Kitobni o'qish: «Записки пойменного жителя», sahifa 2

В 1939 году был призван в армию и увезён из родных мест на край света – аж во Владивосток. В конце 1941 года, уже с нового места жительства, из Норского, что под Ярославлем, отец написал мне во Владивосток: «Нашей родной земелюшки у реки Мологи уже нету, её всю затопили водой». Так я лишился своей малой родины.

В августе 1942 года, когда армада гитлеровских войск своей бронированной мощью приближалась к берегам Волги и главным остриём целилась на Сталинград, нашу воинскую часть в спешном порядке перебросили из Владивостока под Горький. В городе Павлове-на-Оке из солдат-дальневосточников за три месяца была сформирована мощная по тому времени 66-я механизированная бригада с танками, артиллерией, мотопехотой. Я попал в батальон 120-миллиметровых миномётов, где и прослужил до конца войны. Был рядовым, командиром орудия. В декабре нашу бригаду присоединили к 8-му механизированному корпусу, который вёл бои под Сталинградом, сражался с армией Паулюса. Наш пятнадцатитысячный мехкорпус воевал под Сталинградом чуть больше месяца и, потеряв боеспособность, был по частям выведен из боёв для переформирования.

Уцелевших привезли под Москву, в Загорск, пополнили мех-корпус людьми и техникой.

В минбате 66-й мехбригады мне пришлось воевать с немцами на многих фронтах и в разных городах: под Кировоградом, Минском, на Украине; мы освобождали от немцев Польшу, вели бои за Данциг, брали в Восточной Пруссии её столицу – Кёнигсберг и ряд городов северной Германии. Третьего мая 1945 года с боями дошли до немецкого города Нойштрелиц, что в ста двадцати километрах к северо-западу от Берлина, и там, встретившись с американскими войсками, бои свои прекратили. Война для меня окончилась.

Я благодарен судьбе за то, что во время войны остался жив. Меня ранили один только раз, да и то не тяжело. Жаль только своих друзей-товарищей по совместной адской работе на войне, которые погибли на поле брани.

Без какого-либо перерыва, без выходных и отпусков мне пришлось отслужить в армии и отработать на фронтах войны больше семи лет. В июне 1946 года я демобилизовался из армии в звании старшины, домой привёз три ордена и три медали. После к фронтовым прибавилось ещё девять правительственных наград.

После демобилизации я приехал к своим родственникам – переселенцам из Молого-Шекснинской поймы – в Рыбинск. Поступил на моторостроительный завод в качестве слесаря-сборщика реактивных авиационных двигателей. 33 года отработал на одном месте. В бесчестии и недобропорядочности меня никто упрекнуть не может.

Часть 1
Былая жизнь дикой природы поймы

Приход весны и водополицы

Широко и торжественно приходила весна в Молого-Шекснинскую пойму. Как и повсюду на северо-западе России, предвестниками её были грачи. С середины марта, когда солнце начинало улыбчивее греть северные земли, птицы большими стаями летали над сонными дорогами, садились на них, галдели и разгребали конский помёт, отчего дороги становились тёмно-бурыми. Покормившись таким образом перепрелыми зёрнами овса, прошедшего через лошадиные утробы, грачи под ветер улетали в лес и там, нахохлившись, коротали ещё длинные и морозные мартовские ночи. Любимыми местами гнездования грачей были высокие берёзы и осины, росшие поблизости от крестьянских строений.

Ещё высоко от земли скользили лучи мартовского солнца. Но днём они изрядно обогревали крыши домов, припекали бугорки пойменных полей. За околицами деревень, на лугах и полях появлялись проталины. Снег на буграх таял быстро. День ото дня проталины росли, темнея освобождённой от снега землёй. На них появлялись жаворонки, которых в пойме было великое множество. Едва оторвавшись от земли и часто размахивая крыльями, они начинали заливистую песню, поднимаясь под свой аккомпанемент в зенит весеннего неба. Там, в вышине, утолив свою песенную жажду, жаворонки камнем устремлялись вниз и снова садились на облюбованное место, чтобы, отдохнув, повторить всё сначала.

Барашки облаков плавали в весеннем небе и уже собирались в кучки, светясь кристальной белизной. Они уплывали вдаль, к горизонту и, словно айсберги холодного моря, показывали оттуда свои причудливые шапки. Воздух над землёй поймы звенел такой чистотой и был так прозрачен, что ввысь и вширь было видно далеко: устреми взгляд к горизонту и увидишь всё на много вёрст вперёд.

