетельства реакции «европейского сознания» на одно из важнейших исторических событий в истории России.

В настоящей статье предпринята попытка – проследить на основе изучения хранящихся в Архиве МИД Франции донесений французских дипломатов из С.-Петербурга в Париж их непосредственную реакцию на подготовку и проведение крестьянской реформы в России. Хронологические рамки данного исследования охватывают шестилетний период – с 1856 года, когда Александр II впервые открыто заявил о своих намерениях покончить с крепостным правом, до марта 1863 года, когда французские дипломаты подвели предварительные итоги двух лет реализации крестьянской реформы. В ходе работы автора в Архиве МИД Франции им было изучено три фонда.

Наибольшую ценность в предпринятом исследовании представляет фонд «Correspondance politique. Russie («Политическая корреспонденция. Россия»). В нем представлена дипломатическая переписка французского посольства в Петербурге с МИД Франции. В фонде собраны донесения, иной раз ежедневные, французского посла (или поверенного в делах) министру иностранных дел о текущем положении дел в России, ее внутренней и внешней политике. Значительное место в дипломатических донесениях занимает освещение подготовки и реализации крестьянской реформы.

Второй из использованных фондов – «Memories et Documents» («Мемуары и Документы») – представляет собой коллекцию информационно-аналитических записок, докладов и отчетов, составленных для МИД французскими дипломатами. В этих материалах содержатся обобщающие сведения политического и экономического характера, отражающие ситуацию в России. Здесь, в частности, можно встретить аналитические записки о состоянии аграрного сектора российской экономики как в предреформенный, так и в пореформенный периоды.

Третий из привлеченных автором фондов – «Personnel» («Личный состав») – это персональные служебные досье французских дипломатов. В этих досье можно найти биографические сведения о тех из них, кто работал в составе посольства Франции в Петербурге в 50—60-е гг. XIX в.

Извлечения и цитаты из донесений и других документов, составленных французскими дипломатами, даются в авторском переводе на русский язык. В ряде случаев автор при цитировании делает уточнения и смысловые дополнения, выделяя их квадратными скобками [].

* * *

Во Франции с давних пор существовала устойчивая неприязнь к сохранявшимся в Российской империи до середины XIX в. проявлениям «азиатского деспотизма». Одним из наиболее очевидных свидетельств «патриархального варварства русских», по мнению французов, была крепостная зависимость десятков миллионов крестьян. По этой и другим причинам многие во Франции не склонны были считать Россию полноценным европейским государством³⁵¹.

Просвещенные правители России, безусловно, сознавали несоответствие крепостничества реалиям XVIII–XIX вв. Над необходимостью смягчения крепостного права размышляла еще «ученица Вольтера», когда составляла первый вариант знаменитого «Наказа», что, впрочем, не помешало императрице за тридцать четыре года царствования раздать своим фаворитам, сановникам, военачальникам и другим лицам до 800 тыс. государственных крестьян. О реформе крепостнической системы думали и два ее внука – Александр I и Николай I. «Земли, – говорил последний, считавшийся ярым крепостником, – принадлежат нам, дворянам, по праву, потому что мы приобрели их нашей кровью, пролитой за государство; но я не понимаю, каким образом человек сделался вещью, и не могу себе объяснить этого иначе – как хитростью и обманом, с одной стороны, и невежеством – с другой»³⁵².

Можно с уверенностью предположить, что Николай I всерьез намеревался «уничтожить крепостное состояние в России». В беседе с одним из своих ближайших сотрудников П.Д. Киселевым³⁵³ император признавался еще в конце 20-х гг.: «Я хочу отпустить крестьян с землей, но так, чтобы крестьянин не стал отлучаться из деревни без спросу барина или управляющего: дать личную свободу народу, который привык к долголетнему рабству, опасно. Я начну с инвентарей: крестьянин должен работать на барина три дня и три дня на себя; для выкупа земли, которую имеет, он должен будет платить известную сумму по качеству земли, и надобно выплатить в несколько лет, земля будет его»³⁵⁴.

Только за четырнадцать лет – с 1835 по 1848 г. – над разрешением наболевшего «аграрного вопроса» трудились девять секретных комитетов, учрежденных по указанию Николая I. Тем не менее, вопрос так и не был решен, а после революционной волны, прокатившейся по Европе в 1848 г., он был отложен, как не своевременный. Начавшаяся в 1853 г. Крымская война отвлекла от него внимание императора и общества.

Можно указать на две основные причины, по которым Николай I так и не решился на отмену крепостного права. Во-первых, он всерьез опасался, что освобождение крестьян чревато дестабилизацией общества и государства. Ужасные воспоминания о пугачевщине всегда были живы в сознании нескольких поколений Романовых. Во-вторых, отмена крепостного права, по мнению Николая I, содержала в себе угрозу для материального положения дворянства – самой надежной опоры российской монархии. Царь не мог себе даже представить перспективу и последствия разорения дворянства. И все же с момента вступления на престол, сопровождавшегося восстанием декабристов, выступавших за отмену крепостного права, его постоянно преследовали мысли о необходимости решения крестьянского вопроса.

Филантропические намерения русского самодержца, державшиеся в строгом секрете (прежде всего от многомиллионной крестьянской массы), были хорошо известны иностранным дипломатам в Санкт-Петербурге. Об этом, в частности, свидетельствует, служебная переписка французского посольства с Министерством иностранных дел Франции, ознакомиться с которой автору настоящей статьи довелось в Париже.

О настроениях Николая I в пользу освобождения крестьян неоднократно писал в Париж и упоминавшийся выше посол барон де Барант, служивший в Петербурге в 1835–1841 гг., и поверенный в делах Огюст Казимир Перье (1841–1842)³⁵⁵. Сменивший Перье в должности временного поверенного в делах Франции д’Андре в одном из донесений министру иностранных дел Франсуа Гизо обращал внимание последнего на рескрипт императора с выражением благодарности графу Воронцову за освобождение им 500 крепостных крестьян, проживающих на его землях в окрестностях Петербурга. «Этот рескрипт, – подчеркивал французский дипломат, – свидетельствует о том, что император не оставляет мысли об освобождении крепостных». В то же время, как заметил д’Андре, «рескрипт встревожил петербургское дворянство»³⁵⁶. О дворянской оппозиции планам ликвидации крепостного права французские дипломаты будут сообщать и в последующих своих донесениях в Париж.

Историческая миссия освободителя крестьян выпала на долю Александра II, полностью отдававшего себе отчет в крайней сложности и даже опасности (для сохранения спокойствия в империи) начатой им реформы. Вскоре после вступления на престол молодой император признался графу П.Д. Киселеву, активному поборнику освобождения крестьян: «Крестьянский вопрос меня постоянно занимает. Надо довести его до конца. Я более чем когда-либо решился, и никого не имею, кто бы мне в этом важном и неотложном деле помог»³⁵⁷.

О своих намерениях Александр II впервые публично заявил 30 марта 1856 г. в Москве, на встрече с представителями московского дворянства. «…Сами вы знаете, – говорил он, – что существующий порядок владения душами не может оставаться неизменным. Лучше отменить крепостное право сверху, нежели дожидаться того времени, когда оно, само собою, начнет отменяться снизу. Прошу вас, господа, думать о том, как бы привести это в исполнение. Передайте слова мои дворянству для соображения»³⁵⁸.

Император надеялся, что дворянство само инициирует «снизу» проведение крестьянской реформы, но он ошибся в своих ожиданиях. Дворянство настороженно, если не сказать враждебно, отнеслось к намерениям молодого императора и не спешило с составлением соответствующих «адресов» на высочайшее имя³⁵⁹. Даже на коронационных торжествах, проходивших в Москве в августе – сентябре 1856 г. губернаторы и губернские предводители дворянства отмолчались, к нескрываемой досаде Александра II. Один лишь виленский генерал-губернатор В.И. Назимов, друг юности царя, пообещал ему уговорить дворян вверенных его попечению Виленской, Гродненской и Ковенской губерний просить государя об отмене крепостного права.

В ожидании всеподданнейших адресов Александр II 3 января 1857 г. учредил очередной, десятый по счету, Секретный комитет «для обсуждения мер по устройству быта помещичьих крестьян», включив в него лиц, по его мнению, «убежденных в необходимости идти к новому порядку»³⁶⁰.

Обещанный Назимовым всеподданнейший адрес был получен в Зимнем дворце в октябре 1857 г., а уже 20 ноября, после его рассмотрения в Секретном комитете, император подписал и разослал всем губернаторам рескрипт (формально он был адресован В.И. Назимову) с изложением правительственной программы намеченной крестьянской реформы. Одновременно текст рескрипта был опубликован в российской и иностранной печати. Делу, таким образом, была придана широкая гласность. В феврале 1858 г. Секретный комитет был переименован в Главный комитет по крестьянскому делу, отделения которого вскоре появились в 46 губерниях Российской империи. Вслед за Назимовым с составлением всеподданнейших адресов поспешили и другие начальники губерний. Крестьянская реформа вступала, наконец, в рабочую стадию.

За тем, как проходила подготовительная работа в этом направлении, внимательно следили иностранные дипломаты, аккредитованные в Санкт-Петербурге.

* * *

Французское посольство не было здесь исключением, хотя подключилось к «мониторингу» с некоторым опозданием. Дело в том, что с конца марта 1854 г. из-за Крымской войны дипломатические отношения между Россией и Францией были прерваны. Решение об их восстановлении было принято лишь в марте 1856 г. на Парижском мирном конгрессе, положившим конец войне. До назначения посла временным официальным представителем России во Франции в апреле 1856 г. стал барон Ф.И. Бруннов, второй российский уполномоченный на Парижском мирном конгрессе³⁶¹. Исполняющим обязанности временного поверенного в делах Франции при петербургском дворе 30 апреля 1856 г. был назначен Шарль Боден, занимавший до этого должность 1-го секретаря французского посольства в Лондоне³⁶².

Боден прибыл в Россию в самом начале июля 1856 г, а его первая депеша из Петербурга датирована 10 июля. Французский дипломат быстро сориентировался в новой обстановке и, занимаясь подготовкой приезда посла из Парижа, одновременно внимательно следил за развитием ситуации в России. Прогнозируя снижение активности России в европейской политике в результате поражения в последней войне, Ш. Боден пришел к выводу, что «во внутренней политике в большей степени, чем это было до сих пор, сосредоточатся на административных и социальных вопросах, а также на улучшении различных ветвей государственного управления с целью поднять русское сельское хозяйство и промышленность…; по всей видимости, – предположил французский дипломат, – даже приступят к изучению возможностей и средств отмены крепостного права»³⁶³.

Скорее всего, в июле 1856 г. Боден еще не был в курсе подготовительной работы, инициированной Александром II по «улучшению быта» крепостных крестьян. Чуть позже он в должной мере оценит все значение задуманной молодым императором крестьянской реформы. В Архиве МИД Франции сохранилась его записка под названием «Несколько слов о крепостном праве в России». Она не имеет точной датировки, указан только год ее составления – 1856-й, т. е. написана она еще до учреждения Александром II 10-го Секретного комитета по крестьянскому вопросу и до появления упоминавшегося адреса дворянства северо-западных губерний. Тем не менее, проницательный французский дипломат уже тогда не усомнился в твердом намерении русского императора покончить с крепостным правом, и всячески приветствовал это благородное намерение. «Не будет преувеличением сказать, – подчеркивал автор записки, – что она [отмена крепостного права] составит больше чести государю, который ее осуществит, и будет куда более полезной для его народов, чем любая попытка завоевания берегов Константинополя. <…> Совершенно очевидно: – продолжал французский дипломат, – когда Император Александр II осуществит внутренние реформы в своей империи, особенно такие, которые затрагивают судьбу стольких миллионов людей, он встретит повсюду в Европе самые искренние симпатии…»³⁶⁴.

Прибывший в Петербург 6 августа 1856 г. чрезвычайный и полномочный посол Франции Шарль-Огюст-Луи Жозеф, граф де Морни не обнаружил столь пристального интереса к внутренним проблемам России, как его соотечественник Шарль Боден. У сводного брата Наполеона III³⁶⁵ была другая, более важная, как он считал, миссия – закрепить наметившееся еще на Парижском мирном конгрессе сближение между Францией и Россией путем подписания двустороннего политического союза и торгового договора. Формально граф де Морни прибыл на коронацию императора Александра II как личный представитель императора французов, и его миссия не предполагала продолжительного пребывания в России. Затянувшиеся переговоры с министром иностранных дел князем А.М. Горчаковым, а также неожиданно возникшие личные дела³⁶⁶ побудили посла Франции продлить свое пребывание в России до конца июня 1857 г. Хотя главной своей цели – заключить политический союз и торговый договор с Россией – Морни достичь так и не удалось, тем не менее, его миссия, безусловно, способствовала закреплению тенденции к сближению и сотрудничеству двух стран³⁶⁷. Именно так оценил усилия графа Морни Александр II, наградивший французского посла орденом св. Андрея Первозванного, высшим знаком отличия Российской империи. Ни один из иностранных послов, прибывших на коронацию императора, не удостоился столь высокой чести.

С отъездом Морни Шарль Боден возобновил исполнение обязанностей временного поверенного в делах при дворе Александра II. Он по-прежнему живо интересовался подготовкой крестьянской реформы, обсуждение которой велось в Секретном комитете. Боден старался получить хоть какую-то информацию о проходивших там обсуждениях, но члены комитета были предупреждены царем о необходимости сохранения полной конфиденциальности в работе, и потому были предельно сдержанны. Французскому дипломату не оставалось ничего другого, как самостоятельно изучать наболевший крестьянский вопрос, выясняя настроения крестьян – барщинных и оброчных, – а также помещиков в связи с готовящейся реформой. Свои наблюдения и выводы он излагал в секретных депешах, направляемых в Париж

Из донесения Ш. Бодена министру иностранных дел графу А. Валевскому от 2 октября 1857 г.:

<…> «Со времени вступления на престол Императора Александра и особенно после его коронации в России распространились слухи о предстоящем освобождении крестьян. Всеобщая молва приписывает Императору это желание и намерение осуществить это важное дело; известно, что [специальная] комиссия изучает средства осуществить без потрясений и с учетом всех интересов преобразование, о котором идет речь. <…>

Здесь царят всеобщие ожидания. Среди крестьян они существуют в первую очередь у тех, чьи господа жестоки, требовательны и меньше склонны вверять свои хозяйства управляющим, которые злоупотребляют своей властью… <…> С другой стороны, гуманные и просвещенные собственники не меньше желают того же, поскольку они рассчитывают извлекать с земель, обрабатываемых свободными тружениками намного больший доход, чем тот, который они получают от фиксированного оброка, выплачиваемого крепостными, или от норм барщины.

Со своей стороны, не все крепостные из тех, кто проживает в деревнях, желают в той же степени свободы…Землю, которую они обрабатывают, они привыкли считать своей собственностью, хотя хорошо знают, что однажды их могут продать вместе с ней. Всякий же, кто выплачивает оброк своему господину, считает, что тот обязан их защищать; они рассчитывают на него, надеются на его помощь в случае каких-то [природных] бедствий или неурожая, в случае болезни или в защите от злоупотреблений представителей местных властей. Можно было бы привести многочисленные примеры, когда крестьяне в массовом порядке отказываются от свободы, которую их хозяева предоставляют им из соображений гуманности или по соображениям, связанным с денежными затруднениями, вынуждающими их продавать свою землю.

К сожалению, наряду с этими примерами, гораздо больше примеров проявления тирании собственников… и жестокости управляющих.

Русский крестьянин терпелив, но доведенный до крайности он начинает сопротивляться и становится ужасным. Его месть тем более ожесточенна, что от безнадежности она осуществляется хладнокровно, и можно представить длинный список собственников и управляющих, убитых в их усадьбах и даже в самом Петербурге взбунтовавшимися крепостными, у которых злоупотребления почти безграничной власти питают стремление к свободе» <…>³⁶⁸.

В это время у Бодена, судя по его донесениям в Париж, начинают появляться сомнения относительно успешного завершения задуманной императором крестьянской реформы. «…Россия находится в ожидании, писал он в депеше, датированной 5 ноября 1857 г. – Она ощущает себя накануне полной трансформации, которая может способствовать ее развитию и упрочению ее величия, но может и подвергнуть страну на долгие годы самым ужасным испытаниям»³⁶⁹.

Что имел в виду французский дипломат, говоря о возможности «ужасных испытаний» для России в случае отмены крепостного права?

Судя по всему, сомнения появились у него под влиянием затянувшейся паузы после встречи императора с представителями московского дворянства. Единственным событием за истекшие с той поры семь месяцев стал «адрес» дворянства трех северо-западных губерний. Дворянство остальных губерний продолжало отмалчиваться, в то время как в настроениях крестьянской массы стала ощущаться некоторая напряженность. Какими-то неведомыми путями намерение царя освободить крепостных становилось известно последним, начавшим проявлять нетерпение и беспокойство. В условиях, когда дворянство затаилось, а правительство не предпринимало дальнейших шагов в деле освобождения крепостных, обозначившиеся настроения последних были чреваты бунтом. Таков был ход мыслей Бодена, недоумевавшего по поводу бездействия, безусловно, добродетельного и человеколюбивого, но, как ему стало казаться, недостаточно волевого и решительного императора. Возникшими у него сомнениями и опасениями дипломат посчитал нужным поделиться со своим парижским начальством.

