Kitobni o'qish: «Insipiens: абсурд как фундамент культуры»

Введение

Наш вид носит гордое название sapiens – разумный, и, в принципе, с разумностью человека трудно спорить: разве нас не окружают очевидные продукты его разумной деятельности – сложнейшие технологии, материалы и социальные институты? Разум человека воплощён во всём этом.

Но так ли всё однозначно? Как часто в действительности человек пользуется разумом? Недавно возникшая наука поведенческая экономика стала изучать принципы принятия человеком решений и выявила много интересного. Главным же оказалось, что человек очень часто поступает иррационально – гораздо чаще, чем считалось прежде. Экономисты всегда исходили из веры, что человек принимает решения, руководствуясь выгодой, исходя из минимизации расходов и максимизации прибыли, но это оказалось далеко не так. И поведенческой экономикой накоплено достаточно экспериментального материала, чтобы утверждать: человек во многом иррационален (см. Ариели, 2019).

Но в этой работе материалы поведенческой экономики останутся за кадром. Для демонстрации человеческой иррациональности будут использованы данные совсем другого толка. Мы поговорим о культуре (в самом широком смысле), о социальных институтах и ценностях и с опорой на данные антропологии увидим, что в основании всей человеческой цивилизации лежит далеко не разум, а нечто иррациональное. А именно – феномен престижа (часто скрывающийся под многими другими названиями в духе власть, статус, господство, иерархия и слава).

Именно престиж (то есть стремление занять высокий социальный статус, получить такое общественное положение, которое сулит почитание со стороны Других) создал нашу цивилизацию, какой мы её знаем, а не какое-то рациональное поведение. Дальше будет сделана попытка показать, что если использовать гипотезу о роли престижа в становлении человечества, то многие культурные феномены могут быть объяснены куда более адекватно, чем если исходить из веры в человеческую рациональность.

Итак, под иррациональным дальше будет пониматься такое поведение, которое не обусловлено окружающей природной средой, не является какой-то адекватной и вынужденной реакцией на неё, а также на какие-то собственные органические/физиологические потребности. Иррациональное – это поведение, вызванное собственными представлениями о мире, а не самим миром непосредственно.

Когда координаты врут

Советские психологи внесли огромный вклад в развитие своей науки, предложив взгляд на психику как на ориентировочную деятельность (Бурменская, 2012). То есть психика – это не какая-то вещь в себе, не какая-то тайная субстанция, которую можно зачерпнуть ложечкой и из мозга перенести в компьютер, а именно ориентировочная деятельность субъекта в проблемных ситуациях на основе усвоенного образа внешнего мира. Сначала в ходе взаимодействия с внешним миром у человека формируется образ этого мира, так сказать, его карта, а затем уже человек начинает выстраивать план собственных действий, исходя из этой уже составленной прежде карты. Это как побродить по тёмной комнате, ощупывая всё руками, и так составить представление, что и где находится, а затем уже понимать, что и как в этой комнате можно делать.

Учёные посвятили много работ специфике формирования образа внешнего мира, но напрочь обошли вниманием феномен неправильно составленной карты, ошибочного ориентирования. А ведь эпоха Великих географических открытий показала, что многие карты могут быть ошибочными.

Главный подвох в создании образа внешнего мира кроется в том, что немалые его фрагменты человек заполняет не самостоятельно, в ходе собственного взаимодействия с предметной реальностью, а руководствуясь уже существующими образами, перенятыми у других людей. Ведь не каждый ребёнок самостоятельно приходит к идее Деда Мороза – ему подсказывают её взрослые. И этот элемент будет присутствовать в детской картине мира целые годы, пока не вскроется его фиктивность. То же самое и с богом и со многими другими суевериями, которыми жизнь среднего человека очень богата. Люди не сами придумывают, что надо постучать по дереву или плюнуть через плечо, что нельзя проходить под лестницей или пересекаться с чёрной кошкой, – эти фрагменты образа мира передаются культурно, через рассказы других людей. И воспринимаются просто на веру.

Может ли такой ошибочный образ мира затем вести к излишним действиям, неадекватным? Безусловно. И все мы прекрасно это знаем.

Порой корни всего этого уходят не просто в глубокую старину, но и в самые древнейшие времена, до выхода Homo sapiens из Африки. Взять нашу бессменную традицию оставлять какой-нибудь еды на могиле умершего – в действительности это не какой-то местечковый евразийский обычай, а нечто безумно древнее, потому что ровно это же практикуют и австралийские аборигены, и племена Андаманских островов, заселившие указанные регионы около 50 тысяч лет назад. Но если древние (как и современные племена) на полном серьёзе считали, что дух умершего ещё некоторое время будет виться вокруг тела и обязательно проголодается, а потому его надо покормить, то у современного западного человека это уже просто ритуальное, непонятное даже ему самому действие.

Откуда вообще когда-то взялось представление о человеческой душе? И о некоем мир мёртвых? Люди редко об этом задумываются, но если и случается, то остаются при мнении, что раз такой взгляд и сложился когда-то, то, наверное, "это неспроста". А что если всё-таки "спроста"? Ведь сложилось же когда-то представление о живущих во влагалище змеях, которые могут мужчине что-нибудь откусить (подробнее об этом дальше), и о выходящей вместе с менструальной жидкостью какой-то "плохой субстанции", впоследствии переросшее в масштабное табу месячных по всему миру. С душой всё ещё проще: по наиболее вероятной гипотезе, просто человек видел во сне уже умершего близкого, а раз его тело уже было захоронено, значит, человек обладал некой дополнительной сущностью, которая и приходит во снах. Ну а раз откуда-то приходит, значит, из мира мёртвых. Вообще, люди и сновидения-то долгое время считали не сновидениями вовсе, а погружением в некий параллельный мир. Когда же становилось очевидным сходство подросших детей со своими умершими родственниками, заодно возникли и представления о способности душ перерождаться – о реинкарнации. Это простейшее объяснение. И оно демонстрирует, какие дефектные образы мира могут создавать люди, просто своеобразно толкуя явления, недоступные пониманию.

Даже сейчас, если вы вдруг решили кремировать умершего отца и оставить урну с прахом дома, его родня из самых далёких деревень как минимум ближайший год будет звонить и требовать захоронения, чтобы "упокоить его душу". Так что обязательно соврите про кладбище, ну или хотя бы про колумбарий.

Привычный ход вещей имеет склонность считаться правильным. Всякое отклонение от него – неправильным. Это во многом понятно. Но у этой склонности есть и тёмные стороны. К примеру, женщины, как правило, рожают по одному ребёнку за раз. Но в редких случаях рожают двойню или больше. Вот это самое отклонение от привычного хода вещей в древности и обрело ореол опасности: феномен близнецов почти повсеместно считался дурным знаком, одному из них обязательно приписывалась какая-то тёмная сущность, и порой его просто убивали. Аналогичная картина и с ещё более редкими альбиносами – в Африке их по-прежнему убивают, а органы затем используют шаманы в ритуальных целях. Похоже, сходные представления присущи даже нашим ближайшим родственникам шимпанзе: летом 2021-го в дикой природе был зафиксирован случай, когда самка родила детёныша-альбиноса, который очень скоро был убит группой взрослых обезьян.

Образ мира может быть очень причудливым. И в силу этой причудливости подталкивать к столь же причудливому поведению. Для этого не требуются какие-то реальные внешние условия, достаточно лишь своеобразного осмысления мира. То есть реакция на мир не оказывается непременно вынужденной и неизбежной, зачастую она просто произвольна и потому абсурдна.

К примеру, традиция изоляции невесты незадолго перед свадьбой (славянское "сидеть в невестах"), когда все дела за неё начинают делать подруги или другие близкие женщины, – она также отмечена у племён почти по всей планете. Шутливый нынче обычай требования выкупа за невесту ("у вас товар, у нас – купец") также уходит корнями в доисторическое африканское прошлое, когда женихи совершенно реально платили родне невесты, чтобы заполучить её. В древности перед свадьбой к невесте приглашался шаман, который должен был дефлорировать её (как правило, каким-нибудь искусственным предметом): считалось, что так он убивает змей внутри, и путь для жениха будет очищен. Тысячелетия спустя шаман по-прежнему жив, он трансформируется в друга жениха (дружка), по народным поверьям который отныне якобы должен переспать с подружкой невесты. Мало кто знает, что исходно он должен был проделать это с самой невестой.

Всё когда-то (мнимо) важное со временем карнавализируется – но не умирает. Курьёзные представления древних о мире никуда не исчезают. Они трансформируются в веках, сбрасывая одну личину за другой, но уверенно продолжают пронизывать культуру и дальше.

Да и сам брак – зачем люди в него вступают? Это лишь кажется, что с браком всё ясно, понятно, но в действительности наука до сих пор не знает, почему когда-то в древности люди стали образовывать пары. Придумано множество гипотез, но среди них мало реально убедительных (см. подробнее Соболев, 2020а). Как отвечали о браке этнографам канадские эскимосы: "Мы поступаем так, потому что так поступали наши родители. Мы повторяем древние истории так, как нам их рассказали. Вы всегда хотите, чтобы сверхъестественные вещи имели какой-нибудь смысл, а мы не беспокоимся по этому поводу. Мы довольны тем, что мы этого не понимаем" (Рулан, 2000, с. 59). Что забавно, ответы моих женатых друзей на вопрос, зачем они вступили в брак, очень схожи с ответами эскимосов: они не знают точно. Просто так принято. Но обычно никто особо и не заморачивается.

Как видно, человеку совсем не обязательно понимать смысл чего-то, чтобы это делать. Можно жить одному? Можно. Можно жить с друзьями? Можно. Просто так не принято. Принято жить в браке.

Сколько ошибок может быть в образе мира у среднего человека? И как много ненужных действий он совершает, ориентируясь по этой неправильной карте? Если допустить, что многие ошибки в образе мира достались нам из древности, а древний человек по интеллекту был где-то между шимпанзе и современным аборигеном, бубном призывающим дождь и общающимся с "духами предков" при раскуривании марихуаны, то масштаб проблемы может быть очень велик.

Риск создания ошибочного образа мира заложен в самой природе построения человеческого поведения: через подражание и наблюдение за Другими. Выстраивать собственное поведение и формировать ценности человек способен лишь с оглядкой на Других. Ориентируясь на Других, он понимает, что хорошо, а что плохо, что имеет значение, а что – нет. Иначе говоря, создание собственного образа мира во многом происходит за счёт перенимания образа мира Других. Такие массовые явления, как престиж и мода, когда все стараются соотносить себя с остальными, демонстрируют это во всей полноте.

Упавший ребёнок пытается понять, что чувствовать и как себя вести, мгновенно поворачивая голову в поисках реакции взрослых. В присутствии других людей, увидев что-то необычное или пугающее, мы в первую очередь смотрим на реакцию остальных, чтобы понять, действительно ли это что-то необычное и пугающее или же мы что-то не так поняли. Даже собственные эмоциональные реакции человек определяет через реакции Других: шутки, сопровождаемые закадровым смехом, ему действительно кажутся смешнее (Cai et al., 2019). Наша оценка привлекательности кого-либо зависит от того, знаем ли мы, как прежде его оценили другие (Klucharev et al., 2009). То есть в формировании нашей оценки участвует оценка окружающих. Это буквально означает, что нам нужен чужой взгляд на вещи, чтобы сформировать собственный.

Науке прекрасно известно, что младенцы входят в социальный мир через подражание (Газзанига, 2017, с. 205), и навык подражания развит у них даже лучше, чем у шимпанзе (Фирсов, 1972, с. 81; Фирсов, 1982, с. 20). Даже факт прямохождения ребёнка оказывается результатом подражания взрослым – ведь ребёнок, выращенный собаками, бегает на четвереньках и пытается лаять.

Конечно, перенимание ребёнком поведения взрослых происходит не слепо, а с учётом прочих возможных факторов, то есть в подражании есть непременная интеллектуальная составляющая. Когда 14-месячные дети видят, как взрослый выключает светильник путём нажатия кнопки лбом, то потом проделывают операцию аналогичным образом, но если же при выключении светильника лбом руки взрослого будут чем-либо заняты, то дети не скопируют действие, а выключат прибор рукой (Gergely et al., 2002). То есть, если какое-то необычное действие находит в понимании ребёнка объяснение, оно не имитируется, поскольку ему понятна его причина, и он может выбрать другие пути; имитируется же именно непонятое поведение. Если взрослый делает нечто, причин чего не видно, ребёнку проще предположить, что причины такие есть, просто ему пока неизвестны, а потому лучше сделать "как принято", "на всякий случай".

Это как история молодой американки, вышедшей замуж и покинувшей отчий дом, которая однажды пригласила родителей на ужин. Увидевшая стол мама спросила:

– Зачем ты накрыла индейку металлическим колпаком?

– Мама, но ведь ты, сколько помню, сама всегда так делала, – удивилась дочь.

– Да, – улыбнулась мать, – но у тебя же дома нет голодного кота…

Непонятое поведение имеет больше шансов на имитацию, тогда как понятое поведение имеет все шансы на модификацию или вовсе на отказ от него (в зависимости от обстоятельств). Иными словами, непонятое поведение может копироваться с максимальным тщанием, доходящим до иррациональности, а заодно может служить отличным механизмом слепого подчинения традиции. В этом и есть опасность непонятого имитируемого поведения: оно может даже тысячелетиями воспроизводится по всё тому же принципу "так принято" или "на всякий случай". Так рождаются традиции – нечто, транслирующее ценности, давно утратившие актуальность.

Зародившееся около 3 тысяч лет назад рукопожатие изначально демонстрировало отсутствие у парламентариев спрятанного оружия – прошли века, исходное предназначение жеста себя изжило, но сам он остался. Часто можно слышать, что современное рукопожатие – это жест уважения, но это неправда, поскольку руку пожимают все, даже те, кто недолюбливают друг друга. Это просто превратилось в пресловутое "так принято".

Изучение нейронных механизмов подражания привело их первооткрывателя Джакомо Ризолатти к заключению, что "имитация – основа всей нашей культуры, она лежит в основе множества социальных функций" (цит. по Семенович, 2010, с. 61). Осознание фундаментальной роли подражания в становлении всего человеческого также привело философа Рене Жирара к заключению: "Если люди вдруг перестанут подражать, исчезнут все формы культуры" (Жирар, 2016, с. 8). Если Ризолатти и Жирар правы (а они правы), то возникает вопрос: какая часть культурных норм и общественных институтов может существовать только благодаря имитации по причине их непонятости людьми?

Впрочем, вопрос этот риторический.

Иррациональный подход к рациональному

Конечно, людей неоднократно посещала мысль, что поведение человека обусловлено какими-то объективными причинами: если человек голоден, он ищет еду, если идёт дождь, человек ищет укрытие, если холодно, он утепляется, и т.д. По такой схеме всё поведение упирается в какие-то условия объективной реальности и от самого человека зависит слабо. Поведение становится просто целесообразным самой окружающей действительности, как бы разумным её продолжением.

Исходя из таких представлений, философы всегда были вынуждены искать какие-то объективные (средовые) предпосылки даже для самого непонятного человеческого поведения. Они твёрдо верили, что какая-то полезность в таком поведении обязательно должна была быть. Хотя бы в прошлом.

Но так ли верен этот подход? Ведь все мы знаем, что абсурд существует. Порой мы можем видеть даже, что было его немало и в нашей собственной жизни, в наших решениях. Если абсурд имеет место, то стоит ли усложнять наши теоретические построения? Может, всё проще? Может, раз мы допускаем существование абсурда, для начала лучше понять его объёмы в наших представлениях да и в нашей культуре в целом? Вдруг абсурд многое объяснит куда лучше, чем представление о необоримой человеческой разумности и адекватности?

Убеждённость в том, что реакция человека всегда адекватна воздействию среды, можно назвать наивной рационализацией, то есть верой в излишнюю рациональность человека, в его способность всегда и всё осмыслять разумно. Известная марксистская мысль, будто бытие определяет сознание, подспудно как раз исходит из того, что человеческое сознание есть точное отражение самого бытия. Но при этом сам Маркс прекрасно знал и говорил, что если бы наши представления о реальности совпадали с самой реальностью непосредственно, то никакая наука не была бы нужна. Но наука как раз оказалась нужна, потому что наши представления о мире порой сильно расходятся с самим миром, но этот момент Маркс почему-то упустил.

Наивная рационализация ярко проявляется в попытках найти адекватное объяснение древним обычаям и ритуалам, которые практиковали наши предки (а часть людей практикует и сейчас). Так, 40-дневный Великий пост, соблюдаемый христианами в начале весны, порой толкуется как старинная практика крестьян, когда зимние запасы провизии уже съедены, а новые ещё не выращены, что помогало переждать сложный период. Или, к примеру, "значение благовоний не в том, что они символизируют восходящий дым жертвоприношений, а в том, что они придают сносный запах немытым людям. Отказ от свинины в иудаизме или в исламе объясняется тем, что в условиях жаркого климата её есть опасно" (Дуглас, с. 57). Ссылки на локальные эпидемии именно из-за свинины особенно популярны у адептов человеческой рациональности, но из их внимания выпадают другие запреты иудаизма – к примеру, запрет есть и определённые виды рыб (лишённые чешуи и плавников – как сомы, угри, акулы и скаты). Как показывают исследования, такие, некошерные, виды рыб входили в меню ранних иудеев, и лишь позже их потребление действительно было прекращено (Adler, Lernau, 2021), и случилось это даже позже написания первых религиозных сводов – после 300 гг. до нашей эры. При этом сможет ли кто-то назвать хотя бы одну эпидемию, вызванную поеданием сомов или акул? Конечно, нет, всё дело просто в смене воззрений на мир. Доходит до того, что разные племена, обитающие на одном острове, могут придерживаться различающихся пищевых табу (в одном племени запрещён один продукт, в другом племени – другой) (Маретина, 1995, с. 170).

"В Буганде, как и в других местах, употребление некоторых продуктов запрещено. Баганда не едят мяса бегемотов и крокодилов, в то время как обитатели островов Сесе (на озере Виктория) его любят и отдадут нескольких козлов за хороший и толстый крокодилий хвост. Ваньямвези тоже едят мясо бегемотов и других животных, умерших естественной смертью. В то же время баганда к такому мясу не притронутся, но съедают потроха коровы или козла, от которых в свою очередь откажутся бахума. Кстати, бахума и женщины-баганда не едят баранину, домашнюю птицу и яйца. Любопытно, что багандийские мужчины спокойно употребляют это в пищу" (Асоян, 1987).

В периоды прохождения инициаций юношам также предписываются табу на разные виды пищи, а у некоторых народов существует запрет на поедание рыбы для беременных женщин (считается, что рыба может убить плод). Какие "объективные факторы" могли быть для таких табу? Достаточно просто специфических представлений о мире, и всё, никакие "объективные факторы" не нужны.

Или обрезание крайней плоти у мальчиков, распространённое во множестве культур (не только у мусульман), часто находит свою рационализацию в том, что такая процедура якобы снижает риск инфекций из-за плохой гигиены – это звучит вполне убедительно, пока не вникаешь в суть архаичных взглядов, по которым мужчина и женщина должны чётко различаться между собой, а потому обрезание служит для удаления у мальчика всех признаков женственности, так как крайняя плоть считается аналогом женских половых губ. С этой же целью у девочек удаляют клитор – якобы он считается аналогом пениса. Так что сводить все древние укоренившиеся практики к какой-то рациональной причине (в духе примитивной гигиены) – это просто очевидное злоупотребление верой в человеческий разум, наивная рационализация.

Если нам вполне очевидно, что в ритуалах и традициях нет никакой необходимости сейчас, то почему же нам так сложно допустить, что когда-то они могли и возникнуть безо всякой необходимости? Это очень простой вопрос, на который есть очень простой ответ: любая традиция и ритуал могли возникнуть просто потому, что люди видели в ней смысл. Но смысл этот был чисто субъективный. И всё. Иными словами, смысл был кажущимся. Этой самой кажимости достаточно, чтобы организовать любую практику – даже самую сложную. В социологии существует так называемая теорема Томаса: если люди считают некоторую ситуацию реальной, то она получает реальные последствия. Иными словами, веря во что-то, полагая это истинным, мы будем строить своё поведение, исходя из этого.

Люди так привыкли считать свои обыденные практики разумными, что им сложно допустить, что это не так. К примеру, многим известно народное суеверие не оставлять пустую бутылку на столе – якобы "денег не будет". Зная это суеверие с детства и будучи уже взрослым, я был очень удивлён, увидев, как мой друг, известный своим критическим мышлением, во время застолья убрал пустую бутылку со стола.

– Почему ты это сделал? – с любопытством спросил я. – Ты ведь не суеверный.

– А причём здесь это? – растерялся друг. – Родители всегда так делали… Наверное, чтобы случайно не смахнуть пустую бутылку со стола.

Ну да, наполненные бутылки смахивать можно, а пустые – нет, парадокс. Так человек может продолжать совершать иррациональные поступки, просто подыскивая им более-менее рациональные объяснения.

Часто люди представляют себе очень простую картину, будто если бы какие-то табу древности действительно были иррациональными, то человек однажды непременно бы какие-то из них нарушал и при этом, конечно же, обнаруживал, что никаких реальных последствий за нарушением не следует, а потому очень быстро бы все иррациональные табу перестали б соблюдаться. Это очень простой взгляд. А потому он неверен. Он начисто игнорирует социальный фактор: раз эти табу признаются обществом, то и наказание за их нарушение может последовать именно со стороны самого общества. Прикосновение к предмету, считающемуся нечистым и сулящим болезни и прочие беды, автоматически ведёт к полаганию и самого этого человека теперь "нечистым" и сулящим беды для коллектива, а потому он легко может быть подвержен остракизму, что отучило бы его поступать так вновь. То есть последствия здесь были бы чисто социального порядка. Социум порождает табу, социум их и поддерживает. К примеру, подросткам австралийских аборигенов после прохождения одной из инициаций какое-то время запрещено есть скатов. Но что будет, если подросток всё же это сделает? Вот как такой эпизод описывал один из австралийцев, вспоминая юность: "Однажды я проголодался, а под руку мне подвернулся только скат, которого я и убил копьем. Я съел ската, а кости и кожу спрятал. Но двое мужчин нашли их и рассказали всем об этом. Меня поколотили палками и нулла-нулла" (Рафси, 1978). Вот так всё просто. Наказание за нарушение табу следует не со стороны каких-то "сил природы", а со стороны самого общества. За прегрешения карает не Аллах, а талибы, в этом вся суть. И потому любой иррациональный запрет может существовать сколь угодно долго.

Как-то мой друг-марксист, согласно своей религиозной традиции привыкший видеть в поведении человека именно рациональное, изрёк указанный выше тезис, мол, за века практики люди бы уразумели, что нечто не работает, а потому отказались бы от этого.

– Да? – удивился я. – И почему же тогда они до сих пор верят в бога?

Наивной рационализацией оказывается и популярное объяснение манеры некоторых северных народов (чукчи, эскимосы) обмениваться жёнами или предлагать их гостям: очень убедительным кажется мнение, будто это обусловлено малыми размерами популяций, вследствие чего им необходим приток новой крови для большего генетического разнообразия и поддержания здоровья группы. Но это совершенно неправильное объяснение (к тому же подразумевающее, что чукчи имеют смутное представление о генетике и об основах крепкого иммунитета). В действительности "обмен жёнами" практикуют и охотники-собиратели других географических широт, где социальные контакты очень интенсивны, и на малые размеры популяций жаловаться не приходится – например, некоторые австралийские аборигены (Берндт, Берндт, с. 138), которые даже устраивают полноценные оргии во время обряда Кунапипи. И антропологам прекрасно известно, что дело совсем не в каком-то генетическом "оздоровлении популяции", а просто в налаживании социальных связей между мужчинами. "Временное снятие обычно действующих половых запретов, широко известное как гурангара, – неотъемлемая часть Кунапипи. Говорится, что оно устанавливает добрую волю, укрепляет дружеские связи, теснее сближая различные группы" (Элиаде, 1998). У тех же чукчей последствия этого обмена жёнами носят говорящее название "товарищество по жене" (Верещака, 2013). Потому все эти представления, будто такие сексуальные практики предназначены для "обновления популяции" – это просто фантазии современного западного обывателя, привыкшего во всём видеть нечто рациональное (и тем самым проявляя собственную иррациональность).

Другим примером наивной рационализации является объяснение табу инцеста – запрета во всех человеческих культурах на сексуальную связь между близкими родственниками. Социологи и часть антропологов по-прежнему считают это табу древним правилом, которое якобы однажды было выработано с целью большего расширения социальных связей и препятствования замыканию их в каком-то ограниченном круге. Звучит удивительно логично. Но на деле все эти построения рушатся о факты зоологи вообще и приматологии в частности – в животном мире инцестуозные связи так же редки, как и у людей, хотя никаких табу, никаких обязывающих культурных запретов там нет (см. Соболев, 2020а, с. 262). Люди (как и прочие животные), вопреки и фантазиям Фрейда, просто не испытывают сексуального влечения к тем, с кем росли с самого детства.

Историки давно ломают голову, как около 10-12 тысяч лет назад люди решили перейти к выращиванию пшеницы, ведь в ту пору дикий её предок представлял собой очень хилое зрелище – это была совсем ещё не та пшеница с богатыми золотистыми колосьями, из которых можно собрать достаточно зерна и приготовить хлеб. Тогда действительно как могло быть начато культивирование древнего предка пшеницы, если он выглядел совсем малопривлекательным? А возможно, всё дело в тяге людей к празднествам. В последние годы всё активнее распространяется гипотеза, будто древние люди поначалу использовали предка современной пшеницы исключительно с целью получения алкогольного напитка. Зёрна пережёвывались или толклись, смешивались со слюной или водой, а затем сплёвывались в чан, – если дать постоять такой смеси некоторое время, то под действием слюны начинается процесс брожения, и получается лёгкая брага. Так до сих пор получают своеобразное пиво в разных районах мира (южноамериканская чича, маниоковое нихаманчи (nihamanchi), кучиками саке). Гипотеза, что культивация зерновых обязана производству пива, впервые была высказана ещё в середине прошлого века в коллективной научной статье с говорящим названием "Когда-то человек жил одним только пивом?" (Braidwood et al., 1953). Из-за крепкой оболочки злаки были признаны более подходящими для приготовления каши или пива, но не для хлеба (причём в итоге акцент был сделан, конечно, именно на каше). Но три десятилетия спустя другое исследование показало, что диета, содержащая пиво, гораздо питательнее, чем диета с кашей и хлебом (Katz, Voigt, 1986). Конечно, это может быть лишь очередным примером наивной рационализации – да скорее всего, так и есть, и дело совсем не в питательной ценности, а именно в увеселительных свойствах продукта или даже в его способствовании погружению в трансовые состояния в ритуальных целях. Следы алкоголя обнаружены в древнейших культовых комплексах Ближнего Востока, датированных самой зарёй возделывания злаков (12-10 тысяч лет до н. э.). В огромных известняковых сосудах остались следы солей щавелевой кислоты, образующейся в ходе настаивания и брожения зерновых, что позволяет исследователям говорить о производстве солода и пива. Что важно, приготовление и употребление этих напитков имело церемониальный характер и происходило в специальных культовых мегалитических комплексах, и, скорее всего, носило массовый характер, который можно было бы окрестить "народным гулянием" с религиозным окрасом. Таким образом, "открытие процесса ферментации и использование пива в социальной и религиозной жизни могло стать одной из причин инициации процесса доместикации злаков" (Корниенко, 2018). И на территории Китая первейшие следы одомашненных злаков сопровождаются следами алкоголя (Liu, 2021), причём в таком археологическом контексте, что учёные вынуждены говорить о массовых возлияниях в рамках пиршеств, устраиваемых высокостатусными людьми с целью поддержания внутренней солидарности общины.

"К изменению основ экономики вели не новые, связанные с природными изменениями условия выживания, а общественные потребности, вызванные особенностями функционировавшей в регионе религиозной системы" (Шмидт, 2011, с. 250).

В этом свете не удивительным оказывается, что фактически одновременно со злаковыми на самой заре неолита на Кавказе и в Передней Азии начинается и одомашнивание винограда (Dong et al, 2023) – ещё одной основы для популярнейшего алкогольного напитка. А 12 тысяч лет назад на территории современного Китая впервые одомашнена марихуана (Ren et al., 2021). Что тут можно сказать, убойная триада.

Знаменитая шумерская табличка 5-тысячелетней давности, содержащая первое в мире письменное упоминание имени (Хушим/Хусим), примечательна ещё и тем, что в ней описаны количество ячменя, пиво и пивоварня, для которых весь этот ячмень и был нужен. Вся эта древняя бухгалтерия говорит, что уже тогда пиво было, безусловно, важным продуктом.

Если эта гипотеза верна, то зарождением зерноводства люди обязаны либо своему стремлению расслабиться, либо отправлению ритуалов, связанных с миром представлений, а не какому-то рациональному плану по утолению голода. Дальше я покажу, что, возможно, и скотоводство возникло совсем не с целью потребления молока или мяса, а из-за вопроса престижа или же для ритуальных практик.

Попыток рационального подхода к поведению людей очень много. В таком случае нечто, возникшее даже совершенно случайно, может получить самое замысловатое объяснение, нередко кажущееся очень логичным. Но на деле это не работает так просто. Антропологи указывают, что нет никаких реальных доказательств, что все эти традиции возникали именно по тем причинам, какие нам сейчас кажутся разумными (Дуглас, с.59), а такая любимая отсылка к объяснению многих традиций и ритуалов "соображениями гигиены – это чистая фантазия" (с. 109). Реальная же причина могла быть вообще какой угодно, а все попытки объяснить это какой-то разумной подоплёкой – это именно наша наивная рационализация. Ловушка в том, что объяснение, опирающееся о кажущуюся разумность древних людей, сразу же кажется нам и наиболее убедительным. В этой же логике идут рассуждения "народных лингвистов", пытающихся понять происхождение термина "семья": у них непременно выходит "семь Я", хотя любой академический лингвист укажет, что этим словом в старину обозначали челядь, рабов, а историк добавит, что в давние времена семья в современном нам понимании и вовсе отсутствовала (см. Соболев, 2020а, с. 89).

Если верить в исходную и необоримую рациональность человека, то неизбежно приходится признать, что действительно всё, что когда-либо делали люди, было прямо связано с объективными условиями среды и приносило какую-то реальную пользу. Даже человеческие жертвоприношения.

Порой не так абсурден сам абсурд, как попытки объяснить его рационально )))

Вера в то, что раз удовлетворение базовых потребностей для человека главенствует, то поэтому на первый план и выходят объективные условия среды, дающие возможности для такого удовлетворения, сильно наивна. Это не работает так просто и линейно. Объективные условия среды (климат, пищевой ресурс и т.д.) сначала должны быть осмыслены человеком, специфически проинтерпретированы, и уже в зависимости от этого подобающим образом использованы (или не использованы). Но есть ли гарантии, что всё действительно будет осмыслено адекватно? Конечно, нет. И примеров этому множество. Сколько тысячелетий (а где-то и сейчас) люди лечили болезни кровопусканием? Сколько столетий в косметических и медицинских целях люди использовали губительные ртуть, свинец и мышьяк?

Исходя из того, что всё происходит в силу неких "объективных причин", и что условия существования самым прямым образом определяют поведение человека, его ценности и т.д., марксизм приходил к выводу, что всё, что современного человека окружает (наука, государства, социальные институты) – было неизбежностью. Якобы весь исторический процесс следует какому-то логическому сценарию, который можно понять. Он точно есть, его просто надо понять. Ну а раз во всём этом есть своя логика, то человек превращался лишь в пылинку, несомую ветром исторического процесса в строго заданном направлении. И даже человеческий разум пропадала нужда рассматривать как-то отдельно, так как всё его поведение, все его реакции по умолчанию считались разумными. То есть рациональность оказывалась фактором самого бытия.

Чтобы как-то объяснить примеры тех человеческих обществ, которые в разных оконечностях мира до сих пор промышляют охотой и собирательством, ведут кочевой образ жизни и ни о каких государствах по-прежнему не ведают, было объявлено, что они просто находятся на одной из предшествующих "стадий" того самого неумолимого исторического процесса. Такое представление о неминуемых "стадиях" развития человеческого общества было названо эволюционизмом, и его всегда сильно критиковали на Западе, а со второй половины XX века стали критиковать и на постсоветском пространстве.

"Начавшееся в 50-е гг. прошлого столетия медленное расшатывание негибкой и нереалистической моргановско-энгельсовской схемы продолжается вплоть до наших дней. И до сих пор, пожалуй, полностью не преодолен главный ее порок: однолинейный эволюционизм; представление о единообразии путей ранней социальной эволюции, о возможности мысленно прочертить некую генеральную линию, выявить некий общий путь, на отдельных этапах которого универсальные организационные системы и культурные стереотипы последовательно сменяли друг друга" (Артёмова, 2009, с. 66).

