Kitobni o'qish: «Курсант. На Берлин»

© Павел Барчук, Павел Ларин. 2024

Финляндия, Хельсинки, март 1939 г

* * *

Старое трёхэтажное здание, находившееся на углу улиц Фредрикинкати и Ратакату, в Хельсинки знал каждый добропорядочный гражданин. Впрочем, надо признать, недобропорядочные граждане знали его еще лучше. У них при виде этого здания невольно начинался нервный тик и возникало ощущение паники, поэтому они старались обходить его стороной.

Серый дом из крупного камня, как уверяют знатоки, был выстроен в стиле классицизма, а это серьезная заявка на звание местной достопримечательности. Опять же, по мнению всяких умников.

Возможно и так. Однако столь широкая известность этого мрачного дома точно крылась не в исторической ценности и даже не в угнетающем внешнем виде.

С 1920 года здесь находилось финское ведомство государственной безопасности. И ладно бы только оно. В этом же доме квартировала Центральная сыскная полиция. Тут уже заявочка посерьезнее будет.

А еще, раньше, много лет назад, в здании располагалось жандармское управление Российской Империи. Наверное, именно поэтому нынешние сотрудники ведомства между собой именовали свое учреждение по-русски «охранкой» или говорили попросту «лавка». Тоже по-русски. Привычка, чтоб ее.

Не смотря на то, что теперь Финляндия считалась свободной, самостоятельной страной, русского в ней осталось слишком много. Да и русских, честно говоря, до черта.

Впрочем, не стоит преуменьшать значение данного здания и ограничиваться рамками столицы. Этот дом знал каждый гражданин Финляндии. Знал и старался обходить стороной. Мало радости оказаться в «гостях» у тайной сыскной полиции. Еще меньше радости встретиться с ее начальником – Эско Риекки.

Этот средних лет господин на первый взгляд производил впечатление спокойного, слегка меланхоличного человека. Он никогда не повышал голос на подчинённых. Говорил тихо, не торопясь, будто обдумывал каждое слово. И уж тем более, никогда не повышал голос на тех, с кем ему приходилось сталкиваться, благодаря специфике своей службы.

Однако, стоило жуликам, ворам, фальшивомонетчикам или другой какой шушере услышать имя Эско Риекки, одна их половина сразу превращалась в глухонемых, а вторая всерьез задумывалась о своем не самом законопослушном образе жизни.

Хотя начальника сыскной полиции можно было бы даже назвать интеллигентным, рассудительным и добродушным. Примерный семьянин, хороший отец, почетный гражданин. По крайней мере с первого взгляда на людей незнакомых он производил именно такое впечатление.

Можно было бы… Однако никому ничего подобного в голову никогда не придет. Потому что каждый, кому случалось в той или иной мере столкнуться с господином Риекки, знали, лучше бы от таких встреч держаться подальше.

С 1923 года Эско бессменно руководил Центральной Сыскной Полицией. А это, на секундочку, почти шестнадцать лет. Недруги называли его старым лисом и в таком сравнении не было совсем ничего положительного. Почему именно лис? Да потому что Эско в любой, даже самой отвратительной ситуации, звериным чутьем ощущал, куда конкретно нужно бежать, чтоб выбраться из запутанной норы. Звериным чутьем он чувствовал, когда нужно напасть, а когда притаиться. А ещё он ужасно, до зубовного скрежета ненавидел русских. Так же сильно, как коммунистов.

Даже в юные годы, от которых остались одни лишь воспоминания, Эско Риекки числился рьяным активистом и боролся за независимость Финляндии. Верил в свою идею со всем пылом, на который способны только фанатики. Еще юношей он участвовал в егерском движении, собирал разведданные против Российской империи, за что угодил за решетку. Случилось это, само собой, незадолго до революции 1917 года.

В Петроградской тюрьме Эско успел завести много знакомств и даже, ходил такой слушок, начал создавать там агентурную сеть. Мало кто знал, что на самом деле именно в тюрьме Риекки понял, как устроен этот мир. Понял, наблюдая за настоящими преступниками: ворьем, жульем и убийцами. Хочешь выжить – будь сильнее, хитрее, опаснее остальных. Страх – вот правильный рычаг управления людьми.

Уже будучи начальником центральной сыскной полиции, Эско очень хотел взять под контроль тайный сыск по всей Финляндии. Разоблачение шпионов, вербовка агентов, секретные операции стали для него не столько профессиональным, сколько очень личным делом. А потому подходил он к этому вопросу основательно, практично и с подлинным рвением.

Каждый мелкий воришка в стране работал на осведомителей Эско. Потому что для законопослушных граждан грабители и налётчики – зло. А для начальника сыскной полиции – полезный источник информации.

Принято считать, что финны – это уравновешенные и медлительные люди, им чужды сильные эмоциональные порывы. Но за внешним спокойствием северного характера скрывается упрямство и сильная тяга к воле. Так любил говорить сам Эско Риекки. И сегодняшний день лишний раз подтверждал эту истину.

Правда, данный факт совсем не отменял поганого настроения начальника сыскной полиции. А оно было очень поганым. Таким же поганым, как и мартовский день, с самого утра огорчивший Эско хмурым небом и мелким дождем. Особенно раздражал дождь. Из-за него элегантное серое пальто господина Риекки промокло и стало похоже на тряпку.

Хотя на самом деле причина столь дурного расположения духа начальника сыскной полиции крылась в чертовом полковнике Ларсе Рафаэле Меландере, который заправлял в Финляндии военной разведкой.

Между двумя ведомствами существовала конкуренция, иногда переходившая в откровенную борьбу. Центральная сыскная полиция подчинялась Министерству внутренних дел Финляндии, хотя занималась в том числе внешней разведкой и контрразведкой.

А в Генеральном штабе Оборонительных сил многие полагали, кстати вовсе небезосновательно, что полиция лезет не в свое дело. Поэтому никого не удивляло, что военная разведка недолюбливала сыскную полицию, и последняя отвечала разведке тем же.

И вот вчера, уже поздним вечером, когда Эско в кои-то веки сидел дома, как порядочный, примерный семьянин, к нему явился один из его приближенных людей с крайне интересной новостью.

– Пограничная комендатура Кайнуу отличилась. Они поймали советского шпиона. К завтрашнему дню его планируют доставить в Хельсинки. Полковник Меландера осведомлен и сильно ждет этой встречи.

– Прям поймали? – Эско с недоверием и сарказмом посмотрел на лейтенанта Элиуса Корхонена, являвшегося его старшим заместителем.

Этот молодой человек, которому не так давно исполнилось всего лишь тридцать лет, был одним из немногих, кого Эско не считал идиотом. Поэтому начальник сыскной полиции знал, если Элиус явился в дом к руководству, да еще в темное время суток, да еще в тот день, когда Риекки решил провести вечер с семьёй, что случалось не очень часто, значит на то есть причина. Весомая причина. В любом другом случае Корхонен просто не осмелился бы волновать Эско.