Из донесения Ш. Бодена графу Валевскому от 5 ноября 1857 г.:

<…> «Характер императора Александра II имеет, на мой взгляд, нечто общее с характером короля Людовика XVI – та же доброта, та же порядочность, те же благородные намерения и такой же недостаток энергии. Продолжая данное сравнение, можно безошибочно утверждать, что Россия вступила в свой 1787 год. Пусть Господь убережет ее от года 1793-го! (выделено мной. – П.Ч.)³⁷⁰.

Я знаю здесь людей, которые предвидят именно такую перспективу и которые со страхом вспоминают об ужасных примерах свирепости русского крестьянина, выведенного из состояния присущей ему обычно апатии. Я знаю собственников, которые недавно заложили все свое имущество, поместив вырученные средства за границу Я сообщаю здесь об этих ужасах не с тем, чтобы их оправдать. Но какова бы ни была приготовляемая [в настоящее время] будущность этой страны, я позволю себе, господин граф, сделать общее заключение из всего вышесказанного и надеюсь на ваше снисхождение»³⁷¹. <…>

Боден укрепляется в своем ранее сделанном выводе о том, что в любом случае «находящаяся на переломном моменте [своей истории] Россия… на долгие годы входит в эру сугубо внутренних, можно сказать, домашних забот, которые поглотят все ее внимание. На протяжении этого кризиса иностранные правительства могут особенно не беспокоиться по поводу активности внешней политики России». Правда, Боден тут же поспешил скорректировать свой же собственный вывод. «Я рискую высказывать это мнение со всеми возможными оговорками, – отметил он в своем донесении. – После всего лишь года с небольшим пребывания в стране довольно трудно быть уверенным в надежности прогнозов относительно того будущего, которое ожидает Россию»³⁷².

1 декабря 1857 г. в Петербург прибыл поверенный в делах Франции маркиз де Шаторенар, которому Боден передал руководство дипломатической миссией и ввел его в курс текущих дел. Шаторенар, со своей стороны, сообщил Бодену, что в Париже принято, наконец, решение о направлении ко двору Александра II постоянного посла – герцога де Монтебелло, который должен приступить к своим обязанностям предстоящей весной. В ожидании его прибытия французские дипломаты продолжали внимательно следить за развитием событий в России. Судя по их содержанию, первые депеши Шаторенара из Петербурга, – по крайней мере, те, где рассматривался ход крестьянской реформы, – были составлены Боденом, который вскоре получил новое назначение с повышением – полномочным министром в Кассель.

Тем временем с наступлением нового, 1858 года, продвижение реформы несколько оживилось. Стал проясняться и расклад сил – сторонников и противников освобождения крестьян. Вот что писал по этому поводу маркиз Шаторенар в депеше графу Валевскому:

<…> «В этом вопросе отчетливо проявились три партии: партия ретроградов, которая не желает и слышать об отмене крепостного рабства и выступает за сохранение статус кво; партия умеренных, которая выступает за осторожные и спокойные реформы; прогрессивная партия, которая желает все реорганизовать и намерена воспользоваться освобождением крестьян для введения [в стране] конституционного правления.

Кажется, приверженцы партии ретроградов недалеки от того, чтобы принять, то ли от досады, то ли в надежде напугать правительство, программу прогрессивной партии; многие из них говорят довольно открыто, что поскольку правительство встало на путь освобождения [крестьян], то начать оно должно с освобождения самого дворянства, дав ему политические права взамен утраты материальных, которые готовятся отменить.

<…> Этот оппозиционный дух, свойственный как экзальтированным [прогрессистам], так и ретроградам, должен, как меня уверяют, проявиться на собрании, которое будет иметь место по случаю выборов [предводителя петербургского дворянства]. Недовольные разработали проект, резко критикующий нынешнего предводителя [дворянства] Санкт-Петербурга графа Шувалова, упрекая его в том, что он действовал, не советуясь с ними, когда просил императора начать освобождение крепостных с Петербургской губернии; они надеются побудить его подать в отставку… <…>

Те же тенденции, только еще более сильно, проявляются в Москве. Оппозиция тамошнего дворянства до сих пор не давала возможности подготовить императорский рескрипт. Однако правительство, судя по всему, не склонно всерьез считаться с этой оппозицией; оно только что распространило меры по отмене крепостного рабства на Нижегородскую губернию, и, как уверяют, это сделано по просьбе крайне незначительного числа нижегородских дворян…»³⁷³ <… >

Как уже говорилось, после появления адреса, составленного под нажимом Назимова прибалтийским дворянством, и ответного высочайшего рескрипта³⁷⁴, дворяне других российских губерний были поставлены перед необходимостью – безотлагательно определиться (разумеется, положительно) в отношении намерений царя. Первым из губернаторов, кто оказал соответствующее прямое давление на дворянство, был петербургский генерал-губернатор граф П.Н. Игнатьев, которого поддержал губернский предводитель дворянства граф П.П. Шувалов.

Вынужденная инициатива губернского начальства вызвала открытое недовольство консервативно настроенной части дворян, которые решили воспользоваться предстоящим съездом по выборам предводителя, для того чтобы сместить графа Шувалова с занимаемого им поста. По мнению недовольных, он не защищал должным образом интересы своего сословия. Именно об этом и писал Шаторенар в донесении в Париж. Забегая вперед, можно отметить, что намерения противников Шувалова не были реализованы. Он не только сохранил за собой пост губернского предводителя дворянства, но и возглавил всю работу по проведению реформы в Петербургской губернии. При этом он проявил себя отнюдь не как прогрессист, а как убежденный консерватор.

Шаторенар правильно оценил в своей депеше от 11 января оппозиционные настроения московского дворянства, которое и в дальнейшем будет досаждать императору. В Москве противники отмены крепостного права имели весьма влиятельного союзника в лице самого генерал-губернатора графа А.А. Закревского, не принимавшего готовившуюся реформу Плохо скрываемое нежелание способствовать планам императора будет стоить Закревскому его поста. В апреле 1859 г. 75-летний сановник был уволен в отставку и вынужден был выехать за границу, где и умер в 1865 г.

Либерально настроенная часть московского дворянства ориентировалась на губернского предводителя П.П. Воейкова, который настоял на принятии 7 января 1858 г. адреса в поддержку намерений императора осуществить освобождение крестьян. Отправляя 11 января цитированную депешу в Париж, маркиз Шаторенар еще не знал о «московском адресе» на высочайшее имя.

Упоминая в той же депеше о сдержанном отношении к предстоящей реформе нижегородского дворянства, Шаторенар был совершенно прав; принятие адреса нижегородскими помещиками было сделано под сильнейшим давлением военного губернатора А. Н. Муравьева.

По каким-то причинам Шаторенар в донесениях в Париж практически ничего не сообщает о деятельности Главного комитета по крестьянскому делу, образованному в феврале 1858 г. Можно предположить, что у него просто не было никакой, сколь ни будь достоверной информации на эту тему.

18 мая 1858 г. в Петербург прибыл посол Франции Наполеон-Огюст Ланн, герцог де Монтебелло, сын знаменитого маршала Ланна, ветерана наполеоновских войн. До своего назначения в Россию Монтебелло уже занимал посольские должности в Дании, Пруссии, Швейцарии и в Неаполитанском королевстве, был министром по делам флота и колоний, депутатом Законодательного собрания³⁷⁵. Его миссия в России продлится шесть лет, и ему суждено будет стать свидетелем Великих реформ Александра II.

Император был главным мотором в подготовке реформы, побуждавшим консервативно настроенных членов Главного комитета и власти на местах к активной работе. Именно Александр заставил их отказаться от первоначального варианта освобождения крестьян без всякого земельного надела, справедливо усматривая в этом реальную угрозу внутренней безопасности империи. Здесь он нашел полное понимание и поддержку со стороны министра внутренних дел С.С. Ланского и генерал-адъютанта Я.И. Ростовцева. Оба его сподвижника играли важную роль в деятельности Главного комитета, где они противостояли консерваторам – А.Ф. Орлову, В.А. Долгорукову, М.Н. Муравьеву, В.Н. Панину и др. В конечном итоге было признано необходимым освобождать крестьян, оставляя в их собственности дома, в которых они проживают, и приусадебные участки, а также предоставив возможность постепенного выкупа пахотной земли у помещика. Этим, с одной стороны, надеялись удовлетворить давние чаяния крестьян, а с другой – обеспечить материальные права землевладельцев-помещиков с целью не допустить массового разорения поместного дворянства.

В начале августа 1858 г. император решил стимулировать процесс освобождения путем предоставления всех личных и имущественных прав удельным и государственным крестьянам, которым было разрешено свободно переходить из одного сословия в другое. В посольстве Франции по достоинству оценили этот шаг. В депеше, датированной 6 августа 1858 г., герцог Монтебелло сообщал графу Валевскому:

<…> «Санкт-Петербургские ведомости» публикуют сегодня указ императора Александра, который предоставляет свободу удельным крестьянам. Я прилагаю здесь текст этого важного декрета. <…>

В решении вопроса об отмене крепостного рабства сделан решающий шаг, – констатировал посол. – Попытается ли дворянство воспротивиться воле императора и чаяниям крестьян? Станет ли император ради того, чтобы преодолеть это сопротивление, пользоваться своим правом верховного решения и опереться на низший класс, который он хочет поднять? Или император и дворянство будут вынуждены объединить свои усилия, для того чтобы удержать народную массу, бросаемую на новые пути?

В скором времени само развитие событий даст ответы на эти вопросы. Россия могла бы дать уникальный исторический пример, если бы столь великое социальное движение могло бы совершиться в ней без тех раздоров, которые сопровождали все подобного рода кризисы в других странах»³⁷⁶. <…>

Сразу же после подписания указа об освобождении удельных и государственных крестьян император отправился в поездку по ряду губерний с целью лично изучить настроения и подтолкнуть местные власти и дворянство к более активному участию в осуществлении реформы. В течение месяца Александр II побывал в Твери, Костроме, Нижнем Новгороде, Владимире, Москве и Смоленске, а затем отправился в северо-западные губернии, первыми поддержавшими его начинание. В ходе поездки император убедился, что без его постоянного и решительного вмешательства реформа может застопориться и, в конечном счете, даже провалиться. Понял он и источник такой опасности – пассивное сопротивление значительной части дворянства ясно выраженной им воле. Особое раздражение вызвало у императора поведение московского дворянства, которое, по существу, саботировало его указания. При посещении Москвы он не посчитал нужным скрывать свое недовольство³⁷⁷.

Поездка государя по стране и особенно его пребывание в Москве вызвали пристальный интерес в посольстве Франции, где обратили внимание даже на мелкие, но весьма характерные, детали, свидетельствующие об оппозиции московского дворянства и о проявленном в связи с этим высочайшем недовольстве³⁷⁸.

Из донесения герцога Монтебелло в МИД Франции от 23 сентября 1858 г.:

<…> «Император покинул Москву 2 сентября после недельного там пребывания по случаю годовщины своей коронации. Обратили внимание на то обстоятельство, что Их Императорские Величества, вместо того, чтобы проживать в Кремле, остановились за городской чертой, в загородном доме, предоставленном в их распоряжение графом Шереметевым. В этом выборе усмотрели проявление недовольства императора неодобрительными настроениями московского дворянства по вопросу освобождения [крестьян]. Дворянство, со своей стороны, не оставалось столь уж безучастным на всем протяжении пребывания здесь двора. На балу, который московское дворянство дало в честь Их Императорских Величеств, сами дворяне присутствовали в незначительном числе, а их холодное и сдержанное поведение резко контрастировало с энтузиазмом и приветственными возгласами [московских] торговцев и крепостных.

Подобного рода [неодобрительные] настроения проявляет не только московское дворянство. Они характерны для большинства дворян Империи, и они не боятся проявлять свои настроения всякий раз, когда для этого представляется случай

Такое положение вещей вызывает определенное брожение среди крепостных; в нескольких селах эмиссары, возможно связанные с русскими демократами-эмигрантами, пытались подстрекать крестьян против их господ и провоцировать беспорядки. Собственники проявляют беспокойство: будущее рисуется им в угрожающих тонах, и они не знают, как его избежать.

Император имел возможность лично оценить реальную ситуацию [в стране]. Говорят, он был поражен, но он не остановится в своем намерении реализовать план освобождения крепостных. Теперь, после того, как император освободил удельных крестьян, он уже не может отступать»³⁷⁹. <…>

О сохранявшейся между царем и консервативной частью дворянства дистанции в подходе к крестьянской реформе французское посольство сообщало и в последующих донесениях в Париж. «Впечатления, которые Император Александр получил от своей последней поездки вглубь Империи, судя по всему, оставили в его душе довольно неприятный осадок из-за позиции, занимаемой дворянством в вопросе освобождения /крестьян/, – констатировал маркиз Шаторенар, замещавший уехавшего в отпуск Монтебелло. – Речь, с которой Его Величество выступил перед московским дворянством, имела широкий резонанс в Европе. <…>

Сегодня, когда воля Императора выражена столь громогласно, я не сомневаюсь, – подчеркивал французский дипломат, – что она будет исполнена, особенно если, как представляется вероятным, правительство примет идею предоставления собственникам компенсации за утрату, проистекающую из передачи в распоряжение крестьян [занимаемых ими] домов и дворовых участков»³⁸⁰.

К концу 1858 г. либеральные сторонники реформы при активной поддержке императора получили преобладающее влияние в Главном комитете. Важную роль здесь сыграл генерал-адъютант Я.И. Ростовцев, подготовивший новый вариант реформы, в котором права крестьян, получавших, помимо личной свободы, земельные наделы, уравновешивались соответствующими гарантиями их бывшим хозяевам, поместным дворянам.

В марте 1859 г. высочайшим решением были учреждены Редакционные комиссии для согласования выявившихся различных подходов и подготовки окончательного варианта реформы. В состав этого нового органа были включены сановники и отдельные общественные деятели (Ю.Ф. Самарин, А.М. Унковский и др.), а руководство Редакционными комиссиями император доверил Я.И. Ростовцеву, ближайшему своему сподвижнику в задуманных им широких реформаторских планах. Ростовцев и его единомышленник Н.А. Милютин, товарищ министра внутренних дел, энергично взялись за дело, и при поддержке царя сумели заставить консерваторов (Ф.И. Паскевича, В.В. Апраксина, Б.Д. Голицына, В.Н. Панина и др.) пойти на значительные уступки. Работа близилась к концу, когда 5 февраля 1860 г. умер ее главный организатор, Я.И. Ростовцев. Говорили, что перед смертью он успел прошептать императору: «Ваше Величество, не дайте запугать себя!»³⁸¹.

Смерть Ростовцева накануне завершения работы Редакционных комиссий с тревогой была воспринята в посольстве Франции, где не исключали, что при новом председателе реформа может быть спущена на тормозах, тем более что преемником либерала Ростовцева неожиданно стал один из его главных оппонентов справа, министр юстиции граф В.Н. Панин.

Из депеши герцога Монтебелло графу Валевскому от 28 февраля (н.с.) 1860 г.:

<…> «Генерал Ростовцев, председатель Редакционного комитета по освобождению [крестьян], который придал очень важную роль функциям, которые, казалось бы, не предполагает занимаемая им должность, только что скончался. Нельзя исключить, что его смерть повлечет за собой окончательное оставление задуманных им планов по освобождению [крестьян]. Эти планы встречали сопротивление дворянства, открыто выступившего против них в ходе проводившихся во многих губерниях выборов депутатов и предводителей дворянства.

В выборе преемника генерала Ростовцева император остановил свой выбор на графе Панине, министре юстиции, который известен своим прохладным отношением к нововведениям, но [вместе с тем] является широко мыслящим и просвещенным человеком. Побуждаемый очень искренним, но несколько прямолинейным патриотизмом, граф Панин, быть может, сумеет [благополучно] завершить это столь трудное дело.

Дворянство с удовлетворением восприняло назначение Панина; его известные всем взгляды способны успокоить дворянство и, быть может, склонят его на уступки, необходимость которых покажется ему более понятной через признанную преданность председателя Комитета дворянским интересам»³⁸². <…>

Одно из предположений Монтебелло – относительно того, что графу Панину, возможно, придется даже вопреки собственным убеждениям завершить дело его умершего оппонента, – в полной мере оправдалось. Французский посол сумел разгадать скрытый смысл поразившего всех выбора императора. Назначение графа Панина должно было успокоить консерваторов, видевших в министре юстиции своего лидера, не способного, по их мнению, пожертвовать насущными интересами дворянства.

Консерваторы не учли двух обстоятельств. Во-первых, работа Редакционной комиссии была практически завершена, и по основополагающим вопросам уже было достигнуто согласие. Оставалось обсудить второстепенные вопросы и мелкие детали. Во-вторых, граф Панин был верным слугой своего государя и, несмотря на собственные убеждения, считал себя обязанным исполнить его волю, неоднократно, недвусмысленно и, к тому же, публично высказанную.

Так оно и случилось. При Панине Редакционная комиссия пошла лишь на незначительные уступки консерваторам: некоторое уменьшение крестьянских наделов и соответствующее увеличение повинностей.

