Kitobni o'qish: «Испания в огне. 1931–1939. Революция и месть Франко»

Name: Испания в огне. 1931–1939. Революция и месть Франко
Author: Пол Престон
ISBN: 9785002238569

Пол Престон

Shrift:

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Павел Кудюкин

Научный редактор: Екатерина Гранцева, канд. ист. наук

Редактор: Лев Данилкин

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Мария Ведюшкина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Татьяна Мёдингер, Мария Павлушкина

Верстка: Андрей Ларионов

Фото на обложке: Hulton Archive / Getty Images

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Посвящается памяти Дэвида Маршалла и других мужчин и женщин из Интернациональных бригад, которые сражались с фашизмом в Испании и сложили в этой битве свои головы

Предисловие

Первую версию этой книги я написал в 1986 году. Моя цель состояла в том, чтобы снабдить нового читателя удобным путеводителем в библиографическом лабиринте, который образовался после того, как гражданская война в Испании продолжилась теперь уже в бумажных битвах. К тому времени существовало несколько тысяч книг о гражданской войне в Испании, многие из них выглядели как огромные фолианты. Поток публикаций не иссякал, и в 1996 году я переписал книгу заново – с учетом публикаций, вышедших на протяжении десятилетия после ее первого издания. На тот момент я и представить себе не мог, сколько всего еще произойдет. Затем, в 2006 году, я создал еще одну, существенно расширенную версию, попытавшись учесть весьма значительный массив исследований, опубликованных после 1996 года на испанском, каталанском, английском и других европейских языках. В основу этого труда также легли мои собственные продолжающиеся исследования Франко, франкистских репрессий и роли Муссолини в гражданской войне в Испании. В последующие годы поток информации не прекращался, и в этом новом издании¹ я учитываю наиболее важные достижения в знаниях о войне, а также опираюсь на свои недавние исследования о роли Франко, об убийствах мирных жителей за линией фронта с обеих сторон, об антиклерикальных преследованиях, о бомбардировке Герники и о том, как закончилась война.

Издание 2006 года неминуемым образом оказалось намного (на 50﹪) длиннее, чем версия 1996 года, а в этом издании добавлен дополнительный материал, появившийся в ходе новейших исследований. Как и три более ранние версии, книга направлена скорее на осмысление, чем на описание войны, и все же здесь даже еще шире, чем раньше, – чтобы передать атмосферу изучаемого периода – используются цитаты из источников того времени. Автор не ставил перед собой цель нащупать идеальный баланс между позициями обеих сторон, принимавших участие в войне. Я прожил несколько лет при диктатуре Франко. Невозможно было не знать о репрессиях против рабочих и студентов, о цензуре и тюрьмах. Еще в 1975 году продолжались казни политических заключенных. Несмотря на все заявления сторонников Франко, я не верю, что Испания хоть что-либо выиграла от военного мятежа 1936 года и победы националистов в 1939 году. Долгие годы, посвященные изучению Испании до, во время и после 1930-х годов, убедили меня, что Испанская Республика, пусть даже совершила много ошибок, была попыткой улучшить жизнь униженных и оскорбленных членов репрессивного общества. Месть Франко и его сторонников за подобного рода «безумие» стала жестокой и беспощадной. Все это означает, что я не слишком сочувствую испанским правым, – хотя, смею надеяться, понимаю их резоны.

Мой интерес к Испании пробудился на семинаре для аспирантов, который вели Хью Томас в Редингском университете и Хоакин Ромеро Маура в Оксфорде. Я многому научился за долгие годы дружбы с Гербертом Саутвортом, который всегда щедро делился со мной своими знаниями и был крайне гостеприимен. Работая над изданием 1996 года, я понял, сколь много я почерпнул из многолетних бесед с Рэймондом Карром, Норманом Купером, Денисом Смитом, Анхелем Виньясом, Хулианом Касановой, Херонимо Гонсало и Мартином Блинкхорном. В 1990-х годах историография гражданской войны в Испании претерпела глубокие изменения благодаря исследованиям Анхелы Сенарро, Хелен Грэм, Джеральда Хаусона, Энрике Морадьельоса, Альберто Рейга Тапиа, Франсиско Эспиносы Маэстре и Исмаэля Саза. Чтение этих работ – и многочасовые беседы с их авторами – по-прежнему обогащают меня новым материалом и идеями.

Мои друзья Пол Хейвуд и Шила Эллвуд оказали мне неоценимую поддержку в период работы над первой версией книги. При подготовке второго издания их роль взяла на себя Хелен Грэм; также плодотворным оказался обмен идеями и информацией с Хилари Рагер и Франсиско Эспиносой Маэстре. Я также был благодарен Франсиско Морено Гомесу, Изабело Эррерос и Луису Мигелю Санчесу Тостадо за помощь в решении конкретных вопросов. В последующие годы мне удалось извлечь множество преимуществ из постоянного общения с Линдой Полфриман, Борисом Володарским, Кармен Негрин, Анхелем Виньясом, Франсиско Эспиносой Маэстре, Фернандо Эрнандесом Санчесом, Хавьером Серверой Хилем, Энрике Листером Лопесом, Аурелио Мартином Нахерой из Фонда Пабло Иглесиаса и Серхио Мильяресом из Фонда Хуана Негрина.

Моя жена Габриэль остается самым проницательным моим критиком. Учитывая подобный состав команды друзей, всегда готовых прийти на помощь, кажется удивительным, что в той или иной книге все равно могут обнаружиться свои недостатки. И все же, как ни прискорбно, это так; в любом случае вина за них лежит исключительно на мне.

Введение
Гражданская война восемьдесят лет спустя

19 октября 2005 года 90-летний Сантьяго Каррильо был удостоен звания почетного доктора Автономного университета Мадрида. Каррильо – важная, пусть и не бесспорная, фигура в движении сопротивления диктатуре Франко – состоял в должности генерального секретаря Коммунистической партии Испании (КПИ) на протяжении трех десятилетий, с 1956 по 1985 год. Присуждение ему степени почетного доктора стало в первую очередь признанием его роли в борьбе за демократию и его «исключительных заслуг, особенно в области политики национального примирения, а также решающего вклада в процесс демократических преобразований в Испании». Каррильо получил широкое признание благодаря той умеренной и сдерживающей роли, которую он сыграл на решающем этапе перехода от диктатуры к демократии. Однако во время гражданской войны, в возрасте двадцати одного года, он был начальником службы безопасности в мадридской Хунте обороны, когда в Паракуэльосе убили большое количество заключенных, поддерживавших правых. Ровно поэтому церемонию вручения степени сорвали воинствующие протестующие, которые принялись скандировать ¡Paracuellos – Carrillo asesino! («Паракуэльос! Каррильо убийца!»). Каррильо уже не раз оказывался объектом жестоких нападок со стороны ультраправых. Из-за своей предполагаемой роли в убийствах в Паракуэльосе он подвергался атакам с самого момента своего возвращения в Испанию в 1976 году. 16 апреля 2005 года Каррильо должен был выступить на презентации книги историка Сантоса Хулиа «Две Испании», но в книжный магазин ворвались крайне правые и принялись громить все и вся. Недели не прошло, как на стене, прилегающей к многоквартирному дому, где он жил, появились граффити: «Вот так начиналась война, и мы победили», «Каррильо, убийца, мы знаем, где ты живешь» и «Где испанское золото?».

Все эти инциденты показывают, сколь остро в современной Испании воспринимается проблема гражданской войны. По географическому масштабу, по человеческим трагедиям, не говоря уже об ужасах, связанных с использованием технологий, гражданская война в Испании уступает более поздним конфликтам. И все же о ней написано около 30 000 книг – литературная эпитафия, которая делает ее сопоставимой со Второй мировой войной. Отчасти это отражение того факта, что даже после 1939 года война между победоносными националистами Франко и побежденными и изгнанными республиканцами не прекратилась. Более того, по крайней мере для иностранцев, сохранение интереса к испанской трагедии было тесно связано с долголетием победителя в этой войне. То, что генерал Франко, захвативший власть с помощью Гитлера и Муссолини, оставался диктатором на протяжении десятилетий, воспринималось как оскорбление – вызывавшее ярость противников фашизма во всем мире. Более того, разрушение демократии в Испании нельзя было считать всего лишь постепенно отмирающим пережитком унижений периода «умиротворения». Вместо того чтобы попытаться загладить рубцы гражданской войны, Франко, напротив, больше, чем кто-либо другой, сделал все для того, чтобы эта война оставалась актуальной и злободневной проблемой – как внутри Испании, так и за ее пределами.

Напоминания о том, что франкизму удалось одержать победу над международным коммунизмом, часто использовались для того, чтобы привлечь к себе расположение внешнего мира. Особенно драматичным образом это проявилось сразу после Второй мировой войны, когда предпринимались отчаянные попытки отмежевать Франко от его бывших союзников из стран «оси». В связи с этим акцент делался на его враждебности к коммунизму – а его столь же яростное противодействие либеральной демократии и социализму сознательно затушевывалось. На протяжении всего периода холодной войны неоспоримый антикоммунизм националистической стороны в гражданской войне использовался для создания образа Франко как оплота западной системы; он был «часовым Запада», как любили выражаться его пропагандисты. В самой Испании воспоминания о войне и последовавших за ней кровавых репрессиях старательно подпитывались, чтобы сохранить актуальность так называемого «пакта крови». Диктатора поддерживала разнородная коалиция: привилегированные землевладельцы, промышленники и банкиры, а также те, кого можно было бы назвать «обслуживающими классами» франкизма: представители среднего и рабочего классов, которые по каким-либо причинам – из оппортунизма, по убеждению или просто в силу того, что они оказались в годы войны на территории, контролировавшейся франкистами, – связали себя с режимом; наконец, те простые испанские католики, которые встали на сторону националистов, сочтя их защитниками религии, закона и порядка. Напоминания о войне использовались как средство сплочения и поддержания колеблющейся лояльности любой из этих групп – или их всех.