– Нет. Он вышел к ним сам. Сказал, что через Карельские леса добровольно пробрался на территорию Финляндии. Несколько дней плутал, заблудился.

– Хм… Шпион, который сам, своими ногами пришел сдаваться… Странно. – Эско задумчиво потер лоб, а затем оглянулся через плечо на супругу, вместе с двумя дочерьми сидевшую в столовой. Похоже, тихий, уютный вечер перестал быть тихим и уютным.

Из-за того, что глава семейства вышел из-за стола, девочки, как и жена Эско, отложили в сторону приборы. Они ждали его возвращения. Ну ничего. Потерпят.

– Идём. – Эско кивнул заместителю на свой кабинет, который находился тут же, слева от входной двери.

Следующий час начальник сыскной полиции был занят и ему точно не хотелось больше ужинать.

История выходила презабавная, даже в некотором роде любопытная. Если верить осведомителю, а врать этот человек не осмелится, буквально несколько часов назад в комендатуру Кайнуу явился молодой мужчина с интересным заявлением. Мол, он является сотрудником НКВД, но добровольно желает перейти в руки финских властей, дабы бороться с «красной большевистской заразой».

Само сочетание двух столь несочетаемые фактов, НКВД и ненависть к большевикам, стало причиной горячего, весьма сильного желания Эско заполучить «перебежчика» в руки сыскной полиции.

А потому, сразу из дома начальника Элиус Корхонен срочно отправился в восточную часть Финляндии, имевшую границу с Советским Союзом. Естественно, у Элиуса в кармане лежала специальная бумага, которой его сопроводил господин Риекки, и парочка сотрудников в помощь.

Цель перед Элиусом стояла предельно ясная – вырвать ценный экземпляр из рук военной разведки, которая, конечно же, успела подсуетиться и отправила за этим русским своих людей.

Поэтому с самого утра Эско Риекки пребывал в некотором раздражении. Он ждал и, честно говоря, нервничал. Да, начальник сыскной полиции озадачился тем, чтоб его заместитель без всяких препонов забрал «перебежчика», а затем привёз его в Хельсинки. Однако в то же время Эско знал, что и полковник Меландера не сидит сложа руки.

– Разрешите?

Когда дверь кабинета открылась и на пороге появился Элиас, Риекки выдохнул. Судя по довольному лицу заместителя, все получилось. Ай, как хорошо, как приятно стало у Эско на душе. Умойся, Меландера! Вот что хотелось сказать ему вслух. Но… Приличия – штука важная. Особенно для начальника сыскной полиции.

– Заходи. – Кивнул он Корхонену. А потом сразу, без каких-либо прелюдий спросил. – Здесь?

– Так точно, господин полковник. – Элиас буквально светился довольством. – Как распорядитесь? Привести его сюда или вы предпочитаете беседовать в камере?

– Элиас, ну что ж ты поддаешься повальной заразе кретинизма, которая активно распространяется в рядах современной молодежи. Конечно, сюда. Шпион он или нет – бабка на двое сказала. А вот ненависть к большевикам, ее надо оценить по достоинству. – Эско вскочил из-за стола, потирая руки.

Он испытывал сладостное, волнительное предвкушение. Такого у него еще не случалось, чтоб сотрудник НКВД сам шел на контакт. От тех возможностей, которые открывались, у Эско слегка кружилась голова. Хотя, возможно дело в этой чертовой весенней погоде, которая поднимает давление.

Старший заместитель вышел в коридор и через пять минут в кабинете господина Риекки уже стоял «перебежчик».

Первая мысль, которая посетила Эско – это шутка. Парень… а это был именно парень, не старше восемнадцати лет, явно не походил на сотрудника НКВД. Совсем. И уж тем более, он не походил на сотрудника, решившего сменить «хозяев». Слишком уверенный. Слишком… хм… да пожалуй, слишком наглый.

Русский покрутил головой и огляделся по сторонам. Видимо, он оценивал помещение, в котором оказался. Потом, не дожидаясь приглашения, парень пошёл к столу, отодвинул стул и уселся на него с невозмутимым видом. Запястья «перебежчика» были скованы наручниками, но отчего-то у Эско возникло ощущение, что при желании этот молодой человек вполне мог бы их снять. А Эско своим ощущениям доверять привык.

Да, внешний вид у парня был потрёпанный. Сомнений нет, он действительно несколько дней скитался по лесу. Но при всем том, исходила от перебежчика аура какой-то властности и непоколебимой уверенности.

Эско приходилось встречаться с подобными людьми. Давно. Во времена Российской империи. Как говорится, сейчас таких уже и не делают.

Все, кто мог бы высокомерно, с хозяйским видом осматривать кабинет начальника сыскной полиции Финляндии, либо погибли в Гражданской войне, охватившей умирающую империю, либо в составе первой волны эмиграции благополучно отчалили в Париж и Китай. Ну какое, к чёртовой матери, НКВД?

У парня на лице стоит печать ума и хорошего происхождения. Не то, чтоб господин Риекки считал чекистов дураками. Просто ум им априори не сильно нужен. А иной раз, так вообще лучше его хорошенько припрятать за маской исполнительного дурака.

– Вы, так понимаю, начальник сыскной полиции? Господин Риекки? – Начал «перебежчик», не дожидаясь вопросов.

И это, как бы, выглядело немного неправильно. По идее, начать разговор должен был Эско. Но чумазый, по уши в грязи и мелкой листве парень предпочёл взять инициативу в свои руки.

Шпион или нет… Пытался сообразить Эско. Для внедрения такая история выглядит слишком нагло и даже вопиюще по-хамски. Неприлично выглядит. Явиться самому, перейти границу и сказать, мол, вот он я, сотрудник НКВД. Ну… Странно, странно…

– Мы знакомы? – Эско решив, что стоять молча как-то глупо, занял свое законное место за столом и подхватил диалог.

– Конечно, нет. В том смысле, что буквально нас не знакомили, если вы об этом. – Парень пожал плечами. – Но я, естественно, в курсе, кто вы. По большому счету именно на встречу с вами и рассчитывал. Сами понимаете, попасть в Хельсинки своим ходом я бы не смог, пришлось действовать через ваши пограничные службы.

– Замечательно… – Эско откинулся на спинку стула, внимательно изучая собеседника. – А вы?

Да, первое впечатление не было обманчивым. Нагловатый, уверенный, слишком активный. Для разведки или нелегальной работы вряд ли подойдёт. Слишком бросается в глаза.

Хм… Может это проверка для самого Эско? Может, под него кто-то осмелился всё-таки копать?

– Алексей Сергеевич Витцке. – Сказал парень, с усмешкой наблюдая за выражением лица начальника сыскной полиции.