А французские дипломаты продолжали внимательно наблюдать за деятельностью Панина и руководимой им комиссии.

Из донесения Монтебелло министру иностранных дел Франции Эдуарду Тувенелю³⁸³ от 13 марта 1860 г:

<…> «Я повторю еще раз, что сделанный выбор получил всеобщее одобрение дворянства, которое видит в новом назначенце одного из самых значительных по знатности и богатству своих представителей, человека, наделенного большим умом и богатым политическим опытом. В течение многих лет граф Панин находится во главе Министерства юстиции, от руководства которым по случаю нового назначения он был только что освобожден, чтобы иметь возможность полностью сосредоточиться на выполнении самого важного и сложного на сегодняшний день поручения, доверенного ему императором.

Граф Панин принадлежит к партии, которую здесь называют ретроградной. Тем не менее, его нельзя отнести, как это пытаются представить его враги, к непримиримым противникам реформ, столь необходимых этой стране. Но он из тех, кто желал бы пойти по этому, всегда опасному пути, с меньшим риском. Он убежден, что прежде чем произнести два эти важнейшие слова – освобождение крестьян – и напрямую поставить этот вопрос перед обществом, следует самим оценить все возможные последствия принятия столь серьезного решения. До настоящего времени все развитие событий как будто бы подтверждало правильность такого подхода…

Соглашаясь на новые функции, граф Панин полностью отдавал себе отчет в нынешней ситуации; он знает настроения и направление мыслей императора, и есть все основания быть уверенным в том, что его высокий ум и его патриотизм позволят ему справиться с поставленной задачей и придти к конечной цели, достижение которой на протяжении трех последних лет представлялось, иной раз, проблематичным. <…>

На первом заседании, проходившем под его председательством, граф Панин перевел в практическую плоскость программу, поставленную Императором, и сделал он это в таких выражениях, которые всеми были с воодушевлением одобрены. Таким образом, вопрос освобождения крестьян отныне вступает в новую, решающую стадию и его окончательное разрешение /теперь уже/ не заставит себя долго ждать»³⁸⁴.

В октябре 1860 г. Редакционные комиссии завершили свою работу и были распущены. Подготовленный в них проект крестьянской реформы был передан на рассмотрение в Главный комитет по крестьянскому делу, председателем которого император назначил своего брата, великого князя Константина Николаевича, считавшегося покровителем либералов. В Главном комитете консерваторы предприняли очередную попытку добиться удовлетворения своих требований, но потерпели неудачу. «Освобождение крепостных, проекты которого столь долго обсуждались, должно вот-вот свершиться, – сообщал 12 декабря в Париж герцог Монтебелло. – <…> Его Величество хотел бы, чтобы первый день 1861 года стал днем разрешения этого вопроса, и здесь надеются на то, что его желание может быть исполнено. <…>

Результаты обсуждения в Комиссии хранятся в строжайшем секрете, и я не рискнул бы предположить, какой вариант решения возобладает в последний момент. Ясно только то, что абсолютная свобода крестьянину не будет предоставлена немедленно; в течение нескольких лет он останется привязанным к земле, чтобы выполнять условия компромисса между ним и его последним господином, который постепенно, шаг за шагом, подведет его к полной самостоятельности. Я буду держать Ваше Превосходительство в курсе того, какой резонанс произведет обнародование этого решения, которое, безусловно, станет главным свершением царствования императора Александра и составит эпоху в истории России»³⁸⁵.

До наступления нового года завершить подготовительную работу не удалось. Согласованный проект реформы был передан в Государственный совет лишь 28 января 1861 г. В этой высшей инстанции консерваторы составляли большинство, но при энергичной поддержке императора либеральное меньшинство сумело одержать победу.

19 февраля 1861 г., в шестую годовщину своего вступления на престол, Александр II подписал «Положение о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости» и Манифест об отмене крепостного права. Однако обнародование этих важнейших документов было отложено до наступления Великого поста, т. е. до 5 марта по старому стилю.

В этот день (17 марта по н.с.) Монтебелло отправил в Париж шифротелеграмму следующего содержания: «Манифест императора Александра, объявляющий освобождение крепостных рабов, был зачитан во всех церквях Петербурга в обстановке полного спокойствия и тишины. В городе царит абсолютный порядок»³⁸⁶.

На следующий день в депеше министру посол дал первую оценку исторического события, свидетелем которого ему довелось стать.

Из донесения Монтебелло министру иностранных дел Тувенелю:

<…> «Даже накануне еще не знали, что обнародование этого важного решения произойдет так скоро. Это до некоторой степени объясняет ту удивительную безучастность, с которой оно было воспринято населением, условия жизни которого оно столь глубоко изменило. Такую реакцию можно было бы объяснить особенностями [русского] национального характера, который более вдумчив, нежели расположен к проявлениям энтузиазма, менее чувствителен к слову “свобода” и более озабочен тем, все еще неясным [для него] смыслом, который оно в себе содержит. Одним словом, я увидел перед собой народ непохожий на все другие, невосприимчивый к живым и скоропалительным впечатлениям, наглядный пример чего дают народы Запада; это народ странный и непонятный: он только на первый взгляд кажется равнодушным, за его молчанием – скрытые силы, и однажды мир узнает всю его своеобразную мощь.

Император лично объявил о только что подписанном им манифесте офицерам своей гвардии, собравшимся вокруг него после парада, и напомнил им о тех обязанностях, которые [манифест] накладывает на всех. Уже по выражению его лица можно было понять, что это – великий день. Несомненно, это самый великий день его царствования. Каковы бы ни были трудности, связанные с исполнением манифеста, последующие поколения, безусловно, поставят императора в ряд государей, которые, радея о всеобщем благе, рассматривают славу лишь как второстепенное вознаграждение. Император заслуживает того, чтобы уже его поколение смогло предвосхитить суждение потомков, как и того, чтобы Провидение благословило его правление»³⁸⁷. <…>

Эйфория, в которую впала передовая часть русского общества после обнародования манифеста 19 февраля 1861 г., захватила и французских дипломатов в Санкт-Петербурге. Правда, эта эйфория оказалась скоротечной. Уже в первых числах апреля пошли тревожные сообщения о крестьянских волнениях в ряде губерний, где вчерашние крепостные подвергли сомнению подлинность царского манифеста, предоставлявшего им свободу без земли, которая по-прежнему оставалась в помещичьей собственности.

Появившиеся неведомо откуда антиправительственные агитаторы распространяли слухи о подмене чиновниками и дворянами «подлинного» манифеста, отчуждавшего якобы все помещичьи земли в пользу крестьян. Во многих районах крестьяне отказывались подписывать так называемые уставные грамоты на землепользование, выражая тем самым недовольство условиями освобождения и требуя предъявить им «подлинный» манифест, вместо «подложного». В отдельных случаях это недовольство переросло в бунты, сопровождавшиеся захватом помещичьих земель и скота. Правительство вынуждено было прибегнуть к мерам принуждения и подавления беспорядков с использованием армии.

После 19 февраля посольство Франции продолжало внимательно следить затем, как развивался процесс осуществления крестьянской реформы, какие препятствия встречала она на своем пути, и какие последствия для России имело освобождение 22,5 млн ревизских душ. Первые восторженные оценки «освобождения крепостных рабов» очень скоро сменились тревожными сообщениями.

Из депеши Монтебелло от 10 мая 1861 г.:

<…> «Обнародование освобождения сопровождалось отдельными беспорядками в Пермской, Пензенской, Саратовской, Казанской и Витебской губерниях. Наиболее серьезный характер они носили в Казанской губернии: войска были вынуждены даже применить оружие, чтобы рассеять банду численностью примерно 7000 человек, при этом 60 были убиты. На место событий был направлен генерал-адъютант Бибиков с чрезвычайными полномочиями. Население этой губернии состоит преимущественно из сектантов (раскольников), и [по этой причине] движение, естественно, должно было приобрести опасный религиозный характер; но такая угроза была устранена арестом лжепророка, который возбуждал несведущие массы; он был повешен тотчас же после того, как его захватили. Он провозглашал, что объявленный манифест был подложным, что дворянство подменило дарованный императором манифест, где не содержалось никаких ограничений освобождению крестьян, и где им предоставлялась полная свобода и полное владение землей»³⁸⁸. <…>

Начавшиеся крестьянские волнения французские дипломаты, по каким-то причинам, склонны были приписывать исключительно старообрядцам и другим «сектантам», но не основной массе «законопослушных» православных крестьян. Нельзя исключить того, что подобные оценки были умело подсказаны французам их петербургскими друзьями из высших чиновных сфер. Во всяком случае, и в последующих донесениях посольства относительно крестьянских волнений присутствует «сектантский» мотив.

Из донесения Монтебелло от 25 мая 1861 г.:

<…> «Беспорядки, вызванные освобождением, о которых я [уже] сообщал Вашему превосходительству… не усилились, однако они не прекратились и [даже] повторились в некоторых других районах. Очаг волнений, судя по всему, находится на востоке – между Москвой и Волгой; в районе же между Москвой и С.-Петербургом, кажется, сохраняется полное спокойствие. Особый характер этим беспорядкам, скорее всего, придает то обстоятельство, что в восточных губерниях проживает большое число сектантов…»³⁸⁹. <…>

Наиболее серьезные «беспорядки», о которых сообщало французское посольство, как известно, имели место в Поволжье, в Пензенской и Тамбовской губерниях. Можно предположить, что упомянутое в депеше Монтебелло от 10 мая восстание раскольников в Казанской губернии, инициированное неким «лжепророком», – это хорошо известное историкам так называемое Бездненское выступление, начавшееся в конце марта в с. Бездна Спасского уезда³⁹⁰.

После официального оглашения царского Манифеста от 19 февраля местный крестьянин Антон Петров (А.П. Сидоров) объявил односельчанам, что «истинный» манифест власти скрыли от народа и подменили фальшивым. В действительности, утверждал Петров, царь дал крепостным «полную волю», передал им все помещичьи земли и освободил от всех прежних повинностей (барщины и др.) перед бывшими господами. Известия о Петрове и его разглашениях быстро распространились по соседним уездам, и в Бездну устремились тысячи крестьян. К началу апреля волнения охватили свыше 75 сел и деревень не только Казанской, но и соседних Симбирской и Самарской губерний. Крестьяне отказывались исполнять предписанные Манифестом 19 февраля временные повинности, захватывали помещичьи земли и имущество, рубили лес, изгоняли из имений старост и бурмистров, избирая из своей среды собственных должностных лиц.

В Бездну были введены войска с требованием к восставшим – выдать властям Антона Петрова. Получив отказ, войска открыли огонь по толпе крестьян, в результате чего, по официальным, данным погибли 91 человек и 87 получили ранения. Петров был схвачен и 19 апреля публично расстрелян. После подавления восстания в с. Бездна войска были введены в 90 селений Спасского уезда, где под угрозой оружия крестьян заставили выполнять предписанные Манифестом повинности.

Второй крупный очаг крестьянского недовольства условиями освобождения от крепостной зависимости возник в первых числах апреля в Пензенской и Тамбовской губерниях. Здесь, как и в Казанской губернии, крестьяне отказывались признать подлинность Манифеста, прекратили работы на бывших господ, а в ряде случаев приступили к захвату помещичьего имущества. Центром восстания, руководимого крестьянином Егорцевым и отставными солдатами – Гаврилой Стрельцовым, Антоном Тихоновым и Андреем Елизаровым, – стало с. Кандеевка (Кандиевка) Керенского уезда Пензенской губернии, где собрались до 10 тыс. решительно настроенных крестьян³⁹¹.

В ответ на отчаянные призывы местных властей и помещиков к Кандеевке были стянуты войска, которые 18 апреля обстреляли многотысячную толпу, после чего перешли в штыковую атаку. На месте погибли 19 бунтовщиков, остальные разбежались. В результате подавления волнений в Керенском и Чембарском уездах было арестовано 410 человек из 14 сел и деревень. В Моршанском и Кирсановском уездах Тамбовской губернии телесным наказаниям подверглись более 60 человек. В общей сложности были осуждены 174 человека, из которых 114 сосланы на каторгу и поселение в Сибирь.

Подавление крестьянских выступлений вызвало резкое осуждение в либерально-прогрессивной части русского общества, пребывавшего поначалу в эйфории от освобождения крестьян. С этого момента либералы начали дистанцироваться от превозносимого ими доселе царя-благодетеля.

Бездненское и Кандеевское восстания в наиболее яркой форме выразили общее недовольство крестьян условиями освобождения от крепостной зависимости, сформулированными в Манифесте 19 февраля. Проявления этого недовольства можно было проследить и во многих других районах Российской империи³⁹².

Участившиеся повсеместно случаи отказа крестьян исполнять предписанные им на переходный (двухлетний) период обязательные работы на их бывших владельцев побудили Министерство внутренних дел 2 декабря 1861 г. издать по этому поводу специальный циркуляр, четко регламентировавший отношения между крестьянами и помещиками на период до конца февраля 1863 г. Однако министерский циркуляр, доведенный до сведения заинтересованных сторон, не произвел должного впечатления на крестьян. Это обстоятельство было отмечено в посольстве Франции, где в очередной раз утвердились в убеждении относительно особенностей русского национального сознания, с присущим ему устойчивым стереотипом о добром царе и злодеях-боярах (читай, чиновниках).

Из депеши 1-го секретаря посольства Франции в Петербурге Анри Фурнье министру иностранных дел Эдуарду Тувенелю:

<…> «В России нет никакого доверия ко всему, что исходит от Администрации; здесь абсолютно верят только слову императора. Это предполагает, что император должен был бы говорить со всеми и повсюду. Министерский циркуляр произведет слабое впечатление; [определяемый им] фатальный срок, истекающий в марте 1863 года, будет продолжать оставаться предметом для беспокойства, что признается не только в правительстве; [этим опасениям] дают дополнительную мотивацию многочисленные отказы от работы и случаи частого неповиновения»³⁹³. <…>

Судя по донесениям французского посольства, относящимся к первой половине 1862 г., у дипломатов возникли тогда серьезные опасения по поводу успешного завершения предпринятой крестьянской реформы. Эти опасения связывались не только с обозначившейся в крестьянской среде и в обществе в целом неудовлетворенностью условиями, при которых произошло освобождение крестьян, но также с явной неподготовленностью правительственного аппарата в центре и на местах к проведению реформы. Более того, французские дипломаты усомнились даже в самом инициаторе отмены крепостного права – императоре Александре II, не обладавшем, как им показалось, качествами, необходимыми подлинному реформатору, и главными из этих качеств – решительностью и последовательностью. По мнению «петербургских французов», царю явно не достает твердости, что не позволяет ему полностью контролировать ситуацию не только в стране в целом, но даже в армии, считающейся одной из главных опор самодержавного строя.

Из донесения А. Фурнье министру иностранных дел Э. Тувенелю:

<…> «Рука, которая управляет, [совершенно] очевидно слаба и нетверда; люди, которых она использует, ни к чему не подготовлены; [им] абсолютно не хватает опыта; [они] удивляются [развитию] событий, в которые оказались вовлечены и которые всерьез ничему [их] не учат, хотя на эти события надо бы смотреть как на предвестники будущего.

Нынешнее положение вещей плачевно и опасно. <…> Нельзя быть уверенным в войсках и, в особенности в императорской гвардии. В данный момент император много ею занимается, без конца проводит полковые смотры, более чем когда-либо любит показываться перед солдатами и заявляет о своем доверии к ним. Остается уповать на то, что это принесет желанный результат»³⁹⁴. <…>

Когда Фурнье говорил о ненадежности императорской гвардии, он, по всей видимости, имел в виду скандал, связанный с двумя гвардейскими офицерами, флигель-адъютантами Александра II. Это были сыновья покойного генерала Я.И. Ростовцева, ближайшего сподвижника Александра II в деле освобождения крестьян – Николай и Михаил. После смерти отца они были обласканы императором, получив графские титулы и флигель-адъютантские аксельбанты.

Скандал разразился на исходе весны 1862 г., когда в Зимнем дворце обнаружились революционные прокламации, что вызвало настоящий переполох среди его обитателей. Вскоре выяснилось, что это сделал младший из братьев Ростовцевых во время своего очередного дежурства в императорской резиденции. Впоследствии стало известно, что братья Ростовцевы занимались революционной пропагандой среди солдат, которых они обучали в одной из столичных воскресных школ. Дальнейшее расследование обнаружило факты проявления неблагонадежности не только в петербургском гарнизоне, но и в других армейских частях, где были приняты надлежащие меры. В Петербурге, например, были закрыты две «неблагонадежные» воскресные школы для солдат, а также Шахматный клуб и Народная читальня, устроенные и руководимые прогрессивно настроенными офицерами.

Вот что сообщал в Париж о скандальной истории с братьями Ростовцевыми А. Фурнье:

<…> «Сыновья генерала Ростовцева, – того самого, который посвятил себя подготовке вопроса об освобождении крестьян, умерев прежде, чем это было осуществлено, и заслуги которого император отметил тем, что удостоил его вдову графского титула, а двух его сыновей сделал графами, полковниками и своими флигель-адъютантами, – были отправлены в отставку, или, если следовать точной формулировке приказа, освобождены от службы.