Принадлежавшие к привилегированным слоям обычно отстранялись от диктатуры и с презрением относились к ее пропаганде. Однако те, кто был причастен к коррупции и репрессиям режима, выгодоприобретатели от убийств и грабежей, оказались особенно восприимчивы к намекам на то, что между ними и местью их жертв стоит только Франко. В любом случае для многих из тех, кто служил диктатору в качестве полицейских, гражданских гвардейцев, скромных серенос (ночных сторожей) или портерос (швейцаров), в рамках принадлежности к гигантской бюрократии единой партии Франко «Движение» (Мовимьенто), в ее профсоюзной организации или в огромной сети ее газет и журналов, гражданская война была важнейшей частью их биографии и их системы ценностей. Им предстояло создать то, что в 1970-х годах стало известно как «бункер» – сообщество несгибаемых франкистов, готовых сражаться за ценности гражданской войны на руинах Рейхсканцелярии. Аналогичное и даже еще более опасное обязательство было выдвинуто преторианскими защитниками наследия того, что испанские правые в широком смысле называют «18 июля» (дата военного мятежа 1936 года). С 1939 года армейских офицеров учили в академиях, что вооруженные силы существуют для защиты Испании от коммунизма, анархизма, социализма, парламентской демократии и регионалистов, которые хотели разрушить единство Испании. Соответственно, после смерти Франко «бункеру» и его военным сторонникам предстояло предпринять попытку еще раз уничтожить демократию в Испании – во имя победы националистов в гражданской войне.

Для этих ультраправых усилия националистической пропаганды, направленные на поддержание ненависти времен гражданской войны, возможно, были избыточными. Однако режим явно считал их необходимыми для испанцев, менее лояльных партии, – которые поддерживали Франко пассивно: кто-то совсем неохотно, кто-то с определенным энтузиазмом. Католикам и представителям среднего класса, которых ужасала (нарисованная правой прессой) картина антиклерикализма республиканцев и учиненных ими беспорядков, приходилось закрывать глаза на наиболее неприятные аспекты кровавой диктатуры из-за постоянных и форсируемых напоминаний о войне. Через несколько месяцев после окончания военных действий начала публиковаться объемная «История крестового похода», выходившая еженедельными выпусками. Она прославляла героизм победителей и изображала побежденных как обманутых Москвой: либо как жалких корыстных людишек, либо как помешанных на крови палачей, упивающихся садистскими зверствами. Вплоть до 1960-х годов поток публикаций, многие из которых предназначались для детского чтения, представлял войну как религиозный «крестовый поход» против коммунистического варварства.

За плотно запечатанными границами франкистской Испании побежденные республиканцы и симпатизировавшие им иностранцы отвергли франкистскую интерпретацию, согласно которой гражданская война была битвой сил порядка и истинной религии против еврейско-большевистско-масонского заговора. Вместо этого они методично твердили, что война представляла собой борьбу угнетенного народа, стремящегося к достойной жизни, против сопротивления отсталых землевладельческих и промышленных олигархий Испании и их нацистских и фашистских союзников. К сожалению, разделенные глубокими разногласиями в вопросе о причинах своего поражения, они не сумели представить столь же монолитное и последовательное видение войны, как их оппоненты-франкисты. Результатом стало ослабление их коллективного голоса. Однако вовлеченные в бурные споры о том, удалось бы им победить националистов, разверни они народную революционную войну, за которую выступали анархисты и троцкисты, противопоставляя ее ведению обычных военных действий, за что выступали республиканцы, социалисты и набиравшие силу коммунисты, они чрезвычайно обогатили литературу о гражданской войне в Испании.

После этого в дебаты относительно «войны или революции» вступили сторонники республиканцев, неспособные смириться с поражением левых. В эпоху холодной войны такого рода дискуссии использовались для распространения представления о том, будто именно сталинистское удушение революции в Испании обеспечило победу Франко. Ради пропаганды этой идеи финансируемый ЦРУ Конгресс за свободу культуры спонсировал создание нескольких работ о гражданской войне. Противоестественный союз анархистов, троцкистов и бойцов холодной войны оказался успешен – в результате чего тот факт, что за победу националистов ответственны Гитлер, Муссолини, Франко и Чемберлен, а не Сталин, остался в тени. Тем не менее новые поколения продолжают открывать для себя гражданскую войну в Испании, иногда выискивая параллели с национально-освободительной борьбой во Вьетнаме, на Кубе, в Чили и Никарагуа, а иногда просто стремясь обрести в испанском опыте идеализм и жертвенность, столь очевидно отсутствующие в современной политике.

Значимость гражданской войны для защитников Франко и для левых по всему миру не в полной мере объясняет то внимание, которое испанский конфликт привлекает к себе и сегодня со стороны гораздо более широких социальных групп. Ведь по сравнению со Второй мировой войной, Кореей и Вьетнамом он может показаться мелочью. Как отметил Рэймонд Карр, после Хиросимы или Дрездена бомбардировка Герники кажется «незначительным актом вандализма». И все же это событие вызвало более ожесточенные споры, чем, пожалуй, любой другой инцидент эпохи Второй мировой войны. И дело тут не в силе картины Пикассо, как полагают некоторые, а в том, что Герника стала первым случаем полного уничтожения воздушной бомбардировкой незащищенной гражданской цели. Соответственно, гражданская война в Испании огнем впечатана в европейское сознание не просто как репетиция грядущей большой мировой войны, но и как предвестник открытия шлюзов для новой и ужасающей формы современной войны, внушающей страх.

Мужчины и женщины, рабочие и интеллектуалы ринулись вступать в Интернациональные бригады именно потому, что разделяли коллективный страх перед тем, что может означать поражение Испанской Республики. Левые уже в 1936 году ясно увидели то, что даже демократически настроенные правые на протяжении последующих трех лет предпочитали игнорировать: Испания оказалась последним оплотом против ужасов гитлеризма. В Европе, пока еще не осведомленной о преступлениях Сталина, организованные коммунистами бригады боролись, похоже, за многое из того, что стоило спасать с точки зрения как раз демократических прав и профсоюзных свобод. Добровольцы верили, что, борясь с фашизмом в Испании, они также борются с ним в своих собственных странах. Ретроспективный взгляд на грязную борьбу за власть внутри республиканской зоны между коммунистами, с одной стороны, и социалистами, анархистами и квазитроцкистской Рабочей партией марксистского объединения (ПОУМ), с другой, не в состоянии отменить идеализм людей, причастных к этому. То, что итальянцы и немцы, бежавшие от Муссолини и Гитлера, наконец смогли поднять оружие против своих преследователей – и затем вновь потерпели поражение, воспринималось как подлинная трагедия.

Зациклиться исключительно на ужасах испанской войны и важности защиты от фашизма – значит упустить из виду один из самых позитивных факторов республиканского опыта – попытку втянуть Испанию в двадцатый век. В унылой Европе времен Великой депрессии события, разворачивавшиеся в республиканской Испании, казались захватывающим экспериментом. Знаменитый комментарий Оруэлла подтверждает это: «С первого взгляда было ясно, что тут есть за что сражаться»². Достижения Испанской Республики в сфере культуры и образования были лишь наиболее известными из аспектов социальной революции, оказавшей влияние на современный мир: причем в большей степени, чем Куба в 1960-х годах или Чили в 1970-х годах. Испания не только была рядом – ее социальные эксперименты проходили в контексте всеобщего разочарования неудачами капитализма. К 1945 году борьба против стран «оси» стала ассоциироваться с сохранением старого мира. Между тем во время гражданской войны в Испании борьба с фашизмом еще рассматривалась лишь как первый шаг к построению нового, эгалитарного мира, способного преодолеть Великую депрессию. В данном случае потребности войны и междоусобные конфликты помешали полному расцвету промышленных и аграрных коллективов республиканской зоны. И все же было и есть нечто вдохновляющее в том, как испанский рабочий класс решал двойную задачу – войну против старого порядка и строительство нового. Лидер анархистов Буэнавентура Дуррути лучше всего выразил этот дух, когда сказал канадскому репортеру Пьеру Ван Пассену: «Мы не боимся разрушений, мы унаследуем землю. Буржуазия может взорвать и разрушить свой мир, прежде чем покинет историческую сцену. Но мы несем новый мир в наших сердцах».

Все это, возможно, свидетельствует о том, что интерес к гражданской войне в Испании складывается из ностальгии со стороны современников, придерживавшихся правых и левых взглядов, и политического романтизма со стороны молодежи. В конце концов, есть веские основания представлять гражданскую войну в Испании как «последнее великое дело». Недаром гражданская война вдохновила величайших писателей своего времени так, как ни одна последующая. Однако даже и вынеся за скобки ностальгию и романтизм, невозможно переоценить историческую значимость испанской войны. Помимо воздействия, сравнимого с климатическими изменениями, на саму Испанию, война во многом стала узловым моментом 1930-х годов. Болдуин и Блюм, Гитлер и Муссолини, Сталин и Троцкий сыграли существенные роли в испанской драме. Ось Берлин – Рим была окончательно сформирована в Испании в то же самое время, когда была беспощадно разоблачена несостоятельность политики умиротворения. Это была прежде всего испанская война – или, скорее, серия испанских войн, – однако это было также и великое поле международной битвы фашизма и коммунизма. Полковник фон Рихтгофен практиковал в Стране Басков методы блицкрига, которые он позже отточит в Польше, агенты НКВД же пытались воспроизвести московские процессы над лидерами ПОУМ, поскольку она состояла из диссидентов – антисталински настроенных марксистов, а одним из ее основателей, наряду с Хоакином Маурином, был Андреу Нин, некогда работавший в Москве секретарем Троцкого. Русским помешало лишь то, что испанские республиканцы упорно требовали соблюдать надлежащие судебные процедуры.

Испанский конфликт не лишен своей актуальности и в наши дни. Война отчасти возникла из-за яростного сопротивления привилегированных слоев населения и их иностранных союзников реформистским попыткам либеральных республиканско-социалистических правительств улучшить повседневные условия жизни самых обездоленных членов общества. Параллели с Чили 1970-х годов или Никарагуа в 1980-е годы вряд ли нужно специально подчеркивать. Аналогичным образом та легкость, с которой Испанская Республика оказалась дестабилизирована искусно спровоцированными беспорядками, тревожно резонирует с Италией и той же самой Испанией 1980-х. К счастью, испанская демократия, когда военные, ностальгирующие по франкистской Испании победителей и уничтоженных, попытались в 1981 году свергнуть ее, выжила. Гражданская война в Испании велась также из-за решимости крайне правых в целом и армии в частности подавить баскскую, каталонскую и галисийскую версии национализма. В Испании не было этнических чисток того типа, который наблюдался во время гражданской войны в бывшей Югославии. Тем не менее во время и после войны Франко предпринимал систематические попытки искоренить все остатки местного национализма, политического и языкового. Культурный геноцид, осуществлявшийся кастильским централистским национализмом, пусть и оказался в конечном счете тщетным, все же предоставил основания для того, чтобы сравнивать испанский и боснийский кризисы.