Учёные указывают, что история первобытного общества, преподносимая как нечто само собой разумеющееся и чётко установленное, в действительности представляет собой лишь "мыслительный конструкт, прекрасный своей логичностью" (Алаев, с. 348).

"Она подчиняется строгим закономерностям. Это наперёд заданный остов, костяк, который заполнен материалом по свободной воле исследователя. Материал этот взят из разных районов земного шара, от разных племён и народностей и расставлен по ступеням воображаемого прогресса без какого бы то ни было обоснования. Так называемая история первобытного общества в работах выдающихся социологов и философов прослежена буквально шаг за шагом. Но некоторое неудобство этой истории заключается в том, что эти шаги делали разные народы. Одни народы делали один шаг, а следующий шаг делали совсем иные народы, живущие на другом континенте, о которых не было известно, сделали ли они первый шаг. Это квази-история, или эрзац-история" (Алаев, с. 349).

"Стремление всегда и везде видеть исторические тенденции и законы проявляющимися однотипно (или даже одинаково) приводит к искаженному пониманию исторической реальности" (Бондаренко, Гринин, Коротаев, 2006).

Гипотезы марксизма сильно опирались на дарвиновскую теорию эволюции, согласно которой выживает наиболее приспособленный (то есть снова акцент на чём-то объективно важном для выживания) и затем передаёт свои признаки последующим поколениям. Исходя из этого, все морфологические особенности животных и растений стали мыслиться как необходимые для адаптации в конкретной среде, иначе говоря, возникает та самая мысль, что раз некий признак у животного есть, значит, он был важен для выживания его предков. Но в 1960-е получила распространение так называемая нейтральная теория эволюции, которая предложила смотреть на некоторые (или даже на многие) признаки животных как на случайные, не имеющие адаптивной роли (Kimura, 1968), и чтобы они затем распространились среди потомков, не требуется никаких специфических условий. Случайность как фактор эволюции популярна в науке и по сей день.

Поэтому и представление, что развитие общественной жизни идёт по каким-то незыблемым законам, оказалось той самой наивной рационализацией, беспочвенной верой, что всё происходит в силу какой-то "объективной необходимости". По этой же причине антропология более ста лет безуспешно билась и над отгадкой феномена брака – союза мужчины и женщины. Да, кого-то это может удивить, но наука до сих пор так и не нашла однозначного и убедительного ответа, как и зачем когда-то в древности мужчина и женщина стали образовывать пару (ведь наши ближайшие родственники обезьяны так не делают). Попытке подойти к разгадке этой тайны с неожиданной стороны всецело посвящена моя книга "Миф моногамии, семьи и мужчины", и к выводам её я вкратце вернусь здесь позже, а пока лишь замечу, что безуспешность всех предыдущих объяснений возникновения брака упиралась как раз в веру, что раз брак существует, значит, в этом есть какая-то "объективная необходимость", значит, так когда-то продиктовали сами условия жизни. Но это совсем не так.

Часть мыслителей твердит, что брак был вопросом выживания (для крестьян) и регулятором наследования (для знати), и потому, глядя на современный брак с этих позиций, они вынужденно приходят к заключению, что раз брак существует по сей день, значит, он по-прежнему является вопросом выживания или же регулятором потоков собственности. Но о какой собственности можно говорить сейчас, когда у многих её попросту нет – ни квартиры, ни даже машины, и всё большую популярность набирает тенденция совместного потребления (sharing economy)? О каком вопросе выживания можно говорить сейчас, когда никто из нас не вынужден возделывать свою землю и пасти скот, а ежедневные походы в офис вполне снабжают нас всеми необходимыми средствами к существованию? Сейчас не нужно вступать в брак или рожать детей, чтобы обеспечить себя необходимой рабочей силой и поддержкой. Но в брак как вступали, так и вступают (и будут вступать ещё многие десятилетия). Так причём здесь вопрос выживания и частной собственности? Почему отдельные лица однажды смогли просто решить не вступать в брак и не заводить детей и тут же не умерли с голоду? Почему ровно так же не может решить и кто-то другой и вообще все остальные?

И только если подойти к браку как к институту, основанному на иррациональной почве, его можно понять гораздо лучше (почему основное насилие сосредоточено именно в семье, почему брак не устраивает женщин больше, чем мужчин, и многое другое). Парадокс в том, что попытки объяснить брак рациональными причинами сами по себе оказываются иррациональными. Чуть дальше я раскрою этот вопрос подробнее.

Среда – не главное

Гипотеза, будто всё упирается в факторы природной среды, будто бы сама среда каким-то чётким способом диктует условия обращения с ней, так и осталась гипотезой, так как современной науке известно много примеров, когда в одинаковых климатических условиях развивались сильно отличающиеся общества. Почему земледельческие народы повсеместно соседствуют со скотоводами или с охотниками-собирателями, которые переходить к земледелию ни за что не хотят? На просторах Кении скотоводы масаи соседствуют с земледельцами кикуйю, и они взаимно презирают образ жизни друг друга: если масаи постоянно кочуют со своими стадами, и для них гордость быть свободными, то для кикуйю "важнее всего священные узы, привязывающие их семьи к земле, которую когда-то обрабатывали их предки. Идеал кикуйю – родиться, жить и умереть на земле семьи; бродить, а потом умереть под открытым небом – значит быть бездомным и в этом мире, и в потустороннем. Только захоронение в священной земле предков может гарантировать кикуйю счастливую жизнь на полях загробного мира" (Тёрнбулл, 1981).

"Верно, что люди всегда приспосабливались к экологическим условиям окружающего ландшафта. Однако разнообразие форм их общения и взаимодействия отнюдь не определялось производственными отношениями. Типы солидарности, связанные со сложными системами родства и порядками заключения браков, половозрастные иерархии, правила поведения и табу, племенные тотемы, мифы, ритуалы, отношения конфликтов и союзов с соседями, борьба за территории, договоренности о границах угодий, вытеснение слабейших, расселение – вся эта сложность отношений отнюдь не детерминирована материальным производством. При сходных производственных уровнях и укладах наблюдается широчайшее разнообразие социальных форм, и наоборот, сходные социальные, политические формы (семья, род, бигмен, чифдом) могут сопутствовать весьма различным производственным укладам" (Розов, 2018).

В XIX веке общины мормонов в Юте и Неваде жили в полигамии (многожёнство), согласно канонам своей религии, тогда как всего в нескольких сотнях километров жители Калифорнии жили в моногамии (единобрачие) по канонам своей религии, – сильно ли у них отличалась "объективная необходимость"? Аналогичная картина характерна и для околосредиземноморских районов, где моногамные христианские общества соседствуют с полигамными исламскими, хотя и те, и другие имеют полностью сходные экономические и экологические характеристики (Коротаев, 2003, с. 177).

"Как ни велико значение экологических и историко-социологических факторов, исчерпывающих объяснений они, по-видимому, не дадут даже и при самом тщательном исследовании – ни взятые в совокупности, ни по отдельности" (Артёмова, 2009, с. 457).

Антропологам давно и хорошо известно, что сходные социальные отношения могут формироваться у обществ в очень разных условиях существования, и в то же время в сходных условиях могут существовать сильно различающиеся отношения. Калифорнийские индейцы купались в изобилии продуктов и были образцом социального равенства и миролюбия, тогда как образ жизни их северных соседей, живущих в сходных условиях, был сравним "с организацией придворных поместий в средневековой Европе, где праздный класс дворян достигал статуса благодаря наследственному ранжированию, конкурентным банкетам, ослепительным эстетическим представлениям и удержанию домашних рабов, захваченных на войне" (Graeber, Wengrow, 2018). Если быт индейцев Калифорнии выражал простоту, то у индейцев Северо-Западного побережья царила тяга к демонстративной роскоши, к борьбе за лидерство и к войне с соседями. При этом и те, и другие индейцы были охотниками-собирателями.

Социальное равенство может складываться как у народов влажных тропических лесов, так и у народов полупустынь или гористых саванн, но и жёсткие иерархические общества также могут обитать как в тропических лесах, так и в саваннах, и в полупустынях (Артёмова, 2009, с. 457).

Сложные (точнее, наоборот – простейшие) марксистские схемы гласили, что только с переходом к земледелию становится возможным рождение частной собственности и накопление её в руках отдельных людей – якобы так исторически и родилось имущественное неравенство и социальное расслоение, с которым пришли угнетение и рабство. Но в палеолитических захоронениях ещё охотников-собирателей нередко находят могилы с явно выраженными знаками престижного статуса – и это ещё до какого-либо открытия земледелия. Как хорошо известно сейчас, "существовали общества охотников и собирателей со знатью и рабами, и были решительно эгалитарные аграрные сообщества" (Грэбер, 2014, с. 47; Грэбер, Уэнгроу, с. 28).

Сложные иерархические общества, по последним данным, вполне могли существовать задолго до перехода к земледелию и до появления частной собственности (Крадин, 2004, с. 110). Такие общества были и в Восточной Азии, и в Южной Америке, и в Океании (Берёзкин, 2015, с. 75).

"Усложнение общества началось до появления земледелия и тем более до его превращения в ведущую отрасль экономики. Различия в динамике политогенеза в первичных очагах образования государств в Старом и Новом Свете связаны с различием не столько природной среды, сколько культурных традиций" (Берёзкин, 2013b, с. 207).

Одним из способов порождения властных отношений может быть монополизация некоего знания, как правило, это знания ритуальные, тайные (Артёмова, 2009, с. 454). Это отчётливо представлено явлением шаманизма, когда отдельные индивиды заявляют, что имеют связь с миром духов и видят-знают больше других. В обществах охотников-собирателей шаманы имеют реальную власть, по их требованию даже приносят в жертву конкретных людей, и часто их статус отмечен обладанием нескольких жён (Давыдова, 2015, с. 190). Исследования становления первейших протогосударств действительно показывают, что производство и экономика в целом не были главными факторами этих процессов, но очень важным оказалось и значение идеологической составляющей, то есть той самой сферы представлений (Классен, 2006). Точно так же археологические данные показывают, что и распад той или иной развитой культуры не обязательно связан с изменениями климата, но обязательно – с упадком конкретной господствующей идеологии (Берёзкин, 2013b, с. 150).

Подробнее о сфере представлений как фундаменте власти – дальше.

Главная ошибка Маркса

Одним из главных философских течений, считающих человеческое поведение строго целесообразным самой действительности, был марксизм. Его идея материалистического детерминизма (определяющего влияния материальных условий) на социальную жизнь людей была краеугольным камнем всей философии. И конечно же, с идеей этой всё оказалось не так гладко…

Над написанием этой книги я задумался, когда ещё работал над предыдущей – "Миф моногамии, семьи и мужчины: как рождалось мужское господство" (2020). Так как книга была посвящена загадке рождения брака в нашем доисторическом прошлом, обойти вниманием взгляды Маркса и Энгельса на эти вопросы было невозможно, ведь именно их подход доминировал в советской науке большую часть XX века: уже после развала СССР учёные (самых разных отраслей знания) смогли открыто говорить о диктате марксистской идеологии, работать в рамках которой они были вынуждены долгие десятилетия. Тезисы, высказанные Марксом и доработанные Энгельсом в "Происхождении семьи, частной собственности и государства" стали непререкаемой догмой для всей советской антропологии (этнографии), и каждый учёный вынужден был соотносить все свои находки и предположения с мыслями классиков марксизма по этому поводу, и если что-то противоречило мыслям, высказанным почти сто лет назад, значит, этот подход заранее считался ошибочным (Алаев, 2016, с. 12) – работы таких авторов просто не публиковали, а сам он рисковал поплатиться научной карьерой.

При работе над "Мифом моногамии" трудно было не обратить внимание, что брак и мужское господство возникли совсем не по схеме Маркса-Энгельса (из-за перехода человека к земледелию и скотоводству около 10 тысяч лет назад, в результате чего якобы и родилась частная собственность и сам брак а вместе с ним и мужское господство), а гораздо раньше, в непроглядной древности, ведь данные современной антропологии однозначно показывают, что брак и мужское господство существуют по всему миру даже у племён охотников-собирателей, которым земледелие или скотоводство неизвестны, как неизвестна и частная собственность. Значит, моногамный брак возник совсем не так, как твердил марксизм.

Но только ли в этом марксизм ошибался? Упоминания о том, что научные данные не укладываются в марксистские догмы, проскакивали не только у антропологов, но и у историков, которые также объявляли, что и государства, вероятно, возникли совсем не по схеме Маркса-Энгельса да и к тому же существенно раньше. Понять огрехи марксизма можно, достаточно лишь учесть, что гипотезам его классиков уже более ста лет, и за это время ни антропология, ни история не стояли на месте, а обнаружили множество новых фактов, Марксу и Энгельсу просто неизвестных. Так и вышло, что десятилетия спустя на территории СССР недостаточное знание "отцов-основателей" вылилось в жёсткие идеологические догмы, существенно тормозившие развитие самых разных наук, в особенности общественных.

Важно же то, что и по сей день сторонников марксизма очень и очень много. И разделяют они не только взгляды Маркса и Энгельса на то, каким должно быть будущее человечества, но и взгляды на прошлое, которые в свете новых данных наукой давно уже пересмотрены. Современные марксисты собираются в кружки, где сообща читают базовые труды своих кумиров, а затем с серьёзными лицами обсуждают прочитанное, искренне веря, что стоят на самом передовом крае науки. Я бывал на таких чтениях, и знаю эту кухню изнутри. Это действительно очень странное ощущение, будто побывал в какой-то религиозной общине: когда в начале XXI века группа людей на полном серьёзе обсуждает труды более чем вековой давности, даже не допуская, что с момента их публикации накопилось много новых данных, в корне опрокидывающих так дорогие им взгляды. В возникающих спорах адепты марксизма, как аксиомы, твердят заученные цитаты из "Капитала" и "Происхождения семьи, частной собственности и государства", совсем при этом не ведая, что всё это во всех смыслах уже "прошлый век". Это очень напоминает любителей спорить с теорией эволюции, ссылающихся на древние труды Дарвина и утверждающих, что "переходное звено ещё не найдено" [уточню: с тех пор, как Дарвин указал на этот нюанс, "переходных звеньев" между современным человеком и его предками было найдено исчерпывающее множество]. Никто не посчитает адекватным цитировать Аристотеля, но вот цитаты Маркса с Энгельсом по-прежнему удивительным образом содержат налёт некой интеллектуальности.

Но ошибки марксизма заключаются не только в неверной фактологии, ошибки эти куда более существенны и вкрадываются в самую сердцевину этой философии – в то, что было названо историческим материализмом: убеждённостью, что исторический процесс разворачивается по строго последовательной схеме, сменяя одну экономическую стадию (формацию) за другой. При этом постулировался знаменитый тезис, будто бытие определяет сознание – то есть условия жизни (среда, материальное, экономическое и технологическое развитие) определяют сознание человека (его понимание собственного места в мире, его моральные ценности, его эмоции и мышление как таковое). В другой формулировке эта связь была выражена в терминах базиса и надстройки, где реальные факторы бытия – это базис, а производное от него сознание человека, его сфера представлений – это надстройка. Эта однозначная и линейная связь, где бытие определяет сознание, позже так плотно вошла в философию марксизма, что многие её адепты и по сей день твердят, как аксиому, что сознание вторично, важно лишь бытие, и именно перемены в бытии ведут к переменам в сознании. Вот именно этот тезис ближе к концу XX века стал активнее всего подвергаться сомнению со стороны антропологов, историков и экономистов – у всех них накопилось большое количество данных, показывающих прямо противоположное: сознание (как осмысление действительности) способно влиять на само бытие, на производство и на экономику. И в части случаев выдвигается даже мысль о главенствующей роли сознания в жизни человека, а бытие же оказывается именно таким, каким оно было осмыслено (см. Васильев, 2011). Именно эти представления об односторонней связи между бытием и сознанием и можно назвать главной ошибкой марксизма.

Дефект марксистского подхода коренился в чрезмерной рационализации человеческого поведения. Человек, по этой логике, выглядел неким реактивным веществом, которое лишь реагирует на воздействия среды, причём реагирует всегда линейно и предсказуемо. Что-то в духе: льёт дождь – человек ищет укрытие, становится холодно – человек утепляется, и т.д. При этом отчасти такая схема действительно может работать, а отчасти – нет. Если люди считали бы дождь подарком богов, который те посылают с неба для их омоложения, стали бы они от него искать укрытие? Или же прямо под мириадами капель обнажёнными устраивали бы ритуальные танцы? Роль представлений в поведении людей можно иллюстрировать множеством примеров. Это может сделать каждый, достаточно лишь задуматься. Голодный европеец съедает корову и насыщается, голодный индус никогда так не сделает, ведь корова для него священна; голодный европеец съедает свинью, и снова у него всё отлично, голодный же мусульманин вторит поведению индуса, но только по обратной причине – свинья нечиста.

Критики марксизма замечают, что представления о человеческой сущности в нём можно описать так: "человек начинает мыслить понятиями выгоды в тот самый момент, как только появляется возможность этой самой выгоды. Достаточно появиться возможности частной собственности, и следом возникает частная собственность; если возникает возможность и выгодность эксплуатации человека человеком, то возникает и эксплуатация. Получается, в логическом смысле, что любая экономическая возможность почти равна реальности" (Крих, 2013). Если анализировать труды Маркса, частная собственность обладает собственной волей – она, словно паразит, будто бы внедряется в мозг человека, подчиняет его и определяет его поведение. Стоит только собственности однажды возникнуть, так человек отныне будет всячески её оберегать, биться за неё, а по возможности – и преумножать. Эта картина безумно странна… Ведь в то же самое время, когда одних людей собственность подчиняет, другие восстают против неё, находят в себе силы от неё отказаться. Как это возможно? Почему злой плантатор рьяно эксплуатирует рабов, стремясь увеличить свой капитал, а другой же может отказаться от своих поместий в пользу бедных? Одна эпоха, одна собственность, но такие разные реакции на неё… Может, всё дело в том, что разные здесь – люди? Тогда это уже вопрос психологии?

Не проще ли предположить, что человеку исходно присуще стремление выделиться на фоне других, да выделиться в самом лучшем, престижном свете, а потому возможность накопления частной собственности оказывается закономерным развитием этого стремления, так как хорошо способствует умножению престижа? Это самое очевидное и простое предположение. Но по понятным причинам оно не может нравиться тем, кто желает верить в материалистический детерминизм. Марксисты неосознанно просто отказали человеку в воле и в психологии и перенесли эти свойства на собственность – чтобы создать иллюзию односторонней зависимости. Мол, решает не человек, а сложные материально-экономические механизмы в его лице – вот главная цель этой веры.

В 1920-е в США был очень популярен бихевиоризм – направление в психологии, пытавшееся объяснить всё поведение человека исключительно схемой "стимул-реакция", при этом специфика осмысления человеком конкретного стимула совсем не принималась в расчёт: стимул как бы сам по себе уже определял реакцию человека. Такой подход совершенно справедливо критиковали за то, что он, по сути, просто выкидывал сложную психику человека, ту самую его способность собственной интерпретации любого явления, и сводил всё его поведение к однотипным реакциям, которые от самого человека никак не зависели. Понятно, почему бихевиоризм со временем претерпел множество трансформаций, усложнений исходной гипотезы, пока не пришёл к постепенному возвращению психики человека как способности интерпретировать бытие, что в финале фактически привело к большому забвению бихевиоризма. Так вот марксизм выступил в роли, аналогичной бихевиоризму, – выкинул сложную психику человека, сведя всё его поведение к схеме "стимул-реакция". То есть "надстройки" будто и вовсе нет при таком подходе, это лишь приличия ради упоминаемая призрачная конструкция. При этом разум человека как бы абсолютизируется, поскольку всякая реакция человека оказывается по умолчанию адекватной воздействию: если ты голоден, то ешь всё, что сгодится. Но кто определяет, что именно сгодится? Пример священных индуистских коров и нечистых мусульманских свиней показывает, что сфера представлений способна сильно влиять на поведение человека.

В марксизме роль человеческого сознания ("надстройки") всегда сильно умалялась: развитием человечества всегда движут сугубо экономика, производство и прочие "объективные условия". Но критиками очень ловко подмечено, что сам же марксизм на примере СССР доказал обратное: выступая доминирующей государственной идеологией, он подчинил себе и всю экономику, и морально-этическую сферы общества. "Сам марксизм как именно надстройка сыграл в трагической истории человечества ХХ в. свою страшную роль как раз потому, что первоосновой на деле являются не материально-технические и финансово-экономические реалии. Дорогу в жизнь для этих столь любимых и так очевидно предпочитаемых марксизмом реалий открывают идеи" (Васильев, 2011, с. 12). В этом же ключе высказывался и нобелевский лауреат по экономике Фридрих фон Хайек, досконально изучивший зарождение тоталитарных обществ: он писал, что общества идут в каком-то направлении, "потому что такова воля большинства, таковы преобладающие настроения. Но объективных факторов, делающих движение к социализму неизбежным, не было и нет" (Хайек, с. 34). Как было сказано выше, марксизм сильно тормозил и развитие наук в СССР (и речь не только о печально известной генетике, но и об истории, и этнографии) – так что идеи действительно определяют реальные практики.

На самом деле в какой-то момент Маркс столкнулся с дилеммой, где от человеческой психологии было не уйти, но он всё же попробовал это сделать. И он предпринял ловкий (не очень) манёвр.

Почему одни люди эксплуатируют других? Почему одни люди стремятся господствовать над другими? Почему люди так усердно подчёркивают свой высокий статус и стыдятся низкого? И самое главное: почему человечество в итоге обросло всеми этими сложными культурными механизмами и материально-техническими средствами, характерными для цивилизации?

Проще говоря, почему сытый и согретый волк ни к чему больше не стремится, а человек стремится? Почему человеку нужно что-то большее, чем просто удовлетворение физиологических потребностей? Значит, есть в человеке что-то такое, чего нет у других животных. И дело здесь совсем не в разуме, так как для создания чего-то нового нужен не только он один, но сперва нужно желание. То есть это уже вопрос мотивационной сферы. Отсылка к мотивационной сфере, когда физиологические потребности уже удовлетворены, – неудобный момент для гипотезы, настаивающей на главенстве материальных условий и "объективных потребностей".

Тогда Маркс и делает манёвр. В "Немецкой идеологии" он пишет: "…сама удовлетворённая первая потребность, действие удовлетворения и уже приобретённое орудие удовлетворения ведут к новым потребностям, и это порождение новых потребностей является первым историческим актом". Так возникает конструкт, позже вошедший в марксизм под названием Закона возвышения (возрастания) потребностей. Именно так – "закон". В действительности же за этим термином кроется попытка убежать от психологии, которая неожиданно выглянула из чулана. Марксу даже не понадобилось доказывать и пояснять, почему одна удовлетворённая потребность непременно порождает новую (чего не происходит у прочих животных) – он просто заявил, что это так, и не будем вдаваться в подробности и искать объяснений этому процессу. Главное тут то, что термин "закон" именно вуалирует психологию, пытается спрятать личностное начало в человеке. Это не зависит от человека, это – "закон". Особенно курьёзно, как более поздние последователи марксизма добавили к "закону возрастания потребностей" термин "экономический", тем самым, возможно, непреднамеренно пытаясь ещё больше дистанцировать потребности от психологии.

С "законом возрастания потребностей" много проблем. Во-первых, он напрочь игнорирует явление обломовщины – то есть людей, которые ничем в жизни не интересуются, а поев и поспав, никаких новых потребностей в себе не обнаруживают. Отрицать существование таких людей было бы странно. Во-вторых, есть даже целые "обломовские" культуры – они существуют уже десятки тысяч лет, но никаких принципиально новых потребностей не породили, отчего и продолжают оставаться на том самом уровне развития, что тысячелетия назад (в антропологии такие культуры получили название "холодных" – то есть как бы застывших, в противовес "горячим культурам" – создавших сложные цивилизации). Когда представителей таких "холодных" культур пытаются вовлечь в новую для них деятельность, они, как правило, старательно уклоняются от этого, предпочитая вернуться к привычному укладу. Таким образом, оказывается, что "закон возрастания потребностей" не такой и закон, и работает не со всеми, а только с некоторыми – как с индивидами, так и с культурами. Но марксизм ничего из этого не смущало: нужно было показать главенствующую роль среды и "объективных факторов" в развитии человечества, а психологию (и сферу представлений как её часть), следовательно, нужно было либо поставить в подчинённое положение, либо вовсе проигнорировать.

В заключении книги будет предложено простое и самое очевидное объяснения феномена "возвышения потребностей" – правда, очевидное не для Маркса, и даже откровенно ему бы не понравившееся, поскольку делает всё его учение ненужным нагромождением тезисов.

Именно тот факт, что философия марксизма опиралась на некоторые никак не доказанные догмы, а просто принимавшиеся на веру, позволил многим исследователям считать марксизм религией (Годелье, с. 92-99; Харари, с. 278). То есть системой представлений, определявших реальную практику людей. Знаменитый экономист Мейнард Кейнс справедливо задавался вопросом о догматизме марксистов: "Как мне принять теорию, которую необходимо принимать как Библию – вне и выше всякой критики, – но которая похожа на устаревший учебник по экономике, не просто научно неправильный, но читаемый без всякого интереса и к современному миру неприменимый?" (Кейнс, с. 58).

Когда решает сфера представлений

Важны не только объективные условия существования, но и специфика их осмысления в представлениях человека – это равнозначные факторы.

Самый показательный пример – это табу менструации. Признание женщины опасной в эти дни и изолирование её в особых менструальных хижинах распространено по всему миру, что говорит об особой древности этих взглядов, которые, судя по всему, были присущи человеку ещё до его выхода за пределы Африки 100-60 тысяч лет назад. Известно, что страх перед месячными плотно связан с легендами о змеях, живущими внутри женщины, или же с легендами о зубах во влагалище (vagina dentate). Было предпринято много попыток объяснить это суеверие, но ни одно не оказалось убедительным, хотя, конечно, многие из объяснений были именно наивной рационализацией (в духе "секс в менструацию нёс повышенный риск заражения, что и было понято древними людьми"). Но дело в том, что наиболее адекватно понять истоки подобного суеверия можно лишь исходя именно из иррациональности человека, из его неспособности создавать адекватную картину мира.

В мифах женские половые органы символизируют не только плодородие, но и тёмное начало, таящее для мужчины опасность и угрозу смерти. Иногда его заменяет какое-то ужасное чудовище. У некоторых народов существуют легенды о живущих во влагалище змеях. Мифы говорят, что в половом акте влагалище "съедает" мужской член (Кон, 2004, с. 73). У некоторых африканцев даже в XX веке вагину называли по-разному в зависимости от возраста хозяйки: у маленькой девочки это "ротик", у подростка это уже "змея", а у взрослой женщины (после инициации) – "ловушка" (Андреев, 2008, с. 104). Как тут не вспомнить и библейского змея, побудившего Еву соблазнить Адама на недоброе дело, да и греческий миф о первой женщине – Пандоре с её легендарным ящиком, полным невзгод.

Даже древнегреческая поэтесса Сапфо отождествляла сексуальное влечение со змеем. Ей принадлежат строки: "Эрос вновь меня мучит истомчивый – горько-сладостный, необоримый змей". То есть отождествление сексуальности со змеем прослеживалось во многих человеческих культурах (как увидим дальше, так обстояло и в средневековом христианстве).

Исследователи фольклора давно установили, что сказки и мифы разных народов отражают содержание древних (6-12 тысяч лет назад) ритуалов инициации, обрядовой дефлорации и брака (Кузьменко, 2014, с. 19). При этом, удивительно, но и образ змея возникает в этой же сфере. Опасный змей присутствует в мифологии почти всех континентов (Васильев и др., 2015, с. 365), но при этом он – "одна из наиболее сложных и неразгаданных фигур мирового фольклора и мировой религии" (Пропп, 1998, с. 299). Анализ мировых мифов показывает, что змей непременно связан с женщиной – он её похищает (с. 301). После этого змей, овладевший женщиной, стремится проглотить мужчину – героя сказки (с. 302), зачастую при этом змей вдруг обретает женские черты (с. 303). Исследователи мировых сказаний пишут, что мотив змееборства возник из мотива поглощения и наслоился на него, поэтому наиболее архаической формой змея является змей-поглотитель (с. 307).

Фольклористы указывают: "как общую картину имеем бессилие жениха, демоническую силу женщины". Сказки традиционных народов подсказывают, что опасность эта – "чисто сексуального характера. Женщина имеет в промежности зубы" (с. 403). Для ликвидации опасности герои часто используют камень – они вводят его в женщину, и так все её лишние зубы ломаются. Женщина обезврежена (с. 404).

У некоторых племён специальные хижины для обрезания юношей даже строились в форме змея (с. 308) – то есть вновь аналогия с влагалищем-змеем, которое должно откусить мужское достоинство или поглотить мужчину целиком (Берёзкин, 1991, с. 192).

Конечно, возникает вопрос, как женское влагалище в народных представлениях обрело зубы и стало ассоциироваться со змеем? Сначала надо отметить, что первостепенная угроза мужчине при совокуплении с женщиной у многих традиционных народов связана именно с лишением её девственности (Семёнов, 2002, с. 614), что зачастую обрастает настоящими ритуалами (то есть не потому, что девственность священна, а потому что дефлорация опасна). Но что происходит в момент дефлорации? Разрыв девственной плевы и выделение крови. Не этот ли момент пугал древнего человека? Войдя в женщину и увидев кровь, которая осталась и на нём, первым делом древний мужчина мог думать, что нечто его там укусило. Поэтому-то в ритуалах лишения девственности часто используются различные искусственные предметы или даже посторонние люди (из соседних племён или же шаман, который, считалось, мог совладать со змеем).

Эта гипотеза подтверждалась в известном средневековом трактате о дальних странах Востока ("Приключения Сэра Джона Мандевиля", XIV в.) показаниями самих туземцев. Путешественник писал о необычной традиции лишении девственности: "Я спросил у них, почему они соблюдают такой обычай: и они ответили мне, что в старину в той стране некоторые мужчины умирали после того, как соединялись с девственницами, потому что у тех внутри тел обитали змеи, и они кусали мужчин за детородный орган, когда тот проникал внутрь, так погибло много мужчин, и с тех пор укоренился обычай вначале давать другим испытать этот неведомый путь, прежде чем самим браться за дело" (цит. по Бернстайн, 2014).

Даже в конце XX века в Заире и в некоторых районах Мозамбика "возродился запрещённый ещё колониальными властями древний обряд коллективного ритуального лишения девственности девушек, прошедших инициацию. Для этого в Заире используется некий "священный каменный конус", символизирующий фаллос, а в Мозамбике роль дефлораторов, которую раньше брали на себя вожди племён, присвоили себе командиры отрядов мозамбикского национального сопротивления МНС" (Кулик, 1996b).

В знаменитом храмовом комплексе Гёбекли Тепе – древнейшем в истории человечества (возраст около 12 тысяч лет) – найдено много интересно, и, часто оно интерпретируется, как символы то ли смерти, то ли плодородия (см. Корниенко, 2015). Но среди прочего есть там и очень интересные находки. Первая – это так называемая итифаллическая протома. Фигурка в виде маленького человечка с невероятно большим фаллосом. Никаких внятных гипотез о предназначении этой фигурки у учёных нет. Но учитывая размеры и конструкцию, она вполне могла быть "дефлоратором" древних невест.

Если к храмовому комплексу Гёбекли Тепе применять трактовку культового места ритуальной дефлорации, то его можно сравнить с древнейшим загсом, где невесту "обезоруживали" перед замужеством. В фундаментальной энциклопедии "Индуистский мир" (Walker, 1968) знаток индуизма Бендажим Уокер в статье "Девственность" писал о ритуальной дефлорации в Индии: "По сакральной природе своего призвания священники также были невосприимчивы к угрозе. Короли Каликута платили священникам, чтобы те лишали их жён девственности. Там, где священники не могли удовлетворить это требование, храмовая дефлорация проводилась с помощью небольшого каменного линга, установленного в каменном седле, специально возведенном для этой цели на территории храма, на который усаживали девственных невест". Справедливо или нет, но здесь вспоминается итифаллическая протома из Гёбекли Тепе.

Зигмунд Фрейд, в статье "Табу девственности" (1918), перечисляя почерпнутые у современных ему этнографов традиции туземных народов по ритуальной дефлорации, в частности писал: "В некоторых областях Индии новобрачная должна принести в жертву деревянному Lingam свою плеву, и, по сообщению святого Августина, в римском брачном церемониале имелся такой же обычай (в его время?) с тем только послаблением, что молодой женщине приходилось только садиться на огромный каменный фаллус Приапа".