Эти два брата-офицера, старший из которых в настоящий момент находится в Англии и поддерживает отношения с журналистом по имени Герцен, оказались одними из самых пылких приверженцев доктрин, распространявшихся в воскресных школах и народных читальнях.

По чистой случайности обратили внимание на то, что младший [из братьев] находился на службе при императоре во дворце в ту Пасхальную ночь, когда там было обнаружено множество революционных прокламаций. Говорят, что некоторые лица из императорского окружения требуют большей строгости в отношении графов Ростовцевых – их ареста, тщательного расследования и предания суду. Однако император не пожелал идти так далеко, ограничившись тем, что удалил их от себя и освободил от службы.

Здесь существует всеобщее осуждение этих двух виновных, причем даже не за их убеждения и не за то, что они их распространяли, а единственно за то, что эти убеждения не побудили их подать в отставку, чтобы быть свободными в своих взглядах и не быть неблагодарными [по отношению к императору].

В армии проведены аресты, свидетельствующие о распространении зла в С.-Петербурге, Москве и в частях 1-й армии. Говорят о наказаниях, что вполне вероятно, но здесь стараются окутать тайной и молчанием серьезность и масштабы ежедневно возрастающего беспокойства»³⁹⁵. <…>

Тогда же, в июне 1862 г. Фурнье впервые говорит о некой антиправительственной партии, угрожающей государственным устоям Российской империи. «…Существует подрывная партия, – с тревогой сообщает он министру иностранных дел, – которая не остановится перед любым преступлением ради того, чтобы заставить поверить в свою мощь, и для которой все средства хороши…». Эта угроза, добавляет французский дипломат, будет возрастать, «если правительство не будет проявлять должной проворности, предусмотрительности и энергии, необходимой для полного искоренения всех подобного рода замыслов»³⁹⁶.

Фурнье склонен приписать действиям «подрывной партии» даже пожары, случившиеся в Петербурге в начале лета 1862 г., что можно было объяснить как обычными бытовыми причинами, так и следствием грозы, частой в это время года. Он же считает их организованными поджогами. «Недавние пожары, – пишет Фурнье в очередном донесении в Париж, – раскрыв правительству политическое существование активной партии, творящей зло, придали его поведению не свойственную ему прежде поспешность; оно, наконец-то, осознало опасность, которую не сумело предвидеть»³⁹⁷.

Не способствовала укреплению стабильности в государстве и правая оппозиция проводимым преобразованиям. Разумеется, консервативное дворянство, внутренне не принявшее Манифест 19 февраля, не могло себе позволить открыто выступить против него, но оно не могло и отказать себе в единственно возможном для него удовольствии – дать понять императору, что дворянство недовольно затеянной им крестьянской реформой.

Как и в период подготовки реформы, тон здесь задавало московское дворянство, что проявилось при первом, после подписания февральского Манифеста, посещении Александром II первопрестольной в июне 1861 г. Демонстративное недовольство дворян Московской губернии резко контрастировало с проявлениями народного энтузиазма во время пребывания императора в Москве, что было отмечено в одном из донесений французского посольства в Париж.

Из депеши герцога де Монтебелло от 11 июня 1861 г.:

<…> «Прием, который был оказан императору Александру во второй столице империи, заметно отличался в том, что касается двух, четко обозначенных классов, составляющих русский народ. В то время как крестьяне приветствовали Его Величество с энтузиазмом, который им всегда внушает лицезрение государя, московское дворянство удалилось в свои имения, а те его представители, которые остались [в городе], предпочли укрыться от Двора, демонстрируя [тем самым] очевидную сдержанность…»³⁹⁸. <…>

И все же, каково бы ни было недовольство консервативно настроенной части дворянства, и сколь бы не тревожили общество отдельные выступления вчерашних крепостных крестьян, в свою очередь, не удовлетворенных условиями освобождения от крепостной зависимости, механизм крестьянской реформы, запущенный 19 февраля 1861 г. остановить уже было невозможно. Каким бы слабым и нерешительным правителем не казался многим Александр II, именно его направляющей волей и упорством реформа была реализована. Довольно скоро это поняли и в посольстве Франции в Петербурге, где пересмотрели прежний взгляд на Царя-Освободителя, а заодно и на перспективы дальнейшего развития России, которые еще годом ранее виделись в довольно мрачных тонах.

Из донесения Монтебелло в МИД Франции (9 сентября 1862 г):

<…> «Когда император Александр принял решение освободить крепостных в своей империи, он [полностью] отдавал себе отчет в том, что столь радикальное изменение в общественном устройстве этой огромной страны повлечет за собой общее преобразование [всей] финансовой, административной и юридической системы России. Он не отступил перед этой огромной работой, и едва лишь были обнародованы положения об освобождении крестьян, как он приступил к изучению главных вопросов, связанных с [реализацией] этой реформы. <…>

В то время как великое дело освобождения приносит свои благотворные плоды, оно постепенно продвигается вперед таким образом, что его окончательный успех отныне может считаться обеспеченным»³⁹⁹. <…>

Подобной оптимистичной оценки французские наблюдатели в России будут в целом придерживаться и в дальнейшем, когда вслед за освобождением крестьян Александр II приступит к реформированию армии, финансово-налоговой и судебной системы (введение суда присяжных), местного самоуправления (земства). Они будут приветствовать расширение автономия университетов (1863) и ограничение всевластия цензуры (1865). «Петербургские» французы поймут и глубокий замысел Великих реформ Александра II – превратить Россию в современное по тем меркам европейское государство.

Уже через два года после освобождения крестьян, когда завершился самый трудный, переходный период в реализации реформы, французские дипломаты отметили невиданный скачок в социально-культурной жизни пореформенной русской деревни, наиболее показательным примером чего они считали стремительный рост сельских школ. По приводимым в их донесениях данным, число сельских школ в 27 губерниях России возросло с 1956 накануне 19 февраля 1861 г. до 6666 к весне 1863 г., т. е. более чем утроилось.

По случаю исполнявшейся второй годовщины издания Манифеста 19 февраля посол Франции герцог де Монтебелло в донесении новому министру иностранных дел Э. Друэн де Люису⁴⁰⁰ подвел предварительный итог реализации крестьянской реформы, которая, по его убеждению, позволила императору Александру приступить к осуществлению других задуманных им широкомасштабных преобразований в своей империи.

Из донесения Монтебелло от 10 марта 1863 г.:

<…> «…Сегодня, господин министр, можно считать свершившимся фактом это великое дело освобождения крепостных, обязанное своим успехом инициативе и настойчивости императора Александра. Одно это составит славу его царствования. Сегодня на всем пространстве империи крестьяне свободны, имеют собственность и управляются избираемыми ими собраниями. Никогда еще столь смелое предприятие не осуществлялось в столь огромных масштабах, и его успех превзошел все ожидания. Сопротивление на местах, на которое наталкивалась благодетельная воля императора, оказалось намного слабее, чем предполагали, и повсеместно эта воля без труда побеждала. Высказывались опасения, что 19 февраля с.г., по случаю второй годовщины обретения крестьянами свободы, могут иметь место какие-то волнения. На сегодняшний день из глубин [империи] не поступало никаких сообщений, которые могли бы подтвердить обоснованность подобных опасений, и это говорит само за себя…

Освобождение крепостных было необходимой отправной точкой масштабных преобразований в устройстве империи. Император Александр не отступил перед решением этой задачи. Были приняты основополагающие принципы [этого] нового правового устройства, о чем я сообщал г-ну Тувенелю. Реализация этих принципов осуществляется безостановочно. Проект, относящийся к провинциальным учреждениям, уже подготовлен; одновременно ведется работа по организации нового муниципального устройства (т. е. земства. – П.Ч.) на всей территории империи. Готовится крупная реформа финансовой системы. Водочный откуп, начиная с 1 января с.г., был заменен акцизным сбором, и уже полученные результаты дают основание предвидеть возрастание доходов [казны] вместо привычного дефицита, ожидавшегося, по меньшей мере, в этом году.

Таков, господин министр, самый общий итог реформ, предпринятых императором Александром. Они обещают его огромной империи результаты, превосходящие [по значению] последствия всех завоеваний, и будут способствовать возрастанию ее мощи и процветания»⁴⁰¹. <…>

* * *

Как показывает изучение сообщений посольства Франции из Петербурга о подготовке и реализации крестьянской реформы 1861 года, французские дипломаты однозначно положительно восприняли реформаторские начинания Александра II. Первое время они, вместе с просвещенной частью русского общества, находились в состоянии эйфории под впечатлением от Манифеста 19 февраля. Однако вскоре, под влиянием многочисленных выступлений обманувшихся в своих ожиданиях (т. е. передачи им помещичьих земель) крестьян, первоначальный восторг сменился у французских политических наблюдателей серьезными сомнениями относительно того, что Россия благополучно выйдет из реформы. Им стало даже казаться, что Российской империи грозят гибельные социальные потрясения. Успешное в целом завершение в феврале 1863 г. двухлетнего переходного периода в реализации реформы вновь придало оценкам французов утраченный, было, оптимизм. Начиная с марта 1863 г., во французском посольстве на берегу Невы возобладает мнение о том, что Россия все же сумеет благополучно пройти между Сциллой реформ и Харибдой революционного взрыва. В конечном итоге они придут к выводу, что, задуманные и осуществляемые Александром II реформы выводят Россию на новые, перспективные рубежи исторического развития, на путь дальнейшей ее европеизации.

Может возникнуть закономерный вопрос о том, каким представлялось французским дипломатам будущее России после завершения всех реформ, задуманных Александром II? Видели ли они ее полноценным, с точки зрения создаваемых политических и гражданских институтов, государством, гармонично вписавшимся в европейский контекст? Или полагали, что, как и при Петре Великом, реформы будут решать, прежде всего, задачи укрепления военно-политической мощи России путем ее модернизации?

Имеющиеся в нашем распоряжении доклады и донесения французских дипломатов за период 1856–1863 годы не дают однозначного ответа на этот вопрос. Думается, что в своих прогнозах дипломаты исходили из обоих вариантов и не спешили отдать предпочтение одному из них. Быть может, более определенный ответ можно найти в аналогичных документах за последующие годы. В конце концов, крестьянская реформа была лишь первым шагом на пути задуманных преобразований. Безусловно, восстание в Польше в 1863 году и его жестокое подавление, становление земства и суда присяжных, претендовавших на независимость от исполнительной власти, наконец, нарастание революционного движения в самой России и череда покушений на жизнь Александра II, предопределившие приостановку и свертывание реформ, вносили серьезные коррективы в видение российских реалий из окон французского посольства в Петербурге.

Но это уже тема для другого, более широкого исследования, требующего расширения хронологических рамок, по крайней мере, до конца 60-х годов XIX века. Да и сами французские политические наблюдатели в 1861–1862 годах считали, что освобождение крестьян – лишь начало реформ, которые, по их мнению, могли затянуться на долгие годы. Как справедливо заметил посол Франции в России барон де Талейран, «в этой стране все происходит медленно»⁴⁰².

В чем же значение для современного историка приведенных выше свидетельств французских дипломатов о подготовке и реализации крестьянской реформы в России?

Конечно же, они не могут быть отнесены к разряду особо ценных источников, так как не содержат в себе каких-то важных и новых (неизвестных исследователям) сведений по изучаемой теме. Поле зрения французских наблюдателей ограничивалось преимущественно двумя столичными центрами (Санкт-Петербург и в меньшей степени – Москва). О том, что происходило в остальных частях огромной Российской империи, дипломаты могли судить лишь по косвенным, далеко не всегда проверенным данным. В этом смысле их видение России не было широким и тем более, панорамным. На рубеже 50—60-х годов XIX в., когда готовилась крестьянская реформа, дипломаты, например, мало интересовались настроениями либеральной интеллигенции. Внимание к ней начнет возрастать лишь с середины 60-х годов, когда в обществе развернется дискуссия о земстве и университетской реформе.

Зато они очень хорошо были информированы о настроениях и тенденциях в правительственных и придворных сферах Санкт-Петербурга, и именно в этом отношении их донесения в Париж представляют очевидный интерес. Для исследователя, занимающегося данной проблематикой, свидетельства французских дипломатов могут быть полезны, прежде всего, теми оценками событий и их главных участников (император Александр II, министры, губернаторы, предводители дворянства), которые дипломаты выносили в ходе проведения крестьянской реформы. Эти оценки, наряду с материалами, публиковавшимися на страницах французской печати, в определенной степени формировали общественное мнение во Франции относительно того, что происходило в России на рубеже 50—60-х годов XIX века.

Россия и Франция: XVIII–XX века.

Вып. 8. М.: Наука, 2008. С. 166–194.

Российско-французские отношения и польское восстание 1863 года

Польша с давних пор была камнем преткновения в отношениях России с Францией. Для Москвы, как позднее и для Петербурга, Речь Посполитая была историческим противником, с которым Россия с конца XVI в. вела непрерывные войны. В то же самое время Польша – давний исторический союзник Франции, важнейший элемент так называемого «восточного барьера» (Швеция, Польша, Турция). Воздвигнутый французской дипломатией на рубеже XVI–XVII вв. первоначально для противодействия гегемонистским устремлениям испанских и австрийских Габсбургов, «восточный барьер» с начала XVHI столетия приобрел и антироссийскую направленность с целью сдерживания экспансии России в восточноевропейском и черноморско-балканском направлениях.

Обе страны – Францию и Польшу – связывали тесные политические и династические узы. Один из сыновей Екатерины Медичи, Генрих Анжуйский, в 1573 г. был даже избран королем Польши, откуда через год, обманув поляков, тайно бежал во Францию, где открылась более привлекательная вакансия, и где он стал править под именем Генриха III. Спустя полтора столетия, в 1725 г., 15-летний Людовик XV, по настоянию тогдашнего регента, герцога Бурбонского, сочетался браком с 22-летней Марией Лещинской, дочерью изгнанного русскими из Польши короля Станислава. А спустя еще двадцать лет, дочь короля Польши Августа III Саксонского стала супругой дофина, наследника французского престола.

Франция неоднократно, хотя и не всегда последовательно, но всегда демонстративно, выступала защитницей Польши от покушений на ее территориальную целостность со стороны более сильных соседей – России, Австрии и Пруссии. Тем не менее, по разным причинам, она не предприняла никаких решительных действий, чтобы не допустить ликвидации Польши как независимого государства в результате трех разделов – в 1772, 1793 и 1795 гг. «Франция, – отмечал французский историк, – не всегда проводила в отношении Польши политику рыцарской дружбы и бескорыстия, как это услужливо повторяет пропаганда, заботящаяся лишь о том, чтобы увековечить полезное вопреки истине…

Министры наших королей имели в виду исключительно интересы своей страны и никогда не руководствовались соображениями сентиментального свойства. Они были хорошо информированы о том, что происходит в Польше; они холодно осуждали происходящее там и оказывали ей поддержку в самой незначительной степени»⁴⁰³.

Даже Наполеон с его попыткой создания герцогства Варшавского (1807–1815) как прообраза возрожденной Польши, преследовал, прежде всего, интересы своей империи. Польша, во всяком случае, до 1812 г., была для него разменной картой в игре с Александром I, в переговорах с которым он неоднократно увязывал польский вопрос с женитьбой на младшей сестре царя, в чем, как известно, ему было отказано.

Как у самого императора французов, так и у его сподвижников, можно найти немало свидетельств того, что Наполеон не рассматривал всерьез восстановление Польши в ее исторических границах и в ее былом значении. Она могла быть лишь составной частью наполеоновской империи.

Как бы то ни было, поляки, принявшие самое активное участие в походе Великой армии в Россию, навсегда остались признательны Наполеону и Франции за отмену крепостного права, ликвидацию сословного неравенства и введение Гражданского кодекса («Кодекса Наполеона») на территории герцогства Варшавского. Они искренне верили в то, что Наполеон поможет им возродить независимую Польшу в ее прежнем величии.

В то время как во внешней политике Франции «польский вопрос» всегда был подчинен собственным государственным интересам, диктовавшим постоянные компромиссы с другими участниками европейского концерта держав, во французском гражданском обществе издавна существовала искренняя солидарность с народом Польши, мечтавшим о национальной независимости. Такое противоречие в полной мере проявилось во время польского восстания 1830–1831 гг.

Франция, отвергнувшая в июле 1830 г. режим Реставрации Бурбонов, требовала от «короля-гражданина» Луи-Филиппа и его правительства решительной поддержки восставших поляков. Однако пришедшие к власти либералы и сам король, озабоченный устойчивостью своего «республиканского трона», не пошли навстречу общественным настроениям. Выразив осторожное осуждение карательных действий русских войск в Польше, Июльская монархия этим и ограничилась, отвергнув саму возможность военного вмешательства в дела «русской» Польши. Глава либерального кабинета Казимир Перье заявил 11 сентября 1831 г. в Палате депутатов: «Франция никому не даст право принуждать себя сражаться за другой народ; французская казна, как и французская кровь, принадлежат только Франции»⁴⁰⁴. При голосовании большинство депутатов (214 человек) поддержали позицию правительства. За оказание военной и иной помощи восставшим полякам высказался 161 депутат. Таким образом, преобладавшие во французском обществе полонофильские настроения не нашли поддержки у правительственного большинства Палаты депутатов.