В самой Испании пятидесятая годовщина войны в 1986 году была отмечена почти оглушительным молчанием. Был телевизионный сериал и несколько сдержанных научных конференций. Для одной из них – под названием «Валенсия: столица Республики» – поэт и художник Рафаэль Альберти разработал рекламный плакат на основе республиканского флага – негласно, но, по сути, запрещенного. Никаких официальных торжеств, связанных с юбилейной датой, не проводилось. Это был акт политической сдержанности со стороны социалистического правительства, полностью осознающего «уязвимость чувств» военной касты, воспитанной в условиях франкистского антидемократизма и ненависти. Можно оценить его и более позитивно – как вклад в так называемый пакт забвения (pacto del olvido), молчаливое коллективное согласие подавляющего большинства испанского народа отказаться от любого сведения счетов друг с другом после смерти Франко. Само неприятие насилия гражданской войны и того режима, который она породила, пересилило любые мысли о мести.

На самом деле в 1986 году, в пятидесятую годовщину начала войны, из-за которой Испания на протяжении почти сорока лет страдала от международного остракизма, страна была официально принята в Европейское сообщество. Спустя десять лет угасание франкизма и продолжающееся укрепление демократии стали особенно наглядными – когда испанское правительство при поддержке всех партий предоставило гражданство выжившим членам Интернациональных бригад, сражавшимся с фашизмом во время гражданской войны. Это был желанный, хотя и запоздалый, жест благодарности и примирения, который служит напоминанием о жестокой и кровавой Испании – той, которая, возможно, исчезла навсегда.

Можно было бы ожидать, исходя из сказанного, что к 2006 году страстный интерес к гражданской войне в Испании наконец-то угаснет. На самом деле – ровно наоборот. Только в первые годы двадцать первого века всерьез взялись за решение важной для многих семей проблемы незавершенных дел – поиска мест захоронения, надлежащего перезахоронения и оплакивания умерших. Половина Испании отдала своим мертвым должное более шестидесяти лет назад. А вот то, что другой половине страны до недавнего времени в этом отказывали, является одной из главных причин того, почему гражданская война в Испании по-прежнему способна вызывать страсти.

26 апреля 1942 года правительство Франко начало масштабное расследование под названием «Общее дело» (Causa General). Его непосредственной целью был сбор доказательств правонарушений со стороны республиканцев. Собранные «материалы» включали в себя как документы, так и неподтвержденные слухи. Это было приглашение всем, у кого накопились подлинные обиды: родственникам убитых или тем, кто был заключен в тюрьму или чье имущество было конфисковано или украдено в республиканской зоне, – излить свое желание отомстить. Среди прочего это позволило кому угодно, имеющему личные счеты или жаждущему чьей-то собственности или жены, очернять своих врагов. Хотя процедуры были крайне нестрогими, сделанные заявления, обоснованные или нет, использовались для того, чтобы грубыми красками намалевать обобщенный образ республиканской порочности. Это было частью общей тенденции, которая наблюдалась с июля 1936 года во всех частях националистической зоны, попавших под контроль мятежников. После того как националисты пришли к власти, убитых левыми правых опознали и похоронили с честью и достоинством, с церемониями, которые часто сопровождались актами крайнего насилия в отношении местных левых. Тела особо известных жертв войны, таких как лидер фалангистов Хосе Антонио Примо де Ривера или первоначальный лидер военного переворота генерал Хосе Санхурхо, были эксгумированы, а затем перезахоронены с пышными церемониями.

В ходе этих разнообразных процедур подавляющее большинство жертв преступлений в республиканской зоне оказались идентифицированы и подсчитаны. Их семьи получили возможность оплакать их, и очень часто их имена высекались в местах увековечивания, в криптах соборов или на внешних стенах церквей, на местах их смерти устанавливались кресты или мемориальные доски, а в некоторых случаях в их честь даже назывались улицы. В результате военного переворота в республиканской Испании исчезли структуры правопорядка, и на их восстановление ушло несколько месяцев. Соответственно, зверства в республиканской зоне часто были делом рук преступных элементов или вышедших из-под контроля экстремистов, хотя также, но реже, являлись и результатом преднамеренной политики левых групп, решивших устранить своих политических врагов. Это огромное разнообразие преступлений на протяжении почти сорока лет подавалось пропагандистской машиной победоносного режима, в основном полицейскими, священниками и военными, так, будто это была официальная политика Республики. Все это делалось для того, чтобы оправдать военный переворот 1936 года, спровоцированную им бойню и последующее установление диктатуры. Посредством прессы и радио «Движения», через систему образования, с амвонов испанских церквей пропагандировалась единая, монолитная интерпретация гражданской войны. До 1975 года официальная пропаганда тщательно лелеяла воспоминания о войне и кровавых репрессиях не только для того, чтобы унизить побежденных, но и чтобы непрерывно напоминать победителям, чем они обязаны Франко. Для тех, кто был замешан в сетях коррупции и репрессий режима, это служило напоминанием о том, что Франко и режим нужны им как бастион, защищающий от возвращения их жертв, которые, как они воображали, захотят совершить кровавую месть.

Для тех же, кто находился в левой части политического спектра, ничего и близко похожего на процесс «закрытия дела», не предполагалось. «Пропавших без вести» (desaparecidos) были тысячи, их тела не обнаруживались, обстоятельства их смерти не подтверждались. В отличие от семей националистов, ставших жертвами республиканского насилия, родственники республиканцев, ставших жертвами националистических репрессий, не могли открыто скорбеть, не говоря уже о том, чтобы хоронить своих погибших. Даже после смерти Франко проблема противостояния различных моделей памяти о гражданской войне оставалась чрезвычайно сложной, поскольку ненависть, вызванная войной, продолжала терзать людей на протяжении тридцати семи лет после ее официального окончания. Диктатура навязала монолитное видение прошлого, однако множество других воспоминаний, скрытых и подавленных, никуда не делись. Многие тысячи семей хотели узнать, что случилось с их близкими и если, как они опасались, они были убиты, то где находятся их тела. В первые месяцы перехода к демократии страх новой гражданской войны боролся с желанием узнать больше о республиканском прошлом. В конечном итоге стремление гарантировать восстановление, а затем и укрепление демократии оказалось более весомым как для политиков, так и для большинства простых людей. Формальный отказ от мести, являющийся необходимым условием перемен, был закреплен в политической амнистии не только для тех, кто выступал против диктатуры, но и для тех, кто виновен в преступлениях против человечности, совершенных на службе у диктатуры. Текст амнистии от 14 октября 1977 года был поддержан большинством политических сил. Призраки гражданской войны и франкистских репрессий по-прежнему бродили по Испании, но, чтобы не дать вновь разбередить старые раны, сменявшие друг друга правительства – как консервативные, так и социалистические – действовали предельно осторожно, когда речь шла о финансировании памятных мероприятий, раскопок и исследований, связанных с войной.

Решимость большинства испанского народа обеспечить бескровный переход к демократии и избежать повторения насилий в новой гражданской войне не только пересилила всякое желание мести, но и принесла в жертву стремление к знаниям. Таким образом, «пакт забвения» окутал прошлое завесой молчания в интересах все еще хрупкой демократии. Соответственно, официальные инициативы, направленные на увековечение памяти прошлого, исчислялись единицами, а в системе образования наблюдалась определенная сдержанность в отношении преподавания истории гражданской войны и ее последствий. Тем не менее на местном уровне многие историки продолжали изучать репрессии Франко, составляли списки жертв, и для многих из них упоминание в этих книгах оказалось единственным надгробием или памятником. Несмотря на свою политическую ценность и важность как показателя большой политической зрелости испанского народа, «пакт забвения» не был принят историками. На самом деле, несмотря на «пакт», с самого начала в Ла-Риохе, Каталонии и Арагоне проводились обширные исследования наиболее отвратительных аспектов гражданской войны. В других местах шаткое перемирие с прошлым вскоре было нарушено появлением нескольких важных работ о репрессиях в Андалусии, Эстремадуре, Галисии и других регионах, которые в течение всей войны или ее части находились в зоне влияния националистов. За последние двадцать лет то, что начиналось как ручеек, превратилось в полноводную реку книг, которые, хотя и написаны с самых разных точек зрения, в целом сформировали критический взгляд на офицеров, поднявших восстание в 1936 году.

Помимо потока исторических трудов, в тот же период возникло народное движение за восстановление подлинной истории войны и нюансов диктатуры Франко на местном уровне. Возник ряд организаций и объединений, занимающихся тем, что получило название «восстановление исторической памяти». Тому способствовали несколько факторов. С одной стороны, возникло ощущение, что демократия теперь достаточно консолидирована, чтобы выдержать серьезные дебаты о гражданской войне и ее последствиях. В основе этого лежала также острая необходимость, связанная с осознанием, что сокращается число выживших свидетелей. Не вдаваясь в щекотливый вопрос о том, что существует множество различных исторических воспоминаний об одних и тех же событиях, следует признать, что концепция восстановления памяти оказала глубокое влияние на народ, коллективная память которого на протяжении многих десятилетий находилась как бы за решеткой. Начался процесс, включающий в себя раскопки общих могил, регистрацию показаний выживших и распространение бесчисленных телевизионных документальных фильмов о том, что произошло. Таким образом, сегодня, спустя восемьдесят лет после начала гражданской войны в Испании и ее последствий, вновь ведутся страстные и порой ожесточенные споры.

Нарушение табу, связанного с «пактом забвения», обернулось драматическими и неожиданными последствиями. Создание ассоциаций, занимающихся восстановлением исторической памяти, и усилия по поиску останков пропавших без вести помогли залечить душевные раны многих семей. Газеты регулярно печатают отчеты об эксгумациях. Не проходит и недели, чтобы в каком-либо городе или провинции не был опубликован подробный отчет о репрессиях, а число подтвержденных жертв растет. Действительно, после многих лет занижения этих цифр, сейчас они приближаются к уровням, о которых когда-то говорили потрясенные очевидцы во время и сразу после войны. В некоторых местах были созданы «маршруты памяти», следуя которым можно увидеть места, где происходили зверства или акты сопротивления, что создало огромный дискомфорт не только для виновных или их родственников. Вызванное процессом возмущение охватило не только тех, кто ностальгирует по диктатуре. Недовольство изъявили более широкие слои общества, которые – в долгосрочной перспективе – оказались бенефициарами режима. Именно этой аудитории была адресована серия чрезвычайно успешных исторических полемических работ.