Также в Гёбекли Тепе имеется изваяние, названное "тотемным столбом". Учёные видят в нём самые разные вещи, но если применить гипотезу о том, что в этом храмовом комплексе могли совершать ритуальную дефлорацию, то "тотемный столб" может быть истолкован как изображение шамана в шкуре животного, возвышающегося над мужчиной и женщиной (либо только над мужчиной), а нижний же выступ обозначает именно фаллос, и змеи по бокам ползут к нему, символизируя угрозу для него. Таким образом, весь столб мог изображать сюжет защиты шаманом мужчины от "женских" змей.

Но потом выяснялось, что змей не побеждён полностью. Повторные его "нападения" могли происходить и в моменты секса в преддверии месячных – у женщины будто снова отрастали зубы в неположенном месте. Но теперь уже камнем или бамбуковым ножом было не обойтись, ведь момент этот оказывался неожиданным. Дефлорация – это предсказуемый укус змеи, а менструация – непредсказуемый. Оттого и особая опасность менструации.

Что важно, анализ образа змея в мировых мифах указывает, что змей прежде всего и всегда – существо многоголовое (от 3 до 12). "Это – основная, постоянная, непременная черта его" (Пропп, 1998, с. 299). Многоголовость змея может быть указанием именно на повторяющиеся месячные женщины. Люди могли приходить к выводу, что либо женщина содержит одну многоголовую змею, либо же она оказывалась вместилищем целого полчища змей. И всё это несло мужчине угрозу. Знание о том, что змеи часто живут в норах, под землёй, заодно могло положить представление о том, что женщина как-то связана с подземной жизнью (хтонический мотив), если змеи жили и в ней.

В Центральной Америке ещё доколумбовой эпохи были известны изображения женщин с двумя змеиными головами в промежности. Но интересно, что сходный мотив можно усмотреть на другом конце света в ещё более глубокой древности – всё в том же храмовом комплексе Гёбекли Тепе на территории современной Турции. Там было обнаружено изображение сидящей на корточках женщины, выцарапанное на одной из плит; из промежности женщины также торчат два продолговатых элемента. Хотя археолог Клаус Шмидт интерпретировал эти странные предметы как гипертрофированные половые губы, думается, версия с двумя змеиными головами в женской промежности кажется логичнее и только дополнительно подкрепляет гипотезу о Гёбекли Тепе как о древнем дворце ритуальной дефлорации и бракосочетаний.

Вероятно, изображение именно двух змей, а не одной, в древней иконографии могло в целом означать, что змея там, внутри женщины, не одна. Так могло выражаться представления древних о природе менструации.

Кроме этого в мифах некоторых народов женщина связана с луной, луна её символизирует или даже является предводительницей женщин (Берёзкин, 1991, с. 190). Возможно, в древности люди могли проводить параллели между женщиной и луной по причине сходства их месячных циклов – 28 дней (Руш, 2017, с. 571). Связь луны с женскими кровотечениями проявлялась и в том, что в мифах именно луна-женщина вызывает ежемесячные приливы и отливы, – то есть снова параллели с менструацией. У некоторых африканцев выражение "луна мучит меня" означает менструальные судороги (Power, Watts, 1997). Исследователи прямо отмечают, что в мифах существует значительное сходство между луной и червеобразным подземным чудовищем женского пола (Берёзкин, 1991, с. 191).

Страх перед женскими месячными в глубокой древности вылился в традицию её изоляции в этот период, запрет выходить из дома, прикасаться к еде, инструментам и к другим людям, ей положено было ходить особыми путями, избегая встреч с кем-либо или смотреть другим в глаза. У некоторых народов на период менструации женщину даже отселяют в особые менструальные избы, где она томится несколько дней в весьма неуютном положении.

Распространённость менструального табу фактически по всему миру говорит, что, скорее всего, возникло оно ещё до расселения первых людей современного типа по планете, до того, как они покинули Африку 100-60 тысяч лет назад, но в разных регионах эта тенденция проявляется по-разному: где сильнее, а где слабее. Точно так же по-разному выражена легенда о "зубастом лоне" или змеях, живущих в женщине (Берёзкин, 2013, с. 141). Как бы то ни было, а универсальность образа змея в мифах как результат первобытного осмысления женских кровотечений в целом выглядит куда адекватнее, чем концепция инопланетной расы рептилоидов, посещавших Землю в древности. При этом, разумеется, становится очевидной и неадекватность картины мира древнего человека, умевшего на почве непонятного ему явления создавать столь сложные и устойчивые практики, которые способны продолжать своё существования десятки (если не сотни) тысячелетий.

Дальше будет показано, что представление о змеях в женщине может быть лишь одной из причин всемирного табуирования месячных и, вероятно, даже не главной. Важно, что на примере древних ритуалов дефлорации и страха менструации можно видеть, сколь причудливой бывает сфера человеческих представлений вообще и к каким не менее причудливым практикам она может приводить. И практика эта может существовать десятки тысяч лет, основываясь сугубо на сфере абсурда.

Если говорить о том, как сфера представлений способна влиять на материальный мир и на производственно-экономическую сферу в частности, то никак нельзя обойтись без самого яркого примера в этом плане – США, которые в XX веке стали зачинателями множества новых культурных веяний, впоследствии охвативших весь мир. Известно, что протестанты-пуритане, прибывшие в Северную Америку в XVII веке и ставшие первыми её поселенцами, с неприязнью относились к искусству, вследствие чего на протяжении первых веков истории США практически были его лишены (Tachjian, 1992 – цит. по Гущина, 2014). Для пуритан было характерно отсутствие глубокой традиционной культуры в целом, с собой из Англии они не привезли ни правоведов, ни учёных (Поликарпов, 2011, с. 130), была ими отвергнута и гуманистическая литература.

Ещё позже, по причине войны за независимость от Англии, американские писатели стали руководствоваться общим правилом не имитировать европейские образцы (Кузнецова, Уткин, с. 114). Вплоть до XIX века в изобразительном искусстве преимущественно были распространены натюрморты, портреты и пейзажи, но никаких сюжетных картин (там же, с. 116). "Америке художник не нужен" сокрушался Фолкнер по поводу культуры, построенной на сугубо прагматической философии, ведь художник занимается "только проблемами человеческого духа" (Анастасьев, 1991, с. 414).

Сравнивая испанцев, основавших Мексику, и англичан, основавших США, можно увидеть всю колоссальную разницу в культурах, и это может быть не случайно, если учесть, что испаноамериканская цивилизация сформирована религией и искусством, а англо-американская, по сути, – только трудом и школой (Поликарпов, 2011, с. 131). Несмотря на то, что в Европе книгопечатание получило широкое распространение уже в XVI в., в США оно становится востребованным только двумя столетиями позже (Андерсон, 2016, с. 125). Но при этом, "если Рим дал миру право, Англия – парламент, а Франция – культуру и национальную республику, то современные Соединенные Штаты Америки дали миру научно-технический прогресс и массовую культуру" (Поликарпов, 2011, с. 134).

На вопрос "что породило Америку?" можно ответить, что она – продукт изоляции от европейских истоков не только географически, но и ментально, и исторически (Демоз, 2000, с. 139). Отринутое пуританами искусство во многом отсекло и трансляцию прежней культуры, что, вероятно, среди прочего, в XX веке позволило США стать гегемоном во многих сферах жизни.

Декларация независимости 1776 г. не содержит никаких ссылок ни на Христофора Колумба, ни на отцов-пилигримов; в ней не приводится никаких оснований для превознесения "древности" американского народа, что создаёт "глубокое ощущение того, что происходит радикальный разрыв с прошлым, […] открывшийся разрыв в континууме истории" (Андерсон, 2016, с. 309). Новоявленная американская нация будто осознанно отсекла свою предысторию, начав с чистого листа. В итоге отсутствие богатого исторического и культурного прошлого породило в США массовую культуру: супергерои комиксов были призваны стать собственными олимпийскими богами, которых пуритане оставили по ту сторону Атлантики, а "современное искусство" заменило искусство классическое, которое в США так и не зародилось (Поликарпов, 2011, с. 134). Культура, придуманная сызнова, оказалась настолько простой, что пришлась по вкусу многим народам планеты и стала теснить их исконные, куда более сложные национальные традиции.

Философы подчёркивают, что для скачка в развитии культуры порой необходим разрыв её исторической ткани (Аркадьев, 1991, с. 77). И переселение – это всегда разрыв традиционной непрерывности, "беременный рождением новых культур" (Буровский, 2008, с. 345). Иначе говоря, возможно, США являются примером цивилизации, на начальном этапе частично отринувшей культуру и наследие прошлых эпох, что в некоторых сферах позволило ей вырваться вперёд.

Предложенная ещё Максом Вебером концепция, что именно особая протестантская этика породила феномен США, только к 1950-1960-м годам была в полной мере осмыслена философами и получила признание его мысль, "почему христианство, продолжая определённые образцы древнего иудаизма, дало толчок динамике нововременного капитализма, тогда как цивилизации конфуцианства, буддизма, индуизма и ислама этого не сделали" (Коллинз, 2017). То есть один лишь отказ от одних идей и формулирование новых способен произвести культурную трансформацию самых невероятных масштабов – как духовную, так и материальную.

Обратным примером этого – когда как раз сохранение исходных культурных кодов способствует успеху – оказываются некоторые этнические меньшинства, перебравшиеся в другие страны и на фоне местного большинства добившиеся большего экономического благополучия. Такие примеры демонстрируют китайские общины в Таиланде, Малайзии, Индонезии, на Филиппинах и в США, японцы в Бразилии и в США и евреи – во всех странах проживания (Харрисон, 2002, с. 24). Иначе говоря, это всё один важный вопрос о том, влияет ли культура как система представлений на материальное развитие общества, на его экономику? Для многих ответ здесь прост и очевиден, но, наверное, именно поэтому в своих трудах "Маркс и Энгельс игнорировали понятие культуры" (Клейн, 2018, с. 53), потому что оно переворачивало все их построения с головы на ноги.

Сфера представлений способна не только определять условия жизни человека, но и саму его жизнь, создавать её цели. Жертвоприношения у древних майя, вопреки расхожим представлениям, не были насильственным процессом: жертва, которую выбирали для этого, воспринимала свою долю за честь. Выбирался обязательно самый красивый мужчина, с которым затем целый год обращались, как с богом – его кормили лучшей едой, ему давали четырёх лучших женщин для увеселения, и перемещался он всегда в окружении свиты. А через год ему вырывали сердце, чтобы высвобожденная жизненная энергия снова подпитала мироздание. И для жертвы было великой честью быть избранным на эту роль. Да, рядом, в Южной Америке существовали народы, где в жертву приносили пленённых врагов, но и там ситуация мало отличалась от майя: пленник почитал за честь стать жертвой. К слову, жертву не просто казнили, но потом поедали, причём сам пленник мог завещать какие-либо части своего тела тому или иному лицу. Бежать пленники также даже не пытались, потому что их не приняли бы в родном селении, посчитав за труса, избежавшего достойной участи быть съеденным. Поэтому же и европейским миссионерам XVI века не удавалось выкупить таких пленников, потому что те сами отказывались уходить (Берёзкин, 1987, с. 112).

Ещё недавно в Бразилии существовал народ, своей сферой представлений воплощавший реальную фантасмагорию. "Это общество противилось чувствам, которые мы считаем естественными; оно испытывало отвращение к воспроизведению потомства; аборты и детоубийства были делом обычным, так что группа продолжала существовать скорее благодаря усыновлению, чем деторождению. Одной из главных целей военных походов был захват детей" (Леви-Стросс, 1999, с. 232).

Конкистадоры, в XVI веке разграбившие Империю инков, сотнями тонн вывозили золото в Испанию. Но для чего? Конечно, обогащались многие чиновники и торговцы, но при этом десятки (а может, и сотни) тонн драгоценного метала уходили на декорацию соборов – в убранстве отдельных из них инкского золота была сразу на многие тонны. Что это как не стремление выразить собственное величие?

Нам естественно думать, что и манера народов старины закапывать клады совершенно ясна и понятна – накопление имущества, которым непременно удастся воспользоваться потом. Но и это представление далеко от реальности (Белик, 2011). Как указывают историки, такое, сугубо материальное, осмысление часто не позволяет адекватно понять поведение персонажей старины, и причины его надо искать в их воззрениях, верованиях.

"Золото и серебро представляли собой в глазах скандинавов эпохи викингов не инертные богатства, но воплощали магическую "удачу", "везенье" их обладателя, и этим "везеньем" он мог поделиться с тем, кому он дарил богатство, украшение или дорогостоящее оружие. Скандинавы прятали драгоценности в земле или топили их в болотах и море, чтобы обеспечить себе благополучие в потустороннем мире. Короче говоря, невозможно понять смысл накопления и хранения богатств и обмена ими, если отвлечься от той системы представлений и верований, которая существовала у народов Северной Европы в дохристианский период и далеко не была изжита в более позднее время. Контекст, в котором надлежит рассматривать владение богатствами в этом обществе, пришлось резко расширить – далеко за пределы материально-собственнической сферы. Сказанное имеет силу не только в отношении скандинавов раннего Средневековая. И на континенте Европы историк постоянно встречается с подобными же явлениями. То инструментальное обращение с предметом собственности, к которому мы привыкли и которое столь часто историки распространяют на другие эпохи, на самом деле вовсе не было тогда нормой. Собственность, богатство невозможно отделить от категорий престижа, личного статуса и от форм социального общения" (Гуревич, 1991).

Кропотливое изучение исторических материалов показывает, что отношение к имущественным благам в древности строилось на совершенно иных основаниях, чем нам привычно думать сейчас.

"Имущество сплошь и рядом не представляло собой богатства в современном понимании, не было средством накопления и экономического могущества. Наряду с обладанием здесь на первый план как важнейший признак собственности выступает отчуждение. Вся собственность, за исключением самого необходимого для жизни, должна постоянно перемещаться из рук в руки. Богатство выполняло специфическую социальную функцию. Заключается она в том, что отчуждение имущества способствует приобретению и повышению общественного престижа и уважения, и подчас передача собственности могла дать больше влияния, нежели ее сохранение или накопление. В этом обществе существовал сложный и детально разработанный ритуал распоряжения имуществом. Огромная роль, которую у варваров играли отчуждение и обмен, по мнению этнологов, не может быть удовлетворительно объяснена одними экономическими причинами. Постоянное перемещение вещей из рук в руки было средством социального общения между людьми, вступавшими в обмен […]. Поэтому обмен вещами сплошь и рядом был нерациональным, если рассматривать его под углом зрения их материальной стоимости. Ценность имел не сам по себе предмет, передававшийся из рук в руки, ее имели те лица, в обладании которых он оказывался, и самый акт передачи ими имущества" (Гуревич, 2007, с. 229).

И такой подход к обладанию богатствами не был каким-то уникальным и локальным явлением, это было характерно для многих древних обществ.

"Можно с уверенностью говорить о том, что в древнерусском обществе богатство выполняло специфическую социальную функцию. Она состояла в приобретении и повышении личного престижа путем передачи своего имущества другим людям. В этом и состоял доминирующий смысл богатства. Сохранение и накопление богатств оценивалось общественным мнением негативно и подрывало авторитет владельца" (Данилевский, 1998, с. 120).

Такое миропонимание остаётся и у некоторых современных народностей, у которых "характеристикой силы, приносящей удачу, является то, что часто она распространяется наподобие инфекции. Она передается материально […] Счастье отчасти также передавалось через родовые реликвии и сокровища. Если они переходили в новые руки, Счастье переходило вместе с ними" (Дуглас, с. 169).

Как будет показано дальше, материальные ценности во все эпохи и во всех культурах предназначались не для удовлетворения каких-то пресловутых "объективных потребностей" (в пище, в тепле и т.д.), но в значительной степени для повышения собственного социального статуса, в целях престижа. Вот то зерно, которое создало все известные нам цивилизации.

Такая неизбежная война?

В научных (да и в народных) кругах очень популярна мысль, будто войны – плод нехватки ресурсов и оказываются именно борьбой за них. Но так ли это? Нехватка какого ресурса вынудила Александра Македонского завоевать полмира? Почему Гитлер не остановился на завоевании Польши в 1939-ом? Ведь он даже не успел выработать из неё никакого "ресурса", чтобы возникла нужда идти дальше. Откуда вообще возникают эти идеи о мировом господстве, если ни собственная руда ещё не выработана, ни пресные воды ещё не выпиты, ни земли ещё не истощены? Конечно, наверняка какие-то войны происходили в реальной борьбе за ресурсы, но всё-таки – как многие? Может, немало войн происходило чисто в борьбе за престиж? За сам факт господства и обладания? Для демонстрацию величия нации?

Кочевники-монголы, всегда имевшие под рукой стада мяса и тонны молока, однажды заскучали и захватили полмира, создав одну из крупнейших в истории империй, простиравшуюся от Тихого океана до Австрии и включавшей даже Иран и часть Сирии. Какая "объективная необходимость" вынудила скотоводов на этот широкий во всех смыслах жест? За какие ресурсы воевали монголы? За земли под пастбища? Да ладно? )))

А что бы мог сказать об этом сам предводитель воинствующих монголов Чингисхан? Возможно, мы услышали бы от него подобное объяснение его масштабных спецопераций: "Величайшее наслаждение и удовольствие для мужа состоит в том, чтобы подавить возмутившегося и победить врага, вырвать его с корнем и захватить всё, что тот имеет; заставить его замужних женщин рыдать и обливаться слезами,[…] в том, чтобы превратить животы его прекрасноликих супруг в ночное платье для сна и подстилку, смотреть на их розоцветные ланиты и целовать их, а их сладкие губы цвета грудной ягоды сосать!" (Рашид ад-Дин, с. 265). Неизвестно, действительно ли эти слова изрёк сам Чингисхан, так как хроники зафиксировали их примерно через 80 лет после его смерти, но кажется очевидным тот факт, что подобное объяснение для масштабных войн людям той эпохи казалось вполне убедительным.

Популяризатор науки Стивен Пинкер в занимательной книге "Лучшее в нас. Почему насилия стало меньше" описывает, что данные по огромному числу войн на планете за период в несколько столетий показывают, что их распределение по временной шкале вполне укладываются в так называемое распределение Пуассона – понятие из теории вероятностей, описывающее распределение во времени вероятностей для редких событий (например, удары молний). Так вот диаграмма всех войн за несколько веков укладывается в распределение Пуассона – говоря простым языком, это указывает на их вполне случайную природу, строгой их порождающей закономерности нет. "Пуассоновская природа войн отрицает исторический нарратив", – пишет Пинкер. – "А заодно опровергает теории, выделяющие в истории человечества великие закономерности, циклы и диалектику".

"Мы склонны преувеличивать связность истории", – продолжает автор. – "Склонны думать, что некое событие порождено историческими силами вроде циклов, пиков и траекторий столкновений. Но и с учётом всех этих вероятностей, для того чтобы разжечь небывало большую войну, порой необходимо сочетание весьма случайных обстоятельств – таких, что, если бы у нас была возможность отмотать плёнку истории назад и воспроизвести её вновь, они могли бы и не повториться". Дальше Пинкер утверждает, что многие историки единодушны в мысли, что главными причинами Второй мировой "были личность и цели Адольфа Гитлера". Дело в личности конкретного человека, а не в какой-то "объективной необходимости" конкретного исторического момента.

"Никакие движущие силы не толкали Европу к ещё одной мировой войне", – пишет Пинкер. – "Исторические обстоятельства не делали это столкновение неизбежным и что большие европейские страны вовсе не двигались курсом, который должен был привести к войне. Другими словами, если бы Адольф Гитлер посвятил себя искусству, а не политике, если бы британские войска поддали газу в его окоп в 1918-м, если бы в него, а не в его соседа попала пуля во время Пивного путча 1923 г., если бы он не выжил в автомобильной аварии 1930-го, если бы Гинденбург не назначил его рейхсканцлером, если бы его каким-то образом лишили власти в любое время до сентября 1939-го (и даже, может быть, до мая 1940-го), величайшая европейская война, возможно, никогда не разразилась бы".

Пинкер цитирует  социолога Милтона Гиммельфарба, сказавшего ёмкую формулу: "Не будь Гитлера, не было бы Холокоста". Не удивительно, что личности Гитлера посвящено много психологических трудов, и все они вскрывают просто ужасающие подробности его детства, в условиях которого вырасти хотя бы просто порядочным человеком очень трудно. Достаточно прочитать книгу Алисы Миллер "Вначале было воспитание", где она ссылается на многочисленных биографов Гитлера и на признания его знакомых, чтобы понять, что для сотворения всех последующих ужасных деяний требовалась во многом уникальная личность. Не кажется удивительным и то, когда современному искусствоведу дали оценить акварели молодого Гитлера, не назвав их автора, он нашёл их в целом неплохими, но при этом обратил внимание, что манера изображения людей на картинах демонстрировала "глубокую незаинтересованность в людях" (Spotts, 2003, p. 172). Личность, несомненно, влияет на ход даже масштабных исторических событий. Как хорошо замечает Пинкер, "незаменимость предводителей, организовавших геноцид в ХХ в., очевидна: когда они умирали или теряли власть, убийства прекращались" – и с этим наблюдением нельзя поспорить.

И действительно, если вдуматься, если бы юного Гитлера, как Скруджа в "Рождественской истории", однажды подхватили призраки Рождества и показали бы будущие плоды его стараний – включая и его собственную участь в Фюрербункере, – неужто, вернувшись, Адольф всё равно б всё сделал так же? Или бы всё-таки продолжил карьеру художника, просто попытавшись сменить технику или перейти с акварели на масло?

Вообще, очень забавно слышать о "неизбежности", когда речь идёт о человеческих решениях.

В разделе "Когда координаты врут" не зря говорилось о роли собственной картины мира в построении дальнейших действий. Представления о мире не являются непосредственным и идентичным его отпечатком, они создаются конкретным человеком и всем обществом вместе и зачастую – с серьёзными изъянами. На просторах Камчатки до прихода Советской власти оленеводы коряки враждовали с оленеводами чукчами, устраивали гибельные стычки в попытках прогнать друг друга с той или иной территории: оба народа считали, что на одной земле им не прокормиться. Но удивительное случилось после прихода Советов, когда коряки и чукчи были принуждены к миру. Старый чукча сокрушался, вспоминая: "Вот дураки были! Как будто землю делили!.. Совсем дураки… Теперь и народа больше, и никто никому не мешает… Сколько народа напрасно погибало!" (Лебедев, Симченко, 1983). То есть дело было не в нехватке земли как таковой и не в её неспособности прокормить оба народа, а чисто в представлениях о том, что это именно так.

Историки особо подчёркивают роль идеологии в массовом истреблении людей. Почти у всех известных геноцидов есть "одна судьбоносная составляющая. Как писал Солженицын, чтобы убивать миллионами, требуется идеология" (Пинкер, 2010). Всё это было характерно для коммунистических, нацистских, фашистских и исламистских режимов. Но особенно на общем фоне выделилась именно коммунистическая идеология: если тоталитарные режимы несли ответственность за 138 млн смертей в целом (82% от общего числа от жертв геноцидов XX века), то из них "110 млн смертей (65%) приходится на долю коммунистических режимов" (там же).

Вера в связь войны с борьбой за ресурсы часто просто не соответствует фактам. Стивен Пинкер справедливо замечает, что "само наличие ценных ресурсов в недрах земли не провоцирует войны и не обеспечивает мира. Многие бедные и истерзанные войной африканские страны богаты золотом, нефтью, бриллиантами и стратегическими металлами, а природные ресурсы благополучных мирных стран, таких как Бельгия, Сингапур, Гонконг, настолько малы, что и говорить не о чем".

Если войны, как думают некоторые, являются плодом необходимости в борьбе за ресурсы, то зачем же власти воинствующих государств, как правило, приступают к пропаганде среди собственного народа, поясняя, зачем они эту войну начинают? Зачем убеждать собственный народ в смысле и целях этой войны, если, как полагается, эти смыслы и цели должны быть народу самоочевидны и так? И, как мы знаем, часто пропаганда оказывается даже откровенно лживой, вводящей собственный народ в заблуждение. Зачем же лгать, если цель "объективно необходима"? Как заметил Стивен Лаккерт из музея Холокоста в Вашингтоне, "Гитлер знал, что немцы не поддержат войну с целью захвата новых территорий. Но они поддержат её, если речь будет идти о защите их семьи. Они обвиняли евреев в стремлении уничтожить немцев. Они внушали людям, что евреи стояли за всеми вражескими государствами, которые воевали с Германией". И это наблюдение очень верно. Трудно представить, что в современности народ какой-либо страны с радостью принял призыв вождя завоевать соседнее государство сугубо для расширения богатых территорий. Возможно, когда-то в древности такое и сработало бы, но не в Новое время, не в XX веке и тем более не в XXI. Сейчас обязательно необходимо сначала сочинить какое-нибудь немудрёное объяснение, бьющее в самые глубокие эмоции человеческой души, а затем уже призывать к войне. И чем благороднее будет звучать цель, тем больше поддержки в народе она получит ("мы защищаем братский народ", "мы воюем за демократические идеалы" и т.д.). То есть сугубо рациональные объяснения в духе "нам нужна земля" или "нам нужна нефть" как раз и не сработают. Но почему? Зачем врать людям, если всё происходящее – "объективная необходимость", и люди просто должны её автоматически понимать? Не потому ли, что никакой необходимости как раз нет, и надо просто придумать повод?

По какой причине порой случаются вооружённые стычки между охотниками-собирателями? За еду или за землю? Ни в коем случае. Как показывает этнография, часто конфликты между группами аборигенов больше походят на задорную возможность весело скоротать время. Стивен Пинкер описывает типичную картину конфликта между туземными деревнями: "Мужчины, имеющие претензии к соседней деревне, назначают тамошним мужчинам встречу в определенное время в определенном месте. Стороны стоят, выдерживая расстояние, которое их копья и стрелы едва могут пролететь. Они ругаются, проклинают и оскорбляют друг друга, бахвалятся, посылают стрелы и бросают копья, уклоняясь от стрел и копий противника. Как только один-два воина оказываются убитыми или ранеными, противостояние заканчивается" (2020). То есть никакой борьбы за что-то материальное не происходит, никто ничего не захватывает – ранили/убили кого-нибудь и разошлись. При этом наблюдатели отмечают: "Иногда весь их воинственный пыл проходит, пока они стоят и грозят друг другу. Это у них своего рода спорт" (Бьерре, 1967). Это больше похоже на стычки подростковых банд, где на кону, как правило, лишь вопрос престижа, самоуважения, славы. Поводом для конфликта может быть что угодно, и нередко они просто придумываются: вплоть до уверенности, что жители соседней группы наслали порчу.

Когда мужчины одной туземной деревни узнают о нападении со стороны другой деревни, они могут прямо выражать восторг от происходящего и кричать "Враги, на нас напали враги. Нам приятно сразиться с врагами!" (Биокка, с. 34). Им "приятно". Это действительно просто спорт, борьба за славу.

Женщины одного из народов Меланезии (тробрианцы) не очень жалуют своих мужчин. По их мнению, пока они, женщины, выполняют основные хозяйствующие функции, мужчины же просто сидят и сплетничают весь день, не делая никакой реальной работы, если не призывают сразиться с другими общинами (Weiner, 1976).

Антропологам хорошо известно, что у каждого народа, в каждой деревне встречаются личности, провоцирующие других на конфликты, и порой они организуют не просто склоки среди близких, но и полноценные боевые конфликты с другими группами. Австраловеды описывают историю Мандьюрбура – легендарного воина с одного из островов, под предводительством которого не было проиграно ни одного сражения с соседями. "При жизни Мандьюрбура люди его острова считались непобедимыми. На острове проводились главные религиозные обряды маунг и некоторых соседних этнолингвистических общностей. На этих обрядах по традиции должно было присутствовать очень много гостей с побережья и близлежащих островов. Но Мандьюрбур не терпел, чтобы кто бы то ни было из посторонних вступал на контролируемую им территорию без его разрешения и требовал, чтобы каждый участник обрядов обращался к нему лично за таким разрешением. Всех, кто без его позволения случайно или сознательно пересек границы его "владений" – будь то старик или женщина, мужчина-воин или мальчик, – он собственноручно убивал. Даже если такие пришельцы появлялись в отсутствие Мандьюрбура и устанавливали добрые отношения с местными жителями, их по его возвращении постигала та же участь. Люди, жившие вместе с ним, боялись Мандьюрбура и стремились не вызывать его недовольства. Властвовал Мандьюрбур очень долго и умер стариком. Его кости поместили в особую пещеру и хранили как драгоценную реликвию. Люди из соседних мест приводили своих детей, чтобы показать им кости "великого человека". Пока Мандьюрбур был жив, островитяне постоянно враждовали и воевали со всеми соседними сообществами; после его смерти при последующих предводителях отношения с соседями наладились и приняли мирный характер" (Артёмова, 2019b). И примеров таких склочных людей, управлявших массами, много. Им доставляет удовольствие сам факт господства над другими или, точнее, собственная важность, статус, слава, которые у них имеются. Это для них важно. Для этого всё и делается.

Ещё в XVI веке было прекрасно известно, что недавно открытые "туземцы" Америк не воюют за какой-либо реальный ресурс. Сам Монтень писал, опираясь на доступные источники: "основанием для их войн является исключительно влечение к доблести. Они начинают войну не ради завоевания новых земель, ибо все еще наслаждаются плодородием девственной природы, снабжающей их, без всякого усилия с их стороны, всем необходимым для жизни в таком изобилии, что им незачем расширять собственные пределы […]. Если соседи их, перейдя через горы, совершают на них нападение и одерживают победу, то вся добыча победителя – только в славе да еще в сознании своего превосходства в силе и доблести; им нет дела до имущества побежденных, и они возвращаются в свою область, где у них нет недостатка ни в чем, а главное – в том величайшем благе, которое состоит в умении наслаждаться своей долей и довольствоваться ею" (Монтень, с. 271). Но за столетия это знание ловко забылось, ведь однажды нам вдруг стало казаться куда более разумным воевать лишь за материальные ресурсы.

Единственное, что охотники-собиратели порой действительно отнимают друг у друга в результате кровопролитных набегов – это женщины. Но об этом я расскажу подробнее дальше, а заодно и о том, почему это снова лишь вопрос престижа, а не какого-то материального ресурса.

Если действительно допустить, что в основе военных конфликтов всегда лежат некие "объективные факторы", борьба за некие материальные ресурсы, существование без которых невозможно, то логика эта неизбежно приведёт к мысли, что такие конфликты должны быть наиболее частыми именно в условиях обеднённой среды, где ресурса реально мало. Но эта логика подводит. Изучение племён охотников-собирателей показывает, что природные условия всё же связаны с воинственным поведением, но не так, как можно подумать, исходя из веры в силу "объективной необходимости". Племена, живущие в условиях растительной бедности и дефицита водных ресурсов, имеют меньше межобщинных стычек, чем племена, живущие в более плодородных условиях (Казанков, 2002). То есть в условиях нехватки пищевых ресурсов агрессивное поведение встречается реже, но возрастает в условиях изобилия. Не парадоксально ли? В экстремальной природной среде с минимумом осадков племена приучаются жить в добрососедских отношениях, поскольку в случае исчерпания водных источников им некуда будет переселиться, если их будут окружать враги. Потому такие народы не могут "позволить себе "роскошь" иметь высокую частоту межобщинных столкновений" (Казанков, 2002, с. 49) и вырабатывают разнообразные ритуалы примирения.

Но из-за чего же уровень воинственности возрастает в условиях природного изобилия? За что тогда люди убивают друг друга, если все сыты? Правильно, именно здесь в силу и вступает сфера представлений, которая может придумать самый удивительный социальный мир со своими ценностями и иерархиями, за которые полагается жить, умирать и убивать других.