В ясные и тихие дни в воздушном мареве не было видно ни клубка дыма, ни пылинки, ни полосатого следа от пролетевшей стальной птицы. Одна лишь радость прихода весны с каждым днём всё сильнее звучала во множестве птичьих песен. С юга на север тянули клинья гуси и журавли. Кры, кры, гук, гук – часто неслось днём от журавлиных и гусиных цепочек. Много тысячелетий подряд гуси и журавли каждую весну делали остановки на лугах поймы, по нескольку майских дней они кормились пряной травой, отдыхали после дальней дороги с юга, а подкормившись и накопив сил, снова поднимались в небо и летели дальше, на север.

Возвращались на насиженные места жители местного птичьего царства. Прилетев на родную землю поймы, птицы радовались концу дальней дороги. Белобокие чибисы низко летали над лугами и пашнями, выбирая себе места для гнездований. Плутовки кукушки, громко перекликаясь между собой в чащобах леса, лукаво подсматривали, кому бы из глупых птичек подложить в гнездо своё яйцо. На ветвях деревьев у крестьянских строений возле мальчишеских дуплянок парами усаживались скворцы. Они прилетали из леса рано, когда чуть занималась заря, бойко щёлкали, распускали по сторонам крылья, радуясь приходу весны. В утренние и вечерние зори над поймой повсюду летали утки. Частенько они так низко пролетали над деревенскими крышами, что едва не задевали крыльями печные трубы.

Пробудившись от зимней спячки, земля жадно впитывала сырость тающего снега, весенняя влага поила её вдоволь. Освободившись от оков мерзлоты и досыта напившись вешними водами, земля в низинах, не в силах больше принимать влагу, не зная, куда её девать, держала воду в своих земляных ладонях. Сначала вода скапливалась в маленьких ямках-бороздках, потом подбиралась к ложбинкам низин и, заполнив их, прорывалась к глубоким оврагам, а из них уже валом валила к ручьям и речкам. Две главные реки поймы – Молога и Шексна – принимали великий груз работы весны и стремительно уносили его в широкую и раздольную Волгу. Гигантская река России и мира охотно принимала вешние воды не только от своих северных притоков, но и от многих других полноводных рек, входящих в неё с разных сторон, и уносила влитые в неё воды в Каспий.

Молога и Шексна благодаря усиленной работе солнца переполнялись, не могли вместить всю влагу тающего снега; реки-сестры не справлялись с напором весеннего груза. Десятки речушек, сотни ручьев в пору весеннего таяния впадали в них и за несколько суток переполняли их водой настолько, что даже быстрое течение не успевало уносить избыток воды в Волгу. И тогда Молога и Шексна разом выходили из берегов. Наступал разлив. Реки затопляли окрестные луга, поля, леса и деревни. Так было из века в век. То была неукротимая, но умно спланированная свыше стихия природы, дающая жизнь всему живому на огромном пространстве. Человек давно это понял и не побоялся поселиться в самом центре стихии. Когда, в каком веке это было? Трудно ответить, никто не знает.

Незабываемым зрелищем было весеннее половодье в Молого-Шекснинской пойме! Воды, переполнившие Мологу и Шексну, соединялись в огромное озеро-море, которое стояло порой больше недели. Казалось, половодье таило в себе опасность. Но нет, ничего страшного не случалось. Всё живое во время пойменного регулярного половодья обязательно спасалось, люди и животные привыкли к нему. Жители междуреченских деревень во время большой водополицы ездили от дома к дому, от двора до сарая на лодках. Лошади и коровы, овцы и свиньи, кошки и собаки, курицы и гуси – всё домашнее животное и птичье царство загонялось на специальные плоты-лабазы и на повети над скотными дворами. Для мелкой скотины: овец, телят, поросят – на поветях делались бревенчатые помосты, куда их и загоняли. Для лошадей и коров устраивали плоты из многих толстых брёвен с загородками по краям.

Вот и жителям деревни Новинка-Скородумово, в которой я родился, и стоящей рядом с ней деревни Видино водополица была не страшна. Возле них находились «татарский» и «русский» холмы-болоны. На них до наступления водополицы сгоняли скотину. О «татарском» и «русском» земляных холмах я скажу позднее. То были загадочные холмы.

В редкий год во время водополицы дули ветры. Тишину парного воздуха над затопленными полями, лесами и крышами домов нарушало лишь бульканье бесчисленных пузырей, образующихся от проникновения воды в землю. Буль, буль, буль – слышалось в безбрежном водном пространстве, отражающем все краски неба. В деревьях, у утопленных в воду изб и на огородах, в полях и в лесных чащах – над всем разлившимся простором днём и ночью, утром и вечером слышался этот характерный пузыристый звук земли, перенасыщенной влагой.