Он знал! Знал! Этот перебежик наверняка знал, что едва только произнесет фамилию, реакция должна последовать. И она бы последовала, не будь Эско слишком старым, слишком опытным лисом. А потому на его лице не дрогнул ни один мускул.

Витцке… Конечно, Риекки сразу вспомнил. Память у него вообще отличная, несмотря на годы, которые иной раз ненавязчиво намекают, скоро заслуженный отдых.

Сергей Витцке. Советский дипломат. Эско приходилось с ним пересекаться в Германии времен Веймарской республики. Приятный, интеллигентный человек, о котором сложно подумать что-то плохое. Потому Эско совсем не удивился, когда узнал, что в 1927 году Витцке расстреляли как врага советского народа. Именно такой была формулировка. За связи с белой эмиграцией и РОВС¹.

Забавное время наступило в бывшей империи. Чем приличнее человек, тем больше вероятность, долго он не проживет.

Правда… еще тогда, после нескольких случайных встреч с дипломатом, у Риекки возникло легкое ощущение смутного, трудно уловимого обмана. Он, честно говоря, решил, что Сергей не совсем тот, за кого себя выдаёт. Даже заподозрил его в работе на советскую разведку.

Фактов или конкретных ситуаций для подобного обвинения не имелось, конечно. В данном случае Эско отталкивался от своих внутренних ощущений, а потому не судил категорично. Однако, последовавшая вскоре гибель Витцке, да еще от руки ГПУ, начальника сыскной полиции немного успокоила. Выходит, именно в этом случае предчувствия его обманули.

– Вы сын Сергея Витцке? – Переспросил Эско на всякий случай. Мало ли. Вдруг всё-таки неверно расслышал.

При этом он тщательно всматривался в лицо сидевшего напротив парня. Советского дипломата Риекки помнил хорошо. Не факт, конечно, что сын пошел в отца, но с другой стороны, чего бы лишний раз не убедиться.

Черт… Что ж он такой грязный… Будто в земле по самые уши рылся. И в комендатуре тоже молодцы. Не могли его хотя бы более-менее в человеческий вид привести.

– Да, все верно. – Согласился перебежчик. – Я вас помню. Это было в парке. Мы гуляли с отцом. Там лавочка такая смешная стояла, с маленькими львинными головами на подлокотниках. Вы заметили отца первым, подошли и пожали руку. Говорили с ним на немецком. Сказали, что в Берлине непременно нужно говорить только на немецком. Он рассмеялся и спросил, а что делать, если в следующий раз ваша встреча произойдёт в Хельсинки. Финский язык ему мало знаком. И вы на чистом русском ответили, что ради общения с приятным человеком можно и по-русски побеседовать. Я был слишком маленький, плохо помню другие детали. По-моему, обсуждали погоду и прием, который состоялся предыдущим вечером. Именно там вы познакомились с отцом. На вас был серый костюм. Такой… В тонкую светлую полосочку. Шляпа и шейный платок. Его я тоже отчего-то запомнил хорошо. Вернее, не сам платок, а цвет. Терракотовый, осенний. Я в тот момент подумал, как смешно. На улице лето, парк наполнен таким количеством разнообразных цветов, а платок у вас осенний…

Перебежчик замолчал, с легкой усмешкой разглядывая Эско. Начальник сыскной полиции взгляд не отводил. Ему уж точно стесняться нечего. А вот маленький эпизод, рассказанный парнем…

Такое действительно было. И знать об этом кому-то постороннему достаточно проблематично. Слишком мелкий случай. Слишком незначительный. Пожалуй, на него и правда обратил бы внимание только ребенок.

– Как я могу быть уверен, что вы не являетесь, к примеру, солдатом или офицером Красной армии? Вдруг вы получили данную информацию обманным путем для того, чтоб ввести меня в заблуждение? Вдруг это часть коварного плана? – С вежливым интересом спросил Эско.

Его все же не оставляла мысль, не является ли происходящее проверкой. Вроде бы некому на такое сподобиться, но мало ли…

– В Красной Армии нет офицеров и солдат, есть командиры и бойцы. Это – первое. – Перебежчик усмехнулся еще откровеннее, – Вам самому это известно, господин Риекки. А второе – вам же передали, уверен, мой короткий предварительный рассказ. Я – действующий сотрудник НКВД. Мне есть, что предложить правительству Финляндии вообще и начальнику сыскной полиции в частности.

Глава Первая: В которой я становлюсь предателем

Я с интересом наблюдал за человеком, сидевшим напротив. Если бы мне не было известно, что он из себя представляет, подумал бы, какой приличный мужчина. Просто образец для подражания.

Спокойный, вежливый, одет с иголочки. Смотрит ласково, будто он – мой родственник, а я несчастное дитя, потерянное, но так благополучно разыскавшееся.

Знакомый взгляд. Я этих взглядов за последние шесть месяцев накушался до чёртиков. До тошноты их обожрался. Видимо, судьба моя теперь такая, все время находиться в обществе аллигаторов, желающих меня сожрать. И это я еще в самом начале пути.

Вот только личное дело этого персонажа в отутюженой рубашечке, этого истинного финского отца семейства, я видел своими глазами. Читал. Очень внимательно.

Естественно, персона Эско Риекки слишком значимая, чтоб на нее не обратили внимания чекисты. Они его словно под лупой, со всех сторон рассмотрели.

Родился, учился, женился – все как положено. Ах, да. Еще же сидел в местах не столь отдаленных… Причем с точки зрения самого Эско Риекки, сидел за правое дело. Но благороднее он от этого не стал. Наоборот.

По сведениям советской разведки, в Финляндии каждая приблудная псина, каждая уличная крыса «стучит» начальнику сыскной полиции. А он за это позволяет им потихоньку грабить и воровать. Но так, скромненько, не наглея. Чтоб добропорядочные граждане сильно не пострадали.

На самом деле, за маской добряка, сидящего напротив, скрывается та еще гнида. Жестокий фанатик, помешанный на величие своей страны и ненависти к коммунистам. Ради этого он без малейших сомнений меня на составные части разберет, если потребуется. Или если заподозрит подвох.

Я мысленно усмехнулся. Великая Финляндия… Как же им всем тут хочется величия. Великая Германия, Великая Америка, Великая Британия. Последние вообще заморачиваться не стали, просто страну сразу так и назвали.

Интересно, а если Эско Риекки сейчас рубануть правду-матку? Ну так, прикола ради. Про советско-финскую войну. Про их линию Маннергейма хваленую. Времени-то осталось всего ничего. К осени его самодовольная, сытая рожа уже не так радостно выглядеть будет, когда советские войска границу Финляндии перейдут.