На северо-востоке Индии существует народ нагов, известных как охотники за головами, – до недавних времён они действительно практиковали набеги на соседние селения, в ходе которых надо было непременно завладеть головой врага и принести в свою деревню. Для чего? Нет, они не варили из голов бульон и даже не делали футбольные мячи. Просто наги убеждены, что в голове человека содержится некая животворная энергия, завладев которой, можно обеспечить собственное процветание и хорошие урожаи вокруг. Добытая голова выставляется на видном месте в мужском доме и ещё долгие десятилетия говорит о высоком статусе её добытчика (Маретина, Котин, 2011). То есть борьбы за реальный ресурс нет, борьба идёт за ресурс воображаемый, ценность которого продиктована сугубо сферой представлений. И не надо думать, будто ситуация с индийскими нагами какая-то уникальная – аналогичная охота за головами была широко распространена по всему миру: в Южной и Центральной Америке, в Азии и даже в Европе у древних германцев и кельтов. Что забавно, в конце XX века учёные предпринимали попытки наивной рационализации охоты за головами (см. Берёзкин, 1987, с. 118): мол, группа охотников ходила в походы за головами на десятки километров, а по дороге обратно забивали много дичи, так что домой они приносили не только головы, но и осязаемый продукт потребления – такая практика якобы могла способствовать сохранению дичи в ближайших лесах. Но возникает логичный вопрос: для кого же индейцы сохраняли дичь в своих лесах, если сами питались дичью из дальних лесов? Неужто для охотников других групп, которые однажды придут уже за их собственными головами? Впрочем, уже два десятилетия спустя учёным оставалось лишь прямо признать, что охота за головами всё же "была в большей степени связана с религиозно-магической сферой, чем с борьбой этнических групп за ресурсы" (Берёзкин, 2013b, с. 201). И это тем более очевидно, если учесть, что подобные практики сопровождались коллективным употреблением галлюциногенов (там же, с. 95).

Африканский скотоводческий народ самбуру (родственники масаев) известны своими боевыми отрядами, состоящими из недавно инициированных юношей-моранов. Мораны горделивы, очень воинственны и никогда не расстаются с копьём. Цель всей их жизни – демонстрация собственной удали и отваги. Время от времени они совершают набеги на соседние племена и угоняют их скот. Зачем? Этнографы говорят, что в древности среди новопосвящённых моранов считалось престижным смочить копьё в крови работорговца, когда торговля живым товаром была окончена, мораны стали демонстрировать удаль в схватках со львами (шрамы украшают мужчину), но когда же правительство Кении запретило убивать львов, осталась единственная возможность демонстрации удали: "чтобы прослыть мужчинами, мораны устремляются на земли соседних племён и порой без всякой надобности угоняют у них коров" (Кулик, 1988). Точно так же ведут себя родственники самбуру – покоты: набеги за соседским скотом они совершают в основном в сезон засухи, когда собственный скот дохнет, но при этом практикуют такое и в хорошие времена, и тогда набеги "принимают почти ритуальную форму, как бы напоминая всем о правилах игры" (Тёрнбулл, 1981). То есть и здесь видна роль спортивного элемента, позволяющего раскрыть мужскую удаль. При этом надо учитывать, что примитивные скотоводы редко едят мясо своих коров, а значит, держат скот совсем не ради него. Но подробнее об этом – снова чуть дальше.

Престиж, поправший здравый смысл

В последние десятилетия в антропологии большое развитие получила концепция престижной экономики – такой формы общественного поведения, где накопление и распоряжение материальными благами (богатствами) служит в первую очередь для увеличения престижа, для повышения социального статуса владельца, а не для удовлетворения каких-то иных его потребностей. Гипотезы престижной экономики выросли из переосмысления феномена дарения (дара). Этнографы ещё начала XX века отметили важную роль дарения в традиционных обществах, этот факт был так широко ими осмыслен, что способствовал даже формированию представлений, будто именно бескорыстное одаривание в древности было фундаментом человеческого общества, служившее лучшей сплочённости и взаимоподдержке членов коллектива. Такой взгляд на дарение популярен и сейчас, особенно у тех, кто хочет видеть древнее общество обязательно эгалитарным (как правило, это марксисты). Но в этом деле было упущено кое-что важное. Оказалось, что дарение не является таким бескорыстным, как считалось поначалу. В действительности акт дарения влёк за собой два следствия:

1. Дарение поднимает престиж дарующего. И чем более ощутим акт дарения, тем большее увеличение престижа он сулит.

2. Каждое дарение требовало ответного дара в будущем (отдаривание). И по негласному правилу, ответный дар по щедрости должен был превосходить полученный.

Если же получивший дар затем не мог вернуть ещё больший, то между ним и первым дарителем возникало психологическое отношение долга. Даритель приобретал власть над берущим. Так престижная экономика способствовала социальному расслоению (Соболев, 2020а, с. 282).

Как видно, в реальности дар оказался не даром вовсе, а скорее кредитом. Традиционными народами дарение действительно часто рассматривалось как кабала, что зафиксировано в пословицах: "Дают подарки, глядят отдарки", "Подарки создают невольников, как кнуты – собак" или "Нет ничего хуже, чем ждать, догонять и отдавать" (Крадин, с. 99). Уклонение от отдаривания могло привести к серьёзным последствиям, поэтому учёные пришли к пониманию, что "обмен подарками может быть выражением соревнования и соперничества" (Рубин, 2000, с. 101). Изучение поведения различных племён позволило антропологам резюмировать, что для них "главным признаком могущества является богатство, а главным признаком богатства – щедрость" (Малиновский, 2004, с. 112). Или, если перефразировать, щедрость – признак могущества. Учёт таких нюансов "дара" действительно сильно меняет представления о первобытном обществе как о мирном и равном, верно?

"Весь смысл акта дарения состоит в том, чтобы принудить партнера к действию, вытянуть из другого поступок, спровоцировать его на ответ, то есть чтобы украсть у него душу […] Никакого намека на общительность и еще меньше – на альтруизм. Жизнь – это кража" (Кастру, 2009, с. 86).

Другим способом увеличения престижа, кроме дара/кредита, было демонстративное потребление. В антропологии это явление известно под названием "потлач": пышное торжество, на котором высокостатусный человек (или даже целое племя) просто демонстративно уничтожал накопленные богатства, что в отдельных случаях вело даже к сложению легенд, разносившихся по региону, и тем самым повышая социальный статус индивида или целой группы. Это был ритуальный праздник, где практиковались "намеренные попытки поставить соседей в неловкое положение собственной щедростью" (Ридли, 2013, с. 145). Собранное в кучу богатство раздавалось другим, съедалось ими или же просто сжигалось. С одной стороны, главной целью была демонстрация собственной щедрости, а с другой – залихватской удали, удачи, отмеченной богами. В любом случае, такой акт демонстративного потребления/уничтожения повышал социальный статус организатора, который, совершив акт презрения к богатствам, в действительности просто менял их на общественное положение.

Обычаи по типу потлача существовали и продолжают существовать по всему миру. У некоторых народов это называется праздником заслуг (feast of merit – Берёзкин, 2013b, с. 196) или праздником достоинства, церемонии которого "фиксируют и закрепляют различия в социальном положении общинников, одновременно они переводят материальное богатство в социальное ранжирование" (Маретина, Котин, с. 62). Человек, претендующий на повышение статуса, в течение длительного времени совершает масштабные публичные жертвоприношения и угощения соплеменников, по завершении чего ему дозволяется "установление крупного каменного монолита перед домом, который увековечивает память о том, кто совершил церемонию" (там же, с. 63). В ходе подобного обряда обычно уничтожается не только несколько быков и что-либо ещё, но вообще всё имущество организатора. Если человеку позже вновь удавалось скопить внушительное имущество, то он мог провести повторный "праздник достоинства" и установить у дома очередной монолит. В редких случаях особо удачливому представителю племени за жизнь удавалось набрать аж 25 монолитов – можно представить, сколько имущества было для этого уничтожено.

Насколько удивительным (и иррациональным) выглядел ритуал повышения собственного статуса можно увидеть в следующем подробном описании потлача у североамериканских индейцев.

"Вся их жизнь была подчинена навязчивой погоне за статусом с одной стороны и страху позора с другой. Поскольку канадское правительство лишило племя возможности вести войны, основным оружием индейцев стала щедрость. Они раздавали свои богатства, чтобы подняться на каждую следующую ступень социальной лестницы.

Специальные мероприятия – потлачи – являли собой вопиющую демонстрацию соперниками собственных щедрости и расточительности. Они отдавали друг другу одеяла, жир колюшки, ягоды, рыбу, шкуры морской выдры, каноэ и самое ценное – «медяки», листы меди, украшенные фигурками. Не удовлетворившись раздачей накопленных богатств, некоторые хозяева церемонии брались вообще уничтожать их. Один вождь попытался затушить костер соперника дорогими одеялами и каноэ, а тот вылил в пламя рыбий жир – чтобы оно не потухло. В некоторых домах, где проходил потлач, врезанные в потолок специальные фигуры изливали в огонь бесконечный поток ценного масла. Иногда – к великой чести хозяина – дом сгорал дотла.

Вдохновляя сына на подвиги щедрости, одна женщина вспоминала о своем отце: "Он отдавал или убивал рабов. Он отдавал или сжигал каноэ. Он отдавал шкуры морских выдр соперникам из своего племени и вождям других племен – или резал их на куски. Ты знаешь, что я говорю правду. Это, сын мой, дорога, которую твой дед проложил для тебя и по которой ты должен идти"

Каждый дар следовало вернуть с процентами, каждое пиршество или акт уничтожения следовало превзойти другим, более грандиозным пиршеством или актом уничтожения. Попытка рассматривать потлачи как рациональные стратегии, позволяющие пожинать плоды реципрокности, кажется притянутой за уши" (Ридли, 2013).

(Правда, в итоге автор приходит к очень своеобразному выводу, будто потлач устраивался по единственной причине – "люди инстинктивно не могли противиться соблазну ответить на щедрость щедростью". Мягко говоря, очень оригинальный подход).

Вожди некоторых североамериканских индейцев, демонстрируя своё могущество, на глазах друг у друга массово уничтожали собственных рабов, чтобы соперник затем уничтожил ещё больше собственных и т.д. Аналогичные вещи выкидывали и сибирские чукчи: "они режут целые упряжки собак, имеющие большую ценность: соперничающую группу нужно испугать, так чтобы у нее дух захватило" (Батай, 2006, с. 148).

Сходные образцы поведения зафиксированы у многих культур на многих континентах, что говорит об очень глубокой древности их рождения, вероятно, уходящей ещё в Африку тех времён, когда Человек разумный не вышел за её пределы (100-60 тысяч лет назад). Широко известен феномен "больших людей" (бигменов, big men) у племён Новой Гвинеи, богатство которых измеряется не столько количеством свиней, которыми они владеют, сколько количеством свиней, которых они готовы раздать на пиру среди односельчан (Шнирельман, 1980, с. 160). Вместе с тем уровень авторитета бигмена оказывается прямо пропорционален числу кредитуемых им должников. Ну и конечно, между собой такие богачи устраивают всё тот же потлач – престижные пиры-состязания в надежде превзойти друг друга в растратах.

"Всякое его общественное деяние рассчитано на эпатажное соревнование с другими; на то, чтобы показать своё превосходство над массами – продемонстрировать положение, которого он добился собственными усилиями" (Салинс, 2018).

На островах Меланезии все эти акты дарения-кредитования велись "не столько за реальную материальную выгоду, сколько за повышение своего престижа" (там же, с. 168). Абсурд в погоне за престижем доходил до того, что богачи старались обменять своих свиней даже с убытком для себя, потому что считалось, что "чем больше переплачивал покупатель, тем выше поднимался его престиж" (там же). Покупателю просто не позволяли платить много, так как это могло возвысить его и унизить продавца. То есть учёные совершенно правы, отмечая, что щедрость была оружием в борьбе за престиж, за социальное превосходство.

Аналогичное действо происходило и у древних перуанцев, где владение стадом лам также имело большое социальное значение, определяя престиж владельца. "Высокий авторитет достигался устройством пиров, в ходе которых уничтожались огромные богатства, в том числе и ламы" (Шнирельман, с. 173). Так же дело обстояло у северных оленеводов, где "путём дарения и обмена оленями […] возникали отношения господства и подчинения" (с. 188).

"Безвозмездная" раздача оленей на больших праздниках, а также в виде помощи обедневшим родичам и даже просто соседям служила важным рычагом экономического и социального развития. Как справедливо отмечал В. Г. Богораз-Тан, "у западных оленеводов она превратилась в особый вид займа, а у восточных она служила и служит для увеличения престижа и влияния богатого оленевода.

Определенную престижную роль играли и жертвоприношения домашних оленей, которые получили особенно широкое распространение с развитием крупнотабунного оленеводства. В результате устроенного праздника значительно поднимался престиж богатых стадовладельцев, которые резали более 100 животных и раздавали мясо множеству приглашенных" (там же, с. 188).

Исходя из подобных культурных традиций, некоторые антропологи полагают даже, что монументальные сооружения храмового комплекса Гёбекли-Тепе, располагавшегося на территории современной Турции около 12-11 тысяч лет назад, также были своеобразным место потлача. "Несмотря на размер, жизнь этих массивных конструкций была относительно недолгой: после большого празднества они были намеренно засыпаны землёй, иерархические структуры устремились ввысь только для того, чтобы вскоре снова быть разрушенными. И главными героями в этом доисторическом представлении, состоящем из пиршества, строительства и разрушения, насколько нам известно, были охотники и собиратели, которые жили только за счёт природных ресурсов" (Грэбер, Уэнгроу, 2019). Некоторые блоки этого храмового комплекса весили более 10 тонн, при этом для сооружения или хотя бы просто посещения места люди стягивались из районов за сотни километров оттуда. Иными словами, если это и был чей-то пир-потлач, то это должно было быть чем-то поистине грандиозным.

"Все, что там происходило, совершенно очевидно, имело функцию демонстрации власти" (Шмидт, 2011, с. 241).

Последние научные данные показывают, что проведение общественных пиров в сакральных зонах особым образом оформленного пространства на территории поселений и в отдалённо расположенных культовых центрах являлось важной частью ритуальной жизни древних обществ, и функцией этого действа была выстраивание иерархий и символическая коммуникация между отдельными индивидами или их группами (Корниенко, 2018). Если в упоминавшемся выше празднике заслуг участвовал целый коллектив, то с целью демонстрации своего превосходства над другим соседним коллективом как раз вполне возможно было возведение монументальных культовых строений неутилитарного назначения (Берёзкин, 2013b, с. 197), которые бы одним своим видом внушали мысли о могуществе данной группы.

Важно понимать, что сходное поведение для повышения и поддержания собственного престижа не было уделом какой-то глубокой древности, но практиковалось и много позже – уже в исторический период даже Западной цивилизации. У древних римлян этот аналог потлача носил название эвергетизма. Суть его была в следующем:

"Знатные особы должны были оплачивать от своих щедрот публичные зрелища, которые они устраивали ежегодно для увеселения сограждан, если только имели для этого достаточно средств, поскольку каждый, принявший чин в муниципалитете, должен был платить, платить и платить. Они вносили заранее оговоренную сумму в городскую казну, оплачивали зрелища в том городе, где занимали должность, или строили на свои средства общественные здания. Если же финансовое положение должностного лица не позволяло ему осуществить ту или иную трату в данный конкретный момент, нужно было письменно изложить публичное обещание сделать это позднее самому или возложить данную обязанность на своих наследников. И это было еще не все: вне зависимости от должности, представители знати по доброй воле строили и дарили городу здания, устраивали для сограждан гладиаторские бои, публичные пиры или праздники. Подобный вид меценатства в Римской империи был распространен не меньше, чем в современных Соединенных Штатах, с той только разницей, что направлен он был исключительно на украшение города и развлечение горожан. Большая часть амфитеатров, этой застывшей в камне роскоши, была подарена городам меценатами, которые таким образом оставляли о себе в городе вечный памятный знак" (Вейн, с. 131).

Что примечательно, такого рода меценатам даже ставили надгробные плиты с особой отметкой об их щедрости – это не может не напомнить манеру установки монолитов перед домом организатора "праздника достоинства" у описанного выше индийского племени.

"Ещё во времена Римской Республики члены сенатского класса завоёвывали себе популярность, устраивая публичные зрелища и пиры, не столько для того, чтобы сделать что-то приятное для народа, сколько для подкупа избирателей; традиция сохранилась и после упразднения выборов. Впрочем, как говорит Жорж Виль, «за корыстным стремлением к власти может скрываться более или менее бескорыстное желание нравиться толпе, только и всего»" (Вейн, с. 137). "Каждый хотел превзойти другого и иметь возможность сказать, что он «первый» или «единственный», кто тратит деньги с такой неслыханной щедростью " (с. 139).

Привычное нам понимание богатства как чего-то, что предназначено для материального улучшения жизни обладателя, оказывается совершенно неприменимым для оценки понимания богатства в далёком прошлом. Богатства тогда не просто не сберегались, а как раз наоборот – демонстративно тратились, просто уничтожались и зачастую полностью, и всё это с одной лишь целью – повышение собственного социального статуса, стремление выделиться и завоевать умы соплеменников. Кичливость. Целью всякого папуасского бигмена было не получение каких-то экономических выгод и даже не выгод политических. Всё в итоге сводилось к славе. "Он предстаёт не столько лидером, сколько героем" (Салинс, 2018). Хотя есть учёные, полагающие, что финальной целью таких действий всё же порой оказывалось получение реальной власти в сообществе.

"Истоки такого соперничества, восходившие в конечном счете к жажде престижа, авторитета, были своего рода психологическо-поведенческим стереотипом, опиравшимся на престижную экономику […] В триаде престиж – авторитет – власть вершиной и конечной целью амбициозного честолюбца является достижение реальной власти, т.е. возможности в конечном счете не только руководить, но порой и навязывать свою волю управляемому коллективу, что означало достижение высшей точки на общепризнанной шкале социальных ценностей. Хотя власть старейшины опиралась только на престиж и авторитет, да еще к тому же довольно дорого стоила ее обладателю, к ней стремились многие" (Васильев, 2013).

Так зарождалось социальное расслоение, но в основе него лежал не материальный ресурс, а сугубо представления престижного характера: тот, о ком слагают легенды, уже принадлежал к другому социальному классу, нежели тот, о ком легенд не слагают, хотя у второго и могло быть больше имущества.

И вот эта роль престижа кардинально противоречит воззрениям марксистов да и просто экономистов на роль материальных благ в прошлом: богатства были важны не в материальном плане, не как средства удовлетворения каких-то "объективных потребностей" в еде или одежде, а именно как средства для завладения народным вниманием и признанием. Человеку был важен его социальный статус. Похоже, престиж был ничуть не меньшей потребностью, чем потребность в еде или питье, ну или как минимум стоящим сразу после них.

"Эти обычаи, в частности дарственный обмен, являются антиподом современной коммерческой практики. Классическая экономика предполагала, что первыми формами обмена был натуральный обмен. Как могла она подумать, что изначально такой способ приобретения, как обмен, удовлетворял не потребность в приобретении, а, наоборот, потребность в утрате и расточении? Сегодня классическая концепция представляется кое в чем спорной" (Батай, 2006, с. 147).

Но будет ошибочно думать, будто такая система ценностей осталась где-то в древности, и сейчас на смену ей пришла исключительно рациональная по своей сути манера материального потребления. В современных мировых культурах вопрос престижа всё так же очевиден, и в действительности его роль ничуть не стала меньше. Современное отношение к материальным благам по-прежнему наполнено духом престижа и это отчётливо выражено в феномене демонстративного потребления: стремление приобретать самые последние модели чего бы то ни было, хотя и предыдущая модель ещё совершенно функциональна. Высокая цена оказывается конкретным выражением престижа. Расточительство по-прежнему несёт следы потлача и остаётся способом повысить если не собственный социальный статус, то хотя бы самооценку.

"Значительное число наших поступков подчиняется законам потлача, имеют тот же смысл, что и у него" (Батай, 2006, с. 149).

Порой экономисты задаются вопросом, как так вышло, что частная собственность всё-таки одержала верх над собственностью общинной (если таковая в древности вообще была), они рассуждают о плюсах и минусах того или иного типа собственности, но всё это проделывают сугубо с рационалистических позиций, даже не сомневаясь, что человек всегда руководствуется разумом и соображениями "объективной необходимости". Но дело в том, что у собственности есть ещё одно неочевидное свойство психологического характера, которое экономистами всегда игнорируется, – это демонстративность. Обладание той или иной собственностью позволяет обозначить свой социальный статус. Это древний вопрос престижа, такой же древний, как само человечество. Потлач, демонстративное потребление, последняя модель чего угодно и т.д. – всё это растёт из потребности заявить о себе и увидеть своё отражение в удивлённых глазах Других. Один комик в своём стэндапе сказал: "Я всегда удивлялся обладателям миллиардных состояний… Разве есть на планете что-то, чего нельзя купить хотя бы за 1 млрд долларов? Так зачем все остальные миллиарды?". Так вот дело не в материальных благах, которые можно купить, а в самом социальном статусе.

Наверное, обычай уничтожения богатств в обмен на престиж постепенно исчез с развитием древних городов и увеличением мобильности населения. В условиях, когда люди вокруг регулярно сменяются, самой рациональной формой иррационального поведения стало не публичное уничтожение накопленных богатств (ведь свидетелей рано или поздно сменят другие люди, которые ничего об этом знать уже не будут), а постоянная их демонстрация: ношение на себе и т.д.

За стейки и сливки спасибо престижу

Одним из порождений престижной экономики вполне могло быть и скотоводство. Учёные XVIII и XIX веков принимали за очевидную данность идею о том, что скотоводство возникло прежде всего из хозяйственных нужд (для удовлетворения тех самых "объективных потребностей"), но развитие этнографии показало, что подобное объяснение не столь однозначно. Сейчас для нас очевидно, что скот – это главным образом мясо и молоко. Но вопреки нашему здравому смыслу, у многих известных племён скотоводов царил (и царит) обычай по возможности не резать скот специально ради мяса. Тогда можно было бы предположить, что домашний скот на заре истории поначалу держали сугубо ради молока, но сейчас чётко установлено, что молочное производство развилось на довольно позднем этапе скотоводства – около 6,5-5 тысяч лет до н.э. (Манко, с. 120; Шнирельман, с. 219), тогда как первые следы одомашнивания коз и овец известны ещё с 11-9 тысяч лет до н.э. Другим ответом может быть роль первейшего домашнего скота в религиозных обрядах – его могли приносить в жертву богам (и такая гипотеза в антропологии действительно была и остаётся по сей день). Данное предположение вновь подводит к мысли об иррациональных истоках некоторых культурных феноменов. Действительно известно, что скотоводческие народы Восточной и Юго-Восточной Азии не используют многих продуктов скотоводства, тогда как скот и птица играют большую роль как раз в их религиозных практиках (гадания, жертвоприношения) (Шнирельман, с. 19). Но религиозное объяснение зарождения скотоводства всегда было под прицелом критики (конечно, ведь куда разумнее нам сейчас кажется поедать скот, а не растить для жертвы богам). Только позже, после наблюдений за скотоводами разных культур, появилась ещё одна гипотеза: первейший одомашненный скот играл сугубо социальную роль, наличие стада выступало показателем персонального престижа и богатства, а также было средством установления социальных контактов (там же, с. 23; или Максимов, 1927, с. 4-10).

Казалось бы, очевидное в своей разумности предположение, что скотоводство возникло из потребности питаться мясом, не так-то легко подтвердить. Как уже было сказано, у многих скотоводческих народов действительно распространён обычай забивать своих животных по очень редким случаям. Их "почти никогда не режут для того только, чтобы удовлетворить голод, а хранят для особых церемоний, совершаемых по всевозможным социальным или религиозным поводам" (Шнирельман, с. 166). Свинина у папуасов "считается престижной пищей и подаётся на ритуалах жизненного цикла; ею платят за услуги; она составляет основу всевозможных социальных и ритуальных выплат (плата за кровь, за нарушение социальных норм, жертвоприношения духам). Во многих районах свиньи выполняют функцию денежного эквивалента, успешно конкурируя с раковинными «деньгами»" (там же). При этом существует парадоксальный запрет владельцу забивать свою свинью и есть её мясо, это может сделать только кто-то другой, кому он её передаст (с. 168). Ну и конечно, по традиции потлача, свиней во множестве поедали именно на торжественных пирах, устраиваемых бигменами для поддержания собственного престижа.

Всё это же было характерно и для перуанских индейцев: морские свинки и ламы шли на мясо только в случае редких торжественных церемоний и ритуалов, а для самых крупных празднеств резали более 100 животных за раз (с. 175). Отсутствие поедания домашнего скота характерно и для некоторых африканских племён, где коз разводят сугубо для обмена с другими племенами и не едят их (Дуглас, с. 245). Таким образом, можно видеть, что народы, стоящие на ранних этапах скотоводства, действительно не живут за счёт мяса домашних животных, и оно больше выполняет у них социальные функции, престиж владельца среди которых выделяется особо.

Известно, что аборигены островов Полинезии ещё в XIX веке не знавшие собаки, пытались всячески их выменять у приплывших европейцев или даже выкрасть, "причём главный стимул к этому заключался в желании прослыть обладателем диковинных животных и тем самым повысить свое социальное положение" (Шнирельман, с. 217). Аналогичная картина и с лошадьми, которых европейцы впервые привезли в Северную Америку: поначалу индейцы рассматривали их исключительно как предмет роскоши, способный повысить престиж владельца. "Лишь позже, когда индейцы обучились верховой езде, они стали широко использовать лошадей для транспортных нужд" (с. 218).

Может, с одомашниванием птицы всё обстояло иначе? Нет. Как показывают последние данные (Best et al., 2022), приручение курицы случилось в Юго-Восточной Азии, и только около 2800 лет назад её завезли в Европу. Как и можно было предсказать, исходя из всего приведённого выше, первоначально курицу не употребляли в пищу – она была диковинной зверушкой, экзотикой. Яркое оперение, громкий крик по утрам – всё это могло быть предметом восхищения. Первейшие курицы Европы хоронили в специальных могилах, а порой и вовсе подхоранивали к умершему хозяину. Никаких следов разделки у этих птиц не обнаружено. Употреблять курицу в пищу стали только во времена Римской империи, хотя в Британии её не ели даже вплоть до III века нашей эры. Существует предположение, что в Юго-Восточной Азии, где курицу и одомашнили, помимо уже названных её достоинств было и другое – возможность проведения петушиных боёв, по сей день популярных в этом регионе. И конечно, владелец самого задиристого петуха становился обладателем не только материальных благ, но и общественной славы.

Сфера представлений как опора власти

Наивная рационализация (особо движим которой марксизм) исходила из того, что бóльшая часть политических и психологических, идеологических явлений должна быть объяснена экономикой и отношениями собственности, но на деле всё обстояло как раз наоборот: именно собственность была лишь инструментом идеологии, экономика подчинялась представлениям и устремлениям человека, его психологии. Престиж, престиж и ещё раз престиж – вот что лежит в основе многого, что нас сейчас окружает, из престижа выросла вся человеческая цивилизация. Как бы ни было сильно желание объяснить многие явления и достижения нашей культуры чем-то разумным, результатом некой "объективной необходимости", но это ложный искус. Казалось разумным считать, что "правители осуществляют власть и насилие всегда с помощью каких-то материальных средств (прежде всего оружия), пользуясь богатством (армию, полицию, чиновников надо кормить, содержать)" (Розов, 2018), ну а поскольку все эти средства произведены в сфере экономики, то и упиралось всё исключительно в условия среды, в её ресурсы, на которых производство и могло быть основано. Считалось, что интересы эксплуататоров – всегда экономические. Но это оказалось совсем не так. В действительности, как было сказано выше, власть в сообществах могла быть основана на авторитете – всего лишь на авторитете того, кто его заслужил. Основанием для такой заслуги могла быть эффектная демонстрация какого-нибудь сложного навыка или даже просто такая фикция, как "обладание тайным знанием", как это делают шаманы. И у современных племён охотников-собирателей шаманы придумывают сложные (и не очень) объяснения, чтобы убедить соплеменников, что только через них есть доступ к какому-нибудь миру мёртвых, миру духов или богов, и всё, его авторитет возрастает, вследствие чего шаман может вполне реально управлять всем сообществом.

Как отмечают антропологи, "специалисты по магической власти над природой впоследствии, естественно, начинают управлять и людьми" (Зерзан, 2007). В доземледельческом обществе шаман – зачастую самый могущественный человек; в его власти – изменять общественный уклад. Шаманы могут даже заставлять племена мигрировать, мотивируя это как-нибудь поиском "земли без зла". У шаманов реально порой складывается столько власти, что некоторые авторы полагают, что и первейшие государства могли возникнуть именно на почве религиозных культов (Грэбер, 2014, с. 29). В науке уже устоялся взгляд, что возведение мегалитических построек в древности носило культовый характер (Уасон, Балдиа, 2000; Шмидт, 2011, с. 35) и этот процесс обязательно сопровождался рождением социальной иерархии с лидером, руководящим ходом стройки (Крадин, 1995). Эту роль как раз мог играть служитель культа, шаман.

"Вполне возможно, что именно необходимость расширения ритуального пространства для религиозных нужд активизировала талант руководителей. Лидеры были приняты социумом в контексте строительства важных для всей группы религиозных сооружений. Если мы правы в наших выводах, что монументы возводились с религиозными целями, то можно говорить, что лидерство и иерархия развились как побочный продукт чего-то, созданного по религиозным причинам. Таким образом, религия и ее влияние на людей явились важными факторами становления сложной социальной организации. Религия вдохновляла людей на строительство монументов, что в свою очередь способствовало расширению и институциализации лидерства" (Уасон, Балдиа, с. 225).

Всякое монументальное сооружение так или иначе утверждает величие лидера, например, египетские пирамиды, "сталинские высотки", Крымский мост и т.д. В этом плане рождение первых государств древности, вопреки схемам марксизма, действительно может быть объяснено с использованием категорий престижа и престижной экономики (см. Васильев, 2013).

Связь между существованием иерархий и степенью развития ритуала хорошо известна, как и обратное: "связь между отсутствием ритуала и отсутствием специализированных ролей и иерархии" (Зерзан, 2007). "Ритуал упрочивает концепцию контроля и доминирования, питает идею лидерства и ведет к централизованному политическому устройству. Монополизм церемониальных институтов, несомненно, расширяет область применения власти и, возможно, сам был первым проявлением формальной власти" (там же).

"В деятельности шаманов мы на практике видим, как исполнение ритуала способствует установлению доминирования в человеческом обществе" (Зерзан, 2007).

Привычная мысль в русле наивной рационализации, будто социальным развитием движут только какие-то экономические законы и "объективные потребности", кажется справедливой только тогда, когда плохо знаком с данными этнографии/антропологии. Речь действительно можно вести скорее об обратном: именно практики, не являющиеся обязательными (для существования вида), способны вырастать в нечто большее, становиться чем-то настолько важным, что дальше уже именно они и будут определять развитие общества.

"Мы порой недооцениваем, насколько мощным фактором социального развития являются те виды деятельности, которые психологи связывают с проявлениями неутилитарной или неадаптивной активности человека – активности, не диктующейся реальными нуждами сегодняшнего дня, но выводящей людей на новые уровни духовной жизни и культуры общения.

При характеристике культуры общества особое значение имеет та деятельность, которую люди в массе своей совершают сверх необходимого для поддержания жизни" (Артёмова, 2009, с. 453).

У разных аборигенных культур именно эта деятельность "сверх необходимого" (религиозные практики, магия, искусство) и дала им "средства выработать иерархические взаимоотношения, а также механизмы социального разграничения" (с.454). При этом подобные практики непременно сопровождаются фиктивной монополизацией некоего знания, которое объявляется закрытым, тайным, что оказывается "действенным средством идеологического и психологического принуждения" (там же).

"Подлинное социальное равенство в целом и равенство полов в частности возможны только в обществах, не допускающих никакой институализированной секретности информации" (Артёмова, 2009, с. 466).

Подчинение и управление посредством экономики? Ну конечно, нет. Достаточно смекалки и какого-нибудь яркого впечатляющего шоу, чтобы тебя стали слушать. Не нужно рациональных объяснений, всё гораздо проще. Иррациональное в человеке объясняет всё куда лучше и без лишних умствований.

Древнейший спорт на Земле?

Во второй половине XX века антропологи вдруг обнаружили, что почти во всех существующих культурах охотников-собирателей вклад мужчины в пропитание племени был очень низким: от 40 до 10% от общего потребляемого продукта. То есть женское собирательство приносило 60, а то и 90% всей пищи. Целесообразность мужской охоты оказалась поставленной под сомнение, а вместе с ней и образ мужчины-добытчика, мужчины-кормильца. И вместе с этим возник вопрос: зачем мужчины повсеместно продолжают охотиться, если полный переход на собирательство был бы куда эффективнее?

Ссылки на то, что человеку необходимы животные белки, не годятся, потому что под женским собирательством в действительности кроется не только собирание растительного продукта, но в том числе и животного – разнообразной мелкой живности, собирать которую можно голыми руками (а иногда и с установкой силков). То есть животные белки женщины также добывают.

Зачем же мужчины тогда охотятся? Разные группы учёных уже около полувека выдвигают предположения разной сложности, но к единому консенсусу до сих пор не пришли.

Важным моментом оказывается то, что мужская охота сосредоточена не на добывании мяса вообще, а именно на крупной дичи: если в конкретных краях имеется некое крупное животное, то мужчины будут охотиться преимущественно на него. И при этом, курьёзно, они будут склонны игнорировать дичь поменьше. Конечно же, охота на крупную дичь результативной оказывается нечасто.