Помимо целой армии занятых серьезными исследованиями ученых появилась небольшая группа пишущих и вещающих авторов, которые подсвистывают со стороны: мол, страдания жертв-республиканцев были значительно меньше, чем утверждается, да и – так или иначе – они ведь сами виноваты в своих страданиях. Соответственно, гражданская война в Испании вновь разворачивается на бумаге. Эти самодеятельные ревизионисты заявляют, будто историографические достижения последних сорока лет во всем их бесконечном многообразии являются результатом зловещего заговора, в который замешаны почти все представители исторической профессии и многие историки-любители. Широкий круг историков, от консерваторов и священнослужителей до либералов и левых, а также региональных националистов, обвиняется в консолидации усилий – с целью навязать монолитную и политически мотивированную интерпретацию истории гражданской войны в Испании и ставшего ее продуктом режима. С точки зрения серьезных исследований ревизионистские работы содержат в себе мало нового. Они реанимируют основные тезисы франкистской пропаганды таких писателей, как Томас Боррас, или агентов тайной полиции – Эдуардо Комина Коломера и Маурисио Карла. В некоторых случаях они даже буквально воспроизводят названия известных франкистских текстов. Единственное, что является новым, – это использование в книгах, на яростных кружковых дебатах (tertulias) или дебатах на радио приема, свойственного реалити-шоу: манеры оскорблять авторов новой историографии, вместо того чтобы вести с ними цивилизованную дискуссию.

Следствием этого стало появление в Испании разъедающей напряженности в ежедневном политическом дискурсе. Основная часть историографии гражданской войны состоит из более или менее серьезных исследовательских работ, которые пользуются, что необычно для такого рода исследований, популярностью. Напротив, работы ревизионистов ставят перед собой как раз ту современную политическую цель, которую они разоблачают в других. Их критика Республики является неявной критикой тех ее ценностей, которые пережили диктатуру или возродились в современной испанской демократии. Это особенно актуально в отношении федералистских элементов нынешней структуры Испании, поскольку ревизионистский гнев был спровоцирован тем фактом, что нынешнее левое коалиционное правительство в Каталонии активно спонсирует расследование репрессий. Ранее правые возмущались успешной каталонской кампанией по возвращению тонн документов, разграбленных франкистами в 1939 году. Эта документация, хранившаяся в Саламанке, изначально была изъята с тем, чтобы искать в ней имена левых и либералов. Гестапо предоставило для этой цели своих архивистов, которые профессионально обрабатывали изъятую на этой и других завоеванных территориях документацию с тем, чтобы составить картотеку, которой можно было пользоваться как инструментом в инфраструктуре репрессий. По мнению яростных антикаталонских ревизионистов, и Республика, и в еще большей степени социалистическое правительство 2004–2011 годов «балканизировали» Испанию. Ревизионисты также получили некоторую подпитку от возрождения в Соединенных Штатах яростного взгляда на гражданскую войну в Испании в духе времен холодной войны: побежденные изображаются как марионетки Москвы. Сама эта точка зрения и тот ответ, который она вызвала у историков Испании и Великобритании, также способствовали продолжающемуся обновлению историографии гражданской войны.

Вполне возможно, что ревизионисты непреднамеренно способствуют консолидации демократии, поскольку гражданская война не перестанет быть призраком на пиру демократии до тех пор, пока не выплеснутся связанные с ней обиды и ненависть. Они подчеркнули срочность стоящей перед нами задачи: не ворошить пепел (это стандартное обвинение в адрес ученых, занимающихся судьбами репрессированных), а расследовать, показывать и помнить, чем на самом деле была гражданская война – не войной добра и зла, какой ее часто представляют публицисты с обеих сторон, а травматическим опытом массовых страданий, в котором было мало победителей и много проигравших. Как заявил недавно один из самых глубоких и вдумчивых историков репрессий, Франсиско Эспиноса Маэстре: «Забвение – это не то же самое, что примирение, а память – это не то же самое, что месть».

Глава 1
Расколотое общество: Испания накануне 1931 года

Гражданская война в Испании уходит корнями глубоко в историю страны. Представление о том, что политические проблемы следует решать посредством насильственных действий, а не дебатов прочно укоренилось в государстве, где на протяжении тысячи лет гражданская война была если не абсолютной нормой, то уж точно не редкостью. Война 1936–1939 годов – четвертый, с 1830-х годов, конфликт такого рода. Религиозная пропаганда «крестового похода» националистов под звуки фанфар увязывала ее с христианской Реконкистой Испании у мавров. С обеих сторон героизм и благородство шли рука об руку с примитивной жестокостью и зверством – словно это был очередной конфликт из средневекового эпоса. И все же, по сути, гражданская война в Испании – это война, прочно укоренившаяся в современности. В силу вмешательства Гитлера, Муссолини и Сталина гражданская война в Испании неизбежно должна была стать определяющим моментом в истории двадцатого века. Однако, оставляя в стороне это международное измерение, бесчисленные испанские конфликты, вспыхнувшие в 1936 году: регионалисты против централистов, антиклерикалы против католиков, безземельные рабочие против латифундистов, рабочие против промышленников, – имеют под собой общий знаменатель. То была борьба общества, испытывающего родовые муки модернизации.

Чтобы понять, как именно Испания подошла к кровопролитию 1936 года, необходимо описать фундаментальное различие между долгосрочными структурными истоками войны и ее непосредственными политическими причинами. За сто лет до 1931 года можно было наблюдать постепенное и чрезвычайно сложное разделение страны на два в целом антагонистических социальных блока. Однако, когда 14 апреля 1931 года была установлена, при всеобщем ликовании, Вторая Республика, мало кто из испанцев, за исключением оторванных от реальности политических флангов – крайне левых и крайне правых, монархистов-заговорщиков и анархистов, полагал, будто проблемы страны можно решить исключительно насильственным путем. Прошло пять лет и три месяца – и вот уже гораздо более значительные слои населения считали, что войны не избежать. Более того, значительная часть из них не сомневалась, что война – благо. Соответственно, необходимо точно установить, что же произошло между 14 апреля 1931 года и 18 июля 1936 года – что-то такое, что поменяло общественные установки. Так или иначе, политическая ненависть, которая поляризовала Вторую Республику в течение этих пяти с четвертью лет, была отражением глубоко укоренившихся конфликтов внутри испанского социума.

Гражданская война стала кульминацией серии неравных сражений между силами реформ и силами реакции, которые доминировали в истории Испании с 1808 года. В новой и новейшей истории Испании наблюдается любопытная закономерность, возникающая в силу постоянного desfase – рассогласованности, отсутствия синхронизации между социальной реальностью и политической структурой власти, ею управляющей. Длительные периоды, в течение которых реакционные элементы пытались использовать политическую и военную власть для сдерживания социального прогресса, неотвратимым образом сменялись вспышками революционной лихорадки. В 1850-х, 1870-х годах, между 1917 и 1923 годами и прежде всего в эпоху Второй Республики предпринимались попытки привести испанскую политику в соответствие с социальной реальностью страны. Это неизбежно подразумевало стремление осуществить фундаментальные реформы, особенно касающиеся земельного вопроса, и обеспечить перераспределение богатства. Усилия такого рода, в свою очередь, провоцировали ответную реакцию – разного рода попытки остановить часы и вернуться к традиционному балансу социальной и экономической власти. Так, прогрессивные поползновения были подавлены генералом О'Доннелом в 1856 году, генералом Павией в 1874 году и генералом Примо де Риверой в 1923 году.

Соответственно, гражданская война 1936–1939 годов представляла собой крайнюю форму попыток реакционных элементов в испанской политике уничтожить любую реформу, которая могла бы угрожать их привилегированному положению. То и дело повторяющийся откат к реакции был следствием сохраняющейся власти старой земельной олигархии – и одновременно слабости прогрессивной буржуазии. Переход к промышленному капитализму в Испании осуществлялся мучительно медленно, развитие шло неравномерно, и поэтому торговый и промышленный классы были невелики и в политическом плане незначительны. Испания не пережила классической буржуазной революции, в рамках которой структуры старого режима подверглись бы слому. Власть монархии, землевладельческого дворянства и Церкви оставалась более или менее незыблемой вплоть до двадцатого века. В отличие от Великобритании и Франции, в Испании не сформировалось демократическое государство, готовое проявлять гибкость в ходе интеграции новых сил и приспосабливаться к серьезным социальным изменениям. Это не значит, что Испания оставалась феодальным обществом – скорее, можно сказать, что правовая основа капитализма была установлена без политической революции. Соответственно, Испания следовала прусскому образцу (с той очевидной разницей, что ее промышленный капитализм был крайне слаб).

Действительно, вплоть до 1950-х годов капитализм в Испании носил преимущественно аграрный характер. Испанское сельское хозяйство чрезвычайно разнообразно с точки зрения климата, культур и систем землевладения. Долгое время существовали области коммерчески успешных мелких и средних фермерских хозяйств, особенно на утопающих в зелени влажных холмах и в долинах северных регионов, где также развернулась индустриализация, – Астурии, Каталонии и Страны Басков. Однако на протяжении всего девятнадцатого века и в первой половине двадцатого доминирующей – в плане политического влияния – силой были в целом крупные землевладельцы. Латифундии, большие поместья, в основном сосредоточены в засушливых центральных и южных регионах Новой Кастилии, Эстремадуры и Андалусии – хотя значительные латифундии обнаруживаются и в Старой Кастилии, особенно в провинции Саламанка. Политическая монополия земельной олигархии периодически вынуждена была сталкиваться с вызовами со стороны подавляемых промышленных и торговых классов – не имевшими особого успеха. Вплоть до периода после окончания гражданской войны городская haute bourgeoisie, поневоле вступив в прагматичную коалицию с крупными латифундистами, оказалась в роли младшего партнера. Несмотря на неравномерную индустриализацию и устойчивый рост национального значения политических представителей северных промышленников, власть оставалась полностью в руках землевладельцев.