Или вообще… Сообщить, к примеру начальнику сыскной полиции, что я ни разу не Алексей Витцке. Что я – его внук. И закинуло меня в дедушку прямо из 2024 года. Рассказать, как очнулся я полгода назад в спальне детского дома под Свердловском. Очнулся и охренел.

Во-первых, сразу понял, что совершенно в другом времени нахожусь. Навороченный двадцать первый век с предвоенными годами сложно перепутать. А во-вторых, мне в тот момент как раз остальные детдомовцы решили люлей навешать. За хреновый, упертый характер. Гонор дедушкин им не понравился. Хотя, надо признать, дед и правда пацаном был с принципами, с понятиями.

Видимо, по этой причине я и оказался в 1938 году. Думаю, деда беспризорники всё-таки убили той ночью. Не специально, конечно. Хотели чисто уму-разуму поучить. А вышло так, что по башке слишком сильно отоварили.

В этот случай все и упирается. Ведь по идее, быть такого не должно. Дед-то вполне целым и частично здоровым войну прошел. Наверное, меня потому на замену и отправили. Думаю, его персона слишком значимой была для предстоящих событий.

Я, между прочим, тоже по голове получил. В тот же самый день, но в 2024 году. Пьянка у нас с друзьями была в ресторане. Конкретная такая пьянка, со всеми атрибутами в виде бесчисленного количества алкоголя и легкодоступных женщин.

Как частенько происходит в увеселительных заведениях, у нашей компании получилась ссора с другой тусовкой. Кто уж мне по голове бутылкой приложился, рассмотреть не успел. Не до этого как-то было. А когда очнулся – вокруг только лысые, злые детдомовцы и 1938 год со всеми его «плюшками».

Главное, в обычной своей жизни я о дедуле и не знал ни черта. Он меня не то, чтоб родственной любовью не баловал, я его вообще за все годы пару раз только видел. Загадочный он был тип. Это я теперь понимаю, почему. Видимо, в разведке так и остался до самого конца.

И вот очнулся я в детском доме, сообразил, что на месте деда оказался, в себя прийти не успел, а меня уже забирают в недавно созданную секретную школу НКВД.

Да ещё группа наша, как выяснилось, экспериментальная, полностью из детдомовцев собранная. В общем стало понятно, светит мне неизбежное будущее разведчика.

Хреновый расклад, когда знаешь, что за беда очень скоро, годика через три, последует. И сказать никому не скажешь, в дурку упекут.

А потом вообще со всех щелей такая чертовщина полезла, хоть стой, хоть падай. Оказалось, дед являлся сыном советского дипломата, который в 1927 году, находясь в Берлине, получил кое-какие важные документы и немалую кучку алмазов.

Сергей Витцке, прадед мой, (если реально нашу кровную линию отслеживать), дураком не был. Это у нас, похоже, семейное. Он и документы, и камешки так спрятал, что больше десяти лет никто найти не может. Знал, во что ему все выльется. Знал и предчувствовал близкий конец.

И хрен бы с этим алмазами. Хотя… Тоже, ничего б себе! Если их в денежный эквивалент перевести, можно две небольшие революции где-нибудь в Латинской Америке устряпать.

Однако самым волнительным оставался для многих товарищей факт существования архива. В этом архиве – компромат. Я так понял, что компромат практически на всю верхушку партийной элиты, включая Берию и черт знает еще кого. Сведения особой важности.

А выяснил я это благодаря снам. Они мне почти каждую ночь сниться начали. Только сны были не мои, а маленького Алёши Витцке. Настоящего. Даже не сны, воспоминания.

Чего только не насмотрелся. Например, как прабабку чекисты убили во время ареста. Случайно, конечно, но суть от этого не меняется. Как в Берлине шестилетний Алеша с папой по банкам всяким шлялся, людей разных встречал.

Во всех моих ночных видениях был глубокий смысл. Оказалось, кроме Алёши никому архив не найти. Потому что прадед ухитрился след запутать и ключик сыну в голову вложить. Даже не ключик, а инструкцию. Карту сокровищ.

Загвоздка была лишь в том, что сны мне снились кусками и через одно место. Образно, естественно, выражаясь.

Из реальных подсказок по факту – только дневник маленького Алеши, где он рисунок изобразил с зашифрованным в нем кодом, и часы отца, сделанные на заказ. Все. Ну еще очень, очень сумбурные воспоминания деда.

Потом новое откровение. Оказалось, в секретную школу Алешу, то есть меня, не просто так притащили. Бывший отцовский друг постарался. На него, кстати, в архиве компроматик тоже имелся. Ради чего вся суета и была устроена.

Игорь Иванович Бекетов. Товарищ старший майор госбезопасности. Человек, который двух наркомов пережил, а теперь и третьему служить остался.

Ягоду расстреляли. Ежова расстреляли. Бекетову хоть бы хны. Хитрая, подлая тварь. Именно по его доносу в 1927 году Сергея Витцке вызвали в Союз, арестовали и убили.

Соответственно, товарищ старший майор госбезопасности больше всех и суетился. Только ему было известно, что сын дипломата остался жив. Остальные считали, будто мальчик утонул.

Это он в секретную школу меня хотел засунуть, чтоб я потом в Берлин попал и архив ему в зубах принес. Вот только не зря говорят, что на каждую особо стоумовую задницу непременно найдется хрен с винтом.

Бекетову пришлось рассказать все Берии, который как раз место наркома занял. Откупился Игорь Иванович секретной информацией, которую долгие годы хранил. После его признаний, естественно, моя персона в свою очередь заинтересовала Лаврентия Павловича. Очень сильно заинтересовала. В спрятанном архиве и его грешки имелись.

В общем, на данный момент Бекетову до меня пока не добраться. Но не факт, что это сильно продлит мою жизнь. Слишком неугодная я персона для многих. Сейчас, пока архив не найден, терпят, сцепив зубы. А потом…

И вот интересно мне стало, если всю историю, как есть, я вывалю на голову начальнику сыскной полиции Финляндии, который сидит в данный момент напротив…

За кого он меня примет? За психа, наверное. Причем, за психа особо опасного. Ибо подобное ни один шизофреник придумать не способен.

Но… Шуточки шуточками, а дело серьёзное. Не стоит забывать, где я в данную минуту нахожусь и кем являюсь. Поэтому, естественно, опасные мыслишки были изгнанны из головы, а сам я, сообщив в который раз о своей службе в НКВД, сидел под пристальным взглядом начальника сыскной полиции, выдерживая паузу. Пусть проникнется до конца. Вижу, как сильно хочется поверить господину Риекки в свалившееся на голову счастье.

– Интересно, конечно. – Эско перестал меня гипнотизировать. Взгляд его окончательно подобрел. – А как же так вышло, Алексей, что ты вдруг стал сотрудником НКВД? Я ведь в курсе, что твоего отца в 1927 году расстреляли. Сам понимаешь, должность обязывает следить за любыми мало-мальски важными событиями. Он и с поезда сойти не успел, а его уже ждали. Неужели не волновал тебя данный факт, когда ты в ряды чекистов вступал?