Однажды исследователям пришло в голову попросить мужчин бушменов в течение 16 дней добывать не крупную дичь, а сосредоточиться на мелкой дичи, вполне доступной для типичного собирательства. В обмен на добытое мясо учёные обещали бушменам табак и деньги (которые те вполне уже научились использовать). Результат оказался потрясающим: добывая исключительно мелкую дичь, охотники стали приносить домой в четыре раз больше мяса, чем при добывании крупной дичи (Hawks et al, 1991). Казалось бы, для бушменов это хороший урок и теперь они могли бы позабросить свою прежнюю охоту, но нет – после окончания эксперимента мужчины вновь вернулись к излюбленной охоте на крупную дичь. То есть мужская охота направлена на что угодно, только не на добывание мяса как таковое.

Так зачем же мужчины охотятся? Одна из подсказок может крыться в том, что мясо и жир именно крупных животных используются в ритуальных целях. Точнее, в мужских ритуалах. В обстановке строгой секретности, подальше от глаз женщин и детей, мужчины поедают самые жирные куски мяса, считающиеся священными. Так мужчины подтверждают свой мужской статус: только мужчина-охотник может есть это сакральное мясо. Кормить женщин и детей, в принципе, никто и не собирается – доставка мяса к их столу просто оказывается дополнительным бонусом.

Использование мяса и жира крупных животных в мужских ритуалах характерно для многих регионов планеты, что говорит о том, что практика эта сложилась ещё до выхода Homo sapiens за пределы Африки 100-60 тысяч лет назад. У охотников околотихоокеанского региона (Австралия, Меланезия, Южная Америка) мужские ритуалы разворачиваются по самому драматическому сценарию: тайно наряжаясь в пугающих духов, где-нибудь в глубине леса мужчины сначала трубят в священные флейты и горны, имитируя голоса этих духов, а затем врываются в деревню, распугивая женщин и детей. Если женщина увидит кого-нибудь из духов, её подвергают групповому изнасилованию либо же просто убивают. Хотя и после изнасилований они всё равно порой умирают.

Так вот самое интересное во всём этом то, что в деревне ряженые в духов мужчины непременно отнимают какую-нибудь еду, с которой убегают в лес, где затем всё это сами и поедают. Часто среди этой еды обязательным оказывается мясо. Под страхом смерти спрятавшиеся в хижинах женщины, зажмурившись, протягивают наружу руку с кусочками мяса, которые "дух" забирает с собой. Ритуальные практики будто бы требуют, чтобы мужчины втирали во все эти священные флейты и горны животный жир или даже вкладывали в них мясо. И некоторые мифы прямо сообщают о том, что однажды духи стали требовать от людей мяса, – так и пригодилась мужская охота.

Можно допустить, что мужчины и сами отчасти верят в значимость своей роли в этом сакральном процессе, да вот только в Меланезии зафиксирован эпизод, когда на могиле жены муж впадает в слёзы, просит у неё прощения – в том числе и за этот жестокий ритуальный фарс, в котором вместе с другими мужчинами он участвовал многие годы (Белков, 2009, с. 201). Когда мальчики подрастают и приходит время посвятить их в эти "мужские дела", они оказываются растерянными, узнав, кто в действительности все эти годы скрывался под масками "духов".

Это удивительно, но мужчины действительно разыгрывают настоящую фантасмагорию, при этом занимаясь явным подлогом, лишь бы возвысить свою роль над женщинами. В это сложно поверить, но все эти грозные мужчины-туземцы реально пускаются в фальсификации и откровенную ложь, когда дело касается поддержания их сакрального статуса. Австралийские мужчины во время тайных обрядов пускают себе кровь и мажут ей наконечники копий, затем возвращаются в лагерь и объявляют женщинам, что это "кровь гигантского питона Уонгара, которого они убили "там, на мужской земле". Когда проводились обряды кунапипи, женщины должны были думать, что звук гуделки, вращаемой в зарослях, – это голос огромной змеи, приближающейся от "земли мужчин" к "земле женщин". Как правило, устрашающие версии, в которых мужчины представляли свои обряды и мифы женщинам, были призваны воздействовать на воображение последних, подчёркивать значительность действий мужчин, усиливать как в женщинах, так и в мужчинах ощущение глубокой разницы между ними" (Артёмова, 2009, с. 382).

Так вырисовывается презабавная картина: когда-то в древности мужчины придумали замысловатые ритуалы, чтобы придать смысл своей охоте на крупную дичь в глазах женщин. Добытым мясом мужчины якобы задабривают духов и предотвращают их нападения на женщин и детей. На примере этой схемы просто очевидна монополизация мужчинами ритуальной сферы с эксклюзивным правом контакта с миром духов. Интересно, что у традиционных народов охотник – это не просто охотник, но одновременно и обладатель некоего тайного знания, умение исцелять и даже прорицать (Арсеньев, 1991a, с. 95). Этнографы отмечают, что даже у тех народов, которые недавно перешли к земледелию, фигура охотника стоит особняком ото всех других мужчин. К примеру, у африканцев бамбара население воспринимает охотников как "в какой-то мере людей из "потусторонья" (Арсеньев, 2011). Разумеется, чем на более крупной дичи специализируется охотник, тем выше его статус (Арсеньев, 1991a, с. 82, 96). Не исключено, что именно древние охотники были первыми шаманами, колдунами. Таким образом, в традиционном сознании искушённый охотник "превращается в лицо, близкое божеству, или даже в само божество" (с. 123). И такое восприятие не только у африканцев, но некогда даже и у славян, для которых "охотник прежде всего не человек, занимающийся звероловством, но, наряду с другими "знающими", лицо, которому приписывались магические способности и колдовское знание" (Веселова, 2014). Охотник вызывает трепет у обычного человека, но больше всего – у женщины. Как говорят сами африканцы бамбара, "женщины особенно боятся охотников" (Арсеньев, 1991a, с. 91).

Так если образ охотника воспринимается столь величественно даже в современных условиях, когда охоты на мегафауну давно уже нет, то как он мог восприниматься тогда, когда охотники эффектно уничтожали целые стада исполинов? Конечно, тогда Охотник мыслился полубогом. Поэтому в те времена (а где-то во многом и сейчас) целью охоты была не столько добыча пропитания, сколько престижа. Мужского престижа.

Всё описанное приводит к неожиданному выводу: мужчины охотятся не для добывания еды, а для добывания престижа, славы. Убийца крупной дичи непременно возвышается в статусе, и чем крупнее была эта дичь, тем выше статус и шире слава. К примеру, у многих народов только добывший крупную дичь подросток получает возможность взять себе жену, что автоматически ознаменует его переход в категорию взрослых мужчин, способных участвовать в общественных собраниях. Переход в более высокую социальную категорию оказывается главным двигателем мотивацией мальчиков с самого раннего возраста, и часто этот переход возможен именно после убийства крупной дичи.

Удивительно, как трудно современным людям понять значение престижа у первобытных народов. Когда они слышат версию, что люди могут заниматься чем-то (особенно опасным) только ради престижа, то с гримасой сомнения спрашивают "Престиж ради престижа? Не верю". И это притом, что в современной культуре широко развита такая сфера, как спорт, – самый яркий пример деятельности чисто ради престижа. Глубоко ошибается тот, кто думает, что спортсмены стремятся к своим рекордам исключительно ради наград и других материальных вознаграждений. Амбиции каждого спортсмена растут именно из стремления стать лучшим, побить рекорды прежних лет и своих же детских кумиров. Все сопутствующие материальные награды – лишь приятный бонус. Главное же дело – в славе и в ощущении собственного величия.

Феномен мотивации престижем хорошо понятен даже детям, которые с лёгкостью принимают персонажей мультфильмов и сказок, которыми движет именно стремление стать лучшим в чём-то и снискать себе славу. Герои манги и анимэ и вовсе одержимы желанием стать лучшим воином, и детям прекрасно это заходит, они понимают это. Но почему же это так сложно принять взрослым, которые непременно ищут уже какие-то более сложные объяснения для человеческого поведения? При этом сами же они с большим рвением приобретают вещи помоднее, пересаживаются в автомобили посолиднее и т.д., но разглядеть в этом роль именно стремления к престижу у них не получается. Просто с годами взрослые слишком впадают в иллюзию человеческой разумности и становятся жертвами наивной рационализации?

Если мы исходим из того, что древний человек по интеллекту был где-то между шимпанзе и современным аборигеном, то что мешало ему, как и современным детям, разделять эти представления престижного характера?

Потребность в повышении престижа невероятно древнее явление. Можно даже не гадать, когда примерно у человека она возникла, так как, судя по данным приматологии, потребность эта есть уже у многих видов обезьян, самцы которых регулярно борются за статус вожака или хотя бы его приближённого. Приматологи приводят примеры, как какой-нибудь эффектный трюк, выкинутый конкретным самцом, вполне может привести к повышению его статуса – даже умелое громыхание найденной в лесу канистрой может достаточно впечатлить соплеменников. У шимпанзе отмечено удивительно сложное поведение в борьбе за лидерство, когда конкретные особи вступают в сложные коалиции, чтобы свергнуть имеющегося вожака и занять его место (де Вааль, 2019). Помимо этого отмечено, что у шимпанзе наиболее щедрыми дарителями полученного в ходе охоты мяса оказываются как раз высокоранговые самцы (Boesh, Boesh 1989; Удалова, 2012), что явно прокидывает поведенческую лестницу и к древнему человеку.

Интересно и то, что в целом именно для самцов, а не для самок, характерны большинство актов дарения мяса. Это также пересекается с традицией потлача у людей да и в целом с борьбой за социальный статус, в которую обычно вовлечены именно мужчины, а не женщины. Доступ женщин на арену соревнований за престиж ограничен даже у современных племён (Josephides, 1983, p. 291; Strathern, 1988, p. 162). Отмечено, что хотя в действительности основным добытчиком пропитания оказываются женщины, именно мужчины превращают его в "избыточный" инструмент обмена и пожинают его плоды: выстраивают партнёрства, создают мужские союзы и обретают престиж (Josephides, 1985). И, видимо, это очень древняя история. При этом не надо думать, что это как-то обязательно обусловлено биологией, а как вариант можно предположить, что самцы обезьян просто имеют больше свободного времени в своём распоряжении, чем самки, часто занятые выращиванием потомства и его реальным обеспечением; для самцов же борьба за статус оказывается единственным способом времяпровождения, своеобразной социальной игрой, так как до сих пор не было установлено никаких явных преимуществ от лидерства.

Часто говорят, что у тех же шимпанзе альфа-самец может препятствовать спариваниям низкоранговых самцов с самками – такое действительно бывает. Но при этом самки всё равно спариваются с низкоранговыми самцами, просто делают это тайком от глаз вожака. Исследования показывают, что в реальности основное потомство в стадах обезьян рождается совсем не от доминантного лидера, а от прочих низкоранговых особей (Conaway, Koford, 1964; Curie-Cohen et al., 1983; Loy, 1970; Smith, 1994). Поэтому по-прежнему открытым остаётся вопрос о том, какие объективно полезные преимущества даёт доминанту сам факт его лидерства. Но версия о приоритетной возможности распространения собственных генов уже не выглядит убедительной.

К тому же и сам факт охоты у шимпанзе (обычно они убивают обезьян помельче и изредка маленьких антилоп) является указателем на стремление занять свободное время, так как в итоге мяса в их рационе всё равно оказывается очень мало, то есть его роль не является значимой. Наверное, именно поэтому самки, занятые реальным обеспечением потомства и поддержкой друг друга в этом деле, охотятся редко – это лишнее, необязательное и малопродуктивное занятие. Получается, что мясо, даже являясь деликатесом, в реальности не оказывается чем-то необходимым для выживания вида, а больше является средством выстраивания социальных отношений и повышения статуса.

Тот факт, что у большинства современных охотников-собирателей охота приносит гораздо меньше пропитания, очень хорошо освещён в антропологии. Основной добытчик пропитания даже у человека – это женщина, плоды собирательства которой и кормят всех, включая и незадачливых охотников мужчин. Поэтому картина в сообществах шимпанзе характерна и для человека – у мужчин просто много свободного времени. "Специфика женского собирательского труда, требующего гораздо больше времени, чем охота, а также связывающие женщин материнские обязанности не позволяли им проявлять одинаковую с мужчинами степень социальной и интеллектуальной активности" (Артёмова, 2009, с. 454).

Да, здесь снова мысль, что и рождение охоты в доисторические времена, ещё у обезьян, не было обусловлено какой-то "объективной необходимостью", а оказалось плодом чего-то совсем иного, стремлением интереснее провести время, заодно и посоревноваться в играх статуса.

Упомянутые выше охотники за головами некоторых регионов планеты только лишний раз подчёркивают этот вывод. "Мужчина, добывший голову врага и преподнесший ее в качестве трофея, доказывал тем самым свою храбрость, свои истинно мужские достоинства, повышал свой престиж в глазах общины […] Стремление повысить свой престиж было одной из главных причин, побуждавших мужчин участвовать в этом опасном мероприятии" (Ревуненкова, 1991).

Таким образом, можно с уверенностью полагать, что престиж – древнейшее явление, и искать его истоки во временах более поздних, близких к развитию земледелия, в корне ошибочно.

Начало человеческой охоты на животных-исполинов датируют аж 1,5 млн. лет назад. Достоверно известны деревянные копья, застрявшие в туше мамонта, 400-тысячелетней давности. Можно уверенно говорить, что в охоте принимали участие исключительно мужчины. Вопреки порой возникающим сообщениям, будто в древности женщины могли охотиться наравне с мужчинами, обратному есть многие косвенные подтверждения.

1. Почти во всех культурах существует стереотипная связка: охотник – это мужчина.

2. Основные гендерные факторы, приписываемые мужчине, больше подходят именно для охоты (отвага, небрежение болью, ловкость, бесстрашие и т.д.)

3. В большинстве культур есть мясо – привилегия мужчин.

4. В разных уголках мира распространены так называемые "охотничьи табу" для женщин (либо ей запрещено взаимодействовать с орудием охоты, так как она может навлечь на него порчу, либо даже мужчине запрещено перед охотой контактировать с женщиной, поскольку это может лишить его мужественности и охотничьей удачи).

5. По всему миру древняя наскальная живопись в сценах охоты всегда изображает мужчину, а не женщину.

6. У разных народов суть обряда инициации юношей во взрослые мужчины состоит в убийстве крупного животного.

7. Уже в древних мифах бушменов речь идёт об охотящихся мужчинах и женщинах-собирательницах, имеющих огонь.

Все эти факторы надо иметь в виду, когда мы говорим об охоте на мегафауну. К тому же, как показано выше, мужчины всегда монополизируют сферы престижного характера, а сомневаться, что именно такой стала охота на крупную дичь, не приходится.

Исследования показывают, что иногда загонная охота на мастодонтов за раз приносила десятки тонн мяса – его добывалось так много, что нередко туши просто бросали на месте, вероятно, срезав лишь самые лакомые филейные части. Но главным снова становится вопрос о необходимости охоты на мегафауну в те далёкие времена – насколько это действительно было целесообразно и жизненно важно? Ведь современные племена охотников-собирателей успешно живут при минимальной добыче мяса. То есть охота на мегафауну не обязательно являлась неизбежным и необходимым элементом жизни древнего человека. Просто однажды мужчины этим занялись. Вероятно, это снова был лишь вопрос эффектности и престижа.

В последние годы в антропологии действительно появился взгляд, что охота на мегафауну не преследовала целью добычу пропитания, а в первую очередь оказалась ареной для борьбы за мужской престиж и возможность выстраивать социальные иерархии. Даже изучение охоты современных аборигенов показывает, что осуществляется она совсем не ради мяса, а больше именно для демонстрации мужчинами самих себя – в антропологии это даже получило название хвастовства или выпендривания (showing off – см. Hawkes, 1991; Hawkes & Bleige Bird, 2002). В этом плане древняя Великая Охота оказалась неким подобием грандиозного спортивного состязания, в которой мужчины подтверждали своё право претендовать на звание Мужчины. Избыток же добываемого мяса при этом был лишь приятным бонусом.

Что древняя охота на мегафауну скорее была похожа именно на грандиозное спортивное состязание говорит и такой косвенный факт, как поведение некоторых примитивных скотоводов. Как было показано выше, в реальности домашний скот расходуется на мясо очень редко – как правило, это случается в ритуальных целях. Разумно предположить, что животное просто забивают и затем едят. Но это не так. В случае с забоем крупного рогатого скота творится нечто фееричное и, конечно, иррациональное: представители некоторых народов перед забоем быка устраивают с ним настоящие поединки. У южноиндийского племени примитивных скотоводов тода это выглядит так:

"Буйволов, предназначенных для жертвоприношения, помещают в ритуальный загон. Перед этим их держат голодными три дня. Полудикие животные окончательно звереют и, ворвавшись в загон, начинают там сильно метаться, взрывают копытами землю и стараются сокрушить рогами камни ограды. Самые сильные и ловкие юноши и мужчины сбрасывают путукхули и остаются в одних коротких туниках. Вооружённые длинными, похожими на копья, палками… они прыгают в загон и начинают дразнить разъярённых буйволов. Эта своеобразная коррида продолжается в течение нескольких часов. Буйволы, пригнув к земле рога, бросаются на своих обидчиков, а те защищаются палками. Каждое ловкое движение и удачный удар зрители встречают возгласами одобрения… Нередко в первый день из загона выносят раненых, а иногда и убитых… Когда животные и люди обессиливают, начинается траурная тризна, длящаяся до захода солнца. В полдень следующего дня церемония возобновляется. И снова тoда начинают единоборство с буйволами. Затем жрецы топорами убивают жертвенных буйволов" (Шапошникова, 1969, с. 156).

При этом, что интересно, обычно антропологами указанное племя описывается как удивительно миролюбивое. Но какие-то нотки древней мужской бравады, как видно, у них всё же остались. Быка можно просто и быстро убить, но потребность в демонстрации собственной удали не даёт этого сделать так сразу.

Аналогичное описание дано для некоторых африканских племён скотоводов. На ежегодный праздник подбирали самого свирепого и сильного быка, и воины должны были голыми руками поймать его, повалить и задушить. При этом быку удавалось забодать нескольких человек, притом одного или двух насмерть (Риттер, 1968, с. 184). Предварительно "целый час его гоняли по двору. Затем все воины полка, безоружные, бросались на него. Одни получили ранения, но другим удалось кое-как уцепиться за животное и свалить его наземь. Опираясь о рога, как о рычаги, они свернули ему шею и сломали спинной хребет" (там же, с. 54).

Как справедливо замечают исследователи, "надо полагать, что и древние скотоводы эпохи бронзы не просто закалывали покорную жертву ножом или топором, а вступали, вероятно, в опасный поединок с разъярённым животным. То, что наблюдалось у современных скотоводческих народов, – это лишь немногие сохранившиеся до наших дней пережитки древних обрядов" (Грязнов, 1977). В этом же ключе предлагается смотреть и на таврокатапсию (прыжки через быка), распространённые в Средиземноморье бронзового века – это не акробатические игры, как принято считать, а именно казнь быка: "сцены ритуальной борьбы с жертвенным быком, которая была одновременно и общественным зрелищем" (там же). Но это может быть и не так, поскольку прыжки через быка практикуются и у некоторых африканских племён (хамера и бена), где это является лишь элементом обряда мужской инициации. С другой стороны, кое-где всё же упоминается критский праздник, участники которого "своими зубами разрывали на куски живого быка" (Кинжалов, 2009). Как бы там ни было, понятно, что позже бой с быком голыми руками трансформировался в корриду – эмоциональное шоу с демонстративным закланием быка для повышения мужского престижа.

Что важно, вся эта ритуальная борьба характерна только против крупного скота, со свиньями или козами такого никто не практикует. Размеры животного очевидным образом выступают значимым фактором для демонстрации мужской бравады. Если экстраполировать эту картину в ещё более древнее прошлое, то охота на мегафауну просто не могла избежать подобного же неутилитарного использования. Бои с одомашненным быком, вероятно, и произошли из древней традиции добывания мужского престижа в битве с крупными животными. Учёные справедливо замечают, что "этот сложный ритуально-мифологический комплекс сложился […] очень рано, вероятно в эпоху охотничества" (Кинжалов, 2009), поскольку в скотоводстве нет противостояния животному, оно есть только в охоте, следовательно, из охотничьей практики оно и пришло.

Состязание человека с быком (тавромахия) в древности было распространено очень широко. Культ бога Митры также был связан с умерщвлением быка в поединке (тавроктония), что, вероятно, подсказывает, что такая традиция действительно восходила к самому началу эры скотоводства. Мотив состязания могучего лидера с неким крупным животным (териомахия) был характерен для многих древних царств – достаточно вспомнить шумерского Гильгамеша, как котёнка, тискающего льва, или ассирийского Ашшурбанипала, также охотящегося на львов. У древних правителей это была распространённая мода – охота на опасного зверя, это подчёркивало их статус и мощь. И уж конечно, очевидна неутилитарная сторона в этом деле, зверя не добывали ради пропитания, это был просто вопрос престижа и бравады. Древние признания Ашшурбанипала весьма однозначны в этом вопросе:

"Я, Ашшурбанипал, царь вселенной, царь Ассирии, ради удовольствия моего, охотясь пешком, схватил свирепого льва пустыни за уши […] дротиком рук моих я пронзил его тело" или в другой раз "Я, Ашшурбанипал, царь вселенной, царь Ассирии, ради развлечения моего величества схватил за хвост льва пустыни […] собственной палицей я размозжил ему голову, расколол череп его обоюдоострым мечом".

Фараон Аменхотеп III тоже славился охотой на крупную дичь, и о его достижениях также остались записи: "Число львов, добытых его величеством, его собственной стрельбой, начиная с первого года царствования и кончая десятым годом царствования – 102 грозных льва" (История Древнего Востока, 1988, с. 454). В другой раз фараон в ходе одной удачной охоты убил свыше 50 диких быков, а через четыре дня – ещё 40 (там же, с. 452).

Африканские пигмеи охотятся и на слонов, но делают это очень редко. Почему? Да потому что в этом нет необходимости: пигмеям хватает и другой еды, включая дичь поменьше (антилопы, окапи и дикие свиньи). Убийство же слона даёт шанс для бравады, демонстрации охотничьей удали и повышения личного престижа – для этого отдельные представители готовы потратить несколько дней на выслеживание слоновьего стада. Если послушать самих пигмеев, то они прямо признают, что убивают слонов для утверждения собственного величия. Натуралистка Энн Патнем описывала тот редкий случай, когда престарелый пигмей сразил слона, и объяснение героя было таким:

"– Я уже дед, у меня три сына и внук. Мне хотелось, чтобы они гордились мной.

"Так значит, это было проявлением смелости, проверкой собственного мужества", – подумала я.

– В тот день, когда я пошёл на эту охоту, – продолжал Фейзи, – в деревне не было голодных. Наши сети были полны антилоп и диких птиц. Не было ни одного пустого желудка. Просто я хотел убить огромного слона. Вот и всё" (Патнем, 1961).

В этом монологе всё говорит само за себя. И до чего же он схож с признаниями Ашшурбанипала: я так захотел, и всё.

Именно древняя Великая Охота на мегафауну породила практикуемые впоследствии по всему миру обряды инициации мальчиков, проверяя их готовность для участия в этом чисто мужском занятии. Не случайно все подобные практики связаны с проверкой умения терпеть боль или каких-то физических навыков. Обряды женской инициации распространены в гораздо меньше степени, но даже там, где они есть, не носят характер такой важности, как инициации мужские, что говорит о том, что в древности эти практики формировались в соответствующих условиях, когда главный акцент делался именно на мужчине.

Если до начала Великой Охоты мужчины и женщины, скорее всего, одинаково занимались собирательством, то позже выстраивается культурно обусловленное разделение труда: мужчина отныне – исключительно охотник (он больше даже не мыслится как не охотник), а женщина же продолжает заниматься собирательством. Поскольку такое положение вещей длилось тысячелетия, то это разделение со временем фиксируется в культуре, в её предписаниях. Так рождается гендер: освещённая культурой дихотомия "мужского" и "женского", требующая от мужчины быть охотником, а от женщины делать всё, что женщины и так всегда делали (то есть собирать плоды, рожать и растить детей, обустраивать жилище, отделывать одежды и всё остальное. Вообще всё. Кроме охоты). Поскольку охота на мегафауну была эффектным делом, всякий охотник (то есть всякий мужчина, прошедший обряд инициации), если продолжать сравнения с грандиозным спортивным состязанием, сам по себе становился культовым. Мужчина стал героем, феноменом, не менее грандиозным, чем его Великая Охота. Так вместе с гендером рождается и деление на престижные дела и остальные – непрестижные. Женщины, дети и старики были отнесены к категории людей, выполняющих всё непрестижное. Со временем это выливается и в презрение к тем, кто выполняет непрестижные работы. Особенно это касалось женщин, поскольку маленькие мальчики со временем ещё станут мужчинами, а старики ими уже были, то женщина оказывалась единственной, у кого не было никаких шансов стать Мужчиной, даже примерно ему уподобиться. Женщина и весь женский труд становятся презренными. Отныне Мужчине заняться "женской работой" было немыслимо. Это стало бы не просто оскорблением, но даже угрозой развенчать конкретного Мужчину, лишить его мужественности, его почти сакрального статуса (всякое сравнение с женщиной или же занятие "женскими делами" считаются оскорбительными даже в современном западном обществе).

И женщина становится нечистой

Так рождаются и по сей день широко распространённые сакральные представления о женской нечистоте и о её угрозе для Мужчины. Антропологам давно известно, что представления о нечистом почти всегда связаны с женщиной: это и табу менструации, когда женщин даже изолируют от общества, чтобы никто ненароком не повзаимодействовал с её выделениями; это и полагание женщины какое-то время нечистой после родов. Помимо этого во всех культурах деление на "правое" и "левое" также связаны с представлениями о "чистом" и "нечистом", и вместе с этим же с "мужским" и "женским" – "левое" (нечистое) всегда ассоциируется с женским. Если правой рукой принято есть, потому что она считается "чистой", то все нечистые дела принято делать левой рукой (к примеру, подмываться). Именно в плане выполнения всего нечистого левое и совпадает с женщиной. Левое тождественно женщине через связь с нечистым.

Нечистое оказывается особенно опасным для Мужчины, потому что способно его десакрализовать, очернить, лишить ореола мужественности. Возникают концепции, что даже время, проведённое с женщиной опасно, так как Мужчина может заразиться "флюидами", исходящими от неё. Поэтому возникают запреты женщинам контактировать с орудиями охоты – чтобы Мужчина мог дальше успешно охотиться и оставаться Мужчиной. По этой же причине возникает пространственное разделение мужчин и женщин одной деревни – мужчины проводят время в священном мужском доме, куда женщинам вход запрещён, а те, в свою очередь, обитают в "женской" части деревни, где готовят еду и делают одежды, чтобы потом кормить и одевать мужчин. Позже, с распадом первобытного общества, это пространственное деление преобразуется в концепт женской половины дома и мужской, сохраняющийся у многих народов и по сей день.

Антропология так и не предложила убедительного объяснения ассоциации с нечистым именно женщины, но при этом отмечено, что в первую очередь нечистыми признаны, как уже сказано, сугубо женские же процессы: всё связанное с вагинальными выделениями, включая и роды. Просто дело в том, что всё специфически женское угрожает Мужчине.

Известно, что женская сексуальность осуждаема и наказуема почти во всех культурах, на ней лежит такое мощное табу, что можно видеть в этом даже некую мировую универсалию: требование сохранять девственность до брака в части культур, более суровое наказание именно за женскую супружескую измену, традиция "женского обрезания" (клитородэктомия – отсечение клитора; или отсечение половых губ) у некоторых народов Африки и Азии, осуждение широких сексуальных связей женщины даже в культурах Запада и т.д.

Среди этнографов распространён взгляд, будто клитородэктомия – это древний обряд по устранению мужского начала у женщины: клитор похож на маленький пенис, а раз так, то у женщины его быть не должно (Абрамян, 1991; Байбурин, 1993, с. 63). Правда, если спросить о целях этой операции самих аборигенов, то можно услышать иное: "Благодаря этому наши жёны будут нам верны", говорят в кенийском племени самбуру (Бергнер, с. 77). Впрочем, как покажу в следующих главах, оба эти объяснения не противоречат друг другу, а вполне даже дополняют.

Удивительным будет узнать, что удаление женского клитора практиковалась в 1860-е даже в Великобритании и в США, где считалось, что это убережёт женщину от истерии, эпилепсии и идиотии да и в целом укрепит её здоровье (Роуч, с. 92). Даже в XX веке, когда пионеры сексологии обнаружили, что именно клитор является главным органом женской сексуальности, научное сообщество стало игнорировать этот факт и даже отрицать, а в новых брачных руководствах упоминания о клиторе старались всячески сократить (там же, с. 87). Будто бы цивилизованный мир пытался всеми правдами и неправдами ограничить женскую сексуальность.

Но мифы не только приписывают сексуальность главным образом женщинам, а вместе с тем и указывают на её угрожающий характер. "Женское начало вообще и его сексуальная сторона, в частности, ассоциируются с угрозой" (там же). Языки некоторых народов относят женщин к той же группе категорий, что огонь и другие "опасные вещи" (Лакофф, 2004, с. 130) – и при этом женщина оказывается центральным звеном этой группы (с. 140). "Женщина это разрушительница. Она разрушает всё", объясняют аборигены такое положение вещей.

Проще говоря, некоторые народы откровенно ставят знак равенства между женщиной, сексуальностью и опасностью (Дуглас, 2000, с. 218). Широко распространены поверья о негативном воздействии представителей одного пола на другой, но в основном опасность угрожает именно мужчине (там же, с. 25).

Интересны в этом плане мысли учёных о традиции некоторых народов совершать над ребёнком определённого возраста обряд первого пострига: хоть возраст ребёнка здесь и варьирует, но важен тот момент, что волосы обрезали только мальчикам, тогда как девочкам просто заплетали первую косу (Байбурин, 1993, с. 60). В чём смысл такого обряда и чем обусловлено такое половое разделение? А дело в том, что в старину считалось, что человек отличается от прочих животных главным образом наличием языка и отсутствием шерсти, а волосы в этой схеме оказывались этаким промежуточным явлением. "Волосы – это то, что объединяет людей и животных и нарушает симметрию распределения признаков. обрезание волос можно, видимо, рассматривать как искусственное "выравнивание парадигмы". Обрезание волос […] в конечном счете определяет статус человека. Вместе с тем обрезание волос является очередной операцией по "созданию" человека. Отрезанные волосы символизируют его прежнее, "докультурное" состояние" (там же, с. 58). Получается, обрезание волос только у мальчиков точно так же означает только их переход от "животного" состояния в культурное, а девочки же никуда не переходят, они там и остаются, в мире животных, в "природном" состоянии. Характерно, что на Украине в момент пострига мальчика и заплетания косы девочке даже приговаривали "хлопчика на чоловiчу стать, а дiвчинку на жиноцьку" (с. 59), то есть из мальчика делали человека, а из девочки – женщину. Это вновь поднимает известную тему о совпадении во многих языках значений "мужчина" и "человек", что опять же отсылает к мысли, что человеком в древности и считался только мужчина, женщина же мыслилась по-прежнему представителем животного царства. Возможно, заплетание девичьих волос в косу также символизировало определённое взятие женской природы под контроль (Левинтон, 1991). Последующее вступление в брак было плотно сопряжено с широко распространённой женской обязанностью носить какой-либо головной убор, скрывающий волосы, который также мог символизировать тот самый культурный контроль за её "животной" природой. При этом головной убор оказывался как бы и символом самого мужа, нависающего над женой, главенствующего над ней. Негативный эмоциональный оттенок термина "опростоволоситься", исходно означавший именно отсутствие головного убора, когда он положен, оказался так силён, что с годами вытеснил первичный смысл и стал означать совершение какой-либо оплошности вообще. Здесь же можно вспомнить и негативный смысл термина "распущенность", что исходно вновь был связан с распущенными волосами (не заплетёнными в косу, лишёнными культурного контроля), а потом стал означать лишь дурной нрав, склонный к нарушению норм. К тому же, как упоминалось выше, в давние времена распущенные волосы плотно связывались с женской сексуальностью, то есть снова с её "животной" природой. Да и во многочисленных обрядах плодородия, женщины непременно распускали волосы, что якобы снова сближало их с природой. Примечательно, что фигурки почти всех палеолитических Венер (30-25 тыс. лет назад) – от Европы до Сибири – изображают на женской голове некую сеточку, которая не получила в науке однозначного истолкования: то ли это художественный узор, изображающий волосы как таковые, то ли это именно некий женский головной убор. Если учесть всё изложенное выше, то можно предположить, что "сеточка" Венер действительно была обязательным головным убором, что также может означать, что это были изображения именно замужней женщины (не обязательно конкретной), символически находящейся под культурным контролем мужчины. Поскольку на фигурках палеолитических Венер не изображалось больше никакой одежды, но только этот головной убор, это должно говорить о какой-то особой его символической значимости, чуть ли не как о предмете культа.