После подавления польского восстания многие из его участников нашли убежище во Франции, где встретили самый радушный прием со стороны общества. Польская диаспора, численность которой возросла до пяти тысяч человек, развернула энергичную пропаганду в пользу независимости Польши, что служило предметом постоянных выяснений отношений между русским посольством в Париже и французским Министерством иностранных дел. Кабинет Луи-Филиппа, как мог, пытался ограничить чрезмерную активность польской эмиграции, но должен был считаться с общественными настроениями.

В поддержку поляков выступали не только левые либералы и республиканцы, но и клерикалы, озабоченные притеснениями католической и униатской церквей в Царстве Польском, на Украине и в Белоруссии. Свидетельством общественного внимания к польскому делу стало открытие в 1840 г. в Коллеж де Франс кафедры славянских языков и литературы, которую в течение четырех лет возглавлял классик польской литературы Адам Мицкевич.

Вторая империя, пришедшая на смену Июльской монархии и эфемерной Второй республике, унаследовала, среди прочего, и устойчивые полонофильские настроения в обществе. Народная монархия, провозглашенная Наполеоном III, в еще большей степени, чем либеральная Июльская, вынуждена была считаться с этими настроениями. Многие, прежде всего, в Польше, да и в самой Франции, надеялись, что Луи-Наполеон продолжит дело восстановления польской государственности, начатое его дядей в 1807 г.

Но Наполеон III оказался не меньшим прагматиком, чем его великий предшественник. Возрождение Франции, освобождение ее от ограничений Венского мира 1815 г., было для него несравнимо более важным делом, чем забота о несчастной Польше. После победы над Россией в 1856 г. он попытался было поднять польский вопрос на Парижском конгрессе, но встретив твердый отпор со стороны молодого императора Александра II, отказался от этого намерения. В то время Наполеон III начал разыгрывать «русскую карту», надеясь склонить царя к поддержке своих экспансионистских притязаний в Европе в рамках взятого им курса на достижение «согласия» с Россией. В активе начатого по взаимному желанию сближения к 1863 г. уже были определенные достижения. Это и обнадеживающее согласование позиций в подходе к так называемому Восточному вопросу, в частности, на Балканах (в Черногории и Сербии). Это и благожелательный в отношении Франции нейтралитет России в австро-франко-сардинской войне 1859 г., облегчивший Наполеону III последующую аннексию Савойи и Ниццы.

Тем не менее, император французов, ставя под угрозу политику наметившегося «согласия» с Россией, продолжал раздражать царя разговорами о судьбе «многострадальной Польши». Так, в марте 1861 г. на обеде в Тюильри император, заведя разговор с русским послом графом П.Д. Киселевым о волнениях в Польше, философски изрек: «В наше время чрезмерная суровость способна лишь разжигать страсти; репрессии вызывают ответную реакцию…»⁴⁰⁵.

Эту же мысль, полтора месяца спустя, Наполеон III повторил в личном письме Александру II, заверив царя, что распространяемые слухи о соучастии французских «агентов» и французского «золота» в разжигании беспорядков в Польше не соответствуют действительности. Одновременно Наполеон просил Александра понять затруднительность своего положения по той причине, что во Франции существуют «давние симпатии» к Польше⁴⁰⁶.

Осторожная настойчивость Наполеона III в польском вопросе во многом объяснялась как исторической традицией французской солидарности с поляками, так и давлением, которое он постоянно ощущал в своем ближайшем окружении, где образовалось нечто вроде «польской партии», зачастую составленной из людей лично ненавидящих друг друга – таких, например, как «красный принц» Наполеон-Жером и императрица Евгения.

Кузен императора был дружен не только с республиканцами, но и с польской эмиграцией, чьим адвокатом слыл в общественных кругах. Он использовал любой случай, чтобы высказаться в защиту «угнетенной Польши». Принц Наполеон не изменил этой привычке даже на встрече с Александром II в Варшаве в сентябре 1858 г., чем возмутил царя и чем сорвал подписание ряда подготовленных князем А.М. Горчаковым и французским послом в Петербурге герцогом Луи Наполеоном де Монтебелло важных документов. И Горчаков, и сам император Александр пребывали в недоумении – высказал ли принц собственное мнение или это мнение Наполеона III?

По-своему о Польше радела и французская императрица Евгения, озабоченная положением польских католиков. Конечно, она делилась с супругом не только своими личными опасениями. Императрицу не без оснований считали во Франции покровительницей клерикалов, которые настаивали на более решительной защите интересов католической церкви, будь то в Италии, в Мексике⁴⁰⁷ или в Польше. Клерикалы, идейным рупором которых был известный литератор Шарль Форб граф де Монталамбер, напрямую связывали дело католицизма с независимостью Польши⁴⁰⁸.

В разговорах с русским послом Киселевым на тему Польши императрица Евгения могла себе позволить говорить более откровенно, чем Наполеон НЕ На аудиенции, данной Киселеву 16 октября 1862 г., императрица среди прочего сказала: «…если бы спросили меня, я посоветовала бы оставить поляков самим себе, предоставя им выбрать себе короля. Россия, при своем могуществе, всегда будет стоять выше, будет сильнее и у себя, и в отношении других; всякие другие мнимые примирения, которые выдумают, не установят прочного спокойствия, столь желаемого Европою и которого тоже должна желать и Россия. Я говорю в интересах Польши и в то же время в интересах России и Европы»⁴⁰⁹.

Со своей стороны, и граф Киселев, и сменивший его в октябре 1862 г. в Париже барон А.Ф. Будберг многократно обращали внимание французского правительства, да и самого императора Наполеона на подстрекательскую и ничем не ограничиваемую деятельность польской эмиграции во Франции по разжиганию антирусских настроений. Под давлением этих настойчивых представлений МВД и парижская префектура полиции были вынуждены время от времени вмешиваться и принимать определенные ограничительные меры против наиболее радикально настроенных польских эмигрантских организаций, направлявших своих эмиссаров в Польшу для возбуждения там беспорядков. Так, осенью 1862 г. французская полиция пресекла деятельность одной из эмигрантских групп, наладивших канал поставки оружия и пропагандистской литературы в Польшу. По этому поводу наместник в Царстве Польском великий князь Константин Николаевич просил российское посольство передать свою благодарность императору Наполеону III⁴¹⁰.

В начале января 1863 г. полиция задержала в Париже трех поляков, один из которых (Игнатий Шмиелевский) подозревался в соучастии в подготовке покушения на жизнь великого князя Константина Николаевича в Варшаве в июле 1862 г. Он был арестован, а двое других – в 24 часа высланы за пределы Франции⁴¹¹.

Но это были лишь отдельные из многочисленных групп, готовивших восстание в Польше. Другие продолжали действовать, усилив меры конспирации. То, что восстание неизбежно, российское посольство в Париже предупреждало Петербург с октября 1862 г. Называлась даже точная дата – 29 ноября 1862 г., приходившаяся на очередную годовщину начала восстания 1830 г.⁴¹²

В начале декабря 1862 г. один из тайных осведомителей посольства, некий М. Леруа, назвал новое время выступления заговорщиков – конец января 1863 г. Он же сообщил, что восстание готовит Центральный национальный комитет, часть членов которого находятся в Париже⁴¹³. В полученной информации был указан точный адрес их проживания.

Сменивший графа Киселева в должности посла во Франции барон А.Ф. Будберг, не раскрывая, разумеется, имени осведомителя, сообщил префекту парижской полиции о подготовке восстания, потребовав арестовать заговорщиков, намеревавшихся со дня на день отправиться из Парижа в Варшаву. В ночь с 20 на 21 декабря полицейский наряд явился по указанному адресу, где были задержаны четверо поляков, оказавшихся членами Военной комиссии ЦНК. Среди них был и «чрезвычайный комиссар» ЦНК Годлевский.

Из найденных на квартире бумаг следовало, что арестованные члены Военной комиссии занимались отправкой в Польшу оружия для повстанцев, а само оружие поступало из Англии. Подготовленная ими очередная партия должна была быть переправлена до конца декабря через Пруссию⁴¹⁴.

Информация о предстоящем восстании в Польше, заблаговременно полученная российским посольством в Париже, подтвердилась. 22 января 1863 г. вооруженные отряды польских повстанцев предприняли скоординированное нападение на гарнизоны русской армии, рассредоточенные по территории Царства Польского. Поводом к восстанию, продолжавшемуся шестнадцать месяцев, стал рекрутский набор, объявленный главой гражданской администрации при царском наместнике маркизом Александром Велепольским, хотя причины этого восстания, разумеется, были куда глубже⁴¹⁵.

Революционный взрыв со всей очевидностью свидетельствовал и о провале либерального курса, проводившегося назначенным в июне 1862 г. наместником Царства Польского великим князем Константином Николаевичем и его ближайшим сподвижником А. Велепольским. Поляки ясно дали понять, что никакие либеральные послабления не способны заставить их отказаться от мечты о национальном возрождении Польши⁴¹⁶.

О первой реакции в Петербурге на события в Польше посол Франции герцог де Монтебелло проинформировал Париж 30 января 1863 г.

В депеше, адресованной министру иностранных дел Э. Друэн де Люису⁴¹⁷, посол писал о полученном здесь сообщении, согласно которому, в ночь с 22 на 23 января в ряде гарнизонов в Царстве Польском произошло скоординированное массовое убийство русских солдат, застигнутых врасплох в своих казармах⁴¹⁸.

Монтебелло посетил по этому поводу вице-канцлера Горчакова. «Я не скрыл от князя Горчакова, – докладывал посол, – что в Европе эти события могут произвести плохое впечатление, а пресса, благосклонная к полякам, о чем ему хорошо известно, постарается представить это дело таким образом, что правительство окажется провокатором, а повстанцы – жертвами». Вице-канцлер, по словам Монтебелло, согласился с ним, добавив, что «ожидает именно такой трактовки», но, со своей стороны, может сказать совершенно определенно, что речь идет о «попытке государственного переворота».

С самого начала восстания в Польше российское посольство в Париже внимательно отслеживало, как реагируют на развитие событий в Тюильри и в обществе. «Невозможно не признать, – сообщал барон Будберг в личном письме Горчакову, – что польское дело встречает здесь многочисленные симпатии, с чем не может не считаться правительство». Судя по имеющейся информации, продолжал посол, «император Наполеон может предпринять в отношении нас демарш в пользу Польши»⁴¹⁹.

Однако Наполеон III не стал спешить с демаршем. По всей видимости, он пока не предвидел того размаха, которое может принять польское восстание. Поначалу императору французов казалось, что речь идет о локальных выступлениях, каких в Польше было немало за последние годы, и которые довольно быстро подавлялись на местах. Именно поэтому первая официальная реакция тюильрийского кабинета, представленная в выступлении государственного министра Адольфа Бильо в Законодательном корпусе 5 февраля 1863 г., была весьма сдержанной. Министр сказал, что правительство Франции рассматривает волнения в Польше не более чем революционную вспышку, «что было в его устах почти синонимом слова «преступную»⁴²⁰.

По этой же причине Наполеон III первое время ограничивался осторожными предостережениями по адресу России. Во всяком случае, при встречах с Будбергом император выражал свою «обеспокоенность» и высказывал пожелания избегать в Польше применения «чрезвычайных мер»⁴²¹.

Но уже тогда, в самом начале восстания, как сообщал Будберг в Петербург, Наполеон III подвергся сильнейшему давлению со стороны общества, единодушно поднявшемуся на защиту поляков. На одной из встреч с русским послом император откровенно признался, что находится в крайне затруднительном положении: с одной стороны, опора на общественное мнение – это важнейшее условие устойчивости возглавляемого им режима; с другой – его личные и политические устремления направлены на то, чтобы сохранить добрые отношения с императором Александром. Если в ближайшее время Польша каким-то образом не успокоится, подчеркнул Наполеон, «я предвижу, что мое правительство не сможет остаться индифферентным к тому, что там происходит»⁴²².

Для того чтобы укрепить позицию Будберга в его контактах с императором Наполеоном, князь Горчаков снабжал посла всей нужной информацией и дополнительной аргументацией для обоснования действий России в Польше. В одной из шифрованных телеграмм, адресованных Будбергу, вице-канцлер подчеркивал, что «Польша становится пробным камнем в оценке ценности нашего союза с Наполеоном»⁴²³.

В противовес тому, что писала о ситуации в Польше французская печать, Горчаков заверял посла в Париже, что эта ситуация находится под контролем (что не соответствовало действительности) и в самом недалеком будущем будет нормализована. Только после этого можно будет говорить о милосердии и амнистии организаторов и участников восстания, к чему призывает император Наполеон⁴²⁴.

В личном письме, одобренном Александром II, Горчаков представил Будбергу развернутую аргументацию для бесед с Наполеоном по польскому вопросу. Посол должен был внушить императору французов, что есть три Польши. Одна – мятежная, представленная революционерами («мадзинистами»), стремящимися посеять хаос. Другая – аристократическая, озабоченная исключительно собственными интересами. «Есть еще и третья Польша, – писал Горчаков. – Это простые земледельцы, которые признают то благо, которое сделало для них правительство и которые спонтанно поддерживают его в моменты потрясений. Их здравые, но слабые голоса не так слышны, как другие, но не подлежит сомнению, что они не имеют ничего общего с зачинщиками нынешних волнений… Именно эта Польша имеет право на симпатии и поддержку Императорского правительства, и именно она дорога сердцу Императора…»⁴²⁵.

Будберг должен был напомнить Наполеону, что у России есть еще и горький опыт в отношении своенравной и эгоистичной польской аристократии, которая не захотела воспользоваться плодами дарованной Польше Александром I конституции, оставлявшей за Царством Польским ряд государственных институтов, включая национальную армию. В 1830 году мятежники спровоцировали эту армию поднять оружие против наследника того, кто даровал Польше конституцию. «Этот опыт слишком дорого обошелся и Польше, и России, чтобы позволить повторить его вновь», – резюмировал Горчаков, рекомендовавший Будбергу при первой же возможности ознакомить с содержанием своего письма Наполеона III⁴²⁶. Посол, разумеется, исполнил пожелание министра, но резоны Горчакова не произвели на Наполеона ожидаемого впечатления.

Император французов испытывал растущее давление не только со стороны общества, но и в своей семье. Слева на него давил принц Наполеон с его, по выражению Будберга, «экстравагантной программой» оказания немедленной помощи восставшим полякам. Справа – императрица Евгения с ее горячей приверженностью делу католицизма. Обо всем этом русскому послу доверительно сообщал сводный брат императора Наполеона герцог де Морни, пытавшийся спасти оказавшееся под угрозой франко-русское согласие и призывавший императора к сдержанности⁴²⁷.

Старания русофила Морни, женатого на княжне Трубецкой, стали крайне затруднительными после того, как неожиданно для Франции и других участников европейского концерта, Россия и Пруссия 8 февраля 1863 г. заключили в Петербурге конвенцию о совместной борьбе с польским восстанием, причем, инициатива в этом исходила от Берлина⁴²⁸.

Подписанная против воли Горчакова, уступившего настойчивому желанию Александра II укрепить монархическую солидарность с Пруссией, конвенция оправдала опасения вице-канцлера, настроив против России три великие державы – Англию, Австрию и Францию, вступивших в секретные переговоры о согласованных действиях в связи с ситуацией в Польше.

8 февраля 1863 г. произошло то, чего больше всего опасался Горчаков – польский вопрос из внутрироссийского, на чем всегда настаивал Петербург, становился международной проблемой. В Европе неожиданно вспомнили о том, о чем прежде предпочитали не говорить – о нарушении Николаем I, отменившим в 1831 г. польскую конституцию, условий Венского мира 1815 г., относившихся к автономному статусу Польши в составе Российской империи.

Наполеон явно не желал портить отношений с Александром. Пока его министр иностранных дел Э. Друэн де Люис проводил консультации с британским и австрийским послами по вопросу положения в Польше, император выслушивал мнения других своих помощников о дальнейших действиях в отношении России.

О том, что происходило на заседаниях Совета министров, один из его участников, герцог де Морни, рассказывал барону Будбергу. Сам Морни на заседании, состоявшемся в середине февраля 1863 г. высказался за невмешательство в польские дела, считая недопустимым официально поощрять повстанцев. Его мнение поддержал Друэн де Люис, считавший, что открытая солидарность с восставшими поляками может быть воспринята как недвусмысленная поддержка Францией революционных выступлений в других странах Европы. Эжен Руэр, министр сельского хозяйства, торговли и общественных работ в принципе присоединился к двум своим коллегам, но при этом обратил внимание на необходимость учитывать господствующие в обществе либеральные настроения, а они были исключительно полонофильскими.

Решительное несогласие с Морни и Друэн де Люисом высказал министр внутренних дел граф Виктор де Персиньи, выступивший с самой резкой критикой Петербургской конвенции от 8 февраля и потребовавший достойного ответа на сговор двух держав. Кроме того, Персиньи увязал позицию Франции в польском вопросе с предстоящими в конце мая – начале июня 1863 г. выборами в Законодательный корпус. Правительство, по его убеждению, не может игнорировать всеобщих настроений в обществе в пользу поляков, иначе оно потеряет доверие избирателей и проиграет выборы.