– О-о-о-о-о… Тема эта интересная. Долгая… – Протянул я многозначительно.

– Так может, чайку?! – Риекки вскочил на ноги, с громким скрежетом отодвинув стул. Взмахнул руками, будто курица-наседка крыльями. Очень, очень он старался показать мне образ доброго дядюшки. Суетился нарочито, кудахтал. – Что ж мы, будто совсем чужие люди! Ведь знакомы уже…

Эско закатил глаза и даже губами принялся шевелить, словно подсчитывает годы.

Ох и брехло, конечно, этот начальник сыскной полиции. Он давно все прикинул и посчитал. Едва я только назвал свою настоящую фамилию. Актер недоделанный. Хотя… Признаю. Отменно выходит у него изображать выбранную роль.

– Ого! Уже, получается, двенадцать лет прошло с той встрече в парке. – Эско покачал головой и причмокнул губами. А в следующую секунду взгляд у него стал холодный, острый. Всего лишь на мгновение, но я заметить успел. Будто на солнышко туча набежала и тут же исчезла. – Хорошая память у тебя, Алексей. Отличная, можно сказать. Было-то всего тебе…

– Семь почти исполнилось. Без нескольких месяцов. Не напрягайтесь. – Прервал я начало очередной актерской зарисовки «добрый дядюшка вспоминает детство племянника». Иначе мы никогда такими темпами к главной сути не перейдём. А я, между прочим, устал, как собака. – Шесть лет еще было, когда с вами встретились. Но у меня день рождения в декабре. Можно сказать, почти семь. Запомнил, да… Знаете, мало, если честно, помню из детства, но вас отчего-то четкой картинкой сознание запечатлело. Сам удивляюсь.

Вообще, это воспоминание из прошлого деда оказалось, как нельзя кстати. Оно всплыло у меня ровно в тот момент, когда на стол в учебном классе легла толстая папка и я увидел личное дело начальника сыскной полиции. Вернее, когда увидел его фото.

– Черт… Я знаком с этим мужиком! – Вырвалось у меня вслух.

– Слушатель Реутов! – Рявкнул стоявший рядом Панасыч, мой куратор и воспитатель, – Ты, пожалуйста, за языком-то следи. Мужик… Надо же как ты его. Это – Эско Риекки, начальник сыскной полиции Финляндии и недооценивать его очень опасно.

– Финляндии? – Я поднял голову, с удивлением уставившись на чекиста. – Зачем мы смотрим личное дело какого-то, извиняюсь, дурацкого начальника полиции какой-то дурацкой Финляндии, если нам нужен Берлин? Я вам, Николай Панасыч, сейчас, возможно, секрет открою, но Германия это совсем не Финляндия. А Берлин, в свою очередь, до сегодняшнего дня числился столицей именно Германии.

– Реутов… – Панасыч тяжело вздохнул.

Думаю, он в данный момент испытывал сильное желание стукнуть меня по голове. Признаюсь честно, в последнее время, после встречи с Берией и особенно после гибели одного из своих врагов, я заметно расслабился в общении с Шипко. Иной раз позволял себе лишнего.

Что интересно, зная мою настоящую фамилию, Панасыч все равно называл меня той, которая много лет прятала сына Сергея Витцке от посторонних глаз.

– Я вот стесняюсь спросить, Алексей, ты как себе это представлял? Что тебя специальным рейсом прямо в Берлин доставят? Оркестр, может, пригласят? Транспаранты всякие нарисуют. Мол, добро пожаловать советский разведчик, товарищ Реутов. Или собрался половину Европы пешком по лесам идти? А потом что? Граница нынешней Германии это тебе не проходной двор.

Вот тогда-то Шипко и объяснил всю суть задумки чекистов.

Вариантов, с помощью которых нелегалу можно попасть в Германию, было немного. И Финляндия – самый оптимальный из всех. Во-первых, граница с СССР удобная. Во-вторых, фины сейчас близко с немцами сотрудничают. Особенно спецслужбы. А уж когда выяснилось, что маленький Алеша пересекался с начальником сыскной полиции, стало понятно, вариант вообще остался один.

А я ведь до последнего надеялся, что дурной сон под названием «Путешествие в прошлое» вот-вот закончится. Не закончился. Похоже, я действительно окончательно стал дедом. Получается, моя настоящая жизнь – хрень собачья. А вот дедуля для страны – человек особенно важный.

Когда стала известна точная дата моего отбытия, двое товарищей, Подкидыш и Бернес, которые входили в нашу особую спецгруппу, решили сделать сюрприз и организовать «проводы».

Мы ведь не думали, что нам порознь в Германию придется добираться. Мне казалось, это больше будет похоже на сцену из фильма. Ночью нас с самолета выкинут где-нибудь в немецких лесах. С парашютами, естественно. Хотя, Панасыч и без них вполне мог бы. Чувство юмора у него специфическое.

Но… Шипко прав. Такой способ больше подойдет диверсантам. А мы – нелегалы. У нас все серьёзнее.

– Смотри, что есть… – С загадочным видом сказал Подкидыш и жестом фокусника вытащил из-за спины пузырёк с прозрачной жидкостью.

– Что это? – Хмуро поинтересовался Бернес.

Марк вообще пребывал в дурном расположении духа. Ему ужасно не понравилась новость, что в Германию мы попадём разными путями. Причем я – самым сложным.

– Спирт. – Сообщил радостно Подкидыш и осклабился. А потом еще совершенно по-дурацки добавил, – Гы-гы…

– Ты приболел? – С подозрением поинтересовался Марк.

Взгляд его выражал откровенное сомнение. Будто Подкидыш – это такой человек, который точно заболеть не может.

– Ты дурак? – Ванька нахмурился и опустил руку, в которой держал пузырёк. – По-твоему спирт только во время болезни пьют, чи шо?

Мы находились в своем, отдельно стоящем бараке. Буквально час назад стало известно, что следующим утром я покину это место.

Оказалось, Подкидыш спирт каким-то удивительным образом ухитрился раздобыть для того, чтоб устроить мне «отходную».

Ну мы ее и устроили. Закуску притащили из столовой, с ужина, припрятав ее по карманам. Потом дождались, пока явится наш куратор, Панасыч. Надо было быстренько отчитаться, что все хорошо, и сделать вид, будто мы ну очень хотим спать.

– Укладываетесь, черти? Угомонились? – Чекист хмуро посмотрел на Марка.

По большому счету вопрос именно ему и предназначался. Когда Бернес узнал, что наша разведгруппа в Берлин отправится разными частями, его это сильно… даже не расстроило. Разозлило. Все-таки недоверие к НКВД, сидевшее в Марке, было слишком велико.