Таким образом, можно говорить, что только мужчина с самой древности мыслился собственно человеком, тогда как женщина же в тех представлениях оставалась представителем животного мира. И этот "животный мир" постоянно угрожал культуре – то есть мужскому миру, мужскому господству. Презрение к женщине, одновременно смешанное со страхом, было настолько сильным, что породило широчайшие представления о женской "нечистоте". Как уже было сказано, страх перед женской менструацией, в крови которой якобы содержалась какая-то "женская сущность", распространён по всему миру. Точно так же распространены представления о женской "нечистоте" в период беременности и некоторое время после родов (зачастую её изолируют так же, как и менструирующую – Геннеп, 1999, с. 43; Иорданский, 1982, с. 231). В антропологии очень популярно объяснение (см. Байбурин, 1993), будто страх перед женщиной и полагание её "нечистой" возникли из веры в её связь с загробным миром, с миром смерти: женщина представлялась аналогичной земле, из которой всё рождается, но и в которую всё уходит после смерти. Способность к деторождению связывалась с миром предков, духи которых через женщину могли перерождаться. Надо заметить, во многом это действительно хорошо проработанная гипотеза, но с ней не всё так гладко. В частности, если женщина опасна из-за своей связи с миром мёртвых, то почему-то удивительным образом не оказываются опасными мужчины, во многих культурах во время мужских ритуалов преображающиеся в духов предков и даже якобы на это время становящиеся их вместилищем. В такие периоды связь мужчин с миром мёртвых просто очевидна, но "нечистыми" они, тем не менее, не становятся. Убедительнее всё же кажется гипотеза именно противопоставления мужского и женского как культурного (возвышенного) и животного, природного (низкого). В этой схеме легко объясняется и страх перед женскими месячными, и перед её беременностью – и то, и другое оказывается сугубо женскими качествами, отсутствующими у мужчин, то есть это нечто, присущее именно женской природе, а потому также "низкое" и опасное. Менструация и беременность – максимально "немужские" качества, а потому контакт с женщиной именно в эти её специфические периоды для мужчины и особо опасен.

Кроме того, в действительности женщина "нечиста" не только в месячные и в беременность, она нечиста всегда и во всём, если рядом мужчина, просто в эти два периода она особенно опасна. Ярким примером этого является и пространственная градация: во многих культурах женщине ни в коем случае нельзя оказываться выше мужчины, быть над ним. Контакт мужчины хотя бы с такой "низовой" частью женщины, как её штаны, также угрожает мужчине утратой силы (Архипова, 2016). У некоторых групп цыган удар женской юбкой по лицу мужчины означает потерю чести. И судя по всему, дело не столько в самой юбке, а именно в том, что низовая часть женщины оказалась на уровне мужского лица. Как известно, в некоторых городах цыгане образуют целые посёлки, но расселение их при застройке этого района высотками зачастую наталкивается на трудности, поскольку цыганам жить в многоэтажном доме сложно. Дело в том, что цыганскому мужчине нельзя находиться ниже женщины, а в городской высотке есть почти стопроцентная вероятность, что в одной из квартир выше окажется женщина. Здесь символизм презрения к женщине, её подчинённого положения "внизу" просто очевиден. У дагестанцев при сборе фруктов мужчины должны срывать плоды с ветвей, а женщины – подбирать под деревьями (Антропология и этнология, 2018, с. 220). Поверье, что женщине нельзя оказываться над мужчинами, характерно как для скотоводов, так и для охотников. У манси женщине поэтому запрещено даже подниматься на крышу или чердак (Фёдорова, 2019). Женщине даже "запрещалось задевать все предметы, которые могли быть подняты до уровня плеча и выше" (там же) – то есть снова запрет даже на достижение уровня мужского лица.

У некоторых народов Западной Африки "женщине запрещено забираться на пальму за кокосами" в том числе и потому, что это "оскорбительно для мужского достоинства" (Асоян, 1987). Запрет на возвышение женщины над мужчиной в некоторых культурах касался даже секса: у африканских берберов есть миф, из которого выводится, что "мужчина должен ложиться на женщину, а не наоборот" (Берёзкин, 2013, с. 138), аналогичным же образом и христианские священники когда-то пытались запрещать позу наездницы в сексе, так как мужчине не положено быть под женщиной: "для секса в браке годилась только миссионерская поза. Если женщина садилась сверху, мужчине грозило трехлетнее покаяние" (Сидоров, 2018, с. 55). Учёные подчёркивают, что такая поза осуждалась во множестве цивилизаций (Бурдьё, 2005, с. 319), и, видимо, как раз потому, что правильным было, чтобы мужчина "брал верх", а не женщина. "В санскрите для обозначения такой позы употребляется слово Viparita, что значит перевёрнутый, используемой также для обозначения мира наоборот, перевёрнутый с ног на голову" (там же, с. 359), то есть нарушающий порядок.

Помимо оппозиции верх/низ, где женщина символически занимает менее престижное положение внизу, существует и аналогичная оппозиция право/лево, которое во многих культурах соответственно соотносится с правильным и неправильным. Левое всегда связано с чем-то негативным, сулящим несчастья, а правое – с позитивным (правильным). Не удивительно, что правое соотносится с мужским началом, а левое – с женским (Иванов, Топоров, 1974, с. 259). Даже Ева якобы была создана из левого ребра Адама. Отмечено, что в русской традиционной культуре существовал обычай, по которому женщина должна была идти слева от мужа. "До сих пор принято мужскую одежду застёгивать справа налево, а женскую – слева направо" (Альбедиль, 2013). В Таиланде "женщина спит слева от мужа, потому что слева менее почётное место" (Бернстайн, 2014). Археология показывает, что в парных захоронениях у славян женщин хоронили также слева от мужчин (Иванов, Топоров, с. 267). Даже у новогвинейских народов пятна на правом боку умершего означали, что порчу наслали духи по линии отца, а пятна на левом боку указывали на линию матери (Бьерре, 1967). При этом связь мужского начала с правой стороной (и одновременно – с оружием) отмечена в свадебных ритуалах как африканцев, так и индусов, и даже бурят: если в момент свадьбы жених почему-либо отсутствует, то его замещает стрела, которую невеста держит в правой руке (Калинина, 2019).

Как у скотоводов, так и у охотников, внутри жилища именно левая сторона предназначается для женщины. Это характерно как для народов Евразии, так и для (часто называемых эгалитарными) африканских бушменов, считающих, что "если мужчина будет сидеть на женской половине, он потеряет мужскую силу" (Дуглас, с. 108). В жилище манси все изображения божеств и другие культовые предметы хранились именно в правой, "мужской" части, и женщина не могла к ним не только прикасаться, но на некоторые даже и смотреть (Фёдорова, 2019). Мансийской женщине нельзя было даже садиться на мужскую кровать.

Картина с "женской половиной" в доме в целом выглядит так, будто представителя животного мира впустили пожить в культурное пространство Человека, при этом от греха подальше обложив кучей запретов за нарушение которых, он будет наказан. Запреты эти защищают Человека от слабого, но всё же опасного животного – от женщины.

В продолжение мысли о связи женщины со всем левым некоторые африканцы плаценту от родившейся девочки закапывали слева от дома, а от мальчика – справа (Иорданский, 1982, с. 232). У славян было заведено класть покойников ногами к выходу, но при этом мужчин клали от выхода справа, а женщин – слева (Байбурин, 1993, с. 109).

Не менее прочна и культурная связь женщины с левой рукой, которая также символизирует всё дурное. По этой причине на пользование левой рукой наложен ряд табу. Взаимодействовать с чем-то благородным и важным можно было только правой рукой, а левой же – только с чем-нибудь нечистым. Некоторые африканцы "пользуются только левой рукой, чтобы взять что-то грязное, поскольку правой рукой они пользуются во время еды" (Дуглас, с. 58). Точно также у некоторых народов Индии, подмываться после туалета можно только левой рукой (с. 63). У одного из народов Кении правая рука прямо называется акан нак’акилиокит – то есть "мужская рука", а левая же – акан нак’абири – "женская". "Передать (и взять) еду, пиво, пожимать руки можно только правой. Сделать это левой – значит оскорбить, ибо левая – слабая и подчиненная, "как женщина". Передача чего-либо "женской" рукой предполагает неуважение к партнеру, вызов" (Ксенофонтова, 2004, с. 115). Даже в Новом завете имеются описания Царства божьего, где праведники будет сидеть от Христа по правую руку, а грешники по левую. "Уже в первобытном искусстве одним из способов символического изображения женского начала был знак левой руки" (Кон, 1989, с. 90). Возможная связь левой руки с чем-то негативным и опасным отмечена и во многочисленных наскальных рисунках по всему миру – в большинстве случаев ритуальные отпечатки рук изображают левую руку. Антропологи отмечают, что это не связано с тем, что древние художники держали краски в правой руке, а потому обводить могли именно приложенную к скале левую, так как даже в тех случаях, когда краска наносилась посредством выдувания через рот, к скале всё равно прикладывалась левая рука (Иванов, 1972. с. 111). Таким образом, левая рука с самой древности могла предназначаться для контактов с чем-то запретным: нечистым и опасным. И раз левое при этом повсеместно ассоциировано с женщиной, то это говорит и о приниженном положении женщины с самых древнейших времён.

Другим следствием веры в губительные влияния женщины на Мужчину, в возможность его осквернения и лишения удачи проявилось во множестве так называемых охотничьих табу – отказа от сексуальных контактов незадолго до планируемой охоты. Наиболее вероятно, что известные по всему миру табу на сексуальные связи перед охотой обусловлены именно боязнью негативного женского влияния на мужчину, а поскольку именно охота была наиболее "мужским" занятием, которое формирует его и утверждает, то с охотой и должны были быть связаны вынужденные ограничения на контакт с женщинами, из которых секс оказывается наиболее тесным. У некоторых современных аборигенов Африки охотнику, входящему в особо престижную категорию охотников на крупную дичь, в целом предписано сексуальное воздержание (Арсеньев, 1991a, с. 98). Особенно сильным был страх перед сексуальной связью с женщинами у новогвинейских туземцев, которые были уверены, что мужчина "потеряет всю силу, как только поспит с женой, что он рано превратится в "кожу да кости" и станет плохим воином" (Бьерре, 1967). Ещё у одних африканцев мужчина не пойдёт охотиться, если у его жены менструация, так как считается, будто кровь месячных способна нейтрализовать яд его стрел и испортит охоту (Power, Watts, 1997). В культурах всего мира женщине запрещено прикасаться или даже просто перешагивать через мужские орудия охоты (Калинина, 2019; Фёдорова, 2019; Фрэзер, 2001, с. 307).

Верящие в древнее равенство полов порой ссылаются на то, что у пигмеев женщины принимают участие в охоте. Да, но в каком качестве? В качестве загонщиц, идущих по лесу и громко голосящих, тем самым направляя дичь в сети мужчин. И потому не удивительно, что пигмеи поясняют насчёт этих сетей: "женщинам к ним прикасаться нельзя" (Кулик, 1988).

Женщина – не охотница. Она занимается чем угодно, только не охотой, а потому она может передать мужчине частичку себя, "инфицировать" его собой, что непременно привело бы к неудаче в охоте. А это уже было бы сопряжено с утратой мужчиной своего элитного мужского статуса.

Концепция осквернения принуждала древних мужчин и женщин выполнять отныне им отведённые социальные роли (Дуглас, 2000, с. 209), закрепляла возникший гендерный порядок. Но, пожалуй, наиболее обширным оказался особый тип осквернения – без непосредственного контакта с женщиной. Это осквернение от выполнения её работы, "женской работы".

Брак – главное детище престижа

Далее я кратко изложу гипотезу древнего рождения брака, избегая указания ссылок к отдельным тезисам, так как этой теме посвящена моя отдельная и объёмная работа "Миф моногамии, семьи и мужчины: как рождалось мужское господство" (2020а). Все необходимые ссылки имеются там. Так что все желающие разобраться в вопросе более подробно могут обратиться к указанной книге.

Но именно в сакральном мужском страхе перед "женской" работой кроется причина одного грандиозного столпа человеческой культуры – брака. Дело в том, что презрение к "женской" работе наложило на Мужчину обязательство ей не заниматься, но при этом Мужчина продолжал нуждаться в её плодах. Так возникает брак – закрепление за Мужчиной конкретной женщины, которая отныне должна была выполнять все непрестижные работы по обеспечению его быта, что сберегло бы его сакральный статус. В антропологии известна мысль, что мужчина обретает высокий статус именно с того момента, когда начинает обладать женщиной (женится), но суть этой связи так и не была раскрыта (см. Бочаров, 2011).

По этой же причине отношение к холостякам во всех культурах насмешливое, так как потенциально он мог бы стать Мужчиной, но отказывается от этой привилегии и продолжает выполнять все непрестижные работы по обеспечению себя самостоятельно. Холостяк – это похороненный престиж.

Когда рождается гендер (то сакральное разделение труда с явно выраженным превосходством мужского статуса и презренным – женского) автоматически же и возникает ценность женщины как трудового ресурса, спасающего мужской престиж. Мужчины начинают делиться женщинами с теми, у кого их нет. Так рождается известный феномен обмена женщинами: в антропологии так и называется брак, ведь это было не что иное, как вручение женщины одним мужчиной другому (до нас дошла традиция "просить руки" у отца невесты). Но так как в древности феномен отцовства не был известен (см. мою работу "Открытие отцовства: когда и как люди поняли связь зачатия с сексом"), поскольку всё ещё царили неупорядоченные сексуальные связи (промискуитет – точно как у наших ближайших родственников высших обезьян; подробное доказательство этого тезиса есть в "Мифе моногамии"), то первыми обладателями женщин, конечно, стали их братья. Возникшее мужское господство изначально было выражено именно в господстве брата над сестрой (сёстрами). До исторической эпохи этот феномен дошёл под названием авункулата – особой связи между братом, сестрой и её детьми (от неизвестного мужчины), остатки которой были зафиксированы во множестве культур (кое-где сохраняется и сейчас). Брат распоряжался не только своими сёстрами, но и её детьми. Именно братья начали отдавать своих сестёр и племянниц другим мужчинам, с которыми стремились образовать дружеский союз. Обмен женщинами стал типичным проявлением феномена дара, создающего отношения долга и обязательств между партнёрами по обмену. У некоторых народов и до наших дней дожили представления о почитании мужчин, "дающих жён", за старших, и исследователи сравнивают процедуру обмена женщинами именно с потлачом, где получивший жену затем должен как-то отблагодарить одарившего (Кулланда, 1998).

Кстати, в антропологии феномен авункулата также остался необъяснённым.

Представленную гипотезу древнего рождении брака можно назвать идеологической (так как исходит из своеобразной идеологии мужского господства, мужской сакральности) или же трудовой (так как в материальном плане опирается на эксплуатацию женского труда). Гипотеза хорошо объясняет не только единичный союз мужчины и женщины (моногамию), но и полигамию: обладание несколькими жёнами. Так как жена оказывается показателем мужского статуса, гарантом того, что мужчине не придётся выполнять непрестижные работы, то всё большее число жён выступают ещё большим гарантом этого и к тому же выступают в качестве демонстративной собственности, которая призвана подчёркивать статус мужчины перед окружающими. В "Мифе моногамии" обширно представлен материал по эксплуатации женщин у самых разных народов планеты, включая и культуры охотников-собирателей. Женщины делали всё, что можно назвать презренной работой: таскали тяжести, готовили еду, возводили жилища, ухаживали за скотом. При этом отмечено, что мужчины затрачивают на какие-либо работы (считающиеся по-настоящему "мужскими) кратно меньше времени по сравнению с женским трудом. Кстати, эта тенденция характерна и для брака в странах современного Запада: если муж и жена одинаково работают, то почти все работы по быту уже выполняет именно женщина.

У тех же папуасов заниматься свиньями – непрестижно, поэтому это делают женщины, хотя владеть свиньями может только мужчина. Но так как одна женщина может справиться с ограниченным числом свиней, число жён оказывается напрямую связано с числом свиней, которых папуас может себе позволить (Шнирельман, с. 154).

"Особенно полезны дополнительные жёны. Чем больше жён у человека, тем больше у него свиней. Зависимость здесь функциональна, а не непосредственна. Чем больше женщин работает в огороде, тем больше будет собрано корма для свиней, и тем больше будет стадо. Папуас киваи красочно описывает антропологу преимущества, экономические и политические, полигамии: "Другая женщина работает в огороде, другая женщина идёт за дровами, другая женщина ловит рыбу, другая женщина готовит ему – муж созывает множество людей прийти поесть" (Салинс, 2018).

Так как для мужчины заниматься свиньями непрестижно, "отсутствие женщины в хозяйстве вообще не позволяет заниматься свиноводством. Отмечен случай, когда смерть жены заставила мужчину убить всех своих свиней, так как о них некому стало заботиться" (Шнирельман, с. 154). Особенно занимательно, что именно количество свиней и обмен ими и создают мужской престиж, делают ему имя, но в то же время делается это всё сугубо женскими руками, которые в финале доступа к этому престижу не имеют (Strathern, p. 159, 162).

В "Мифе моногамии" подробно описано, что на деле именно мужчина не может без брака, что подтверждает и статистика, по которой в повторный брак даже современные мужчины вступают в два раза чаще женщин (которых от повторного замужества останавливает память о несвободе, накладываемой браком, и о необходимости ухаживать за мужем). Когда женщины в XX веке получили право подавать на развод, то именно они и стали главными его инициаторами: в 70% случаев на развод подаёт именно женщина, это характерно для всех стран мира (где у женщины вообще есть такое право).

Брак необходим именно мужчине, это чисто идеологическая концепция, уходящая корнями в глубочайшую древность. Поэтому все предыдущие попытки объяснить, почему люди (в отличие от прочих обезьян) образуют долговременные союзы мужчины и женщины, оказались безуспешными: каждая из них упиралась во множество противоречивых фактов. Брак возник в древности совсем не по той причине, что якобы женщина нуждалась в помощи мужчины для обеспечения потомства, и совсем не потому, что однажды мужчина пришёл к выводу, что ему принципиально, чтобы эта женщина рожала только от него, – все эти гипотезы, исходящие из какого-то разумного положения вещей, оказались просто очередными примерами наивной рационализации. Брак в действительности иррационален, и в основе его лежала всего лишь фантазия древнего человека, который однажды возомнил, что есть один привилегированный пол и другой – презренный. Брак прямо опирается на вымышленные представления о "нечистом".

Поскольку все эти представления сформировались в глубокой древности, до выхода Homo sapiens из Африки (то есть сотни тысяч лет назад), то они пронизали культуру так глубоко, как только это можно представить. В принципе, они сами и были базисом всей культуры. За тысячелетия эти представления превратились в ментальность, в способ мысли, в традиции. То самое "так принято". Это прочно вшито в наши головы и слабо связано с "объективными условиями" жизни.

Человек слишком привык во всём искать смысл, совсем не допуская, что во многих вещах его может и не быть.

Выдуманные представления о "нечистом", о "женской работе" и о мужском престиже порой делают самый неожиданный поворот. Здесь надо вернуться к уже звучавшему вопросу, зачем люди воюют? Всегда ли это связано с какими-то "объективными условиями" и нехваткой ресурсов?

Если вы внимательно читали написанное выше, то можете даже догадаться, из-за чего в условиях природного изобилия одни племена могут нападать на другие. Да, из-за женщин. "В благоприятных районах вооружённых столкновений было предостаточно, но непосредственным поводом к ним были споры не из-за пищи, а из-за женщин" (там же, с. 116). Нападая на соседскую группу, аборигены преследуют целью увести с собой сколько-нибудь женщин. Ошибочно будет думать, будто мужчины захватывают их по причине неуёмного сексуального аппетита. Нет, как написано выше, истинные истоки полигамии (как и брака вообще) – подчеркнуть собственный статус через обретение женщин, которые будут выполнять непрестижные ("нечистые") работы (собирание пропитания, таскание тяжестей и сооружение жилищ). Как отмечают исследователи, вероятно, именно завладение женщинами оказывалось реальной причиной многих межобщинных конфликтов, которые иногда лишь прикрывались поводами отомстить за нанесённое оскорбление или за какие другие обиды. "Аборигены никогда не захватывали у противника ни земли, ни материальных ценностей: единственным предметом их вожделений были женщины" (Шнирельман, 1994, с. 82). У некоторых народов более 90% столкновений происходили из-за женщин (с. 83). При этом учёные справедливо подмечают, что женщины "в аборигенном мире" являются важнейшей производительной силой.

Впрочем, поведение некоторых племён показывает, что и женщины не являлись реальной причиной набегов, а были лишь поводом: хоть воинственные южноамериканские яноама сами и утверждали, будто воюют именно из-за женщин, при этом отмечено, что они собственноручно убивали значительную часть своих же новорожденных девочек (Берёзкин, 1987, с. 121). И, с другой стороны, порой во время набегов женщин они убивали совершенно наравне с мужчинами (там же, с. 110). Всё это действительно наталкивает на мысль, что главной целью военных акций было именно добывание славы.

"Для совершения регулярных набегов было вполне достаточно желания добыть женщин, повысить свой социальный статус, отомстить врагу или же овладеть трофеями, которые использовались в ритуалах и материальной ценности не имели" (Берёзкин, 2013b, с. 163).

Описанное позволяет понять, как в древности мужчина был наделён таким сакральным статусом, что вместе с этим ценность для него обрела и женщина, в непрестижном труде которой он стал нуждаться. И всё это было порождено чисто сферой представлений, игрой воображения. Никакой реальной "объективной необходимости" за этим не стояло. Но поскольку люди были и остаются иррациональны, продолжает существовать и брак.

Вся наша жизнь – игра

"Мы совершили чудовищную ошибку, развернув человеческое

развитие в сторону символической культуры и разделения труда"

(Зерзан, 2007)

Человек (как и прочие обезьяны) оказался уникальным плодом эволюции, в ходе которой он утратил все инстинкты, связывавшие его с природой (см. Соболев, 2020b), из-за чего получил возможность реагировать не на среду непосредственно, а через предварительное построение собственной картины этой среды, через создание той самой сферы представлений, которая затем и определяла поведение.

Совершенно справедливо человека называют символическим животным – в том смысле, что он стал слишком сильно зависим от символов, которыми обозначает реальный мир и на которые ориентирует собственное поведение, как если бы эти символы и были самим реальным миром. Если в символическую картину мира вкрадываются неточности, то это прямым образом влияет и на поведение, делая его неадекватным (см. Соболев, 2016). Выше было приведено множество примеров этого. Нагромождение в голове человека разнообразных представлений, оторванных от реального мира, приводит к самым удивительным и порой даже просто к абсурдным культурным системам и абсурдному поведению, понять которые невозможно, исходя лишь из воздействий природной среды. В это непросто поверить, но, как показано выше, многие базовые явления нашей культуры возникли не по причине какой-то "объективной необходимости" или неизбежности и не с целью выживания человечества, а именно по причине каких-то фантасмагорических представлений или просто в силу случайности. Именно поэтому можно говорить об абсурде как о фундаменте культуры.

Особенно показательны в этом плане мужчины – обособившийся класс внутри человечества, у которого было слишком много свободного времени для создания тех самых абсурдных культурных систем. Они стали рабами престижа, который сами же и придумали, и теперь вынуждены вечно играть друг с другом в социальную игру, главная цель которой – завоевать внимание Других, занять их мысли и получить их преклонение.

В конце XIX века социолог Торстейн Веблен выдвинул мысль, что, вопреки классической экономической теории, в основе экономических процессов лежит человеческая психология. Он ввёл в обиход понятие праздного класса (Веблен, 1984) – так он называл зажиточных собственников, ведущих праздный образ жизни, не занимающихся физическим трудом, практикующих приобретение дорогих вещей и выставление своей успешности напоказ (то самое демонстративное потребление). Все эти определения праздного класса идеально ложатся на образ мужчины, каким он вырисовывается в антропологических исследованиях: имеющий много свободного времени, присваивающий плоды женского труда и основную часть жизни сочиняющий замысловатые социальные игры в борьбе за престиж с другими такими же, как он.

"Вклад мужчины в развитие общества не был намного больше вклада женщины, но (намеренно или нет) мужчина вносил этот вклад куда более демонстративно. Его работа, говоря по справедливости, была предназначена не только для того, чтобы добиться каких-нибудь результатов, но и для того, чтобы этой работой любовались" (Тэннэхилл, 1995, с. 43).

Биологические корни проблемы кроются в том факте, что самец в мире животных, как правило, выступает лишь в роли оплодотворителя, а дальше просто исчезает из жизни самки. У приматов ситуация точно та же, за исключением лишь того, что это высоко социальный отряд, представители которого склонны тянуться к своим сородичам и очень редко ведущие одиночный образ жизни. Выполнив роль оплодотворителя, самцы никуда не исчезают, они остаются в окружении самок и себе подобных, но в силу указанных причин у них возникает много свободного времени, которое необходимо чем-то занять. Так и рождаются социальные игры с борьбой за престиж. Так и рождается праздный класс.

Мужчины в этом плане превзошли всех приматов и не только смогли сделать самые дикие и бессмысленные вещи важными, но и сумели подчинить себе женщин, благодаря сфере представлений убедив в важности этих вещей и их. В итоге вся человеческая культура оказалась выстроена вокруг этих бессмысленных явлений, которые мужчина возвёл в ранг святынь, всё превратилось в бесконечную игру за социальный статус, а сама же женщина (единственная, занимающаяся реально необходимыми для выживания делами) стала разменной монетой в этом безумном состязании.

Всё регулярное и обязательное осталось вотчиной женского труда, тогда как всё необязательное и редкое самым курьёзным образом стало престижным и сосредоточилось в руках мужчины, который научился занимать много места и создавать много шума. Реально полезный труд женщины был объявлен презренным, а все мужские игры за престиж – важными и даже сакральными. Если посмотреть на диковинные племена охотников-собирателей, то важными для них оказываются ритуалы инициации с истязаниями, нанесением шрамов или даже с увечьем органов – но зато так повышается социальный статус. Чтобы воткнуть перо какой-нибудь редкой птицы в свой головной убор или кольцо в нос, которые бы и демонстрировали всем новый статус, люди готовы пройти через многое. Они готовы даже биться насмерть. Так они обретают престиж.

Ошибкой будет думать, что все эти обряды инициации есть только у туземцев "где-то там", они есть и в жизни человека Западной цивилизации, у нас с вами: стать супругом, стать родителем, владельцем автомобиля и т.д. – всё это именно обряды инициации, изменения социального статуса, который каждый считает должным пройти, чтобы затем демонстрировать этот факт Другим. Хотя ни один из них в действительности не обязателен.

Разумен ли человек? Разумен ли он, если вся его жизнь строится вокруг таких вещей? Можно твердить, что все достижения науки, все технологии – это явные свидетельства разума человека. Да, но если говорить откровенно, все эти научные достижения – это плод труда лишь малого процента людей, ничтожно малого. Весь разум же оставшейся части человечества сводится лишь к умению нажать нужную кнопку в нужный момент. Люди в массе своей иррациональны. И тот факт, что экономические процессы действительно сильно "завязаны" на человеческую психологию, последние десятилетия подтверждается вкладом именно психологов в развитие экономической теории, сильно поставившие под сомнение классический подход (Дэн Ариели, Амос Тверски и Даниел Канеман, даже получивший "нобелевскую" по экономике).

Поведение человека (а в особенности мужчин), как уже неоднократно сказано выше, сильно напоминает грандиозную социальную игру: кто кого перещеголяет в этих играх статуса/престижа. Сравнение сложившейся культуры с игрой – не новшество в философии (см. Хёйзинга, 1997). "Игра вне всяких исключений является своеобразным функциональным фактором культуры" (Сысоева, Голобородова, 2001). Культура разыгрывается, как игра, в которой человек себя и проявляет, и потому "один из путей, ведущих к пониманию человека, есть путь исследования игры как фундаментальной особенности его существования" (Ретюнских, 2005, с. 91).

При этом хорошо известно, что игре свойственен именно демонстративный характер. "Игра – это не просто индивидуальное развлечение. Сколь бы индивидуальным ни казалось применение игровых принадлежностей – воздушного змея, волчка, йо-йо, диаболо, бильбоке или серсо, – играющему скоро надоест эта забава, если у него нет ни соперников, ни зрителей, хотя бы воображаемых. Во всех этих разнообразных упражнениях проявляется элемент соперничества, и каждый стремится поразить своих противников – возможно, невидимых или отсутствующих, – выделывая какие-то диковинные фокусы, все более повышая их трудность, устанавливая на какое-то время рекорды длительности, скорости, точности, высоты, – одним словом, торжественно отмечая, хотя бы лишь в собственных глазах, любое свое достижение" (Кайуа, с. 72). Игра есть не что иное как порождение потребности соперничать и превосходить.

"С чувством игры сочетается дух, взыскующий чести, достоинства, превосходства и красоты. Всё мистическое и магическое, всё героическое, всё логическое и пластическое ищет форму и выражение в благородной игре. Культура берёт начало не как игра и не из игры, но в рамках игры. […] Агонистическая основа культуры задаётся в игре, которая древнее и первичнее, чем любая культура.

Если в явлениях культуры, которые мы здесь имеем в виду, это игровое качество на самом деле первично, тогда будет логично полагать, что между всеми этими формами: потлатчем и кулой, антифонным пением, состязанием в хуле, бравадой, кровавым поединком и пр. – не проходит никакой чёткой границы" (Хёйзинга, с. 84).

В итоге игра действительно представляется главным способом демонстрации человека перед Другими и средством порождения культурных смыслов. У древних народов Мезоамерики игра в мяч занимала одно из центральных мест. Но при этом игра та была очень жестокой – мало того, что сам мяч мог быть весом 3-4 килограмма и наносить увечья игрокам, так и окончание игры заканчивалось жертвоприношениями (учёные расходятся во мнении, кого именно приносили в жертву – капитана проигравшей команды или же какого-то стороннего пленного). Иначе говоря, это была настоящая битва, а не привычная нам игра. Но зато победителей игр воспринимали настоящими культурными героями. По некоторым предположениям, гигантские каменные головы ольмеков как раз могли увековечивать героев игры с мячом (в игре использовалась сложная защитная экипировка, включая и шлемы, изображённые на каменных скульптурах).

"Выдающиеся игроки, подобно древнегреческим атлетам, победителям олимпийский игр, становились героями и покровителями сограждан, посредниками между ними и богами; они восстанавливали мировое равновесие, отводили от народа беды и способствовали его процветанию; им поклонялись после смерти как полубогам" (Бородатова, 2002).

Состязательные игры уходят корнями в глубокую древность. Они пронизывают всю человеческую культуру. Не зря поэтому даже в современности именно масштабные игры привлекают максимальный интерес человечества: футбол, хоккей, гонки или бои без правил – любая возможность, где человек (в первую очередь – мужчина) может продемонстрировать свою удаль и мастерство. При этом повсеместное воспевание спорта тем более удивительно, чем очевиднее его противоречие действительно здоровому образу жизни: экстремальные нагрузки профессиональных спортсменов, не предусмотренные эволюционно, губительны для организма, и в этом плане куда полезнее оказывается обычная ходьба или просто лёгкая пробежка. Но человеку нужно громкое состязание, а потому всё это не годится.

"Греческие боевые игры, даже во времена, когда при поверхностном рассмотрении они могли показаться всего лишь национальными спортивными праздниками, имели тесную связь с религией. Сакральный характер агона сказывается буквально во всем" (Хёйзинга, с. 82).

Тот факт, что ещё в Древней Греции Олимпийские игры имели сакральный характер, в связи с чем доступ женщинам на них был закрыт, только лишний раз свидетельствует о том, что борьба за престиж всегда была сугубо мужским делом. Почти наверняка и палеолитическая охота на мегафауну носила такой же спортивный характер, пока женщина занималась реально необходимым ежедневным трудом. Наблюдения за некоторыми охотничьими культурами современности также дают основания считать охоту во многом аналогом спортивного состязания. "В процессе охоты человеку важно проявить своё умение добыть зверя, "перехитрить его". Это своеобразная "игра" с диким животным. Таким образом, охотничья удача связана не просто с взаимодействием с окружающей средой, способной вознаградить охотника за его старания, она связана ещё и проявлением смекалки, навыков. Охотник предстаёт как актор во взаимодействии с "личностями нечеловеческой природы". Это именно активный субъект взаимодействия, который своими действиями добывает зверя. От его действий и их последовательности зависит результат охоты. Однако в охоте важна не только логика, но и психологическое противостояние социальных агентов" (Давыдов, 2014). То есть охота – это отличный способ "померяться силами" и показать себя. Всё это уходит корнями в глубокую древность, где "праздный класс" мужчин имел много свободного времени, чтобы громогласно заявить о своём существовании.