В Испании шанс на то, что индустриализация и политическая модернизация произойдут синхронно, всегда был невелик. В первой половине девятнадцатого века прогрессивные импульсы испанской буржуазии, как политические, так и экономические, оказались безапелляционно пресечены. Когда феодальные ограничения на операции с землей были сняты, это – в сочетании с финансовыми проблемами монархии в 1830-х и 1850-х годах – привело к тому, что на рынке оказались огромные участки аристократических, церковных и общинных земель. Это не только ослабило любые стимулы к индустриализации, но еще и, поспособствовав расширению крупных поместий, стало причиной усиления социальной ненависти на юге. Только что высвободившаяся земля подверглась скупке наиболее эффективными из землевладельцев и представителями коммерческой и торговой буржуазии, привлеченными ее дешевизной и социальным престижем. Система латифундий была консолидирована, и новые землевладельцы делали все возможное, чтобы поскорее отбить свои инвестиции. Не желая вкладывать средства в дорогостоящие проекты орошения, они предпочли вместо этого наращивать свою прибыль за счет эксплуатации целых армий безземельных батраков и поденщиков. Уход менее настроенных на социальный конфликт церковников и дворян прежних времен вкупе с огораживанием общинных земель сняли бóльшую часть социальных паллиативов, которые до сих пор удерживали страдающий от нищеты юг от потрясений. Патернализм сменился репрессиями, была создана Гражданская гвардия, сельская вооруженная полиция, чьей главной функцией стала охрана крупных поместий от рабочих, которые на них трудились. Таким образом, следствием укрепления земельной олигархии оказалось обострение взрывоопасной социальной ситуации, в рамках которой реакционные тенденции собственников усугублялись. В то же время закачивание капитала, принадлежавшего торговцам из крупных морских портов и мадридским банкирам, в земельные участки, естественным образом ослабило интерес новых собственников к модернизации.

Непрекращающиеся инвестиции в землю и широкое распространение брачных союзов между городской буржуазией и земельной олигархией привело к ослаблению сил, приверженных реформам. Слабость испанской буржуазии в качестве потенциально революционного класса стала особенно очевидной в период между 1868 и 1874 годами, кульминацией которого был хаос Первой Республики. В середине века рост населения, увеличивший спрос на землю, выталкивал неквалифицированных работников в города, где они вливались в толпы безработных, крайне чувствительных к росту цен на хлеб. Не менее отчаянным оставалось положение городского низшего среднего класса: учителей, чиновников и лавочников. Наихудшими, по-видимому, были условия, сложившиеся в каталонской текстильной промышленности – с ее полным набором ужасов зарождавшегося капитализма: длинный рабочий день, детский труд, скученность и низкая заработная плата. В 1860-х годах, в связи с Гражданской войной в США, прекращение поставок хлопка привело к росту безработицы. Одновременно закончился бум железнодорожного строительства, и благодаря сочетанию всех этих факторов городской рабочий класс оказался на грани отчаяния. В 1868 году это народное недовольство вошло в резонанс с движением среднего класса и военных, недовольных клерикальными и ультраконсервативными устремлениями монархии. В результате нескольких пронунсиамьенто, военных переворотов, совершенных либеральными армейскими офицерами, усугубленных городскими беспорядками, королеву Изабеллу II свергли с трона в сентябре 1868 года. При этом два движения, по сути, были антагонистичны друг другу. Либералы пришли в ужас, обнаружив, что их конституционалистское восстание пробудило революционные настроения в массах. Ситуация еще сильнее обострилась, когда вспыхнуло восстание в самой богатой из сохранившихся колоний Испании, на Кубе. Избранный вместо Изабеллы II монарх Амадей Савойский, не понимая, что делать, отрекся от престола в 1873 году. В образовавшемся после ряда восстаний рабочего класса вакууме была установлена Первая республика – недопустимая угроза установившемуся порядку. В декабре 1874 года армия расправилась с ней.

Во многих отношениях 1873–1874 годы стали для Испании тем же, чем 1848–1849 годы для других частей Европы. Набравшись было смелости бросить вызов старому порядку, буржуазия испугалась призрака пролетарских беспорядков – и отказалась от своих реформаторских устремлений. Когда армия восстановила монархию, призвав Альфонсо XII, реформы были обменяны на социальный мир. Последующее соотношение сил между земельной олигархией, городской буржуазией и прочим населением замечательно отразилось в политической системе монархической реставрации 1876 года. Две политические партии, Консервативная и Либеральная, представляли интересы двух частей земельной олигархии – соответственно виноделов и владельцев оливковых рощ юга и производителей пшеницы центра. Отличия между ними сводились к минимуму. Обе были монархистскими, линия различия проходила в отношении не к социальным вопросам, а к проблеме свободной торговли и, в гораздо меньшей степени, к религии. Промышленная буржуазия севера в этой системе оказалась едва представлена, но до поры до времени была удовлетворена самой возможностью сосредоточиться на экономической экспансии в атмосфере стабильности. Каталонские текстильные предприниматели, скорее, поддерживали либералов – в силу общей заинтересованности в ограничительных тарифах; тогда как баскские экспортеры железной руды склонялись к поддержке консервативных сторонников свободной торговли. Ситуация стала меняться в двадцатом веке, когда обеим силам удалось организовать свои собственные партии.

За рамками двух крупных олигархических партий найти законное выражение каким-либо политическим устремлениям было практически невозможно. Либеральные и консервативные правительства сменяли друг друга словно на автомате. Если результаты не фальсифицировались в Министерстве внутренних дел, их «рисовали» на местном уровне. Система фальсификации выборов опиралась на социальную власть местных городских боссов, или касиков (южноамериканское индейское слово, означающее «вождь»). В северных районах мелкого землевладения касик обычно был ростовщиком, одним из крупных землевладельцев, юристом или даже священником, которому мелкие фермы выплачивали ипотечные кредиты. В районах крупных латифундистских имений, Новой Кастилии, Эстремадуре или Андалусии, касик был землевладельцем или его агентом, определявшим, кто получит работу и, следовательно, не будет голодать. Система касикизма давала гарантию, что узкие интересы, представленные в системе, никогда не будут подвергаться серьезной угрозе.

Порой чрезмерно усердные чиновники на местном уровне обеспечивали большинство, превышающее 100﹪ электората. Ни у кого не вызывало удивления, что результаты публиковались до проведения выборов. С каждым новым десятилетием, однако, осуществлять фальсификации привычными методами становилась все труднее, и, если необходимое количество голосов крестьян не удавалось собрать, касики, по имеющимся свидетельствам, попросту регистрировали в качестве избирателей умерших, внося в списки имена, взятые с могил на местном кладбище. В результате политика превратилась в менуэт, исполняемый небольшим привилегированным меньшинством. Характер политики в период касикизма можно проиллюстрировать знаменитой историей о касике Мотриля в провинции Гранада. Когда из столицы провинции прибыла карета с результатами выборов, бумаги доставили в местное казино (частный клуб). Там, пролистывая документы, касик произнес в сторону ожидающих зевак буквально следующее: «Мы, либералы, были убеждены, что победим на этих выборах. Однако воля Божья распорядилась иначе». Длительная пауза. «Похоже, что на этот раз победили мы, консерваторы». Исключенным из организованной политики голодным массам оставался лишь выбор между апатией и насилием. Неизбежные вспышки протеста непредставленного большинства гасились силами правопорядка, Гражданской гвардией и – в моменты наивысшего напряжения – армией.

Однако вызовы системе нарастали, они были связаны с мучительно медленным, но неостановимым прогрессом индустриализации и с присущей экономике латифундий жестокой социальной несправедливостью. 1890-е годы стали периодом экономической депрессии, которая усугубила недовольство низших классов, особенно в сельской местности. Земельный голод порождал все более отчаянное желание перемен, особенно с учетом того, что работники с юга попадали под влияние анархизма. Первый интернационал в ноябре 1868 года направил в Испанию Джузеппе Фанелли, итальянского ученика русского анархиста Михаила Бакунина. Благодаря своему вдохновляющему ораторскому искусству он быстро обзавелся собственными апостолами, которые несли свет анархизма из одной деревни в другую. Послание о том, что землю, справедливость и равенство следует захватить посредством прямого действия, нашло отклик в среде голодающих поденщиков, или батраков, вселило в них новые надежды, поставило новые цели и придало новый импульс до того лишь спорадическим сельским бунтам. Пламенные неофиты, обращенные Фанелли в анархистскую веру, принимали участие во вспышках случайного насилия, поджогах урожая и забастовках. Периоды апатии сменились серией революционных вспышек – пусть плохо организованных и легко подавляемых.

От прямого действия до индивидуального террора оставался всего шаг. Вера, что любое действие против тирании государства является законным, привела к росту уровня социального насилия. В январе 1892 года армия батраков, вооруженная лишь косами и палками, но терзаемая голодом, вторглась в город Херес и какое-то время удерживала его – хотя затем была изгнана полицией и Гражданской гвардией. Анархизм постепенно укоренился в небольших мастерских сильно фрагментированной каталонской текстильной промышленности, и по провинции прокатилась волна взрывов, спровоцировавших ответные жестокие репрессии со стороны сил правопорядка. В августе 1897 года после волны массовых арестов и применения пыток молодым итальянским анархистом был убит премьер-министр Испании Антонио Кановас дель Кастильо. Массовая кампания против пыток заключенных-анархистов в барселонской тюрьме Монжуик, испанской Бастилии, принесла славу демагогу-радикалу Алехандро Леррусу.

Система пережила потрясение в 1898 году в связи с поражением в войне с США и потерей остатков империи, включая Кубу. Эти события оказали катастрофическое воздействие на испанскую экономику, особенно на Каталонию, для продукции которой Куба была гарантированным рынком сбыта. Барселона стала ареной постоянно вспыхивающих забастовок и актов терроризма как со стороны анархистов, так и со стороны правительственных агентов-провокаторов. Однако к началу века локомотивами современной капиталистической экономики сделались текстильная и химическая промышленность Каталонии, металлургические заводы Страны Басков и шахты Астурии – притом что испанская экономика в целом оставалась по своей сути аграрной. Астурийский уголь был ниже качеством и дороже британского. Ни каталонский текстиль, ни баскские чугун и сталь не могли конкурировать с британской или немецкой продукцией на международном рынке, и их рост сдерживался бедностью внутреннего рынка Испании. Тем не менее даже ограниченный рост этих отраслей на севере привел к появлению боевого промышленного пролетариата. Промышленное развитие послужило также толчком к зарождению в Каталонии и Стране Басков националистических движений, рожденных недовольством тем, что баски и каталонцы платили очень большую долю налогов в испанскую казну, но имели мало влияния – или не имели вовсе – в правительстве, где доминировала аграрная олигархия. В 1901 году каталонская партия, известная как Регионалистская лига, одержала свою первую победу на выборах.