Прибавку и спад воды жители междуречья отмечали каждый по-своему. Мой отец, например, в бытность нашей жизни вблизи села Борисоглеба на Ножевском хуторе, делал зарубки на ступеньках крыльца и по тем зарубкам знал, в какой год какой высоты была вешняя вода.

Конечно, жители поймы терпели много хлопот от весенних паводков. Оставшееся от зимы сено из сараев, картошку из ям, корма для скота, съестные припасы надо было укладывать на плоты-лабазы или поднимать над скотными дворами. Бывало, в ветреные дни от деревень уносило сараи с сеном, отрывало с приколов плоты со скотом. Помню, в 1929 году во время водополицы поднялся такой сильный ветер, что наш сарай с сеном, которое было укреплено под крышей на жерядные лабазы, оторвало от земли и понесло к Мологе. Удержать сарай не удалось, так его и унесло вниз по реке, Бог весть куда. Не выдумка и такое, например, зрелище: во время весеннего половодья по Мологе несёт какую-нибудь хозяйственную постройку, а на её крыше кричит петух. В особо большие паводки в низких избах нередко заливало водой полы; даже печи размывало в тех избах.

Паводки в пойме бывали только весной. Во всякие ненастья осени вода в Мологе и Шексне прибывала немного, и реки те никогда по осени не выходили из берегов. Что до весеннего половодья, то, хоть оно и приносило с собой много беспокойства, однако никого из тамошних жителей не пугало, люди любили свои места, и никто не хотел покидать их. Деревни в междуречье старались строить на буграх-гривах. Поэтому в иные малоснежные зимы, благодаря которым весенний разлив был небольшой, многие из этих деревень не затоплялись. А вот крестьянские поля, расположенные в большинстве по низинкам, паводковые воды затопляли каждую весну. Но они ж помогали крестьянам тех мест на небольших площадях выращивать богатые урожаи хлеба, картофеля, разных овощей. А какие в пойме росли травы! Об этом речь ниже.

Вешняя вода в пойме скапливалась сначала в низинах, где рос лес и кустарники. В такое время из лесных чащоб выходило на открытые поляны, на гривы лугов зверьё. Волки, лисицы, лоси, медведи заранее чувствовали опасность и ещё до наступления водополицы уходили из лесов. Их отступления не раз видели люди. Вообще, эти животные часто показывались междуреченцам во все времена года. То же и зайцы, горностаи, хори, ласки, куницы, кроты, мыши и другая мелкая живность, которая обычно предпочитала вести «подпольный» образ жизни, в водополицу вынуждена была показаться людскому глазу. Делали они это не сразу: отсиживались в норах до последней, крайней черты. Весенний паводок заставал их словно врасплох. Выгнанные наконец из лесных чащоб и нор на свет Божий, они метались, ища спасения. Бывало, на одной небольшой гривке находили прибежище сразу несколько зайцев. Николай Алексеевич Некрасов своё стихотворение «Дед Мазай и зайцы» сочинил, наверное, под впечатлением увиденного половодья если не в Молого-Шекснинской пойме, то где-нибудь поблизости от неё. Зайцы отчаянно спасались от воды, проявляя при этом завидную изобретательность: забирались на развилки деревьев, пристраивались на пнях и кочках, ватагами прибегали к деревням. Любимое развлечение деревенских мальчишек во время водополицы – беготня за зайцами. Сняв с себя шапки, пиджаки, стоптанные сапоги, они босиком носились за зайцами, загоняя их палками на бугры.

Спасаясь от разлива, ласки, хори, горностаи и полевые грызуны забирались на деревья, скапливались на плавучих островках из хлама и прелых листьев, вытянувшись лежали на плавающих в воде палках и сучковатых валежинах. На каждом плавающем предмете усаживался либо один зверёк, а чаще – по нескольку сразу. Оттаявшие после зимы лягушки, земляные жуки, божьи коровки и множество других насекомых цеплялись за всякую малую травинку, плавающую на поверхности воды. Всё тамошнее зверьё, все букашки-таракашки терпеливо пережидали половодье, словно бы знали, что разлив скоро пройдёт и вновь наступит лучшая пора для гульбищ, размножения и сытой жизни.