Древнейшее неравенство полов

В 1982 году антрополог Джеймс Вудбёрн написал знаменитую статью "Эгалитарные общества" (Woodburn, 1982), где подробно изложил принципы равноправия у некоторых народов охотников-собирателей. Он удивлялся тому, как эти общества систематически устраняют какие-либо различия в социальном статусе, используя определённые механизмы "выравнивания". "Здесь нет разрыва между богатством, властью и статусом, нет терпимости к неравенству", восторженно писал Вудбёрн. Статья эта сразу стала очень популярной (видимо, потому что соответствовала душевному запросу какой-то части человечества), в последующие десятилетия на неё ссылались тысячи антропологов всего света. Но, как говорится, был нюанс…

Цитируя эту статью, тысячи учёных из года в год упускали из вида (и упускают до сих пор) одно важное замечание Вудбёрна. Замечание это настолько маленькое, что его действительно можно не заметить (особенно в хорошем настроении). Выглядит оно так: "Я исключил из этого смелого утверждения отношения между мужчинами и женщинами. На самом деле формальные отношения между мужчинами и женщинами в этих обществах весьма разнообразны […] Но так как я уже говорил конкретно об отношениях между мужчиной и женщиной (1978), я решил оставить их сегодня вне обсуждения. В настоящей статье все общие утверждения, которые я делаю об отношениях, должны быть приняты, если не указано иное, как относящиеся только к взрослым мужчинам".

"Только к взрослым мужчинам". Выделить и подчеркнуть.

То есть Вудбёрн буквально в трёх предложениях вычёркивает женщин из популярной концепции "эгалитарных обществ", а мало кто и заметил. Мимоходом Вудбёрн упомянул о своём докладе 1978 года, в котором он якобы уже подробно рассказал об отношениях между мужчинами и женщинами у этих "эгалитарных обществ". Но не только из него, а и из других его работ можно узнать о реальном положении дел в сфере межполовых отношений у этих самых обществ. К примеру, об африканском народе хадза, в изучении которых Вудбёрн фактически был пионером, он писал: "Большая часть обычаев хадза сосредоточена на агрессивной сексуальности мужчин. В отсутствие важных прав на движимое или недвижимое имущество большое внимание уделяется соперничеству между мужчинами за сексуальные права над женщинами" (Woodburn, 1979). Там же Вудбёрн описывает и случаи изнасилований (о групповых изнасилованиях и о физическом насилии против женщин у хадза , по данным того же Вудбёрна, поговорим дальше).

Из всего этого важно запомнить одно: когда где-то идёт речь о "зарождении социального неравенства" и "классового общества" – это речь сугубо о том, когда одни мужчины начали господствовать над другими. Мужское господство над женщинами выпадает из этой схемы. Но почему? Не потому ли, что подчинённое положение женщин такое древнее, что в рамках всей человеческой культуры мыслится как нормальное, естественное и, более того, как неосознанно должное?

В неявном виде даже учёные демонстрируют такой подход: приниженное и даже откровенно угнетённое положение женщин у разных традиционных народов либо просто проходит мимо их взора, либо же вызывает желание всё это как-то оправдать. Вот несколько примеров.

Советский австраловед Владимир Кабо в книге "Первобытная доземледельческая община" (1986) описывал тасманийцев (охотников-собирателей, заселивших Тасманию ещё 40 тысяч лет назад и оказавшихся изолированными от материковой Австралии около 14 тысяч лет назад) следующим образом: "О положении женщины в тасманийском обществе пишут многие очевидцы, и все сходятся в одном: женщины занимали приниженное положение. В детстве они были подчинены родителям, затем мужьям; мужчины перекладывали на женщин самую тяжелую и утомительную работу, отбирали у них большую и лучшую часть пищи, били и т. д. Руководили племенами и общинами только мужчины. Даже если положение тасманийских женщин и не было столь приниженным и рабским, как это казалось европейцам, не понимавшим, что перед ними – традиционное разделение труда, все же ясно, что тасманийское общество было совершенно чуждо матриархату, который нередко постулируется для ранних стадий общественного развития".

Известно, что при контактах с первыми европейцами тасманийские мужчины в обмен на чай, табак и собак отдавали своих женщин. Здесь интересно, как В. Р. Кабо указывает, что раз это "традиционное разделение труда", то значит, не такое уже положение женщин и "рабское". Даже когда их просто меняют чужакам на чай и табак. Похоже, это то самое неосознанное полагание угнетённого положения женщин как должного, естественного.

Антрополог Дэвид Грэбер даёт другой пример, когда рассказывает о слепоте своего предшественника – Пьера Кластра, изучавшего индейцев Южной Америки в первой половине XX века: "Кластру удаётся беспечно рассуждать о "бескомпромиссном эгалитаризме" тех самых обществ Амазонии, которые известны использованием групповых изнасилований в качестве метода подавления женщин, выходящих за рамки привычных гендерных ролей. Это столь вопиюще, что некоторые могли бы удивиться, как он мог упустить этот факт из виду […] Кластр во многих отношениях – наивный романтик" (2014, с. 22) Дальше уже сам Грэбер перечисляет ряд якобы эгалитарных племён Южной Америки, но при этом справедливо замечает: "Ни одно из данных сообществ не является полностью эгалитарным: в них всегда существуют ключевые формы доминирования, по меньшей мере, мужчин над женщинами, старших над младшими" (с. 27).

То есть Грэбер даёт нам понять, как недопустимо верить авторам, которые склонны давать какие-либо обобщающие характеристики тем или иным обществам. Важно изучить конкретные факты и ужа самому принимать решение, считать ли эти общества именно такими или нет.

Или вот записи полярника Фритьофа Нансена о положении женщин у эскимосов: "Часто приходится выслушивать мнения, что степень культурности какого-нибудь народа зависит от положения женщины. Я лично не вполне разделяю такую точку зрения, но, если держаться такого мерила, то надо предположить, что степень культурности эскимосов вовсе не так низка, так как женщины у них пользуются довольно значительным влиянием. Конечно, согласно первобытным взглядам эскимосов, женщина считается собственностью мужчины: они могут украсть, купить или обменять своих жен, иметь их несколько, если у них на то есть средства. Тем не менее, обращение с женщинами всегда хорошее, пожалуй, даже лучше, чем у других народов, где взгляд на женщин как будто несколько иной" (Нансен, 1903, с. 52). И уже дальше, после этих общих рассуждений, полярник подробно описывает положение дел: в обязанности мужчины входит только охота на крупную дичь, а дальше уже в дело вступают женщины – они должны разделать эту добычу, а также "варить кушанье, дубить кожи, обтягивать ими каяки и другие лодки, шить одежды и справлять всякие домашние работы. Если семья выехала на оленью охоту, то мужчины только убивают животное, а женщины волокут убитого зверя к шатру, что иногда представляет весьма нелегкую задачу […] Мужчина проводит большую часть времени на море, а женщина сидит дома и почти постоянно занята работой; мужчины, вернувшись домой, обыкновенно только лентяйничают, спят или занимаются рассказами. Единственным их занятием на суше является чистка и починка охотничьих снарядов" (с. 53). То есть Нансен рисует самую типичную картину для всех традиционных народов – женщины выполняют самую большую часть работ, тогда как свободное время бывает только у мужчин (подробнее об этом я писал в "Мифе моногамии, семьи и мужчины"), но исследователями это просто обозначается как "традиционное разделение труда", и всё, вопрос считается закрытым.

Но самое интересное Нансен пишет дальше: "Прожив с эскимосами несколько времени, вовсе не приходишь к тому убеждению, будто их женщины находятся в приниженном состоянии. Напротив, мне показалось, что во многих делах голос их имеет решающее значение. Правда, в общественном отношении между мужчиной и женщиной существует известная разница. За обедом мужчинам, и, в особенности, отважным охотникам, еда и кофе предлагается прежде всего. После них едят женщины и дети. Эскимосы не выказывают также особенной вежливости по отношению к женщинам, и, когда те заняты тяжелой работой, только смотрят на них да посмеиваются, не думая о том, чтобы помочь им.

Тот факт, что женщины не пользуются таким значением, как мужчины, отчасти обнаруживается и при рождении ребенка. Если родится мальчик, отец и мать так и сияют от счастья; если же родится дочь, оба плачут или выказывают свое полное неудовольствие. Но можно ли этому удивляться? Хотя эскимос и очень добр по природе, но ведь и он только человек. Мальчик представляется для него будущим охотником, опорой семьи и кормильцем престарелых родителей, а с другой стороны он находит, что девочек уж и так довольно на свете […]

Даже умирающая женщина пользуется меньшим вниманием, чем мужчина; ее готовы похоронить чуть ли не живьем, что иногда, к сожалению, и случалось" (с. 56).

Ко всему этому можно было бы добавить сообщения путешественника Питера Фройхена о том, что эскимос не может отправляться в дальний поход без жены. А если жена почему-то не может, то он должен одолжить жену у соседа. Зачем? Затем, что помимо приготовления пищи и починки одежды в задачи жены входит и разжёвывание замёрзших подошв обуви мужа по утрам (Freuchen P. Book of the Eskimos).

Но самый интересный пример слепоты в отношении женского подчинения, наверное, следующий. Потому что слепота в данном случае принадлежит женщине же. Луиза Мишель (1830-1905) – французская революционерка и феминистка, в 1873-м сосланная за свою деятельность в Меланезию, на остров Новая Каледония. Там Мишель пришла в восторг от аборигенов канаков, которые, как ей казалось, выступили идеальным подтверждением её анархических взглядов: они казались ей живущими такой идиллически чистой, первозданной жизнью, какой только и могло жить общество без капитала и без государств. Мишель написала несколько работ о канаках, делая акцент на их равенстве. Но при этом, удивительное дело, она обходила вниманием суровое угнетение женщин среди этого народа. Так, в одной книге она отмечала, что в языке канаков женщина обозначается словом "nemo" ("ничто") (Michel, 1885, p. 46). В другой работе она писала: "Мужчины…часто ревнуют своих женщин. Говорят, что в случае доказательства вины женщины, её могут убить. В случае неверности жены, соплеменники мужа совершают возмездие, подвергая изменницу ужасающим оскорблениям (так называемые "последние негодования"). Мужчины, при этом, могут иметь столько жён, сколько он в состоянии прокормить; обычно они делают их своими рабынями" (Michel, 1998, p. 213). Но в целом в своих работах темы эти Мишель не развивала. Она предпочитала считать общество канаков эгалитарным, просто закрывая глаза на положение женщин.

Вот так это и выглядит. Точнее, не выглядит никак. Потому что женское подчинение остаётся невидимым даже тогда, когда оно очевидно. И здесь самое время вспомнить, что когда мы слышим об "эгалитарных обществах" или о "равенстве у традиционных народов", то речь идёт о равенстве среди мужчин. Женщин нет на этой картине.

Но всё же, означает ли написанное, что в древности хотя бы и мужчины всегда стремились к равноправию между собой? Или же бывало и иначе? Скорее всего, второе.

Миф о "первобытном коммунизме"

Явление престижа, сотни тысяч лет назад положившее начало социальному расслоению и рождению властных иерархий, оказывается очень неудобным для желающих верить в исходную эгалитарность древнего человека. Особенно важной эта вера оказывается для всё тех же марксистов и анархистов, догматично держащихся за мысль, будто иерархии возникают у человека только с переходом к земледелию и с рождением частной собственности. Но, как я показал в "Мифе моногамии", первой частной собственностью была женщина, и случилось это, вероятно, сотни тысяч лет назад. Вера в равноправие древнего человека – краеугольный камень марксизма, исходящего из гипотезы, будто отказ от частной собственности снова приведёт к былому равенству. Но, как сказано выше, это не так, и даже ближайшие наши сородичи обезьяны вполне себе практикуют борьбу за престиж. Хоть эта борьба и не является неизбежной, но главное, что она возможна и безо всякой собственности, собственность оказывается лишь мощным вспомогательным инструментом в этом деле.

Возможность создавать иерархии содержится даже в таком явлении, как искусство, древнее рождение которого в последнее время также пытаются объяснить с позиций престижной экономики: "искусство возникает как инструмент борьбы за престиж и влияние, то есть за власть. Престиж и влияние, а не материальные ценности как таковые – вот значимый приз в догосударственных (да, в сущности, и в любых) обществах. Высоких позиций достигают лица и группы, способные предъявить изделия высшего качества, семантическая нагрузка которых признана наиболее ценной" (Берёзкин, 2015, с. 74; Васильев и др., 2015, с. 451). Цель использования сложных предметов первобытного искусства в ритуалах "состояла не только в обучении мифологии, но и в утверждении иерархии" (там же). Что бы ни говорили культурологи и прочие специалисты по искусству, но чем является всякий искусно созданный предмет, как не попыткой автора выразить в нём себя и продемонстрировать всему обществу? Да, это снова вопрос престижа. Собственность совершенно не обязательна для рождения концепта власти и для борьбы за неё.

Верящие в древнюю эгалитарность очень любят приводить в пример некоторые культуры Африки и Южной Индии, в которых действительно царит значительное равноправие, а агрессия почти отсутствует. Но дело в том, что нет никакой уверенности, что этот эгалитарный уклад был свойственен этим народам издревле, и есть даже некоторые подозрения, что он как раз оказался результатом довольно позднего противостояния с народами земледельцев и скотоводов: потерпев от них поражение, племенам уже было не до сохранения прежнего уклада, ценностей, иерархий и ритуалов и приходилось значительно перестроить свой привычный образ жизни. Исследователи справедливо отмечают, что эти народы – "не живые ископаемые. Эти народы тысячелетиями контактировали с аграрными государствами и империями, захватчиками и торговцами, и их социальные институты главным образом сложились в попытках сотрудничать с ними или избегать их" (Грэбер, Уэнгроу, 2019; см. Артёмова, Финлейсон, 2020). У тех же знаменитых своим миролюбием бушменов отмечены возможные следы агрессии в древности, включая и существовавший обычай браков умыканием. Всё это могло измениться именно после военных контактов с пришедшими племенами скотоводов или с европейцами в XVI-XIX веках. Поэтому возможно, что нынешнее миролюбие бушменов было вызвано этими факторами (Казанков, 2002, с. 51) – масштабными притеснениями на протяжении многих столетий. Ещё ко двору египетских фараонов в качестве рабов периодически поставляли тысячи представителей самых разных африканских племён. А уже в XVI веке португальцы начали массово вывозить африканцев самых разных народов в качестве рабов в обе Америки (суммарно было вывезено до 20 млн. человек). Разве всё это могло пройти бесследно?

К тому же стоит избавиться от мифа, крепко сидящего в головах многих, будто Африка всегда была таким краем дикой природы, а сложно устроенные государства появляются в регионе только с приходом европейцев. Это не так, и у Африки было своё Средневековье, с собственными сложными государствами, среди которых и легендарные Мономотапа (примерно X-XV вв.) с сотнями тысяч золотых рудников, и грандиозное Аксумское царство (I-X вв.), а ещё раньше – царства Керма (с 2500 г. до н.э.), Мероэ (или Куш; с IX века до н.э.) и Даамат (или Д'мт) (см. Кулик, 1988; Михайлов, 2021; Тёрнбул, 1981). Действительно ли могли существовать племена, избежавшие контакта с классовыми обществами, когда эти классовые общества были у них прямо под боком на протяжении минимум трёх-четырёх тысячелетий? Те же бушмены раньше занимали куда более северные территории и столетия спустя оказались заточёнными в неблагоприятных пустынных областях Намиба и Калахари. А пигмеи лесов Конго и подавно встроены в государственный механизм: каждое племя занимает свой участок леса, но этот участок приписан за конкретным землевладельцем (негроидом), за который он платит налог, именно поэтому пигмеи с каждой охоты выплачивают своему "хозяину" дань – часть добычи (см. Патнем, 1961).

Бушменов даже ещё в начале XX века попросту отстреливали для продажи их скелетов американским музеям, но чаще всего – за их угрозу скотоводческим фермам. "В те дни охота на бушменов не была чем-то из ряда вон выходящим, потому что к ним относились примерно как к сельскохозяйственным вредителям. Еще в 1900 году фермеры района Гротфонтейн обращались к властям с просьбой разрешить им истребить бушменов, которые угоняют скот. Совершенно обычной была такая, например, реплика фермера, приехавшего в воскресенье в гости к соседу: – Хорошая погодка сегодня. Пойдем постреляем бушменов?" (Бьерре, 1964). "На них устраивали облавы с собаками, сжигали заросли кустарника вместе со спрятавшимися в них людьми" (Кулик, 1988). Даже во второй половине XX века в Кейптауне можно ещё было встретить "с виду вполне респектабельную даму, которая хвастается тем, что всего за один день собственными руками отравила 120 бушменов, подсыпав сильнодействующий яд в их водоём" (там же). Было ли при этом бушменам дело до сохранения своих древних укладов? Народ был почти уничтожен и загнан в угол.

Местами сохранилась древняя наскальная живопись бушменов, где изображены их сражения с высокорослыми скотоводами банту. В чём причина сражений? Да всё та же. "На некоторых рисунках обозначена и причина сражения – часть бушменов сражается, а часть угоняет стадо быков" (Котляр, 1983, с. 13). Но первоначальные работы о бушменах оказались явно переполнены возвышенными ожиданиями белых учёных.

"Купаясь в этом море “бушменологии”, нельзя не обратить внимание на то, что многие исследователи идеализируют бушменов, романтизируют их быт и образ жизни. Очевидно, испытывая некий "комплекс вины” за преступления XVIII-XIX веков, когда белые поселенцы в Южной Африке истребили здесь минимум 300 тысяч коренных жителей, охотясь на них с собаками и отравляя водоемы. современные исследователи рисуют "затворников Калахари" как некий "безвинный", "наивный", существующий в полной гармонии с природой народ, образ жизни которого достоин подражания для жителей "суетного" Запада, погрязшего в "бутафорской цивилизации" (Кулик, 1996а).

Поэтому рисовать образ эдакого идиллического благородного дикаря, опираясь на поведение современных бушменов, очень и очень наивно. Значительная их часть была попросту уничтожена в прошлом, а те же, кто выжил, просто могли присмиреть. Здесь особенно интересно углубиться в семейное насилие бушменов (да, у них оно тоже есть, как и у всех цивилизованных людей): по данным некоторых исследователей, 23% убийств среди бушменов связаны с сексуальной ревностью (Lee, 1979). То есть, как и во всём мире, мужья-бушмены убивают бушменок-жён. "Домашнее насилие распространено среди семей бушменов сан на юге Африки. Согласно сообщениям женщин, бойфренды и мужья били их, наносили ножевые ранения или ожоги. Часто мужчины были пьяны, но также случалось, что они били женщин за то, что те не выполняли приказы делать или не делать что-то" (Felton, Becker, 2001, p. 57). Да и если бы мужчины и женщины бушмены действительно были равноправными, а в их семьях царила гармония, то пришлось бы тогда взрослой бушменке успокаивать девочку-подростка, боявшуюся предстоявшей ей свадьбы, поясняя: "Мужчина тебя не убьёт; он женится на тебе и станет для тебя как отец или как старший брат"? (Моррис, 2017, с. 88).

Часть учёных утверждает, что семейное насилие у бушменов возникло сравнительно недавно из-за усиливающегося воздействия цивилизации и всё приближающихся городов, но вот если верить самим бушменкам уже преклонного возраста, "в старые времена, то есть в молодости, когда они жили в центральной части Калахари, сексуальная ревность играла доминирующую роль, как и "недопонимание" между мужьями и женами […] Драку всегда начинали мужчины" (там же). У бушменов также распространены изнасилования, включая и групповые (Felton, Becker, 2001, p. 61). Так что образ тихого, мудрого и миролюбивого бушмена, созданный в ранних работах 1960-х, оказался сильно идеализированным.

В 1960-е антрополог Наполеон Шаньон опубликовал книгу о племени яномамо в Южной Америке, где большой акцент делал на их агрессивности и любви воевать. Десятилетиями позже другие антропологи обвинили Шаньона в некорректных выводах и даже в том, что якобы это он сам ссорил деревни яномамо, порождая их воинственность. В наиболее поздних работах аналогичные претензии были подхвачены Жетой и Райаном в их в целом неплохой книге "Секс на заре цивилизации": по мысли авторов, никакой особой воинственности у яномамо не было, а всё это активизировались лишь во второй половине XX века из-за участившихся контактов с Западной цивилизацией. Но вот беда: ещё в 1930-е яномамо похитили бразильскую девочку Хелену Валеро, которая 20 лет вынуждена была провести с ними, после чего смогла сбежать и поведать историю всему миру. И история эта один в один совпадает с более поздними историями Наполеона Шаньона. Яномамо нападали друг на друга чисто ради забавы, бравады и утверждения могущества одной группы над другой (это те самые туземцы, которые кричали "Нам приятно сразиться с врагами!"). Мужчины яномамо убивали друг друга, насиловали и убивали женщин, зверски уничтожали даже маленьких детей. История Хелены Валеро изобилует такими подробностями (Биокка, 1972).

Обвинения в адрес Шаньона в целом были опровергнуты, но немалая часть антропологов предпочла сохранить свою веру в миролюбивых дикарей, существовавших до прихода пугающей и деструктивной цивилизации.

Выше уже упоминался хорошо изученный в антропологии факт, что мужская охота у племён охотников-собирателей приносит куда меньше пропитания, чем женское собирательство. Но пока учёные по всему миру ломают головы и строят сложные концепции, пытаясь объяснить, почему мужчины тогда вообще продолжают охотиться, некоторые исследователи высказывают ту мысль, которая лежит на поверхности: "Несмотря на то, что собираемая женщинами часть съестного значительно превосходит то, что могут добыть на охоте лучники-мужчины, все бушмены в первую очередь считают себя не бортниками-вегетарианцами, а охотниками-мясоедами. При этом их не устраивает, например, возможность убивать в год примерно 25 миллионов долгоногов – шустрых зверьков, напоминающих среднеазиатских тушканчиков, мясо которых служит главным источником белков для нескотоводческих племён этого района. Практически вся жизнь мужской части бушменского общества всегда была связана с "чи го" – или "большой охотой" на крупную дичь. Выследить и подстрелить "коровью антилопу" кон-гони, зебру или орикса – это своего рода праздник для бушменских мужчин, лучшее доказательство их превосходства над женщинами, Потребление орехов и корешков, собираемых женщинами, мужчины рассматривают лишь как способ поддержания существования, в то время как мясо "даст возможность жить по-настоящему" (Кулик, 1996а). Охота на крупную дичь была и остаётся главным идеологическим способом подтверждения мужского господства над женщинами, превосходства первых над вторыми. Так обстоит по всему миру, так обстоит и у бушменов, которых мы так любим называть "эгалитарными".

Даже у известного своим равноправием африканского народа хадза, так горячо любимого верящими в древнюю эгалитарность человека, есть ритуал (эпеме), о котором антропологи упоминают крайне редко: в строгой секретности мужчины поедают самые жирные куски добытого мяса, считающиеся священными (которые также называются эпеме), – женщины на ритуал не допускаются под угрозой изнасилования и даже смерти (Power, Watts, 1997; Power, 2015; Woodburn, 1964). Как подчёркивают исследователи, обряд эпеме базируется на гендерной сегрегации (Skaanes, 2015).

Да и вообще нельзя не заметить, что, согласно изложенной выше гипотезе древнего рождения брака, сам по себе факт его существования у какого-либо народа, каким бы эгалитарным он сейчас ни был, оказывается чётким индикатором как минимум мужского господства над женщиной в прошлом, что уже не позволяет говорить о былом эгалитаризме. К примеру, у тех же андаманцев, проживших в изоляции на Андаманских островах около 30 или даже 50 тысяч лет и "открытых" только в XVIII веке, "измена жены может грозить смертью не только ей, но и её возлюбленному" (Маретина, 1995, с. 154), и это притом, что обычно их принято описывать как народ с выраженным равенством полов.

Другая известная своим равенством группа африканцев – пигмеи – тоже не остаётся в стороне: есть косвенные признаки того, что и у них в древности всё было не так идиллически, и мужчины господствовали над женщинами. Как известно, у многих народов вокруг Тихого океана (Аляска, Меланезия, Австралия и Южная Америка) сложился культ мужских ритуалов, участники которых надевают маски духов/предков и играют на священных флейтах, горнах или гуделках. При этом важной чертой подобных практик оказывается не только их тайный характер (мужчины всегда наряжаются незаметно от женщин, чтобы те ни за что не прознали, что в этой роли "духов/предков" выступают хорошо им знакомые люди), но и тот факт, что непосвящёнными наблюдателями всегда оказываются женщины и дети. Распорядители и участники ритуалов – всегда мужчины. Их задачей оказывается как минимум напугать женщин присутствием "духов" и внушить мысль, что посредниками с ними могут выступать именно мужчины, а женщины же всегда должны внимать им и верить. Всегда в таких случаях все эти ритуальные маски или духовые инструменты (флейты или большие трубы из свёрнутой коры деревьев) оказываются надёжно спрятанными от женщин и даже объявлены священными: и если женщина увидит маску или флейту, ей грозит гибель или же какое-то иное суровое наказание. Этнографы сходятся в том, что все подобные ритуалы 1) оказываются как минимум очень древними, уходящими на десятки тысяч лет в прошлое, и 2) предназначены именно для поддержания верховенствующей роли мужчины в обществе, внушая женщинам мысль об их подчинённом положении. При этом среди любителей популярной науки распространён взгляд, будто феномен "мужских ритуалов" распространён только в регионах вокруг Тихого океана и, соответственно, зародился где-то в Южной Азии уже после выхода Homo sapiens из Африки. И поскольку в Африке аналогичных мужских ритуалов нет, то и равноправные отношения мужчин и женщин были характерны для человека с самого начала. Но дело в том, что всё это не так, и в Африке есть аналоги мужских ритуалов тихоокеанского региона – и в первую очередь именно у миролюбивых сейчас пигмеев. Их ритуальные горны и сам ритуал носят названием молѝмо, и участвовать в нём разрешено только мужчинам. "Африканские параллели делают излишними размышления о каких-то специфических меланезийско-индейских связях. Остаётся предположить, что либо сходные черты в культуре обитателей разных континентов независимо развились уже после расселения по ойкумене, либо перед нами древнейшее общечеловеческое наследие, которое сохранилось везде, где до недавних пор оставались крупные массивы первобытных племен. Следует учесть, насколько ответственно второе предположение. Оно фактически означает, что не позже 20–30 тысяч лет назад палеолитические охотники уже участвовали в обрядах типа молимо" (Берёзкин, 1987, с. 154).

Но и на этом ещё не всё. Дело в том, что во время тихоокеанских мужских ритуалов, ряженные в маски не только запугивают женщин и детей, но и нередко требуют от них выкуп в виде еды, которую якобы и должны поглотить явившиеся духи. Не глядя, женщины высовывают из окон своих хижин кусочки чего-нибудь съестного, мужчины их хватают и убегают. Что напоминает это ритуальное поведение в современном западном мире? Ряженные в маски вымогают еду… Конечно же, это всем известный Хэллоуин, где в канонической форме люди в масках обходят дома и требуют угощений. И это совсем не современный праздник, он уходит корнями в глубокую древность. Что важно, аналогичное поведение было характерно и для восточных славян в святки и в масленицу (с. 156), а в некоторых регионах России в русальную неделю сохранялся и обычай, когда ряженые бросались на женщин с кнутами (с. 157). Всё это говорит об одном: "по остаткам, обрывкам древнейших ритуалов народов Евразии, которые доступны для изучения, можно заключить, что они имели много общего с обрядами современных индейцев или папуасов. Подобно обитателям Меланезии и Южной Америки народы Евразии некогда отождествляли звуки духовых музыкальных инструментов с голосами богов и предков" (Берёзкин, 1987, с. 155). Просто однажды на территории Евразии такие культурные традиции существенно ослабли. Но они были. И, конечно, родом всё это из Африки.

"Можно предполагать, что мужские ритуалы, связанные с институализированным противопоставлением полов, возникли в Африке и были принесены в Австралию и на Новую Гвинею первыми сапиенсами" (Берёзкин, 2013a, с. 147).

Помимо прочего, для тихоокеанского региона характерны мифы о том, как в древности женщины были главными – именно они владели ритуальными масками и священными флейтами (или же охотничьим оружием), но в ходе мужского восстания эта власть была отнята, как закрепилось и поныне. Такие мифы призваны объяснить существующее положение вещей, объяснить, почему сейчас мужчины главные. Но дело опять же в том, что аналогичные мифы есть и у народов Африки (Иорданский, 1991, с. 88). В них точно так же рассказывается либо о том, что раньше женщины владели ритуальными масками, позволявшими им общаться с духами, либо же охотничьим оружием, а мужчины же были подчинены и занимались добыванием растительных плодов и другими бытовыми делами. Есть такой миф даже и у пресловутых эгалитарных хадза (Иорданский, 1982, с. 272). По мифам, мужчинам не нравилось господствующее положение женщин, и потому в один удобный момент они их непременно свергли.

Ну и конечно же, священное для хадза мясо эпеме, по их мифам, раньше также ели именно женщины, а не мужчины (Woodburn 1964, p. 298). И конечно же, мужчины запугивали женщин во время ритуала эпеме: с криками они врывались в лагерь, будто напуганные духом Эпеме, который следовал за ними по пятам (разумеется, это снова был ряженый в перья и тёмную ткань мужчина), женщины же должны были непременно прятаться в хижинах. При этом "дух Эпеме" выискивает в деревне какие-либо женские предметы и ломает их (p. 304; Power, 2015).

Таким образом, говорить об исконной эгалитарности древних людей очень наивно и даже просто неверно, раз основные, закреплённые в культурной традиции, символические практики характерны для всех регионов планеты, включая и Африку.

Для всё тех же хадза также характерно, что при всех попытках их культуры поддерживать эгалитарный образ жизни, среди них всё равно присутствует тяга к накоплению некоторых индивидуальных предметов собственности, брать которую другим запрещено. На основании этого учёные заключают, что "сегодня следует пересмотреть конвенциальные представления об обществах бродячих охотников-собирателей, как об обществах в высшей степени эгалитарных и не проявляющих интереса к богатству" (Бутовская, 2011). Как следует из исторических источников, до военных контактов со скотоводами банту у бушменов дзу/'хоанси, которых сейчас также принято считать эгалитарными, было более отчётливо развито лидерство, а в языке до сих пор сохраняются слова, соответствующие понятиям "лидер", "бедный" и "ничто" (Wiessner, 2002). Статус, престиж и высокое уважение – это термины, имеющиеся в обиходе почти всех обществ охотников-собирателей, и даже тех обществ, которые считаются наиболее эгалитарными (Wiessner, 1996).

Среди прочего отмечено, что поддержание равноправия и пониженной конфликтности в таких обществах не оказывается чем-то естественным для их членов, но чётким сознательным процессом, опирающимся на целенаправленные и систематические усилия людей. "Эгалитарность нужно создавать, вырабатывать, развивать" (Артёмова, 2009, с. 459). Существующие традиции "выравнивания" социальных статусов у таких эгалитарных племён очень разнообразны и, судя по всему, как раз созданы в попытке предотвратить зарождение дара-кредита, который делает человека подвластным. Где-то удачного охотника принято осмеивать, где-то ему запрещено прикасаться к мясу убитого им животного, где-то ему запрещено рассказывать о своей удачной охоте и т.д. (см. Wiessner, 1992, 2002), и всё это действительно оказывается очевидным сознательным механизмом контроля за развитием неравенства на основе престижа. Но сам факт того, что у таких, нынче эгалитарных, народов выработались особые культурные механизмы "выравнивания", наверняка говорит о тёмных страницах их истории, где неравенство было известно и, видимо, приводило к таким печальным последствиям, которые теперь решено купировать на корню. "Тем не менее, преобладание сильного ядра общей идеологии и сопутствующих социальных санкций в поддержку равенства сами по себе свидетельствуют о существовании лежащей в основе предрасположенности индивидов к поиску статуса. Хотя статусные различия могут быть жёстко подавлены, стремление индивидов к статусу не может быть полностью искоренено и, следовательно, требует регулярного применения мер, чтобы держать его под контролем" (Wiessner, 1996).