На протяжении двух десятилетий перед Первой мировой войной рабочая аристократия печатников и квалифицированных рабочих строительной и металлообрабатывающей промышленности Мадрида, сталелитейщики и рабочие верфей Бильбао, шахтеры Астурии пополняли собой ряды Испанской социалистической рабочей партии (ИСРП), основанной в 1879 году, и связанной с нею профсоюзной организации – Всеобщего союза трудящихся (ВСТ). Однако перспектива достичь всеобщего единства в рамках организованного рабочего движения оказалась перечеркнута в 1899 году, когда социалисты приняли решение перенести штаб-квартиру ВСТ из промышленной столицы, Барселоны, в столицу административную – Мадрид. Для многих каталонских рабочих выбор в пользу социалистов теперь стал практически невозможен. Более того, ИСРП, опиравшаяся на ригидный и упрощенный французский марксизм, навязанный тяжелой рукой жесткого лидера партии Пабло Иглесиаса, оказалась крайне маломаневренной. Это была партия изоляционистская в социальном плане, стоявшая на том, что рабочей партии следует бороться за интересы только рабочих, – и убежденная в неизбежности революции, к которой, конечно, не готовилась.

Традиционное господство в политическом истеблишменте представителей земельной олигархии, таким образом, постепенно подрывалось промышленной модернизацией, но уступать сами те не собирались. Помимо разного рода вызовов, представленных могущественными промышленниками и организованным рабочим движением, более интеллектуально фундированную оппозицию системе составляла небольшая, но влиятельная группа республиканцев из среднего класса. Наряду с выдающимися интеллектуалами, такими как философ Мигель де Унамуно и автор романов Висенте Бласко Ибаньес, все более заметными становились новые динамичные политические группировки. В Астурии умеренный либерал Мелькиадес Альварес, создав в 1912 году Реформистскую партию, вел работу, направленную на демократизацию монархической системы. Связанный с модернизацией проект Альвареса привлек к себе многих молодых интеллектуалов, которые позже обретут известность в эпоху Второй Республики, в частности широко образованного литератора Мануэля Асанью, который стал живым воплощением как современности, так и европейской Испании далекого будущего.

Рост республиканского движения убедил некоторых в ИСРП, в частности молодого астурийского журналиста Индалесио Прието, в необходимости установления либеральной демократии, и поэтому они боролись за избирательный союз с республиканцами из среднего класса. В Бильбао Прието увидел, что в одиночку социалисты мало что могут сделать, в то время как в союзе с республиканцами они могут обеспечить себе успех на выборах. Поддержка им электорального сотрудничества республиканцев и социалистов в 1909 году открыла долгосрочную перспективу построения социалистического движения на основе парламентаризма и одновременно втянула его в конфликт с другими лидерами, такими как вице-президент ВСТ Франсиско Ларго Кабальеро, сторонник стратегии конфронтационных забастовочных действий. Сотрудничество республиканцев и социалистов стало основой потенциального успеха ИСРП. И действительно, сам Пабло Иглесиас был в 1910 году избран в парламент. Однако Прието сделался объектом вечной ненависти Ларго Кабальеро, чья злоба на протяжении многих лет будет отравлять его существование и в конечном итоге обернется для Испании разрушительными последствиями.

Другим республиканским движением, которое выглядело для системы опасным, было детище наглого мошенника Алехандро Лерруса. Взрослая жизнь Лерруса, уроженца Кордовы, началась с того, что он, уклонившись от службы в армии, проиграл в казино деньги, предназначенные для оплаты обучения в военной академии. Как журналист он вознесся к славе в 1893 году благодаря одержанной по случайности победе в дуэли с редактором газеты. Его разоблачения пыток в тюрьме Монжуик принесли ему популярность среди читателей. Навыки демагога обеспечили ему лидирующие позиции в массовом республиканском движении в трущобах Барселоны, а способности организатора позволили выстроить внушительную избирательную машину. Выяснилось, что Леррус получал деньги от центрального правительства – обычная практика в эпоху, когда политики платили газетам за продвижение или, наоборот, замалчивание тех или иных новостей. Это породило широко распространенное мнение, будто его подстрекательская активность в Барселоне была инспирированной Мадридом операцией, цель которой состояла в том, чтобы расколоть анархо-синдикалистские массы и подорвать находившееся на подъеме движение каталонского национализма. Вряд ли, однако, даже самый изощренный правительственный фонд с неограниченными возможностями для подкупа смог бы добиться того, чего добился этот политик. Чтобы стать «императором Паралело», района Барселоны, где бал правили нищета, преступность и проституция, требовалась все же подлинная привлекательность, которую никак не состряпаешь искусственным образом в мадридских офисах. Леррус добивался расположения масс во многом благодаря чуть ли не порнографическим приемам антиклерикальной демагогии: он призывал своих последователей, «молодых варваров», убивать священников, грабить и сжигать церкви и «освобождать» монахинь. Подначивая рабочих, недавно переселившихся в город, Леррус апеллировал к их нутряному антиклерикализму. Для них Церковь была защитницей бессовестно несправедливого общественного уклада, укоренившегося в сельской местности, от которого они и бежали.

Таким образом, первое десятилетие двадцатого века стало взрывоопасным коктейлем из проявляемой землевладельцами и промышленниками непримиримости и подрывной деятельности разномастных социалистов, анархистов, радикалов, умеренных республиканцев и региональных националистов. То был период, когда быстрая, но неравномерная индустриализация и частичная организация рабочего движения наложилась на шок, связанный с крупной постимперской травмой. Взбудораженная и разочарованная поражением на Кубе армия обратилась внутрь страны, твердо намеренная не проигрывать больше никакие сражения, и сделалась одержима защитой национального единства и существующего общественного порядка. Соответственно, офицерский корпус становился все более враждебен как к левым, так и к региональным националистам, которых воспринимал как сепаратистов. В ноябре 1905 года ориентированная на консервативные ценности, централистская и постоянно уязвляемая шпильками каталонской антимилитаристской прессы армия стряхнула с себя послевоенный позор, осуществив нападение трехсот офицеров на помещение сатирического журнала ¡Cu-cut! и каталонской газеты La Veu de Catalunya, в ходе которого сорок шесть человек получили серьезные ранения. Чтобы успокоить армию, правительство ввело закон о подсудности, который установил, что любого рода критика армии, монархии или Испании как таковой обернется для виновных необходимостью иметь дело с системой военной юстиции. Это был опасный шаг в процессе, в ходе которого офицерский корпус стал считать себя высшим арбитром в политике. Более того, испанская армия не была готова к тому, чтобы просто защищать конституционный режим, упадок которого вызывал у нее презрение. Она надеялась проявить себя в новом имперском проекте в Марокко, который стал возможен в связи с британскими намерениями создать испанский буфер против французского экспансионизма на южных берегах Гибралтарского пролива. Однако, крайне плохо подготовленная, новая авантюра лишь подогрела массовую враждебность народа к рекрутчине, так что в итоге ненависть военных к левым стала еще сильнее. Леррус же после 1905 года как раз начал терять поддержку – именно в силу той абсолютной откровенности, с которой он выражал свое промилитаристское и централистское отвращение к каталонизму.

Нестабильность ситуации ярко проявилась в ходе событий, которые произошли в Барселоне в июле 1909 года и стали известны как Semana Trágica – «Трагическая неделя». Колониальная катастрофа 1898 года подпитывала широко распространенный пацифизм рабочего класса и стала фактором, лишившим Испанию – в отличие от Франции или Великобритании, Германии или Италии – возможности использовать империалистические авантюры, чтобы отвлекать внимание от внутреннего социального конфликта. Увязание Испании в Марокко большинство людей воспринимало как сугубо личное предприятие короля и владельцев железных рудников. В 1909 году правительство консерватора Антонио Мауры под давлением как армейских офицеров, близких к Альфонсо XIII, так и инвесторов, в чьи интересы входили рудники, отправило экспедиционные силы для расширения марокканских владений Испании, чтобы обеспечить контроль над некоторыми важными месторождениями полезных ископаемых. Большое количество резервистов, в основном женатых мужчин с детьми, были призваны и отправлены из Барселоны. Необученная и плохо экипированная испанская армия потерпела поражение от рифийцев, марокканских берберов, в битве при Барранко-дель-Лобо. В Мадриде, Барселоне и городах с железнодорожными станциями, откуда призывники отправлялись на войну, прошли антивоенные демонстрации. 26 июля в Барселоне вспыхнула всеобщая забастовка. Генерал-капитан региона квалифицировал ее как восстание и объявил военное положение. В ответ горожане принялись возводить баррикады, и протесты против призыва переросли в антиклерикальные беспорядки и сожжение церквей. Движение было подавлено с использованием артиллерии. Множество людей подверглись заключению, впоследствии 1725 из них были отданы под суд, пятеро – приговорены к смертной казни. С точки зрения военных, эти репрессии были необходимы, поскольку беспорядки были связаны с антимилитаризмом, антиклерикализмом и каталонским сепаратизмом. В этом плане проявившаяся в ходе «Трагической недели» враждебность военных и представителей рабочего движения по отношению друг к другу стала прообразом жестоких столкновений гражданской войны.

«Трагическая неделя», безусловно, подтолкнула Испанию к конфликтам 1930-х годов и в аспекте, связанном с развитием анархистского движения. Промилитаристская позиция Лерруса выявила мошеннический характер его радикализма и привела к тому, что большая часть его «молодых варваров» отдрейфовала в сторону анархизма. Осенью 1910 года различные анархистские группы объединились, чтобы сформировать анархо-синдикалистский профсоюз, известный как Национальная конфедерация труда (НКТ). Новая организация отвергла как индивидуальный террор, так и парламентскую политику, выбрав вместо этого революционный синдикализм. Так возникнет центральное противоречие, которое станет препятствовать деятельности организации на протяжении всего ее существования. С одной стороны, она будет функционировать как обычный профсоюз, защищающий интересы своих членов в рамках существующего порядка, и в то же время выступать за прямые действия, направленные на свержение этой системы. Участие ее членов в насильственных актах промышленного саботажа и забастовках приведет к тому, что новую организацию вскоре объявят вне закона.