– Так точно, товарищ сержант государственной безопасности! – Браво выкрикнул Подкидыш и даже вскочил с кровати, чтоб несколько раз прищёлкнуть воображаемыми каблуками.

Сидели мы в постелях уже в одном белье и каблуков, естественно, в помине не было. Только голые пятки.

– Чёт подозрительно… – Панасыч пристально посмотрел на меня, на Марка, потом на Ваньку. – Какую-то ерунду задумали. Точно говорю…

– Никак нет, товарищ сержант государственной безопасности. – Снова со счастливой физиономией отчеканил Подкидыш. – Крепко за Реутова радуемся.

– Вы давайте, от своих Реутовых, Подкидышей и Бернесов отвыкайте. Позывные забыли? Скрипач, Тень и… – Панасыч посмотрел на меня, скривился, будто ему в рот лимон засунули, а потом закончил. – И Курсант. Алексей, чего ты уперся намертво со своим Курсантом? Как бельмо на глазу, честное слово.

Я промолчал, потому как выпроводить Панасыча из барака хотелось очень сильно. А насчёт Курсанта, да. Переклинило меня. Решил, примета хорошая. Как выскочил этот позывной в первый раз, так его и оставил.

Панасыч еще побурчал немного, а затем вышел из барака, громко хлопнув дверью.

Ну а мы наклюкались, как поросята с того спирта. Хорошо, ночь на дворе и барак наш находится на приличном расстоянии от основного здания школы. Утром меня поднял Шипко и мы уехали. Почти неделя прошла с того дня. Теперь все кажется каким-то далёким. И школа, и Подкидыш с Бернесом, и сам Панасыч.

– Так что? Горяченького? – Переспросил Эско Риекки.

Видимо, задумавшись, я немного затянул с ответом. Ну ничего. Так даже лучше. Пусть думает, будто я сомневаюсь, можно ли ему верить.

Не дожидаясь моего ответа, господин Риекки подошел к двери, приоткрыл ее и велел секретарше, дамочке бальзаковского возраста, принести нам чаю. Затем благополучно вернулся на место, сел обратно за стол и уставился на меня с нетерпением. Мол, давай, Алексей, жги.

– Расскажу подробно, хорошо. С самого начала и до конца. Естественно. Вполне понимаю, не ради развлечения мы тут находимся. – Я с серьёзным лицом кивнул господину Риекки. – Только думаю, разумно сразу обозначить кое-какие детали. Я ведь сюда не ради благополучной жизни добирался. Не ради возможности пить по утрам какао с венскими вафлями. И через карельские леса топал тоже не ради этого. Я хочу вернуть должок большевикам. А если точнее, то всем чекистам. Ради этого столько вытерпел, что другим и представить сложно. Я знаю, здесь, в Финляндии можно связаться с членами РОВС? У меня есть крайне важная информация о планах НКВД и я хочу ею с ними поделиться. Или…

Я снова посмотрел Эско Риекки в глаза, а потом многозначительно улыбнулся и добавил:

– Или не с ними. Кому больше эта информация понадобится, с тем и договариваться буду.

Глава Вторая: В которой я вступаю в новую, буржуйскую жизнь

«Запомни, Алексей, Эско Риекки будет тебя проверять основательно. Не расслабляйся. Это займёт у него не день и не два. Постоянно жди подвоха. Каждый час, каждую минуту он будет провоцировать и проверять. Следить за тобой. В твою историю Эско заведомо не поверит, потому что ему хороший Витцке не нужен. Что толку от хорошего? Ему нужен Витцке-разведчик, Витцке-коммунист. И если он это почувствует, душу из тебя вытрясет.

Твоя задача – кинуть приманку. Дать понять, что сведения у тебя слишком ценные. Для самой Финляндии ты, конечно, интересен, но больше с точки зрения трофея. Толку от тебя финской сыскной полиции не сильно много. Кроме, пожалуй, возможных имен тех, кто работает на советскую разведку. Но ты этих имен, не знаешь. Хоть бить тебя начнут, хоть убивать, ничего не изменится. Если не знаешь, то и сказать нечего. Однако силу применять он не станет. По крайней мере, я в этом уверен. Опять же, бессмысленно.

А вот продать тебя подороже немцам, как полезный экспонат, – это уже для Риекки выгодно. Так он может заодно свою лояльность показать „друзьям“ из Третьего Рейха. Тем более, Риекки имеет прямые контакты с руководителем государственной тайной полиции, Генрихом Мюллером, который, как ты понимаешь, нужен нам в первую очередь.

Причём, контакты эти давние и крепкие. С финнами Мюллер познакомился еще весной 1936 года. Тогда же в Берлин с ответным интересом съездил Риекки. По сведениям, поступившим от проверенного человека, в ходе переговоров Мюллер и Риекки обсуждали международную преступность. Но это все, конечно, красивая обертка, мишура. На самом деле, под эгидой борьбы с преступниками было решено исходить из того, что коммунизм – это обычная преступная деятельность, и почему бы финнам не выдавать Германии немецких коммунистов, оказавшихся в Финляндии.

А ты – вообще из Советского Союза. Вот Риекки тебя и „продаст“ Мюллеру за ответную, равноценную, так сказать, любезность. Это то, что нам надо. Более того, к подобному решению нужно Риекки подтолкнуть. Направить ход его мыслей. Но когда Эско про немцев озвучит, ты в первые дни активно изображай сомнения. Мол, размышляешь. Разрываешься между РОВСом, там, вроде как, свои, и Берлином…»

– Устал, наверное? Или просто задумался?

Голос начальника сыскной полиции, прозвучавший едва ли не рядом с моим ухом, вырвал меня из состояния легкого транса и вернул в реальность. Я отвернулся от окна, в которое усердно пялился последние минут десять, затем осоловелым взглядом посмотрел на сидевшего рядом Эско. Пусть думает, будто меня просто в сон клонит.

– Есть такое дело. Сами понимаете, господин полковник, по лесу несколько дней шляться, это вам не лёгкая прогулка.

– Понимаю. Как не понять? – Кивнул Риекки. – Ну вот сейчас и отдохнешь. Оно, конечно, разведка наша с тобой так нянчиться не стала бы, Алексей. Ты тоже, знаешь, цени приличное обхождение.

Слова его на первый взгляд могли показаться неуместными. То есть, просто, ни с чего, он вдруг про хорошее обхождение ляпнул, когда речь вообще о другом шла. Однако я уже понял, каждая фраза господина Риекки имеет смысл. Особенно, если она наоборот, выглядит бессмысленной, как вырванный из контекста кусок предложения.