Интересную мысль предложил Дэвид Грэбер. Говоря об уравнительных правилах, существующих у многих охотников-собирателей (обязательный делёж мясом, запрет хвастовства после удачной охоты, противление развитию института лидерства и др.), он рассуждает, как эти правила вообще могли возникнуть: "Возможно, мужчины Амазонии понимали, что деспотичная, неоспоримая власть, поддерживаемая силой, будет похожа на то, что они сами делали со своими жёнами и дочерьми. Вероятно, по этой самой причине они не хотели, чтобы существовали структуры, способные так же поступать с ними" (Грэбер, 2014, с. 22). Так возникает ещё одна гипотеза зарождения этих "уравнительных" правил: мужчины придумали их, отталкиваясь от собственного же поведения в адрес женщин – от жестокого господства над ними.

Поэтому представления о "первобытном коммунизме" сродни фантазиям о Золотом веке, о райских кущах Эдема, где когда-то все были равны и счастливы. Для марксистов, борющихся с частной собственностью, эта фантазия оказывается своеобразным идейным ориентиром, путеводной звездой, на которую всегда можно указать и сказать, что они знают, куда нужно идти. Что-то в духе "видите, как было когда-то? Значит, мы можем сделать так снова!". Но нет, так не было (хотя надо заметить, это не значит, что этого невозможно добиться, ведь это удалось всем этим эгалитарным племенам, удалось датчанам и шведам, а значит, это в принципе достижимо). При этом ожидаемо, что марксисты не пытаются объяснить, почему бушмены эгалитарны, но только – почему австралийцы иерархичны. Их символ веры требует исходить из исконной эгалитарности человека, а потому объяснения ему не нужны. Поэтому не удивительно, что марксизм часто сравнивают с религией.

"Представление о первобытном равенстве как исходном состоянии, из которого постепенно развились все известные науке формы социального неравенства, – своего рода академический конструкт, не соответствующий древнейшим реалиям" (Артёмова, 2019).

"Анализ накопленных к настоящему времени данных о взаимоотношениях в группах бродячих охотников-собирателей, позволяет говорить о том, что "первобытный коммунизм" – не более чем мифологема, созданная учёными: в реальной жизни абсолютного равенства по-видимому в человеческих обществах никогда не существовало" (Бутовская, 2011).

Заключение, или Откуда берётся тяга к престижу?

Теперь, в финале, главный вопрос и попытка ответить на него: как возникает потребность в достижении престижа, в устремлении к высокому социальному статусу или просто к славе? Все мы хорошо знаем, что есть люди, равнодушные к играм социальных иерархий, но есть и те, для кого это настоящая страсть, и где бы они ни оказались, им обязательно надо занять доминирующее положение или хотя бы просто заявить о себе, чтобы все видели.

Чтобы обстоятельно ответить на этот вопрос, понадобилось бы написать отдельную работу (уже чисто психологической направленности), поэтому попробуем дальше сделать это максимально коротко, схематически. Ссылки на какую-либо биологическую предрасположенность изначально можно считать несостоятельными, поскольку, как известно, доля врождённых форм поведения в линии приматов стремительно снижается и у человека приближается к нулю (подробнее см. Соболев, 2020b).

Для объяснения стремления некоторых индивидов к достижению престижа понадобится теоретическая база теории объектных отношений (Джон Боулби, Хайнц Кохут, Дональд Винникотт, Отто Кернберг, Гарри Гантрип и другие), – психологической школы, по представлениям которой, психика человека формируется из взаимодействия со Значимыми Другими, образы которых трансформируются и входят (интериоризируются) в образ Я субъекта. Специфика взаимодействия со Значимыми Другими (родители или любые другие близкие люди) определяет природу психики формирующегося ребёнка: если раннее детство было наполнено неудовлетворительными взаимодействиями с близкими (игнорированием или жестоким обращением), то формируется ощущение отвергнутости миром, если же взаимодействия были позитивны (эмоциональная близость, поддержка, доверие), то формируется ощущение принятия миром, ведущее к состоянию удовлетворённости.

Далее. Поскольку человек рождается без каких-либо заданных форм поведения и от рождения ему неизвестны объекты удовлетворения его потребностей, потому он нуждается в системе координат для своего бытия. И он должен построить её сам, исходя из той реальности, которая его окружает. Здесь как раз и важен разум как механизм определения алгоритмов. Ведь обнаруженный алгоритм (повторяемость чего-либо) свидетельствует о наличии какого-то порядка, за который уже и можно зацепиться. Определение алгоритма сулит стабильность и этим самым снижение тревоги за счёт создания системы координат.

Так как человек рождается в обществе с определённой культурой, то оно и становится той средой, алгоритмы которой он должен вычислять. Или, проще говоря, этой средой становится культура – набор созданных предшествующими поколениями смыслов и символов.

Вот здесь-то главную роль и играет взаимодействие с близкими в самом раннем детстве, качество этого взаимодействия. Если все потребности ребёнка вовремя удовлетворялись, у него оставалось меньше поводов для тревоги. Мир становился предсказуемым. Таким образом возникает первейшая система координат его бытия, где человек уже чувствует себя вполне комфортно. И такой человек впоследствии будет в меньшей степени озабочен дальнейшим встраиванием в социальное бытие (все эти полоролевые нюансы, статусные, иерархические и т.д.). А если потребности ребёнка удовлетворялись не все и не вовремя, то у него закладывается повышенный уровень тревоги (на всю жизнь): его бытие непредсказуемо, а в тех нюансах, где и предсказуемо, то совсем не положительным ожиданием. И такой человек будет очень чувствителен к соблюдению всех социальных условностей, которые будет познавать в дальнейшем (снова те статусы, иерархии и т.д.), так как познав эти правила, он будет возлагать на них надежду, что хотя бы их соблюдение наконец обеспечит его встроенность в эту социальную систему. То есть наконец-то он найдёт своё место, где мир его примет. В надежде на это человек цепляется за все условности социальной реальности, боясь отойти от них хоть на шаг – все вопросы обозначения себя в общей социальной схеме становятся для него принципиально важными ("я мужчина", "я славянин" и т.д.). Называя себя "правильно" и ведя себя "правильно", он надеется обеспечить себе место в этом мире, играя по его правилам.

Получается интересная картина: тот, кто с рождения был отторгнут миром (близкими), будет всю жизнь стремиться слиться с ним, ища "своё место" и добиваясь внимания других, чего ему так не хватало в ранней фазе жизни; а тот же, кто с рождения миром был принят, будет гораздо больше способен обособиться от него и многие его правила будет воспринимать как условность, не частью себя самого. Если для первого из них система координат всегда будет оставаться внешней (значимость иерархий и престижных вещей), то у второго она с детства интериоризирована, она у него внутри, и ни в каких внешних опорах уже не нуждается. Вот две эти базовые "настройки" и могут определять всю специфику дальнейшей самоидентификации человека, диктовать его цели и устремления до самого конца жизни. Безудержное желание обратить на себя взоры других оказывается болезненным эхом такого же положения вещей на ранних этапах становления личности. Проще говоря, на что человек будет готов пойти ради славы, решают близкие в самом начале его жизни.

Абсурдное, необязательное и фантасмагорическое поколения спустя становится священным, обязательным и даже единственно мыслимое разумным. Так наша культура и устроена. В существовании человека нет никакого объективного смысла, а потому он всегда стремился придумывать эти смыслы самостоятельно. Наверное, именно по этой причине и существуют религии – в них постулируется некая цель, которая и выступает смыслообразующим элементом. Религия – это процесс создания смыслов (Годелье, с. 99). И потому очень наивны, верящие, будто с развитием науки и технологий непременно исчезнет и религия. Нет, религия будет всегда. Поскольку жизнь человека бессмысленна.

У части людей заодно бытует фантазия, что однажды, как только всем производственным процессом займутся машины, которые будут не только производить товары для человека, но и самих себя, самостоятельно же добывая для этого энергию, человек сможет всецело посвятить себя высоко духовной деятельности – науке, искусству и т.д. Но это очень наивная картина. Фантазии о будущем человека в целом очень напоминают фантазии Булычёва о мире Алисы Селезнёвой, где люди вообще будут лучше нынешних – они будут и быстрее бегать, и выше прыгать. Но в реальности же утрата всякой активности, сутулость, протракция шеи и т.д. Из всего изложенного выше, отталкиваясь от исторического и доисторического прошлого нашего вида, можно понять, что с большой вероятностью всё превратится в масштабную и беспощадную игру по добыванию престижа. Как показывает история, ничто так не сводит человека с ума, как избыток свободного времени.

* * *

P.S. Ищете также другие книги автора:

Соболев П.Ю. "Миф моногамии, семьи и мужчины: как рождалось мужское господство". Науке до сих пор неизвестна природа брака. Существующие гипотезы о происхождении союза мужчины и женщины имеют много слабых мест, и в этом плане на фоне прочих приматов человек продолжает оставаться уникальной обезьяной. С опорой на обширные научные данные в книге предложен новый взгляд и утверждается, что доисторическое рождение брака было обусловлено не какими-то биологическими факторами (гипотеза достоверного отцовства) или экономическими (передача имущества по наследству), а идеологическими: брак стал следствием однажды возникшего мужского господства и был призван это господство укрепить. Брак – древний механизм подчинения женщины.

Помимо этого в работе на основании многочисленных исследовательских данных вскрыты отрицательные аспекты таких, казалось бы, считающихся сейчас традиционными и значимыми явлений, как моногамный брак, нуклеарная семья и рождение детей – все эти явления, помимо возможных плюсов, содержат в себе и непременные отрицательные влияния на психику человека.

Соболев П.Ю. "Мифы об инстинктах человека". В работе развеяны многие, в обывательской среде успевшие стать бесспорными, мифы о врождённых аспектах человеческой психики и поведения. На множественных примерах из зоопсихологии и психологии будет показано, что поведение человека (и даже всех высших обезьян) в корне отличается от поведения прочих животных видов и формируется в ходе опыта, а не задано генетически. Основная дискуссия развернётся со сторонниками социобиологии и эволюционной психологии, критике будут подвергнуты не только работы авторов-популистов как Дольник и Новосёлов, но и именитых учёных-антропологов и биологов (как М. Л. Бутовская и А. В. Марков).

Соболев П.Ю. "Открытие отцовства: когда и как люди поняли связь зачатия с сексом?". Представления об отцовстве (связи между сексом и зачатием) сегодня кажутся нам очевидными. Но нет более ошибочного представления, чем это. И если задуматься, как древний человек мог установить связь между сексом и последующей лишь через несколько месяцев беременностью, картина перестаёт быть такой ясной. Даже в современности существуют племена охотников-собирателей, которые имеют очень своеобразные представления о причинах женской беременности. Так когда и как было открыто отцовство?

В работе высказана мысль, что на территории Евразии связь между сексом и зачатием была открыта довольно недавно, лишь с переходом к скотоводству – не более 8 тысяч лет назад.

Соболев П.Ю. "Бессознательное: мифы и реальность". Для большинства людей феномен бессознательного (или подсознания) плотно связан с работами Фрейда и других психоаналитиков. Но в силу неоднозначного статуса психоанализа в современном мире возникает и столь же неоднозначное отношение к самому бессознательному, то порождая фантастические его интерпретации в духе невиданных сил Вселенной, то вовсе отрицая его существование. Мало кому известно, что бессознательное активно изучалось и средствами академической науки и полученных данных достаточно, чтобы развеять или подтвердить многие бытующие мифы.

Литература

Алаев Л.Б. Сельская община. "Роман, вставленный в историю" – М.: ЛЕНАНД, 2016.

Анастасьев Н.А. Владелец Йокнапатофы (Уильям Фолкнер) – М.: Книга, 1991.

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. – М.: Кучково поле, 2016.

Ариели Д. Предсказуемая иррациональность. – М.: Альпина Паблишер, 2019.

Аркадьев М.А. Конфликт жизни и ноосферы // Ноосфера и художественное творчество. – М., 1991.

Артёмова О.Ю. Колено Исава. Охотники, собиратели, рыболовы. – М.: Смысл, 2009.

Артёмова О.Ю. Изобретение равенства: мини-симпозиум // Антропологический форум, 2019a, № 43, с. 213–222.

Артёмова О.Ю. Унесенные Сновидениями // Личность в калейдоскопе культур: Коллективная монография – М.: Нестор-История, 2019b, с. 111-164.

Артёмова О.Ю., Финлейсон Б. Предисловие // Первобытная археология. Журнал междисциплинарных исследований, 2020, №1.

Асоян Б.Р. Всё ещё удивительная Африка – Москва: Мысль, 1987 .

Батай Ж. "Проклятая часть": Сакральная социология. – М.: Ладомир, 2006.

Белик А.А. Социокультурные аспекты экономического сознания и поведения в экономической антропологии // Культура и экономическое поведение: сборник статей – М.: Макс Пресс , 2011, с. 14-48.

Берёзкин Ю.Е. Голос дьявола среди снегов и джунглей: Истоки древней религии. – Л.: Лениздат, 1987.

Берёзкин Ю.Е. Африка, миграции, мифология. Ареалы распространения фольклорных мотивов в исторической перспективе – СПб.: Наука, 2013a.

Берёзкин Ю.Е. Между общиной и государством. Среднемасштабные общества Нуклеарной Америки и Передней Азии в исторической динамике. – СПб.: МАЭ РАН, 2013b.

Берёзкин Ю.Е. Циркумтихоокеанское искусство в палеолите // Stratum plus: Археология и культурная антропология, № 1. – СПб, Кишинев, Одесса, Бухарест, 2015.

Берндт Р.М., Берндт К.Х. Мир первых австралийцев – М.: Наука, Главная редакция восточной литературы, 1981.

Бернстайн Р. Восток, Запад и секс. История опасных связей – М.: ACT: CORPUS, 2014.

Биокка Э. Яноама – М.: Мысль, 1972.

Бондаренко Д.М., Гринин Л.Е., Коротаев А.В. Альтернативы социальной эволюции // Раннее государство, его альтернативы и аналоги: Сборник статей – Волгоград: Учитель, 2006, с. 15-36.

Бородатова А.А. Игра в мяч как путь в пещеру предков // История и семиотика индейских культур Америки – М., 2002, с. 129-175.

Бочаров В.В. Женщина как ресурс мужской власти // Теория и методология архаики. Лидерство в архаике: условия и формы проявления. – СПб.: МАЭ РАН, 2011.

Бурменская Г.В. Понятие "ориентировочная деятельность" как средство анализа феноменов психического развития в онтогенезе // Культурно-историческая психология. 2012. Том 8. № 4. С. 7–12.

Буровский А.М. Предки ариев. – М: Яуза, Эксмо, 2008.

Бутовская М.Л. Введение: попрошайничество как универсальный феномен человеческой культуры // Этнографическое Обозрение. 2007. №3, с. 3-11.

Бутовская М.Л. Homo economicus в свете теории эволюции: рациональное и эмоциональное в основе экономических решений в простых (племенных) обществах // Культура и экономическое поведение: сборник статей – М.: Макс Пресс , 2011, с. 48-89.

Бьерре Й. Затерянный мир Калахари – М.: Мысль, 1964.

Бьерре Й. Встреча с каменным веком – М.: Мысль, 1967.

Васильев Л.С. Законы эволюции и проблемы человечества. – М. : Изд. дом Высшей школы экономики, 2011.

Васильев Л.С. История Востока, Т.1 – М.: Юрайт, 2013.

Васильев С.А., Берёзкин Ю.Е., Козинцев А.Г., Пейрос, И.И., Слободин С.Б., Табарев А.В. Заселение человеком Нового Света: опыт комплексного исследования. – СПб.: Нестор-История, 2015.

Веблен Т. Теория праздного класса. – М.: Прогресс, 1984.

Верещака Е.А. Обмен женами в традиционной культуре чукчей // Алгебра родства. Родство. Системы родства. Системы терминов родства. – СПб.: МАЭ РАН, 2013. Вып. 14. С. 233-239.

Газзанига М. Кто за главного? Свобода воли с точки зрения нейробиологии. – М.: АСТ, 2017.

Годелье М. Племена в истории и лицом к лицу с государствами. Перевод. Интервью. Исследование – Благовещенск: Амурский гос. ун-т, 2014.

Грэбер Д. Фрагменты Анархистской Антропологии – М.: Радикальная Теория и Практика, 2014.

Грэбер Д., Уэнгроу Д. Как изменить ход истории человечества // СТАДИС. 1(1). 2019. С. 18-36.

Грязнов М.П. Бык в обрядах и культах древних скотоводов // Проблемы археологии Евразии и Северной Америки – М.: 1977, с. 80-88.

Гуревич А.Я. О кризисе современной исторической науки // Вопросы истории. – М., 1991, № 2-3, с. 21-35.

Гуревич А.Я. Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе // Избранные труды. Древние германцы. Викинги. – СПб.: Изд. С-Пб университета, 2007.

Гущина В.Н. Дж. Рёскин и У. Моррис как предшественники креативных индустрий // Международная научная конференция "Экономика и религия" 6–7 июня 2014 года – Санкт-Петербург, 2014.

Давыдов В.Н. Ход конем: шахматы у эвенков-оленеводов Северного Байкала и Забайкалья // Радловский сборник: Научные исследования и музейные проекты МАЭ РАН в 2014 г. С-Пб: МАЭ РАН, с. 241-246.

Давыдова Е.А. Властные отношения в семейно-родственных коллективах олениых чукчей (по материалам XIX – первой половины XX в.). – СПб, 2015.

Данилевский И.Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX–XII вв.). – М. : Аспект-Пресс, 1998.

де Вааль Ф. Политика у шимпанзе. Власть и секс у приматов – Издательский дом ВШЭ, 2019.

Демоз Л. Психоистория. – Ростов-на-Дону: "Феникс", 2000.

Дуглас М. Чистота и опасность. Анализ представлений об осквернении и табу – М.: "КАНОН-пресс-Ц", "Кучково поле", 2000.

Жирар Р. Вещи, сокрытые от создания мира – М.: Издательство ББИ, 2016.

Зерзан Дж. Первобытный человек будущего – М.: Гилея, 2007.

Иорданский В.Б. Хаос и гармония. – М.: Главная редакция восточной литературы издательства "Наука", 1982.

Иорданский В.Б. Звери, люди, боги. Очерки африканской мифологии. – М.: Наука. Главная редакция восточной литературы, 1991.

История Древнего Востока. Зарождение древнейших классовых обществ и первые очаги рабовладельческой цивилизации. Ч.2. Передняя Азия. Египет – М.: Наука, 1988.

Казанков А.А. Агрессия в архаических обществах (на примере охотников-собирателей полупустынь) – М.: Институт Африки РАН, 2002.

Кайуа P. Игры и люди; Статьи и эссе по социологии культуры – М.: ОГИ, 2007.

Кастру Э.В. Каннибальские метафизики. Рубежи постструктурной антропологии – Ад Маргинем Пресс, 2009.

Кейнс Дж. М. Впечатления о Советской России. Должно ли государство управлять экономикой -М.: Алгоритм, 2015.

Кинжалов В.И. Териомахия как одна из инсигний царствования (по материалам Древнего Востока) // Азиатский бестиарий: Образы животных в традициях Южной, Юго-западной и Центральной Азии – СПб.: Кунсткамера: МАЭ РАН, 2009, С .25-28.

Классен Х.Дж.М. Эволюционизм в развитии // Раннее государство, его альтернативы и аналоги: Сборник статей – Волгоград: Учитель, 2006, с. 37-52.

Клейн Л.С. Культура и эволюция: теоретические исследования – М.: Евразия, 2018.

Коллинз Р. Макроистория: очерки социологии большой длительности (Методологические фрагменты книги) // Политическая концептология № 2, 2017.

Корниенко Т.В. Гендерные проявления в символике и изображениях человека на территории Северной Месопотамии в эпоху раннего неолита // Проблемы истории, филологии, культуры, 2015, №4, с. 92–108.

Корниенко Т.В. Пищевые ресурсы в экономике и ритуальных практиках северомесопотамских сообществ переходной к неолиту эпохи // Самарский научный вестник. 2018. Т. 7, № 4 (25), с. 167-177.

Коротаев А.В. Социальная эволюция: Факторы, закономерности, тенденции. – М.: Восточная литература РАН, 2003.

Котляр Е.С. О фольклоре бушменских племен Южной Африки, составление, примечания и типологический анализ сюжетов // Мифы и сказки бушменов (серия «Сказки и мифы народов Востока»). М., 1983.

Крадин Н.Н. Вождество: современное состояние и проблемы изучения // Ранние формы политической организации: от первобытности к государственности – М.: "Восточная литература" РАН, 1995, с. 11-61.

Крадин Н.Н. Политическая антропология: учебник, 2-е изд. – М.: Логос, 2004.

Крих С.Б. Образ древности в советской историографии. – М: Красанд, 2013.

Ксенофонтова Н.А. Единство и противоборство мужского и женского в традиционных культурах африканских народов // Мужчина и женщина. Книга 1. Диалог или соперничество? М.: Институт Африки РАН, 2004.

Кузнецова Т.Ф., Уткин А.И. История американской культуры. Учебник для вузов. – М.: Человек, 2010.

Кулик С. Черный феникс. Африканские сафари. – М.: Мысль, 1988.

Кулик С. Бушмены: мифы и реальность // Азия и Африка сегодня, 1996а, №3, с. 42-56.

Кулик С. Ритуальные пытки над прекрасным полом // Азия и Африка сегодня, 1996b, № 6, с. 70-73.

Кулланда С.В. Системы терминов родства и праязыковые реконструкции. – Алгебра родства, вып. 2, СПб, 1998, стр. 47-75.

Лебедев В., Симченко Ю. Ачайваямская весна – М.: Мысль, 1983.

Леви-Стросс К. Печальные тропики – Львов: Инициатива; М.: АСТ, 1999.

Максимов А.Н. Скотоводство малокультурных народов. – РАНИОН. Т. 2, 1927.

Малиновский Б. Избранное: Аргонавты западной части Тихого океана. – М.: РОССПЭН, 2004.

Манко Дж. Как заселялась Европа. От первых людей до викингов. – М.: Издательский дом ЯСК, 2019.

Маретина С.А. Андаманцы. К проблеме доземледельческих обществ. – СПб: "Наука"; Кунсткамера, 1995.

Маретина С.А., Котин И.Ю. Племена в Индии. – Спб.: Наука, 2011.

Михайлов К. Маленький плохой заяц, или Взаимосвязь религии и окружающей среды. – М.: Альпина нон-фикшн, 2021.

Монтень М. Опыты. Т. 1. – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1954.

Моррис И. Собиратели, земледельцы и ископаемое топливо. Как изменяются человеческие ценности – М.: Изд-во института Гайдара, 2017.

Нансен Ф. На Крайнем Севере. Жизнь эскимосов – С-Пб, 1903.

Патнем Э. Восемь лет среди пигмеев. – М.: Издательство восточной литературы, 1961.

Поликарпов В.С. 3бигнев Бжезинский: Сделать Россию пешкой. – М.: Эксмо: Алгоритм, 2011.

Рафси Д. Луна и радуга – М.: Наука, 1978.

Рашид ад-Дин. Сборник летописей. – М., Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1952. – Т. 1, кн. 2.

Ревуненкова Е.В. Мужские и женские роли в обряде охоты за головами у народов Индонезии // Этнические стереотипы мужского и женского поведения. – СПб., 1991. – С.159-170.

Ретюнских Л.Т. Философия игры. 2-е изд. М.: Вузовская книга, 2005.

Ридли М. Происхождение альтруизма и добродетели: от инстинктов к сотрудничеству. – М.: Эксмо, 2013.

Риттер Э.А. Чака Зулу – М., 1968.

Розов Н.С. Идеи и ошибки марксизма в свете исторической макросоциальности // Идеи и Идеалы № 4(38), т. 2, 2018.

Рубин Г. Обмен женщинами. Заметки о "политической экономии" пола // Хрестоматия феминистских текстов – СПб.: изд-во "Дмитрий Буланин", 2000.

Рулан Н. Юридическая антропология. – М.: Издательство НОРМА, 2000.

Салинс М. Бедняк, богач, бигмен, вождь: политические типы в Меланезии и Полинезии // Сибирские исторические исследования. 2018. № 1, с. 18-41.

Семенович А.В. В лабиринтах развивающегося мозга. Шифры и коды нейропсихологии. – М.: Генезис, 2010.

Соболев П.Ю. Адекватное познание реальности, или Как заставить облей думать? – Москва: ЛитРес: Самиздат, 2016.

Соболев П.Ю. Миф моногамии, семьи и мужчины: как рождалось мужское господство. – Москва: ЛитРес: Самиздат, 2020а.

Соболев П.Ю. Мифы об инстинктах человека. – Москва: ЛитРес: Самиздат, 2020b.

Сысоева С.Л., Голобородова Т.Н. Онтологические и антропологические проблемы игры в постмодернистском дискурсе // Вестн. Томского гос. пед. ун-та. 2001. Вып. 3 (28). С. 3–7.

Тёрнбул К. Человек в Африке – М.: Наука, 1981.

Тэннэхилл Р. Секс в истории – М.: Крон-Пресс, 1995.

Уасон П., Балдиа М. Религия, коммуникация и генезис сложной социальной организации в неолитической Европе // Альтернативные пути к цивилизации: Кол. монография / Под ред. Н.Н.Крадина, А.В.Коротаева, Д.М.Бондаренко, В.А.Лынши. – М.: Логос, 2000.

Удалова Г.П. Предпосылки возникновения жертвоприношения как формы социального поведения // Жертвоприношение в архаике: атрибуция, назначение, цель – СПб.: МАЭ РАН, 2012, с. 9-32.

Фирсов Л.А. Память у антропоидов. Физиологический анализ. – Ленинград: Наука, 1972.

Фирсов Л.А. И. П. Павлов и экспериментальная приматология. – Л.: Наука, 1982.

Хайек Ф.А. Дорога к рабству – М.: Новое издательство, 2005.

Харари Ю.Н. Sapiens. Краткая история человечества. – М.: Синдбад, 2016.

Харрисон Л. Введение. В чем значение культуры? // Культура имеет значение. Каким образом ценности способствуют общественному прогрессу – M.: Московская школа политических исследований, 2002.

Хёйзинга Й. Homo Ludens. – М.: Прогресс-Традиция, 1997.

Шапошникова Л.В. Тайна племени Голубых гор – М., 1969.

Шмидт К. Они строили первые храмы. Таинственное святилище охотников каменного века. Археологические открытия в Гёбекли Тепе – СПб.: Алетейя, 2011.

Шнирельман В.А. Происхождение скотоводства. – М.: Наука, 1980.

Шнирельман В.А. У истоков войны и мира // Першиц А.И., Семенов Ю.И., Шнирельман В.А. Война и мир в ранней истории человечества. М.: Ин-т этнологии и антропологии РАН, 1994.

Элиаде М. Религии Австралии – СПб.: "Университетская книга", 1998.

Adler, Y., Lernau, O. (2021) The Pentateuchal Dietary Proscription against Finless and Scaleless Aquatic Species in Light of Ancient Fish Remains, Tel Aviv, 48:1, 5-26.

Best, J., Doherty, S. et al. (2022). Redefining the timing and circumstances of the chicken's introduction to Europe and north-west Africa. Antiquity, 96(388), 868-882.

Boesh Ch., Boesh H. Hunting behavior of wild chimpanzees in the Tai national park // Amer. J. Phys. Anthropol. 1989. V. 78. P. 547–573.

Braidwood R.J., Sauer J.D., Helbaek H., Mangelsdorf P.C., Curtler H.C., Coon C.S., Linton R., Steward J., Oppenheim A.L. Symposium: did man once live by beer alone? // American Anthropologist. 1953. Vol. 55, № 4. P.515-526.

Cai, Q., Chen, S., White, S.J., Scot, S.K. Modulation of humor ratings of bad jokes by other people’s laughter // Current Biology, 2019, Volume 29, Issue 14, Pages R677-R678.

Conaway, C.H., Koford, C.B. (1964). Estrous cycles and mating behavior in a free ranging herd of rhesus monkeys // Journal of Mammalogy, vol. 45, pp. 577-588.

Curie-Cohen M., Yoshihara D., Luttrell L., Benforado K., MacCIuer J.W., Stone W.H. (1983) The effects of dominance on mating behavior and paternity in a captive troop of rhesus monkeys // American Journal of Primatology, Vol. 5; Iss. 2. pp. 127-138.

Dong et al. Dual domestications and origin of traits in grapevine evolution. Science. 2023 Mar 3;379(6635):892-901.

Felton, S. Becker, H. A Gender Perspective on the Status of the San in Southern Africa – Windhoek, Legal Assistance Center, April 2001.

Gergely, G., Bekkering, H., Kirly, I. Rational imitation of goal directed actions in preverbal infants // Nature, 415 (2002), 755.

Graeber, D., Wengrow, D. (2018). "Many Seasons Ago": Slavery and Its Rejection among Foragers on the Pacific Coast of North America // American Anthropologist, Vol. 120, No. X, 2018.

Hawkes, K. (1991). Showing off: tests of an hypothesis about men’s foraging goals. Ethology and Sociobiology, 2, 29–54.

Hawkes, K., Bleige Bird, R. (2002). Showing off, handicap signaling, and the evolution of men’s work. Evolutionary Anthropology, 11, 58–67.

Josephides, L. 1983. Equal but Different? The Ontology of Gender among Kewa. Oceania 53:291-307.

Josephides, L. 1985. The Production of Inequality: Gender and Exchange among the Kewa. New York: Tavistock.

Katz S.H., Voigt M.M. Bread and beer: the early use of cereals in the human diet // Expeditions. 1986. Vol. 28, № 2. P. 23-34.

Kimura, M. 1968. Evolutionary Rate at the Molecular Level // Nature, volume 217, pp. 624-626.

Klucharev V., Hytonen, Rijpkema M., Smidts A., Fernandez G. Reinforcement learning signal predicts social conformity // Neuron, 2009.

Lee, R. (1979). The !Kung San: men, women and work in a foraging society. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Liu L. Communal drinking rituals and social formations in the Yellow River valley of Neolithic China // Journal of Anthropological Archaeology, Volume 63, September 2021, 101310.

Loy, J. (1970). Peri-menstrual sexual behavior among rhesus monkeys. Folia Prirnat. 13, 286-297.

Michel, L. Légendes et chants de gestes canaques – Paris: Kéva, 1885.

Michel, L. Mémoires – Arles, France: Editions Sulliver, 1998.

Power, C. Hadza gender rituals – epeme and maitoko – considered as counterparts // Hunter Gatherer Research (2015), 1, (3), 333–358.

Power, C., Watts, I. The Woman With The Zebra's Penis Gender, Mutability And Performance // Journal of the Royal Anthropological Institute, 1997, Vol. 3 Issue 3, p 537–560.

Ren G., Zhang X. et al. Large-scale whole-genome resequencing unravels the domestication history of Cannabis sativa // Science Advances 16 Jul 2021: Vol. 7, no. 29, eabg2286

Skaanes, Th. Notes on Hadza cosmology: Epeme, objects and rituals // Before Farming: The Archaeology and Anthropology of Hunter-Gatherers · June 2015, pp. 247-267.

Smith, D. (1994). Male Dominance and Reproductive Success in a Captive Group of Rhesus Macaques (Macaca mulatta). Behaviour, Vol. 129, No. 3/4 (June), pp. 225-242.

Spotts, F. (2003). Hitler and the Power of Aesthetics – Overlook press, p. 172.

Strathern, M. 1988. The Gender of the Gift: Problems with Women and Problems with Society in Melanesia. Berkeley: University of California Press.

Tachjian D. (1992), The Artlessness of American Culture.

Walker, B. Hindu World: An Encyclopedic Survey of Hinduism. In Two Volumes. Volume II M-Z – Allen & Unwin, London, 1968.

Weiner, A.B. Women of Value, Men of Renown: New Perspectives in Trobriand Exchange. – Austin, Tex., London University of Texas Press, 1976.

Wiessner P. Leveling the hunter: Constraints on the status quest in foraging societies// Food and the Status Quest: An Interdisciplinary Perspective / P. Wiessner, W. Schiefenhovel eds. Oxford: Berghan Books, 1996. P. 171-191.

Wiessner P. Hunting, healing, and hxaro exchange A long-term perspective on !Kung (Ju/’hoansi) large-game hunting // Evolution and Human Behavior 23 (2002), pp. 407–436.

Woodburn, J. 1964. The social organization of the Hadza of North Tanganyika. – Ph.D. Dissertation, Cambridge University, Cambridge.

Woodburn, J. 1979. Minimal politics: The political organization of the Hadza of North Tanzania. In W. A. Shack & P. S. Cohen (Eds.), Politics and leadership: A comparative perspective (pp. 244-266). Oxford, England: Clarendon.

Woodburn J. Egalitarian societies // Man, New Series, Vol. 17, No. 3 (Sep., 1982), pp. 431-451.