Выслушав все мнения, Наполеон III призвал к взвешенной оценке происходящих событий, предупредив о недопустимости скоропалительных решений, которые могли бы связать руки Франции. Вместе с тем император признал существование связи между событиями в Польше и предстоящей во Франции избирательной кампанией. В этом смысле подконтрольные и близкие к правительству газеты и журналы должны «дать определенное удовлетворение настроениям либеральной общественности»⁴²⁹.

Наполеон продолжал консультации с русским послом, справедливо полагая, что сговор России с Пруссией изменил прежние подходы к положению в Польше, поставив другие европейские державы перед необходимостью реагировать на интернационализацию польского вопроса. Об этом Наполеон откровенно сказал Будбергу 9 марта на данной послу аудиенции⁴³⁰.

«Вы могли убедиться, – начал разговор император, – что в начале восстания я старался держаться в стороне от этого дела, которое непосредственно меня не затрагивало. Теперь же, с его развитием, все осложнилось. Мне будет невозможно уклониться от дипломатического демарша. Поверьте, у меня нет намерения ссориться с Россией, но я, как и Англия⁴³¹, не могу поступить иначе, потому что это польское дело, вызвав большое волнение в Европе, приобрело общеевропейский характер. Я говорю вам это совершенно откровенно, так как не вижу никакой возможности избежать подобного демарша. Я нахожусь во главе правительства, которое должно считаться с общественным мнением, особенно в тех случаях, когда оно выражается столь единодушно».

Будберг обратил внимание Наполеона на сомнительность ссылок британского кабинета на Венский договор 1815 г., который, как известно, «был направлен, прежде всего, против Франции»⁴³².

«Безусловно, договор 1815 г. был заключен против Франции, – живо отреагировал император, – и мы не заинтересованы в том, чтобы он был увековечен. Но польские дела силой обстоятельств приобрели общеевропейский характер⁴³³, и я не могу не признать, что они становятся объектом европейского согласия».

Русский посол попытался парировать утверждение Наполеона относительно общеевропейского значения восстания в Польше. «Но тогда какую интерпретацию, по-вашему, можно было бы ему дать?» – спросил император.

Будберг предложил посмотреть на проблему иначе. Вот, если восстание выйдет за пределы Польши, чего, разумеется, никто не хочет, то только тогда оно приобрело бы «европейский характер», а пока речь идет исключительно о внутреннем деле России. Именно по этой причине император Александр никогда не согласиться обсуждать польский вопрос на международной конференции, как того хотел бы кое-кто в Европе.

«Мне говорят, – заметил Наполеон, – что многие русские считают, что их страна только выиграет, если освободится от Польши».

«Сир, если среди русских и есть такие люди, то могу вас уверить, что во всех странах можно найти людей, рассуждающих о вопросах, в которых они не разбираются», – отреагировал Будберг. И чтобы не оставлять у французского императора малейших иллюзий относительно намерений Александра II, посол продолжил: «Сир, всякая попытка восстановить независимое Польское королевство не оставит России другого выхода, как мобилизовать все силы для того чтобы подавить ее».

«Но это еще не все, что я хотел бы сказать», – воскликнул Наполеон, и развернул перед Будбергом заманчивую, как ему представлялось, перспективу получения Россией ощутимой компенсации за утрату Польши на Востоке, к которому, как он сказал, «вы имеете естественное тяготение».

«Но кто вам сказал, Сир, что у нас есть планы завоеваний на Востоке? – ответил посол, – Я вас уверяю, что в мыслях императора нет более далекой мысли, чем эта»⁴³⁴.

На этом разговор был окончен, оставив обе стороны при своем мнении.

Линия поведения Будберга получила полное одобрение в Петербурге. «Император рекомендует вам, мой дорогой барон, держаться занятой Вами позиции – достойной, сдержанной, без какой-либо раздражительности, – писал ему Горчаков в личном письме. – Император Наполеон должен продолжать поддерживать иллюзию относительно наших близких отношений…»⁴³⁵.

Между тем польский вопрос продолжал быть предметом обсуждения на заседаниях французского правительства. По окончании одного из таких заседаний, состоявшегося в середине марта 1863 г., Наполеон, как сообщил позднее Будбергу герцог де Морни, попросил его задержаться. Император поделился с братом своим серьезным беспокойством относительно перспектив отношений с Россией, а затем, как бы рассуждая вслух, сформулировал неожиданное предложение, хорошо зная, что Морни доведет его до сведения князя Горчакова, с которым тот состоял в личной переписке. Самое лучшее, что Александр II мог бы сделать для успокоения Европы, сказал Наполеон, это «дать независимость Польше под скипетром одного из членов своей семьи»⁴³⁶. Французский император имел в виду великого князя Константина Николаевича, чьи либеральные убеждения были ему хорошо известны.

Предложение Наполеона III немедленно было передано в Петербург, где его отвергли самым решительным образом. Идея независимой Польши, в какой бы то ни было форме, была абсолютно неприемлема для царя. «…Подобное разрешение вопроса было отвергнуто Александром II с таким высокомерием, – отмечал профессор Антонен Дебидур, авторитетный историк европейской дипломатии XIX века, – что Наполеон III, гордость и достоинство которого были в свою очередь уязвлены, внезапно позволил увлечь себя соблазну восстановить Польшу вопреки воле русского императора. Его всегда склонное к самым широким и фантастическим комбинациям воображение породило тотчас же план, осуществление которого коренным образом изменило бы карту Европы»⁴³⁷.

В основе этого поистине фантастического плана лежала идея тесного франкоавстрийского союза, который должен был заменить для Франции союз с Россией, а его центральным пунктом – независимая Польша в новых границах, расширенных, в том числе, и за счет австрийской Галиции, которую еще недавно Наполеон III настойчиво предлагал Александру II. Австрия должна была отказаться и от Венецианской области, которую ей с большим трудом удалось сохранить за собой в результате неудачной для нее австро-франко-сардинской войны 1859 г.

Австрии предлагалась компенсация за счет турецких владений на Адриатическом побережье, а также Силезия, которая должна быть отторгнута от Пруссии. Кроме того, Франция обещала всемерно содействовать возвращению прежнего господствующего влияния Австрии в Германском союзе. К Турции, по плану Наполеона, перейдет часть территории Северного Кавказа⁴³⁸. Самое удивительное, и в Вене не могли не обратить на это внимание, в плане Наполеона никак не были обозначены интересы и намерения Франции, что само по себе вызывало к нему подозрительное отношение. Ни для кого не была секретом давняя мечта императора французов «округлить» границы Франции не только в Северной Италии, но и по левому берегу Рейна, что напрямую затрагивало интересы Пруссии и ее союзников в Германии. К тому же, попытка реализации плана автоматически означала европейскую войну, на что ослабленная Австрия пойти не могла. «Вена сочла, что новые потрясения в Европе после тех, жертвой которых она стала в 1859 г., нежелательны», – заметил по этому поводу современный французский исследователь европейской дипломатии XIX века⁴³⁹.

Неодобрительно отнеслись к идее Наполеона и в Лондоне, с которым Вена посчитала необходимым проконсультироваться на этот счет. Пальмерстон давно желал расстроить хрупкое, но, тем не менее, опасное в его глазах, франкорусское согласие и вернуть Францию на путь следования за курсом Великобритании, как это было во времена Луи-Филиппа, накануне и в ходе Крымской войны. Чрезмерная самостоятельность и активность Наполеона III внушала серьезные опасения сент-джеймскому кабинету.

Восстание в Польше дало Пальмерстону долгожданный случай для реализации его намерений в отношении Франции и России. В начале марта 1863 г, предварительно договорившись с Веной, Лондон предложил Парижу совместные трехсторонние действия в защиту восставшей Польши. Наполеон с готовностью устремился в ловушку, устроенную для него Пальмерстоном, тем более что в перспективе предстоявших в конце мая выборов в Законодательный корпус необходимо было дать удовлетворение общественным настроениям, требовавшим разрыва с Россией.

Будберг в начале апреля сообщал в Петербург, что повсюду, где бы ни появлялся на публике Наполеон, парижане встречают его двумя возгласами: «Vive l’Empereur! Vive la Pologne!» И все же, по мнению посла, «император Наполеон пока еще испытывает некоторые колебания в том, чтобы порвать отношения с Россией»⁴⁴⁰.

В то время, когда Будберг составлял свою депешу, Париж, Лондон и Вена уже завершили согласование совместного демарша по польскому вопросу. В середине апреля послы трех держав в Петербурге получили указания представить Горчакову соответствующие ноты, в которых их правительства настаивали на принятии мер «для предотвращения кровопролития в Польше»⁴⁴¹.

Французская нота в отличие от британской, составленной в резких выражениях, была выдержана в более сдержанных тонах. Акцент в ней делался на том, что польский вопрос с расширением восстания и привлечением значительных сил русской армии для его подавления, приобрел общеевропейское звучание, и потому нуждается в обсуждении на международном конгрессе.

В сопроводительном письме, адресованном послу в Петербурге герцогу де Монтебелло, министр иностранных дел Э. Друэн де Люис просил его обратить особое внимание царя и вице-канцлера Горчакова на то, что непрекращающееся в Польше пролитие крови «вызывает всеобщие и глубокие переживания», что нынешние прискорбные события тюильрийский кабинет не считает случайными и преходящими. Периодические потрясения, которые происходят в Польше, – это симптомы застарелой болезни, давно требующей принятия серьезных мер. В письме выражалась надежда на то, что в Петербурге с пониманием отнесутся к озабоченности французского правительства положением в Польше и согласятся на мирное урегулирование польской проблемы⁴⁴².

В ожидании реакции Александра II на предложение о созыве нового европейского конгресса Наполеон III начал демонстративную игру с общественным мнением, которое требовало оказать польским повстанцам прямую военную помощь. Затеяв эту игру, французский император, помимо прочего, рассчитывал подтолкнуть царя к принятию своего предложения. Путем организации дезинформационных публикаций во французской и иностранной печати он сумел создать впечатление о намерении своего правительства пойти навстречу общественным настроениям, чем вызвал серьезную обеспокоенность в Петербурге. 10 апреля 1863 г. Горчаков шифром телеграфировал Будбергу: «Проверьте, соответствует ли действительности намерение Наполеона просить разрешения на прохождение армии через территорию Германии…»⁴⁴³. На следующий день последовала еще одна шифротелеграмма тому же адресату: «Нас уверяют, что Франция пригласила наиболее влиятельные германские государства присоединиться к демаршам в защиту Польши. Проверьте.»⁴⁴⁴.

Будберг получил указание разъяснить тюильрийскому кабинету, что всякое иностранное вмешательство в польские дела способно лишь их осложнить. Когда Наполеон III будет ссылаться на французское общественное мнение, требующее защитить поляков, говорилось в инструкции Горчакова, посол должен отвечать в том смысле, что император Александр II тоже связан общественным мнением в своей стране, а оно, за исключением отдельных личностей, единодушно высказывается за сохранение Польши в составе Российской империи. Уже по этой причине, не говоря о других, царь не может пойти против воли народа и давних исторических традиций своего государства. «Перед лицом такого единодушия, – отмечалось в инструкции, – любое внешнее вмешательство рассматривалось бы русской нацией как давление, несовместимое с достоинством, суверенитетом и честью страны»⁴⁴⁵.

О том, что общественное мнение в России поддерживает правительство и его политику в Царстве Польском, сообщал в своих донесениях из Петербурга герцог де Монтебелло. В обзоре внутреннего положения страны посол Франции отмечал, что одновременно с национальным восстанием в Польше в самой России, в ее поволжских губерниях и в ряде других районов империи, происходят крестьянские волнения, но они никак не связаны с польскими событиями. Их причина – претворение в жизнь манифеста 19 февраля 1861 г. об освобождении крестьян. Крестьянские выступления, отмечал Монтебелло, оживили здесь активность «революционной партии», но все это не способно подорвать единство России. Важнейшим гарантом такого единства, по убеждению посла, является армия, готовая до конца «исполнить свой долг».

«Ваше превосходительство может быть уверен в том, – подчеркивал Монтебелло в депеше министру иностранных дел Друэн де Люису, – что в случае войны все классы в России объединятся в едином чувстве патриотизма»⁴⁴⁶.

Думал ли всерьез император французов в 1863 г. о военном столкновении с Россией?

Этим же вопросом задаются и некоторые современные историки Второй империи. «Наполеон всегда симпатизировал польскому делу, – отмечает один из них. – Безусловно, он желал бы видеть польское государство восстановленным. Однако следует ли ради воплощения этого идеала начинать новую европейскую войну?..

Для того чтобы вмешаться в Польше, существовала только одна возможность – переброска войск через Балтийское море. Но для этого необходима помощь англичан, которые хотели ограничиться дипломатическим давлением. Тогда Наполеон нашел другое решение – созвать европейский конгресс, как это было сделано на исходе Крымской войны, и навязать России новую карту Европы»⁴⁴⁷.

В действительности Наполеон III всерьез никогда не думал о войне за независимую Польшу. У него не было таких намерений, да и возможностей, учитывая, что в то время Франция увязла в мексиканской авантюре. К тому же ни Англия, ни Австрия, ни тем более Пруссия не допустили бы развязывания войны в центре Европы, тем более ради спасения восставших поляков. Ведь независимость «русской Польши» неотвратимо поставила бы вопрос о судьбе польских земель, доставшихся по трем разделам Австрии и Пруссии.

Но разговоры о самой вероятности такой войны должны были нервировать Петербург, побуждая его к большей сговорчивости в вопросе созыва нового европейского конгресса. Помимо прочего, французский император давал удовлетворение настроениям общественного мнения накануне важных для него выборов в Законодательный корпус. Как только эти выборы прошли, подтвердив преобладающее положение бонапартистов в парламенте⁴⁴⁸, все разговоры о военной операции в Польше были прекращены, во всяком случае, в близких к правительству органах печати.

Будберг в Париже без труда разгадал немудреный замысел императора французов, имитировавшего военные приготовления. Посол докладывал в Петербург, что Франция не располагает достаточными транспортными средствами для переброски войск в Польшу через Балтийское море и могла бы рассчитывать в этом только на содействие Англии. Другой вариант – переброска войск через Германию – неизбежно вызовет опасения соседей Франции относительно ее намерений закрепиться под этим предлогом на берегах Рейна. Что реально способен сделать Наполеон, и что он уже делает, как отмечал русский посол, – так это фактически содействует направлению в Польшу французских волонтеров⁴⁴⁹.

Разумеется, правительство само не занималось набором волонтеров, но смотрело сквозь пальцы на то, как это делают французские и польские общественные организации, не препятствуя их отправке в охваченную восстанием Польшу.

Уже весной 1863 г. среди взятых в плен повстанцев все чаще стали обнаруживаться французы, преимущественно совсем молодые – 16—18-летние юноши. Об этом Горчаков с неудовольствием сообщал Монтебелло на их регулярных встречах. Так, в начале мая вице-канцлер проинформировал посла Франции о том, что под Калишем казачий отряд князя Шаховского взял в плен 36 иностранцев – французов и итальянцев, входивших в «банду» графа де Ноэ, французского подданного⁴⁵⁰.

Монтебелло информировал Париж о таких, ставших ему известными фактах, и пытался через обращения к князю Горчакову облегчить участь своих несчастных соотечественников. Объяснения с вице-канцлером на эту тему были не самыми приятными для посла, но он неизменно следовал своему долгу – отстаивать позицию своего правительства и интересы сограждан, попавших в затруднительное положение.

А в Петербурге у императора шли совещания относительно возможной реакции на совместный демарш Франции, Англии и Австрии. В конечном счете, было решено ноты трех держав вежливо отклонить, но обещать амнистию польским повстанцам, если они в предложенный им срок сложат оружие⁴⁵¹.

Такой ответ не устраивал Наполеона III, пытавшегося показать остальной Европе, что он делает для независимости Польши больше, чем кто-либо другой, а своим подданным – больше, чем это делал предыдущий защитник угнетенных поляков, король Луи-Филипп. «Независимость королевства [Польши], по всей видимости, составляет доминирующую мысль Наполеона III и Друэн де Люиса», – констатировал Горчаков⁴⁵². «Французское правительство продолжает свой крестовый дипломатический поход против нас», – писал он барону Будбергу⁴⁵³.

Не получив удовлетворения требований, содержавшихся в апрельских нотах трех держав, император Наполеон выступил инициатором второго коллективного демарша в отношении России. 17 июня 1863 г. герцог де Монтебелло вручил Горчакову новую ноту по польскому вопросу, составленную в более решительных тонах, чем предыдущая. Одновременно вице-канцлер получил аналогичные ноты от послов Англии и Австрии. В этих документах содержалось шесть основных требований к России: полная и всеобщая амнистия в Польше; созыв там представительного собрания, как это было в ноябре 1815 г.; предоставление Польше местной автономии; обеспечение всех прав католической церкви; введение польского языка в качестве официального в правительственных и судебных учреждениях, а также в системе образования; принятие приемлемой для поляков системы рекрутских наборов⁴⁵⁴.