Мне просто дали понять, что я непременно должен оценить факт целостности своего тела вообще и некоторых его органов в частности. Дали понять, что все могло быть иначе. Я мог бы сейчас сидеть в каком-нибудь особо глухом подвале без окон, где меня бы методично учили говорить правду. Естественно, с помощью рук, ног и всяких подходящих для этого инструментов.

По сути, Риекки открыто намекнул, если я не буду благодарен за «хорошее обхождение», то оно очень быстро может стать плохим.

Плохой полицейский – хороший полицейский. Это мы знаем. Это мы видели в действии не раз. Особенно, в своей настоящей жизни. Так-то я весьма даже успешным юристом был. Много, чего насмотрелся.

Только в нашем с Риекки случае он один сразу две роли играет. В данный момент пока что время хорошего полицейского. Начну сильно кочевряжиться, сразу сценарий поменяется на более печальный.

Ясное дело, такого поворота не хотелось бы. Я, конечно, видел в фильмах, как разведчиков мордуют в усмерть, а они героически сплевывают зубы на залитый кровью пол и проклинают врага. Так вот мне подобная роль вообще не подойдёт.

И что самое смешное, Шипко, чьи наставления сейчас вспомнились, сказал чистую правду. Даже если я очень захочу сдать все явки, имена и пароли, сделать этого не смогу. Потому что я их, блин, хрен знаю! В моей голове на данный момент есть только одна четкая установка – попасть в Берлин. Но сделать это необходимо так, чтоб не я сам «попал», а меня туда настойчиво пригласили. Потому что, если верить словам Шипко, цели у моей группы будут слишком сложные и слишком опасные. Но вся конкретика ждет в конечной точке. То есть… В Берлине!

Соответственно, придётся мне с этим старым лисом, как его назвал Панасыч, потягаться в хитрожопости. Ибо нет ни малейшего желания изображать из себя героя раньше времени.

К счастью, отвечать на многозначительные высказывания начальника сыскной полиции мне не пришлось. Машина, в которой мы ехали, остановилась возле красивого здания, расположенного на углу двух улиц с закономерно невыговариваемыми названиями. Интересная история, но у финнов отчего-то самые значимые места непременно находятся на перекрестках. Какая-то особая архитектурная планировка города. Вряд ли они настолько суеверные.

Господин Риекки сразу же выскочил из автомобиля, едва тот замер напротив входа в гостиницу. Я без задержки последовал его примеру.

Чертовы раритетные машины. Какие же неудобные. До сих пор привыкнуть не могу к этим дверям-перевертышам.

Впрочем, с другой стороны, чего уж выделываться. После путешествия по прекрасным карельским лесам я был бы рад даже велосипеду. На самом деле, удолбался в усмерть, пока изображал из себя юного натуралиста.

А все потому, что для достоверности Шипко, дай бог ему здоровья, карту мне не дал, компас тоже, а направление указал едва ли взмахом руки. Типа, пойдешь налево – заблудишься, пойдешь направо – в болоте утонешь к чертям собачьим. Прямо топай, Алёша. Не прогадаешь.

Поэтому пришлось изрядно покружить и это кружево уложилось не в пару дней, как планировали, а в три. Но зато мой след финские спецслужбы порадует. Там точно не возникнет сомнений, что я реально заблудился. Хотя устал, конечно, как собака.

Хорошо, что после нашей короткой беседы, состоявшейся в кабинете, Риекки повел себя ровно так, как и предполагал Шипко, чей голос всего лишь минуту назад заезженной пластинкой крутился в моей голове. Эско, посмотрев на то, как я выгляжу, решил снова сыграть в доброго дядюшку и предложил для начала привести себя в порядок.

Всё-таки несомненно Панасыч в деле разведки силен. Это – факт. Голова у него работает, как часы. Часы…

Я поднял руку и глянул на запястье. Здесь, родимые. На месте.

Это был очень неожиданный, а главное – приятный сюрприз. Часы отца я получил через несколько дней после того, как в лесу произошла ты ситуация с Клячиным, когда он хотел убить Панасыча, а по факту вышло наоборот.

Про Клячина, кстати, думал часто. Имелась какая-то глубокая обида, что ли. Глупо? Конечно. Этот человек служил Бекетову. Он выполнял для него всякую грязную работенку. Да и свои интересы тоже имел. С хрена ли я вдруг решил относится к нему хорошо, совершенно непонятно. Ну… Мне тоже уроком будет.

А часы принес Шипко. Принес и торжественно… Ну ладно. Не торжественно. Украдкой сунул их мне в карман, когда я, Подкидыш и Бернес выходили из столовой.

– Здесь не надевай. Как границу перейдёшь, тогда – на здоровье. – Заявил он мне, а потом развернулся и ушел.

Конечно, было очень любопытно выяснить, откуда появились часы? Вернее, откуда, я итак знаю. С руки убитого Клячина. Получается, все-таки руководство проверило рассказ Шипко о том, что случилось в лесу. Как он и говорил. Видимо, тело Клячина нашли, а все ценное забрали. Или это сделал сам Панасыч. Часики-то особенные. Они – часть шифра, оставленного отцом. Ясное дело, их в лесу бросать никак нельзя.

В любом случае, я решил поумерить свое любопытство и лишних вопросов не задавать. Вот вообще не та ситуация, где нужно выяснять детали. Какая разница, кто конкретно вернул часы, главное – они теперь там, где и должны быть.

– Ого… Наручные. Впервые вижу такой интересный экземпляр…

Эско Риекки стоял рядом со мной, поэтому, естественно, на часы сразу обратил внимания.

Мы отошли от машины, и теперь просто замерли на месте, рассматривая фасад здания. Вернее, рассматривал его Эско. Хотя уж он то, уверен, видел эту гостиницу сто миллионов раз. Что его сейчас так впечатлило, не знаю.

Я просто молча изображал столб, ожидая, когда начальник сыскной полиции налюбуется зданием с красиво надписью «Kämp» на вывеске.

– Насколько я знаю, в Советском Союзе ничего подобного сделать не могли.

Господин Риекки внимательным взглядом проводил мою руку, которую я опустил вниз. Причём, пялился он настолько пристально, что мне пришлось одернул манжет и спрятать часы.

– Это память об отце. – Коротко ответил я, а затем многозначительно посмотрел на высокие дубовые двери гостиницы. – Идёмте?

– Конечно, конечно… – Суетливо закудахтал господин Риекки, снова входя в привычную роль. – Ты уж не обессудь, Алексей, не ждал такого гостя. Не подготовился…

Мы двинулись ко входу в здание, поднялись по ступням. Эско посторонился, пропуская меня вперед, но едва я поднял ногу, чтоб перешагнуть через порог, он совершенно неожиданно проскользнул в холл гостиницы. Это было резко и неприятно. Сильно раздражает, когда лысый мужик, нарушая все понятия о личных границах, проскакивает вперед, оттеснив меня плечом. Я даже запах его одеколона почувствовал, приторный и слишком навязчивый.