Во многих местах поймы росли мощные дубы-великаны. В безветренные дни водополицы их тёмные стволы с раскидистыми кронами, отражаясь в воде, были похожи на загадочный сказочный мир. Ветвистые кроны безлистных дубов над паводковой водой казались огромными шарами, отражавшимися в зеркальной глади. На горизонте, где небо и вода сливались в одну ровную черту, дубы напоминали гравюры лесного пейзажа, сделанные рукой искусного мастера и отражённые до мельчайших подробностей паводковой водой.

Дубы привлекали тетеревов. По утрам и вечерам тетеревиные стаи гнездились в кронах: птицы сидели на дубах, как на стогах сена; вытягивая шеи, они издавали шипящие звуки и кивали головками. Тетеревиные токования не прекращались с приходом весеннего разлива. Свои свадебные игры чёрные петухи переносили на вершины деревьев, растопорщив крылья, веером распустив хвосты, тетерева распевали там свои песни. Курочки-тетёрки рассаживались неподалёку от своих женихов и, бойко клокая, посматривали на них. А те, опустив головы к воде, всматривались с дубовых сучков в её гладь.

В водополицу, бывало, отъедешь на осиновке-долбленке недалеко от деревни, глянешь вокруг и не сразу поймёшь, где находишься – так сильно в тихую погоду вешняя вода и весенние краски преображают действительность. Небо и вода, кажется, слились воедино. Избы, дворы, сараи, риги с навесами то ли висят в воздухе, то ли твёрдо стоят на воде, то ли по-старому, как мать поставила, – на земле. Мягкая голубизна неба, распаренный солнцем воздух, окружающий пейзаж, – всё сливалось в едином неповторимом колорите. Длинная полоса затопленного поля на горизонте гармонично вливалась в воздушный поток, и их трудно было отличить по цвету. Только по стоящим невдалеке деревьям, по их отражению в зеркальной поверхности воды человек определял, что под ногами его земная твердь, временно залитая баловницей-весной.

Потом как-то сразу, за пару-тройку суток, всё изменялось. Вода начинала быстро убывать. Обнажались сначала гривы-холмы, на которых стояли деревни, потом осыхали поля, а следом вода уходила из лощин и лесных чащоб. Люди, скотина, звери и всякая мелкая живая тварь вновь прикасались к земле поймы. Молога и Шексна возвращались в свои обычные русла.

После весеннего паводка пойменскую землю тонким одеялом сплошь покрывала серая пленка наносного ила и водяной плесени. В земле, получившей столь царское удобрение, начиналось великое брожение, дающее питательную закваску для всего живого. Неисчислимые армады бактерий и полчища насекомых делали своё полезное для растительного и животного мира дело.

Через несколько суток после спада воды пойменский лес начинал одеваться в листву. Из земли не по дням, а по часам проклевывалась кверху густая и сочная трава. Растения оживали все разом: до отказа насыщенная влагой земля вдоволь поила их молоком весны. Зверьё и пернатые деятельно готовились к работе по продолжению потомства. Куковали кукушки, разливали трели жаворонки, продолжали петь тетерева, ухать филины, скрипеть дергачи, оглушали трелями соловьи. Разгул радости и веселья в разнопородном птичьем царстве был велик, их несмолкаемые голоса сливались в единый сводный оглушительный хор.

Междуречье было излюбленным местом весенне-летней жизни соловьев. В утренние и вечерние зори второй половины мая – начала июня звонкие соловьиные трели забивали пение всех других птиц. По количеству соловьёв с Молого-Шекснинской поймой не мог сравниться никакой другой угол Ярославской земли да, наверное, и всего русского северо-запада. Здесь они размножались и вырастали в огромных количествах. А когда летнее тепло сменялось осенней прохладой и приходило время покидать гостеприимную родину, соловьи делали это с большой неохотой.

Волшебной музыкой разносилось соловьиное щёлканье над Мологой. Особенно много соловьёв было возле рек и озёр, в тех местах, где серебристые и красноталовые ивы плакуче свешивали свои гривы к воде.

Природным соловьиным питомником считался Борисоглебский остров на Мологе.

Наш Ножевской хутор находился как раз рядом с островом – на левом берегу реки. Бывало, взрослые раскроют окна, чтобы были лучше слышны соловьиные трели – они убаюкивали детей лучше любых сказок и колыбельных песен. Умаявшиеся за день на полевых работах мужики и бабы засыпали под вечерние песни соловьёв, едва коснувшись постели. Да и пахать землю, сеять хлеб пойменских крестьян будили до солнышка чаще дикие соловьи, чем домашние петухи.