По получении этих требований Александр II взял паузу, затянувшуюся на месяц. Он хорошо знал, что между Парижем, Лондоном и Веной нет единства в подходе к польскому вопросу, и занял выжидательную позицию, будучи уверен, что существующие между ними разногласия неизбежно вскроются. Для такой уверенности у царя были серьезные основания. Еще 14 марта 1863 г., т. е. за месяц до апрельского демарша трех держав, Александр II услышал от британского посла лорда Нэпира неожиданное признание. Выразив сожаление относительно беспорядков в Царстве Польском, посол вместе с тем заметил, что протестантская Великобритания не может желать восстановления независимости католической и франкофильской Польши и что религиозные и материальные интересы Британской империи сближают ее позицию в польском вопросе скорее с позицией России и Пруссии, но не восставших поляков. Что касается демонстративного осуждения действий России, то оно, как заверил царя посол, адресовано главным образом английским избирателям⁴⁵⁵.

Позиция Англии объяснялась просто. Сент-джеймский кабинет был обеспокоен настойчивым желанием Наполеона III пересмотреть договора 1815 г., а также его амбициозными планами в Мексике. В то же время, выставляя французского императора инициатором антироссийских демаршей, Г.-Дж. Пальмерстон и министр иностранных дел Дж. Рассел пытались расстроить и без того хрупкое согласие между Францией и Россией.

Конфиденциальная информация, полученная от лорда Нэпира, укрепила императора и вице-канцлера в решимости отвергнуть предъявленный 17 апреля России ультиматум.

Ответ на второй демарш был дан через месяц, 13 июля 1863 г., в форме депеш Горчакова российским послам в Париже, Лондоне и Вене с последующей передачей их правительствам трех стран. Ответ был резко отрицательным. Попытки извне вмешаться в польские дела объявлялись недопустимыми, а все шесть требований решительно отклонялись и не подлежали обсуждению.

Передавая полученную от Горчакова депешу Друэн де Люису, барон Будберг объявил французскому министру, что все необходимые свободы и гражданские права в Польше могут быть восстановлены только после подавления восстания, но никак не раньше. Одновременно посол заметил, что «терпимость, проявляемая французским правительством к агитации в пользу поляков, – главная причина продолжающегося восстания»⁴⁵⁶. На это замечание Друэн де Люис, как писал Будберг, «ответил мне в язвительном тоне, что он категорически отвергает всякие подобные инсинуации» и напомнил, что парижская префектура неоднократно пресекала подрывную деятельность польских заговорщиков. В то же время, подчеркнул министр, «французское правительство не могло в сложившихся обстоятельствах открыто идти против общественного мнения, симпатизировавшего польскому делу, но оно ни в коей мере не поощряло поляков; напротив, правительство делало все для того, чтобы их успокоить»⁴⁵⁷. В завершение беседы Друэн де Люис напомнил русскому послу, что польский вопрос приобрел международное звучание не в результате действий Франции, а после подписания Россией и Пруссией 8 февраля известной конвенции⁴⁵⁸.

Прямым следствием антироссийских демаршей Франции, Англии и Австрии, породивших у поляков иллюзии в успехе дипломатического давления на Россию, стал отказ повстанцев от предложенной им амнистии в обмен на прекращение вооруженного сопротивления. Летом 1863 г. восстание разгорелось с новой силой, вызвав расширение и ужесточение репрессий в Царстве Польском. В этих условиях, получив из Петербурга категорический отказ удовлетворить их требования, Франция и Англия попытались усилить давление на Россию.

Монтебелло и лорд Нэпир делали Горчакову все более угрожающие представления, на которые всякий раз получали элегантно оформленные, но решительные по смыслу ответы: Россия не намерена обсуждать с кем-либо положение в Польше.

В резко обострившейся обстановке Пальмерстон и Рассел хотели бы предоставить Наполеону III сомнительную честь инициатора дипломатического разрыва с Александром II, но император французов проявил в данном случае осмотрительность. Будберг передал в Петербург одно из высказываний Наполеона III на этот счет: «Будьте уверены, что я не сделаю здесь ничего без Англии и Австрии»⁴⁵⁹.

На исходе лета 1863 г. Будберг констатировал, что обсуждение польской проблемы с Наполеоном и его министрами окончательно зашло в тупик, отражая возросшую напряженность в отношениях между Россией и Францией⁴⁶⁰.

Польская эмиграция во Франции всеми доступными способами поощряла антирусский настрой французского правительства. Один из лидеров польских эмигрантов князь Владислав Чарторыйский писал 23 сентября 1863 г. министру иностранных дел Друэн де Люису: «Благодаря инициативе французского правительства, голос Польши, борющейся за свободу и независимость, был услышан европейскими правительствами»⁴⁶¹. Любопытно, что министр посчитал необходимым переслать копию этого письма в Петербург, герцогу де Монтебелло.

Французский посол внимательно отслеживал борьбу группировок в окружении царя по польскому вопросу. Он констатировал падение влияния либералов во главе с великим князем Константином Николаевичем. Именно на него, как на наместника в Царстве Польском, консервативная партия возлагала ответственность за восстание поляков, ставшее возможным вследствие недопустимой слабости, проявленной великим князем в Польше⁴⁶².

В конечном счете, как сообщал в Париж Монтебелло, противникам великого князя удалось добиться его отставки с поста наместника в Польше, где было покончено с либеральными экспериментами⁴⁶³.

Будберг, со своей стороны, информировал Петербург о том, что французская дипломатия может отказаться от прежде согласованных с Россией действий на Востоке и вернуться к антироссийской политике, характерной для начала 1850-х гг. В одной из депеш он процитировал Наполеона III, сказавшего по этому поводу: «В политике России восточные дела имеют первостепенное значение, но ей нужен союз с Францией, так как она не сможет найти здесь общий язык, ни с Англией, ни с Австрией»⁴⁶⁴. Это могло означать, что условием дальнейшей поддержки интересов России на Востоке французский император считает ее уступки в Польше.

Очевидный кризис в отношениях между Францией и Россией попытался преодолеть герцог де Морни, стоявший у истоков франко-русского согласия в 1856–1857 гг. Председатель Законодательного корпуса, как сообщал в Петербург барон Будберг, настойчиво внушал своему сводному брату ошибочность курса, проводимого Друэн де Люисом, и настаивал на замене министра иностранных дел. Чрезмерный полонофильский крен в политике Франции, по мнению Морни, опасен как для национальных интересов Франции, так и для правящей династии, у которой, по его словам, «во всей Европе имеется лишь один искренний союзник – Россия». Это основополагающее соображение должно доминировать над всеми другими, второстепенными. «Друэн не Люис, – настаивал Морни перед императором Наполеоном, – это адвокат, который ради произнесения яркой защитительной речи, способен забыть об интересах своего клиента». А эти интересы требуют сохранения и укрепления отношений с Россией, а не их разрушения, чем занимается нынешний министр иностранных дел⁴⁶⁵.

Наполеон, как сообщал Будберг со слов Морни, пытался защитить своего министра, пытающегося якобы совместить заботу о сохранении добрых отношений с Россией с очевидными симпатиями французского общества к Польше. Император подчеркнул, что он и сам желает поддерживать добрые отношения с царем, но вынужден, прежде всего, считаться с общественным мнением у себя в стране. Из тех же самых побуждений действует и его министр иностранных дел, заметил Наполеон.

Морни возразил на этот довод. Любой другой министр, сказал он, «в течение двух месяцев» нашел бы выход из существующего противоречия, но не вел бы дело к войне, как это безответственно делает Друэн де Люис.

Наполеон заверил брата, что он никогда не решился бы на войну без участия в ней Англии и Австрии, но что он продолжает настаивать на европейском характере польской проблемы, требующей коллективного обсуждения. Однако в любом случае, подчеркнул император, он не позволит втянуть себя в какую бы то ни было авантюру из-за Польши.

Непримиримость Александра II в польском вопросе побудила Наполеона III действовать иначе, отказавшись от прямого (и безуспешного) давления на царя. В августе 1863 г. он вернулся к идее европейского конгресса, попытавшись увлечь Александра II перспективой отмены на нем тех статей Парижского мира 1856 г., которые запрещали России держать военный флот на Черном море. В предложении Наполеона заключался и скрытый смысл – пересмотреть на конгрессе дискриминационные для Франции условия Венского договора 1815 г., добившись расширения ее границы на востоке по левому берегу Рейна. Россия нужна была императору французов как влиятельная сообщница в ревизии договора 1815 г.

Что касается пересмотра договора 1856 г., в чем кровно была заинтересована Россия, то Наполеон III надеялся и на этот раз обмануть Александра II. Он не мог не сознавать, что попытка пересмотра договора 1856 г. натолкнется на сопротивление Англии и Австрии, и в этом случае Франция ограничится тем, что демонстративно выразит России свое сожаление. Зато в ходе конгресса французский представитель мог бы попытаться поставить на обсуждение польский вопрос, и даже в случае неудачи Франция подтвердила бы свою репутацию самоотверженной защитницы угнетенных поляков.

Исходя из указанных соображений и расчетов, Наполеон III 4 ноября 1863 г. обратился к руководителям европейских держав с приглашением направить на конгресс в Париж своих представителей. На следующий день, выступая на открытии сессии Законодательного корпуса, император дал обоснование своим намерениям относительно предложенного им конгресса. «Договора 1815 г. перестали существовать, – заявил Наполеон. – Силой обстоятельств они уже отвергнуты почти повсеместно – в Греции, в Бельгии, во Франции и в Италии, как и в Дунайском регионе. В пользу их изменения действует Германия. Англия меняет их, уступив Ионические острова. Россия попирает их в Варшаве… Наберемся мужества для того, чтобы заменить болезненное и непрочное состояние [Европы] на здоровое и устойчивое… Объединимся же, без себялюбивых устремлений, вдохновляясь исключительно заботой об установлении такого порядка вещей, который основывался бы на правильно понятом интересе государей и народов»⁴⁶⁶.

Идея конгресса была поддержана несколькими европейскими государствами⁴⁶⁷. Иначе отнеслись к затее Наполеона в Англии. Британский премьер Г.-Дж. Пальмерстон и министр иностранных дел Дж. Рассел усмотрели в ней потенциальную угрозу для британских интересов на Черном и Средиземном морях, где Россия могла бы восстановить свое военное присутствие. Они не исключали и того, что непредсказуемый в своих действиях Наполеон III может вернуться к политике сближения с Россией в обмен на поддержку его требований исправить «несправедливые» восточные границы Франции.

Усиления России не желали и в Вене, где опасались за австрийские интересы на Балканах. Кроме того, И.Б. фон Рехберг и А. фон Шмерлинг, самые влиятельные министры в кабинете императора Франца-Иосифа, помнили и о недавнем единении России и Франции, которое так дорого обошлось Австрии. Тем не менее, Вена, преодолев колебания, согласилась прислать своего представителя на конгресс.

С оговорками французское предложение поддержал и Бисмарк, подлинный творец и проводник внешней политики Пруссии.

Горчаков, разгадавший скрытые мотивы действий Наполеона, посоветовал Александру II не спешить с ответом на предложение французского императора⁴⁶⁸. Расчет вице-канцлера в полной мере себя оправдал.

На этот раз Наполеон III получил отказ на свое предложение вовсе не из Петербурга, к чему был готов, а из Лондона, откуда меньше всего ожидал. Пальмерстон и Рассел не стали искушать судьбу. 12 ноября 1863 г. министр иностранных дел Англии лорд Рассел запросил у Друэн де Люиса дополнительных разъяснений относительно повестки дня предлагаемого конгресса. Получив и изучив эти разъяснения, Форин офис 25 ноября предельно кратко проинформировал Кэ д’Орсэ о следующем: «Ее Величество, следуя своим убеждениям и после серьезных размышлений, сочла невозможным принять приглашение Его Императорского Величества»⁴⁶⁹. Для придания большей гласности позиции Великобритании ответ, составленный лордом Расселом, был опубликован в газете «Таймс».

Неожиданное британское вето поставило крест на «великом замысле» (le Grand dessein) императора французов. Без участия Англии конгресс становился бессмысленным. «Идея конгресса, предложенного мною великим державам, – с сокрушенно констатировал Наполеон, – не была понята, как я бы того желал»⁴⁷⁰.

Провал инициативы Наполеона III вызвал заметное охлаждение между Парижем и Лондоном. Французский император начал уже подумывать о том, как восстановить подорванные отношения с Александром II, тем более что восстание в Польше к концу 1863 г. исчерпало свои ресурсы и пошло на спад. Было ясно, что в самое ближайшее время последние его очаги будут погашены⁴⁷¹. Все мои симпатии, и все мои убеждения естественным образом влекли меня к налаживанию союзных отношений с Россией, – признался Наполеон. – И вдруг, между мною и императором Александром встал этот злополучный польский вопрос, вызвав, если не ссору, то серьезное охлаждение в наших отношениях. Если бы в результате каких-нибудь комбинаций удалось закрыть этот вопрос, то мы могли бы договориться по всем другим делам. Если же решение [польского] вопроса затянется, то сближение станет невозможным»⁴⁷².

С подавлением весной 1864 г. восстания в Польше французскому правительству оставалось лишь позаботиться о сотнях новых польских беженцев, которые искали убежища во Франции. Эмиграция была деморализована. В ее рядах усилилось брожение и внутренняя борьба между различными организациями и группировками. Советник российского посольства в Париже В.Н. Чичерин в сентябре 1864 г. сообщал Горчакову о «полной дезорганизации» в рядах польской эмиграции⁴⁷³.

В целях содействия дальнейшему ее разложению посольство запросило у министра иностранных дел дополнительных субсидий (200 тыс. франков) на подкуп редакторов двух парижских газет – «Nation» и «Nord», которые согласились помещать статьи с оправданием политики России в Польше⁴⁷⁴. Запрошенная сумма была выделена, но одновременно посольство было предупреждено о недопустимости превышения расходов.

После неудачи с созывом конгресса и последующим «умиротворением» Польши Наполеон III, как свидетельствовал барон Будберг, неоднократно высказывал ему свое сожаление охлаждением отношений с Россией.

Из поведения Наполеона III во время бурных событий в Польше Горчаков, а, возможно, и Александр II, извлекли один важный для себя урок. Наверное, впервые вице-канцлер в полной мере осознал, насколько правитель может зависеть в своих действиях от общественного мнения. Разумеется, в сознании Горчакова и тем более царя, это не распространялось на Россию. Понимание того, что император французов находился под сильнейшим давлением общества, требовавшего от него оказать всю возможную помощь восставшей Польше, и потому вынужденный делать то, чего он мог и не желать, облегчило в дальнейшем некоторую нормализацию отношений Петербурга с Парижем⁴⁷⁵.

Одновременно Горчаков сохранял бдительность, не питая иллюзий в отношении революционного происхождения бонапартистского режима и непредсказуемости императора французов⁴⁷⁶. Основополагающие интересы России, по убеждению вице-канцлера, полностью разделяемому императором, диктовали ей «сближение с правительствами, которые, как и мы, больше рискуют потерять, чем выиграть от революций»⁴⁷⁷. Горчаков имел здесь в виду прежде всего Пруссию.

В том, что ресурсы русско-французского сотрудничества окончательно не исчерпаны, настойчиво убеждал царя и барон Будберг, успевший за год с небольшим пребывания по посольском посту в Париже превратиться из прежнего пруссофила, каким он всегда слыл, в последовательного сторонника сближения с Францией.

Со своей стороны, Наполеон III, уязвленный поведением Англии, провалившей его проект европейского конгресса, а вместе с ним и надежды на полную ликвидацию Венского договора 1815 г., предпринимал настойчивые попытки восстановить прежние доверительные отношения с Россией.

Тем не менее, именно восстание 1863 г. в Польше, недвусмысленно поддержанное Францией, стало тем испытанием, которого не выдержала политика российско-французского сближения, проводившаяся Петербургом и Парижем, начиная с Парижского конгресса 1856 года. В 1863 г. Александр II всерьез усомнился в надежности французского партнера, каким пытался выглядеть в его глазах Наполеон III. Именно с этого времени внешняя политика России стала постепенно переориентироваться на Пруссию, что будет иметь для Франции самые пагубные последствия.

Новая и новейшая история.

2015. № 1. С. 94—112.

Франция 1870-х годов в публицистике Ф.М. Достоевского

1870-е годы – последнее десятилетие жизни Федора Михайловича Достоевского – это время его активной публицистической деятельности, хотя сам писатель никогда не считал себя ни публицистом, ни тем более журналистом. Его размышления о современной ему российской действительности, причем не через героев своих произведений, а напрямую – это взгляд писателя-мыслителя на развитие общественной жизни в пореформенной России. Конечно же, не случаен и выбор, как бы сейчас сказали, «формата», для общения Достоевского с читающей и думающей Россией. Речь идет о «Дневнике писателя», публиковавшемся в 1873, 1876–1877 и 1880–1881 гг. – сначала на страницах еженедельника «Гражданин»⁴⁷⁸, а затем в виде самостоятельных ежемесячных выпусков⁴⁷⁹.

Помимо этого, политические взгляды «позднего» Достоевского достаточно четко представлены в его записях и подготовительных материалах к «Дневнику писателя» (1876), в рабочих тетрадях 1875–1877 гг., в Записной тетради за 1880–1881 гг., в статьях и заметках 1862–1865, 1873–1878 гг., наконец, в статьях, очерках и корреспонденции из журнала «Гражданин» за 1873–1878 гг.⁴⁸⁰

В центре внимания Достоевского-публициста всегда находились вопросы внутреннего развития России. Одновременно он осмысливал и происходившие на его глазах события международной (европейской) жизни с точки зрения внешнеполитических интересов России, как он их понимал. Восточный вопрос и судьбы балканских славян, угроза социализма в Европе, революционные события и карлистские войны в Испании, политика Англии на континенте и в Средней Азии, перспективы усиления Германии перед лицом униженной в 1871 г. Франции и слабеющей Австрии – таковы основные темы, которые привлекали внимание Достоевского.