Удивительно, однако, что инициаторами следующего взрыва стали не сельские анархисты или городской рабочий класс, но промышленная буржуазия. Тем не менее, едва начался кризис, проявившиеся пролетарские амбиции поляризовали испанскую политическую жизнь резче и острее, чем когда-либо. Геометрическая симметрия системы Реставрации – с политической властью, сосредоточенной в руках тех, кто одновременно имел монополию на экономическую власть, – и без того находившаяся под давлением, с началом Первой мировой войны оказалась разрушена. Политические страсти накалились не только из-за ожесточенных дебатов, должна ли Испания вмешиваться и на чьей стороне (усугубивших растущие разногласия внутри Либеральной и Консервативной партий), но и в связи с масштабными социальными потрясениями, последовавшими за войной. Тот факт, что Испания не участвовала в войне, поставил ее в экономически привилегированное положение: это позволило стране снабжать как Антанту, так и Центральные державы сельскохозяйственной и промышленной продукцией. Владельцы угольных шахт Астурии, баскские сталелитейные бароны и судостроители, каталонские текстильные магнаты – все они пережили невероятный бум, ставший первым резким взлетом испанской промышленности. Баланс сил внутри экономической элиты несколько сдвинулся. Интересы аграриев по-прежнему учитывались в первую очередь, но промышленники больше не собирались терпеть свое подчиненное политическое положение. Их недовольство достигло апогея в июне 1916 года, когда либеральный министр финансов Сантьяго Альба попытался ввести налог на ставшие притчей во языцех военные прибыли промышленности севера, проигнорировав возможность реализовать параллельные шаги, связанные с урезанием прибылей, полученных аграриями. Хотя этот шаг был заблокирован, он еще раз подчеркнул феноменальное высокомерие земельной элиты – и стал катализатором попытки промышленной буржуазии провести политическую модернизацию.

Недовольство баскских и каталонских промышленников и так уже заставляло их бросить вызов испанскому истеблишменту: они спонсировали свои региональные движения – Баскскую националистическую партию (БНП) и Регионалистскую лигу. Лидер Лиги, дальновидный каталонский финансист Франсеск Камбо, выступил в качестве представителя промышленников и банкиров. Он считал, что для предотвращения крупных революционных потрясений необходимы решительные действия. Теперь реформаторский импульс промышленников, обогатившихся на военных заказах, вошел в резонанс с отчаянной потребностью в переменах со стороны пролетариата, чье экономическое положение война ухудшила. Промышленный бум засасывал сельскую рабочую силу в города, где царил ранний капитализм со всеми его ужасами. Это было особенно актуально для Астурии и Страны Басков. В то же время массовый экспорт создал дефицит товаров первой необходимости, резко подняв инфляцию и обрушив уровень жизни. После ряда драматических хлебных бунтов социалистический ВСТ и анархо-синдикалистская НКТ объединили усилия в надежде, что совместная всеобщая забастовка позволит добиться проведения свободных выборов, а затем и реформ. И пока промышленники и рабочие настаивали на переменах, офицеры среднего звена в армии протестовали против низкого жалованья, устаревшей системы продвижения по службе и политической коррупции. Странный и недолговечный союз возник отчасти из-за непонимания политической позиции армии.

Недовольство военных было связано с разделением внутри армии между теми, кто добровольно пошел воевать в Африку, – африканистами – и теми, кто остался на полуострове, – пенинсулярами. Для воевавших в Африке риски были огромными, однако и преимущества в виде острых ощущений и быстрого продвижения по службе – тоже значительными. Лишения и ужасы войны с марокканскими племенами «брутализировали» воинственных африканистов, которые воспринимали себя как героический отряд воинов, доказавших своей безоглядной готовностью защищать марокканскую колонию, что они – единственные, кого беспокоили судьбы Родины. Задолго до создания Второй Республики эти настроения переросли в презрение к профессиональным политикам, к пацифистским левым массам и в определенной степени к пенинсулярам. Материк обеспечивал более комфортное, но скучное существование с продвижением по службе только строго по старшинству. Когда в связи с инфляцией военного времени уровень жалованья устремился вниз, как и зарплаты у гражданских лиц, среди пенинсуляров возникло негодование против африканистов, которые быстрее продвигались по службе. Пенинсуляры создали Военные хунты обороны, что-то вроде профсоюзов, цель которых была защитить систему старшинства и добиться лучшей оплаты.

Жалобы Хунт были изложены на языке реформ, который вошел в оборот после потери Испанией империи в 1898 году. Интеллектуальное движение, известное как «Возрождение», связывало поражение 1898 года с политической коррупцией. В конечном счете на «Возрождение» могли опираться как правые, так и левые, поскольку среди его сторонников были как те, кто стремился смести выродившуюся систему касикизма посредством демократических реформ, так и те, кто планировал просто сокрушить ее авторитарным решением «железного хирурга». Однако в 1917 году офицеры, которые повторяли пустые клише «Возрождения», были провозглашены номинальными главами великого национального движения за реформы. На короткий момент рабочие, капиталисты и военные объединились во имя очищения испанской политики от коррупции касикистов. Если бы движение смогло создать политическую систему, способную обеспечить социальную перестройку, гражданская война оказалась бы ненужной. Однако вышло так, что великий кризис 1917 года лишь укрепил власть прочно угнездившейся земельной олигархии.

Несмотря на то что риторика призывов к реформам в целом совпадала, глубинные интересы рабочих, промышленников и офицеров противоречили друг другу, и система выживала, умело эти различия эксплуатируя. Премьер-министр, хитроумный консерватор Эдуардо Дато, удовлетворил экономические требования офицеров и повысил в званиях главарей Хунт. Затем он спровоцировал забастовку железнодорожников – сторонников социалистов, вынудив ВСТ действовать до того, как НКТ была готова. Теперь, примирившись с системой, армейские офицеры – как пенинсуляры, так и африканисты – были рады защитить ее в августе 1917 года и среди прочего давить бастующих социалистов, что они и сделали со значительным кровопролитием. Встревоженные перспективой выхода на улицы воинственно настроенных рабочих, промышленники отказались от собственных требований политической реформы и, соблазненные обещаниями экономической модернизации, в 1918 году объединились в национальное коалиционное правительство – и с либералами, и с консерваторами. Промышленная буржуазия снова отказалась от своих политических устремлений и объединилась с землевладельческой олигархией из страха перед низшими классами. Хотя коалиция просуществовала недолго, она стала свидетельством некоторого улучшения положения промышленников в том реакционном союзе, где по-прежнему доминировали земельные интересы.

К 1917 году Испания была разделена еще резче, чем прежде, на две враждующие социальные группы: землевладельцы и промышленники, с одной стороны, рабочие и безземельные сельскохозяйственные трудящиеся, с другой. Лишь одна многочисленная социальная группа так и не нашла, к кому окончательно присоединиться в этом широком расколе, – крестьяне-середняки, владельцы небольших земельных участков. Примечательно, что в годы до и во время Первой мировой войны предпринимались попытки мобилизовать крестьян-католиков на защиту интересов крупных землевладельцев. Более дальновидные землевладельцы, обеспокоенные успехом анархизма и социализма в среде городских рабочих, стремились остановить распространение этой «бациллы» в сельскую местность. Контрреволюционные синдикаты финансировались землевладельцами с 1906 года, но системность этот процесс приобрел после 1912 года – благодаря энергичной группе так называемых социальных католиков во главе с Анхелем Эррерой, серым кардиналом политического католицизма в Испании до 1936 года. Пользуясь в качестве инструмента организацией решительных социальных христианских активистов – Национальной католической ассоциацией пропагандистов, Эррера помог создать ряд провинциальных Католических аграрных федераций, которые стремились предотвратить поворот обедневших фермеров влево, предлагая им кредитные линии, агрономическую экспертизу, складские помещения и технику в обмен на лояльность идеям яростного антисоциализма. Многие из тех, кого удалось завербовать, сыграли важную роль в 1930-х годах, когда земельная олигархия оказалась вынуждена искать более современные формы защиты: сначала они голосовали за легалистские партии правых во время Второй Республики, а затем сражались за Франко.

Однако после кризиса 1917 года существующему порядку удалось выжить отчасти благодаря организационной наивности левых и еще больше за счет готовности власти прибегнуть к насильственным действиям репрессивного характера. Основание Коммунистического интернационала (Коминтерна) в марте 1919 года вселило в испанские правящие классы тот же страх перед большевизмом, что поразил все европейские страны. Городские социалисты потерпели в 1917 году поражение – но на этом наступление на систему вовсе не было свернуто. Между 1918 и 1921 годами – так называемое «большевистское трехлетие» – анархистские поденщики юга приняли участие в серии восстаний. Подавленные в конечном итоге объединенными усилиями Гражданской гвардии и армии, забастовки и захваты земель этого периода усилили социальное недовольство сельского юга. Одновременно вступали в конфликт с системой и городские анархисты. Северные промышленники, не сумевшие вложить свои военные прибыли в современные предприятия и увеличение производительности труда, сильно пострадали, вынужденные по окончании войны вновь конкурировать с иностранцами. Каталонцы, в частности, пытались преодолеть спад путем урезания заработной платы и увольнений. Против забастовщиков они использовали тактики локаута и вооруженных боевиков. Анархисты отвечали тем же, и с 1919 по 1921 год улицы Барселоны стали свидетелями раскручивания спирали террора: провокации чередовались с репрессиями. Разногласия в ИСРП по вопросу о вступлении в Коминтерн привели к фракционному расколу, когда более радикальные элементы сформировали в ноябре 1921 года Коммунистическую партию. Влияние коммунистов ощутилось моментально – в серии забастовок на угольных шахтах Астурии и в баскской металлургической промышленности. Сделалось очевидным, что политика Реставрации больше не является адекватным механизмом для защиты экономических интересов правящих классов. Более того, доверие к системе было поколеблено сокрушительным поражением испанских войск от марокканских племен при Аннуале в июне 1921 года.