Удолбал своими психологическими зарисовками, честное слово. Явно пытается вывести меня на эмоции. Только не откровенно, а исподтишка. Капает на нервы, как водичка из сломанного крана.

– Квартира служебная имеется, но она, в некотором роде, сейчас занята. Так что, придется в гостинице. Но зато в какой! Это тебе не просто нынешняя, современная лабуда. Это, Алексей, историческая ценность! Построили здание в 1887 году и сразу… Слышишь, Алексей? Сразу все газеты немедленно начали его восхвалять, называя величественным, великолепным и европейским.

Начальник сыскной полиции шёл чуть впереди, буквально на четверть шага. Для того, чтоб рассказывать все эти занимательные, но совершенно ненужные вещи, ему приходилось постоянно держать корпус в пол оборота. От этого казалось, будто идёт он не как нормальный человек – прямо, а двигается бочком.

– Вот. Сюда. – Указал он мне на стойку администратора, которая находилась справа от входа в гостиницу.

Выглядела эта стойка настолько величественно и монументально, что хоть сейчас бери да отправляй ее в музей. В музей абсолютной безвкусицы.

Может, конечно, отель «Kämp», куда мы прибыли с Эско, и был местной достопримечательностью, но у меня подобные заведения всегда вызывали желание побыстрее свалить либо потребовать, чтоб прямо сейчас явились цыгане, медведи и какой-нибудь Шаляпин лично. Прямо наипошлейшая купеческая роскошь. Вот так это все выглядело в моем представлении.

Но я – человек, избалованный всякими «Хилтонами», «Рэдиссонами» и «Паласами». По крайней мере, в прошлой жизни. Ясное дело у меня финская гостиница ни восторга, ни счастья не вызвала. Однако, Риекки я виду, конечно, не показал.

Просто вежливо кивнул его очередной соловьиной трели о том, как мне фантастически повезло оказаться в столь шикарном месте.

– Что? Неужто не впечатлён? – Эско посмотрел на меня хитрым взглядом. Потом тут же, не дожидаясь ответа, повернулся лицом к молодому мужчине-админисиратору, истуканом замершему за стойкой. – Номер, как обычно.

– Господин полковник… Но тот… Он занят…

Бедолага, увидев начальника сыскной полиции, побледнел настолько, что, мне кажется, упади он на пол, чистый труп выйдет. Даже дышать начал через раз.

– Ты не понял, Олав. Мне. Сейчас. Нужен. Тот. Номер.

Разговор между Риекки и администратором шел на финском, который я понимал очень, очень смутно. Язык Суоми не входил в набор тех языков, которые мы изучали. Однако, когда стало понятно, что мой путь в Германию лежит через Хельсинки, Шипко две недели ежедневно таскал меня на встречи с каким-то трясущимся финном, и тот активно вкладывал в мою голову базовые вещи. Естественно, чисто на разговорном уровне.

Я сделал вид, будто абсолютно не знаком с финским языком, и принялся с восторгом рассматривать ту самую стойку, которая в моем понимании должна носить звание самого безвкусного предмета мебели.

Витые вензеля, завитушки, гербы, орлы, ангелочки и еще какая-то невообразимая хрень. Все это сверху было покрыто позолотой и лазурью.

– Но господин полковник, в номере живут люди… – Жалобно продолжал блеять бедолага Олав.

– Значит прямо сейчас иди и пересели их в другой. Скажи, испортилась канализация, закончилась вода, наступил конец света. Что угодно. Мне все равно. Пока я и мой спутник отобедаем в ресторане, номер должен быть пуст, чист и подготовлен.

– В ресторане?! – Несчастного финна аж зашатало из стороны в сторону.

Он посмотрел не меня, потом на начальника сыскной полиции, потом снова на меня. Лицо администратора вытянулось и выглядело абсолютно несчастным.

В принципе, понять человека можно. Приличная гостиница, а она не смотря на отвратительный дизайн и безвкусную обстановку, действительно приличная. И тут – я. В грязной одежде, с испачканными лицом, с вещевым мешком за плечами, в сапогах, с которых комками при каждом шаге падает грязь. Шипко прямо от души «позаботился» о моем внешнем виде.

Мы ведь, собственно говоря, по этой причине и свернули беседу, оправившись из сыскной полиции в гостиницу. Господин Риекки настолько активно изображал из себя хорошего персонажа, что сам предложил для начала искупаться, переодеться, а потом, наконец, в спокойной обстановке обсудить насущные дела.

При этом, он несколько раз выделил, что окажись, к примеру, финн в Москве с такой же историей, как у меня, его вряд ли встретили бы настолько гостеприимно. Он бы уже сидел в казематах Лубянки, умываясь кровью. Я в ответ заверил Эско, что все прекрасно понимаю и полностью с ним согласен.

Правда, думаю, у начальника сыскной полиции имелся еще один мотив, по которому он решил быстренько отправить меня в гостиницу. Господин Риекки хотел понаблюдать за возможным шпионом. Все эти трогательные воспоминания из детства, как и говорил Панасыч, убедили его очень слабо.

Естественно, без присмотра я не останусь, тут и дураку понятно. По-любому за мной будут приглядывать, причем приглядывать так, что вздохнуть будет сложно без контроля. Но меня все как раз устраивает. Я для сотрудников сыскной полиции приготовил весёленькое времяпровождение.

Эско, проследив за взглядом Олава, уставился на меня, пару секунд помолчал, а затем с громким звуком шлепнул себя ладонью по лбу.

– Вот ведь! Только что сообразил! – Выдал он по-русски. Видимо, это уже предназначалось мне.

Администратор тихонечко выдохнул, ожидая, что сейчас, наконец, господин Риекки поймёт, с человеком, выглядящим, как бомж и так же пахнущим, (а чего скрывать от меня натурально несло сырым, затхлым «ароматом»), никак нельзя запросто идти в ресторан. Помимо начальника сыскной полиции в гостинице ещё другие люди имеются. И вряд ли подобное соседство во время обеда понравится гостям.

– Мне же срочно надо уехать! – Выдал Риекки. Он снова говорил на русском. – Олав, проводи моего друга в ресторан, и пока он ждёт, приготовь ему номер.

Администратор вздрогнул, моргнул несколько раз и окончательно сдался. Он вышел из-за стойки, а затем указал мне в сторону дверей, которые вели в нужный зал.

– Пройдёмте, господин…

– Витцке. – Сказал я с достоинством. – Алексей Сергеевич Витцке.

Потом, перекинув мешок на другое плечо так, чтоб с него непременно упало несколько грязных листьев, двинулся ко входу в ресторан.

Господин Риекки решил сразу, без прелюдий, приступить к изучению моей персоны. Ну, что ж. Так даже лучше. Порадую человека своими личными «заготовками».