События современной ему европейской жизни он осмысливал с позиций убежденного монархиста, истинного, как он считал, христианства (православия), славянофильства и неприятия набиравшего силу социализма. В краткой автобиографии, продиктованной Анне Григорьевне Достоевской за несколько лет до смерти, писатель говорил о себе (в третьем лице): «По убеждениям своим он открытый славянофил; прежние же социалистические убеждения его весьма сильно изменились»⁴⁸¹.

О своем категоричном отвержении социализма Достоевский говорил неоднократно. Так, в 1873 г. в статье «Одна из современных фалыпей», он писал, что «политический социализм» произошел «из нетерпения голодных людей, разжигаемых теориями (будущего блаженства)». Этот социализм, продолжал Достоевский, «покамест состоит лишь в желании повсеместного грабежа всех собственников классами неимущими, а затем «будь что будет». (Ибо по-настоящему ничего еще не решено, чем будущее общество заменится, а решено лишь только, чтоб настоящее провалилось…)»⁴⁸².

Будущее, обещаемое новомодными властителями дум, представлялось Достоевскому в самых мрачных тонах. «…Мне вот что кажется несомненным, – писал он: – дай всем этим современным высшим учителям полную возможность разрушить старое общество и построить заново – то выйдет такой мрак, такой хаос, нечто до того грубое, слепое и бесчеловечное, что все здание рухнет, под проклятиями человечества, прежде чем будет завершено»⁴⁸³. Наиболее ярко свое отношение к социализму в его русской разновидности Достоевский, как известно, выразил в романе «Бесы» (1870).

* * *

Важное место в международной публицистике писателя занимала Франция⁴⁸⁴, переживавшая на протяжении 1870-х гг. серьезные потрясения и глубокую трансформацию всей политической системы – падение Второй империи (4 сентября 1870 г.) в ходе франко-прусской войны и последовавшая за этим ожесточенная борьба между монархистами и республиканцами за будущее конституционное устройство страны.

Но даже после унизительного поражения в войне Франция не перестала быть для Достоевского «гениальной нацией», «гениальным народом»⁴⁸⁵, а Париж – столицей мира. «Неоспоримо то, – писал он в 1873 г., – что в Европе, вот уже скоро сто лет, все начинается с Франции (здесь и далее везде курсив Достоевского. – П.Ч.) и, кажется долго еще так будет продолжаться»⁴⁸⁶.

Именно из Франции, по убеждению Достоевского, в первую очередь исходила тогда опасность распространения социализма, и именно поэтому он с особым вниманием следил за развитием французской внутриполитической жизни. «…Почему Франция все еще продолжает стоять на первом плане в Европе, несмотря на победивший ее Берлин? Самое малейшее событие во Франции возбуждает в Европе до сих пор более симпатии и внимания, чем иногда даже крупное берлинское», – писал Достоевский в 1876 году. – «Бесспорно потому, – продолжал он, – что страна эта – есть страна всегдашнего первого шага, первой пробы и первого почина идей. Вот почему все оттуда ждут несомненно и “начала конца”: кто же прежде всех шагнет этот роковой и конечный шаг, как не Франция?»⁴⁸⁷.

Упомянутый Достоевским «первый шаг», который всегда делала Франция, – это серия революционных потрясений в этой стране, имевших глубокие общеевропейские последствия: революция 1789 года, похоронившая остатки абсолютизма не только в самой Франции, но и в соседних государствах⁴⁸⁸, революция, породившая Наполеона и наполеоновские войны; революции 1830 и 1848 годов, вызвавшие революционные выступления в Польше, Германии, Австрии, Италии и Испании; наконец, революция 4 сентября 1870 года, едва не спровоцировавшая широкомасштабную гражданскую войну (Парижская коммуна 1871 г.).

Современная ему Франция родилась, по убеждению Достоевского, даже не в 1789 году, а при «кровавой республике 93 года»⁴⁸⁹ в период якобинского террора, когда впервые – так полагал писатель – на целом народе были испробованы социалистические теории всеобщего равенства. «…Социализм французский есть не что иное, как насильственное (курсив Достоевского. – П.Ч.) единение человечества…», – писал он в январе 1877 г. в своем «Дневнике»⁴⁹⁰.

Идеи социализма во Франции оказались удивительно устойчивыми, несмотря на все потрясения, которые пережила страна с конца XVIII века. «Вот и в теперешней Франции, уже унылой и раздробленной духовно, – отмечал Достоевский в 1877 г., – есть еще одна из таких идей, представляющая новый, совершенно естественный фазис ее же прежней мировой католической идеи и развитие ее… – это их французский социализм. Идея эта, то есть ихний социализм, конечно, ложная и отчаянная, но не в качестве ее теперь дело, а в том, что она теперь существует, живет живой жизнью и что в исповедующих ее нет сомнения и уныния, как в остальной огромной части Франции»⁴⁹¹.

Вторая, наряду с социализмом, угроза исходившая, по мнению Достоевского, из Франции, – клерикализм, который писатель рассматривал как логическое развитие идеи католического единства и универсализма. Католическая идея во Франции, по убеждению Достоевского, оказалась живучей, несмотря на все пережитые страной со времен религиозных войн XVI в. политические и социальные потрясения. Более того, писатель настаивал на существовании органической связи между католической и социалистической идеями, выводя вторую из первой.

Главное, что объединяло эти две идеи, вопреки всей их кажущейся несовместимости – это настойчивое желание насильственно «осчастливить» человечество на неких общих началах. И французские ультрамонтаны, обожествлявшие папу Римского, которого они хотели бы видеть властителем мира, и якобинцы, поклонявшиеся Верховному Существу, и эбертисты с их культом Разума – все они с одинаковым упорством настаивали на своем монопольном праве определять истинные интересы общества и человечества в целом. «…Я, в самом разгаре девятнадцатого столетия, – подчеркивал Достоевский в «Дневнике писателя» (май – июнь 1877 г.), – называю Францию державою католической, представительницей католичества!…Франция есть именно такая страна, которая, если б в ней не оставалось даже ни единого человека, верящего не только в папу, но даже в бога, все-таки будет продолжать оставаться страной по преимуществу католической, представительницей, так сказать, всего католического организма, знаменем его, и это пребудет в ней чрезвычайно долгое время, даже до невероятности, до того, может быть, времени, когда Франция перестанет быть Францией и обратится во что-нибудь другое. Мало того: и социализм-то самый начнется в ней по католическому шаблону, с католической организацией и закваской, не иначе – до такой степени эта страна есть страна католическая!»⁴⁹².

На родство французских клерикалов и социалистов, одержимых идеей насильственного единения человечества, Достоевский указывал в другой части своего «Дневника». «Эта Франция, – писал он, – даже и потерявшаяся теперь, почти вся (здесь и далее везде курсив Достоевского. – П.Ч.), всякую религию (иезуиты и атеисты тут всё равно, всё одно), закрывавшая не раз свои церкви и даже подвергавшая однажды баллотировке Собрания самого Бога, эта Франция, развившая из идей 89 года свой особенный французский социализм, то есть успокоение и устройство человеческого общества уже без Христа и вне Христа, как хотело да не сумело устроить его во Христе католичество, – эта самая Франция и в революционерах Конвента, и в атеистах своих, и в социалистах своих, и в теперешних коммунарах своих – все еще в высшей степени есть и продолжает быть нацией католической вполне и всецело, вся зараженная католическим духом и буквой его, провозглашающая устами самых отъявленных атеистов своих: Liberte, Egalite, Fraternite – où la mort (Свобода, Равенство, Братство или смерть. – П.Ч.), то есть точь-в-точь как бы провозгласил это сам папа, если бы только принужден был провозгласить и формулировать liberte, egalite, fraternite католическую – его слогом, его духом, настоящим слогом и духом папы средних веков. Самый теперешний социализм французский, – по-видимому, горячий и роковой протест против идеи католической всех измученных и задушенных ею людей и наций, желающих во что бы то ни стало жить и продолжать жить уже без католичества и без богов его, – самый этот протест, начавшийся фактически с конца прошлого столетия (но в сущности гораздо раньше), есть не что иное, как лишь вернейшее и неуклонное продолжение католической идеи, самое полное и окончательное завершение ее, роковое ее последствие, выработавшееся веками»⁴⁹³.

Если выведение Достоевским социалистической идеи из католической может показаться небесспорным, то его предостережение о возможности прихода клерикалов к власти в слабой, едва только родившейся, Французской республике, безусловно, было обоснованным⁴⁹⁴.

Помимо очевидной склонности современной ему Франции к социализму и клерикализму, Достоевский обращает внимание на еще одну ее особенность – ярко выраженную буржуазность, доведенную французами до совершенства, до абсолюта. Здесь, надо признать, писатель приходит в противоречие с самим собой, утверждая, что буржуазность поглотила у француза («парижанина») все иные побуждения, включая известное его устремление к социальной справедливости, доказанное опытом четырех революций и бесчисленных антиправительственных выступлений. Он даже настаивает на полной девальвации знаменитых лозунгов времен первой Французской революции – Свобода, Равенство, Братство, ставших во второй половине XIX века определяющим принципом французской политической системы.

В «Зимних заметках о летних впечатлениях» (1863) Достоевский напоминает о ключевой фразе из предреволюционного (январь 1789 г.) памфлета аббата М.-Ж. Сийеса «Что такое третье сословие?».

«Всё, – отвечал автор. – Чем оно было до сих пор при существующем порядке? – задавался он другим вопросом. – Ничем».

Эта формула, обосновавшая право французской буржуазии на власть, стала для Достоевского отправным моментом для его рассуждений о деградации политического сознания французов, превратившихся менее чем за сто лет из искателей справедливости в пошлых буржуа⁴⁹⁵. «Накопить фортуну (состояние. – П.Ч.) и иметь как больше вещей – это обратилось в самый главный кодекс нравственности, в катехизм парижанина. Это и прежде было, но теперь, теперь это имеет какой-то, так сказать, священнейший вид. Прежде хоть что-нибудь признавалось, кроме денег, так что человек и без денег, но с другими качествами мог рассчитывать хоть на какое-нибудь уважение; ну, а теперь ни-ни. Теперь надо накопить денежки и завести как можно больше вещей, тогда и можно рассчитывать хоть на какое-нибудь уважение. И не только на уважение других, но даже на самоуважение нельзя иначе рассчитывать»⁴⁹⁶.

Рассуждая о лозунге Французской революции – Liberte, Egalite, Fratemite, – Достоевский, спустя семьдесят с лишним лет после его провозглашения, язвительно констатирует: «Очень хорош-с. Что такое liberte? Свобода. Какая свобода? Одинаковая свобода всем делать что угодно в пределах закона. Когда можно делать все что угодно? Когда имеешь миллион. Дает ли свобода каждому по миллиону? Нет. Что такое человек без миллиона? Человек без миллиона есть не тот, который делает все что угодно, а тот, с которым делают все что угодно. Что ж из этого следует? А следует то, что кроме свободы, есть еще равенство, и именно равенство перед законом. Про это равенство перед законом можно только сказать, что в том виде, в каком оно теперь прилагается, каждый француз может и должен принять его за личную для себя обиду. Что ж остается из формулы? Братство. Ну эта статья самая курьезная и, надо признаться, до сих пор составляет главный камень преткновения на Западе. Западный человек толкует о братстве как о великой движущей силе человечества и не догадывается, что негде взять братства, коли его нет в действительности.

Что делать? Надо сделать братство во что бы то ни стало. Но оказывается, что сделать братства нельзя, потому что оно само делается, дается, в природе находится. А в природе французской, да и вообще западной, его в наличности не оказалось, а оказалось начало личное, начало особняка, усиленного самосохранения, самопромышления, самоопределения в своем собственном Я сопоставления этого Я всей природе и всем остальным людям, как самоправного отдельного начала, совершенно равного и равноценного всему тому, что есть кроме него. Ну, а из такого самопоставления не могло произойти братства. Почему? Потому что в братстве, в настоящем братстве, не отдельная личность, не Я, должна хлопотать о праве своей равноценности и равновесности со всем остальным, а все-то это остальное должно было бы само прийти к этой требующей права личности, к этому отдельному Я, и само, без его просьбы должно было бы признать его равноценным и равноправным себе, то есть всему остальному, что есть на свете. Мало того, сама-то эта бунтующая и требующая личность прежде всего должна была бы все свое Я, всего себя пожертвовать обществу и не только не требовать своего права, но, напротив, отдать его обществу без всяких условий.

Но западная личность не привыкла к такому ходу дела: она требует с бою, она требует права, она хочет делиться – ну и не выходит братства. <…>

Поймите меня: самовольное, совершенно сознательное и никем не принужденное самопожертвование всего себя в пользу всех есть, по-моему, признак высочайшего развития личности, высочайшего ее могущества, высочайшего самообладания, высочайшей свободы собственной воли. Добровольно положить свой живот за всех, пойти за всех на крест, на костер, можно только сделать при самом сильном развитии личности…».

Далее Достоевский обращается к теме: социалист в разобщенном, индивидуализированном обществе. «…Что же делать социалисту, – пишет он, – если в западном человеке нет братского начала, а, напротив, начало единичное, личное, беспрерывно ослабляющееся, требующее с мечом в руке своих прав. Социалист, видя, что нет братства, начинает уговаривать на братство. За неимением братства он хочет сделать, составить братство. Чтоб сделать рагу из зайца, надо прежде всего зайца. Но зайца не имеется, то есть не имеется натуры, способной к братству, натуры, верующей в братство, которую само собою тянет на братство. В отчаянии социалист начинает делать, определять будущее братство, рассчитывает на вес и на меру, соблазняет выгодой, толкует, учит, рассказывает, сколько кому от этого братства выгоды придется, кто сколько выиграет, определяет, чем каждая личность смотрит, насколько тяготеет и определяет заранее расчет благ земных; насколько кто их заслужит и сколько каждый за них должен добровольно внести в ущерб своей личности в общину. А уж какое тут братство, когда заране делятся и определяют, кто сколько заслужил и что каждому надо делать? <…>

Конечно, есть великая приманка жить хоть не на братском, а чисто на разумном основании, то есть хорошо, когда тебя все гарантируют и требуют от тебя только работы и согласия. Но тут опять выходит загадка: кажется, уж совершенно гарантируют человека, обещаются кормить, поить его, работу ему доставить и за это требуют с него только самую капельку его личной свободы для общего блага, самую, самую капельку Нет, не хочет жить человек и на этих расчетах, ему и капелька тяжела. Ему все кажется сдуру, что это острог и что самому по себе лучше, потому – полная воля. И ведь на воле бьют его, работы ему не дают, умирает он с голоду и воли у него нет никакой, так нет же, все-таки кажется чудаку, что своя воля лучше. Разумеется, социалисту приходится плюнуть и сказать ему, что он дурак, не дорос, не созрел и не понимает своей собственной выгоды; что муравей, какой-нибудь бессловесный, ничтожный муравей, его умнее, потому что в муравейнике все так хорошо, все так разлиновано, все сыты, счастливы, каждый знает свое дело, одним словом: далеко еще человеку до муравейника!

Другими словами: хоть и возможен социализм, да только где-нибудь не во Франции.

И вот в самом последнем отчаянии социалист провозглашает наконец: Liberte,egalite, fraternite où la mort. Ну, уж тут нечего и говорить, и буржуа окончательно торжествует.

А если буржуа торжествует, так, стало быть, и сбылась формула Сийеса, буквально и в последней точности»⁴⁹⁷.

Все это было написано в 1862 г. когда режим Второй империи во главе с Наполеоном III казался стабильным и даже несокрушимым, когда торжество французской буржуазии представлялось окончательным. Так, по всей видимости, думал и Достоевский в 1862 году.

Между тем до крушения наполеоновской империи оставалось всего восемь лет. Впереди были злополучная франко-прусская война и поражение Франции, Сентябрьское (1870) восстание в Париже и последующая Парижская коммуна 1871 г. Революционный, социалистический потенциал во французском обществе вовсе не был исчерпан, как полагал Достоевский в начале 60-х гг. Впоследствии он и сам это понял.

Первые годы, последовавшие за падением Второй империи и подавлением Парижской коммуны, были для Франции, вернувшейся к республиканской форме правления⁴⁹⁸, временем политической нестабильности и обострившейся борьбы между республиканцами и монархистами⁴⁹⁹. По результатам выборов в Национальное собрание (февраль 1871 г.) последние получили там подавляющее численное превосходство – 400 депутатских мест из 645 ⁵⁰⁰. Число депутатов-республиканцев было значительно меньшим – всего 80 человек. Бонапартисты, сторонники свергнутого Наполеона III, располагали лишь 20 мандатами⁵⁰¹. Остальные депутаты не имели четкой и устойчивой политической ориентации и колебались между монархистами, республиканцами и бонапартистами. В любом случае монархисты располагали в новом парламенте абсолютным большинством.