23 сентября 1923 года генерал Мигель Примо де Ривера совершил государственный переворот. На первый взгляд, Примо пришел к власти, чтобы положить конец беспорядкам и избавить короля от необходимости публично выслушивать морали об его ответственности за Аннуаль. Однако, будучи генерал-капитаном Барселоны и близким другом каталонских текстильных баронов, Примо полностью осознавал исходившую от анархистов угрозу для них. Более того, у него самого, выходца из семьи крупных землевладельцев на юге, был опыт подавления крестьянских восстаний 1918–1921 годов. Таким образом, он оказался идеальным преторианским защитником коалиции промышленников и землевладельцев, консолидировавшейся в ходе великого кризиса 1917 года. Первоначально его диктатура пользовалась двумя существенными преимуществами – всеобщее отвращение к хаосу предыдущих шести лет и подъем в европейской экономике. Он запретил анархистское движение и заключил сделку с ВСТ, предоставив тому монополию на профсоюзную деятельность. Масштабная программа общественных работ, подразумевавшая значительную модернизацию испанского капитализма и создание инфраструктуры коммуникаций, которая принесет плоды только тридцать лет спустя, создавала впечатление, будто свобода обменивается на процветание.

Диктатура Примо де Риверы в последующие годы считалась золотым веком испанского среднего класса и стала центральным мифом реакционного правого крыла. Парадоксально, однако, что в краткосрочной перспективе она дискредитировала саму идею авторитаризма в Испании. Это мимолетное явление родилось отчасти из-за неспособности Примо использовать экономическую передышку для создания надежной политической замены дряхлой конституционной монархии, однако еще более непосредственно оно связано с его собственным отходом от тех могущественных сил, которые изначально его поддерживали. Гениальный эксцентрик, известный своим фальстафовским подходом к политической жизни, он правил благодаря своему таланту импровизировать, и это внушало наблюдателям впечатление, что он сам несет вину за неудачи своего режима. Хотя к 1930 году, похоже, не осталось ни одного слоя в испанском обществе, которого Примо бы не оскорбил, его наиболее серьезными ошибками были те, что оттолкнули промышленников, землевладельцев и армию. Армейских офицеров возмутили его попытки стандартизировать механизм продвижения по службе. Каталонская буржуазия ополчилась на него из-за попытки ограничить их регионалистские устремления. Северные промышленники были еще больше разгневаны крахом песеты в 1928 году, который они приписали его разгоняющим инфляцию государственным расходам. Видимо, ключевая для Примо поддержка со стороны землевладельцев сошла на нет в момент, когда были предприняты попытки ввести арбитражные комитеты по заработной плате и условиям труда в сельской местности. В конце января 1930 года Примо ушел в отставку.

О том, чтобы вернуться к политической системе, существовавшей до 1923 года, не могло быть и речи. Помимо того, что к моменту прихода Примо к власти она перестала выглядеть приемлемой, произошли существенные изменения в самом составе тех, кто ей служил. На старшее поколение политиков оказали влияние смерти, старость и, прежде всего, негодование по поводу бесцеремонного отказа короля от Конституции в 1923 году. Из молодых людей некоторые выбрали республиканское движение – отчасти из-за досады, отчасти в силу убеждения в том, что политические перспективы проглядываются именно в этом направлении. Другие, особенно те консерваторы, которые довели авторитарные импликации «Возрождения» до логической крайности, всецело отдались службе диктатору. Для них пути назад не было. Полученный в эпоху Примо опыт укрепил их во мнении, что единственным возможным решением проблем, с которыми сталкиваются правые, является военная монархия. Им предстояло сформировать генеральный штаб крайне правых во Второй Республике и обеспечить большую часть идеологического содержания режима Франко.

От отчаяния Альфонсо XIII обратился к другому генералу, Дамасо Беренгеру. Он проводил политику мягкой диктатуры (подрываемую республиканскими заговорами, волнением рабочего класса и подстрекательством к военному мятежу), неумело пытаясь нащупать способ вернуться к конституционной монархии. 12 апреля 1931 года правительством его приемника, адмирала Хуана Баутисты Аснара, были проведены муниципальные выборы, по результатам которых социалисты и либеральные республиканцы из среднего класса одержали победу в главных городах, тогда как монархисты – только в сельской местности, где доминирование боссов локального масштаба, касиков, оставалось незыблемым. Осознав, что на лояльность как армии, так и Гражданской гвардии полагаться нельзя, король последовал рекомендации своих советников уйти изящно, прежде чем его вышвырнут силой. В том, что военные заняли именно эту позицию, отразились надежды значительной части высших классов на то, что, пожертвовав королем, можно будет сдержать стремления к переменам как прогрессивной буржуазии, так и левых. Без некоторых уступок в области земельной реформы такого рода намерение выглядело заведомо неосуществимым.

Конфликты «большевистского трехлетия» были подавлены репрессиями в 1919–1920 годах и диктатурой Примо де Риверы, но они продолжали тлеть. Насилие тех лет положило конец непростому modus vivendi аграрного юга. Репрессии усилили ненависть батраков к крупным землевладельцам и управляющим поместьями. Сами же землевладельцы возмущались непокорством поденщиков, которых они и за людей-то не считали. Соответственно, те элементы патернализма, которые ранее кое-как смягчали ежедневную жестокость жизни батраков, внезапно исчезли. Сбор упавших на землю плодов или колосьев, водопой скота, даже сбор хвороста считались проявлением «коллективной клептомании» и предотвращались силами бдительной вооруженной охраны. В результате новая Республика унаследовала ситуацию спорадической социальной войны на юге, которая резко сократила ее возможности по установлению режима сосуществования. Тем не менее, прояви обе стороны в 1931 году добрую волю, возможны были любые варианты – даже мир. Однако в течение нескольких недель после создания Республики стало ясно, что и у бывших сторонников Альфонсо XIII, и у участников анархистского движения не было ни малейшего желания поддерживать новую испанскую демократию.

Глава 2
Вызов слева, 1931–1933

Установление Второй Республики вызвало тревогу у наиболее привилегированных членов общества и породило необоснованные надежды среди наиболее униженных. По большому счету новый режим был обречен на неудачу, поскольку не осуществил реформы, которые грозил провести, и не оправдал утопических ожиданий самых ярых своих сторонников. Более того, тот пыл, с которым новый политический класс пытался искоренить прошлое посредством проведения политики исключения сторонников старого режима, вызвал мощное сопротивление последних. В то же время успех правых в деле блокирования перемен настолько разозлил сельский и городской трудящиеся классы, что подорвал их веру в парламентскую демократию. Как только это случилось – и левые остановились на революционных решениях, возросла решимость правых дестабилизировать Республику. Однако, притом что и монархия, и диктатура потерпели неудачу, в 1931 году большинство испанцев готовы были дать Республике шанс. Но за видимостью доброй воли скрывалась перспектива жестокого конфликта относительно масштаба социальных и экономических реформ, которые следует осуществить Республике, или, если использовать жаргон эпохи, по поводу того, каким должно быть «содержание» Республики. В этом смысле семена войны были зарыты очень неглубоко под поверхностью Республики, которая стала источником надежд для левых и страха для правых.

До 1931 года социальная, экономическая и политическая власть в Испании неизменно принадлежала группам, представлявшим реакционную коалицию землевладельцев, промышленников и банкиров. Вызов этой монополии, брошенный разрозненными силами левых между 1917 и 1923 годами, выявил недостатки монархии Реставрации. Затем защиту интересов истеблишмента поручили военной диктатуре генерала Примо де Риверы. Ее провал на короткое время дискредитировал идею авторитарного решения проблем, с которыми столкнулась осажденная олигархия. Более того, приход Республики застал правых в тот момент, когда они лишились политической организации. Поэтому – не имея альтернативы – высшие классы и значительная часть среднего класса согласились с уходом Альфонсо XIII. Они пошли на это в надежде, что, пожертвовав королем в пользу президента, смогут защитить себя от бо́льших неприятностей, которые поджидали их на пути социальных и экономических реформ.

Однако установление Республики означало, что политическая власть впервые перешла от олигархии к умеренным левым. Они состояли из представителей наиболее реформистски настроенной части организованного рабочего класса (социалистов) и разнородной группы мелкобуржуазных республиканцев, из которых некоторые были идеалистами, а многие – циниками. Здесь коренилась главная слабость нового правительства. Помимо непосредственного желания избавить Испанию от монархии, каждый из участников сообщества придерживался своей программы. Широкая республиканско-социалистическая коалиция простиралась от консервативных элементов, не желавших идти дальше смещения Альфонсо XIII, через центр нередко продажных радикалов Алехандро Лерруса, чьим главным стремлением было извлекать прибыль из доступа к рычагам власти, до левых республиканцев и социалистов, ставивших себе амбициозные, но разные цели реформ. Им представлялось, что в совокупности они смогут использовать государственную власть для создания новой Испании. Однако, чтобы осуществить это, требовалась обширная программа реформ, которая включала бы в себя уничтожение реакционного влияния Церкви и армии, установление более справедливых отношений в промышленности, разрушение практически феодальной власти владельцев латифундий и удовлетворение требований автономии баскских и каталонских регионалистов.

В условиях, когда экономическая (собственность на банки и промышленность, на землю и господство над безземельными рабочими, которые ее обрабатывали) и социальная (контроль над прессой и радио, превращающимися в средства подлинно массовой информации, и в значительной степени над частной системой образования) власть оставалась незыблемой, эта плохо скоординированная программа оказывалась недостижимой целью. В целом бенефициары социальной и экономической власти были едины с Церковью и армией в своей решимости предотвратить любые атаки на собственность, религию или национальное единство. Они быстро изыскали множество способов защитить свои интересы. В конечном итоге гражданская война в Испании стала продуктом усилий прогрессивных лидеров Республики, нацеленных на проведение реформ вопреки желаниям самых могущественных слоев общества. Усилия эти неизбежно не только наталкивались на яростное сопротивление правых, но и определялись неопытностью этих лидеров, а также фактором враждебности крайне левых, которые полагали, что Республика, как и монархия, была всего лишь инструментом буржуазии.

После бегства короля власть перешла к Временному правительству, состав которого был согласован еще в августе 1930 года, когда республиканские и социалистические противники короля встретились и заключили Сан-Себастьянский пакт. Премьер-министром стал Нисето Алькала Самора, землевладелец из Кордовы и бывший королевский министр. Министром внутренних дел – Мигель Маура, сын знаменитого консервативного политика Антонио Мауры. Министром экономики – каталонский либерал Льюис Николау д'Ольвер. И Алькала Самора, и Маура были католическими консерваторами и своего рода гарантами для высших классов: Республика останется в рамках разумного. Радикал Алехандро Леррус был министром иностранных дел, а заместитель лидера его партии, в целом более честный и прямолинейный Диего Мартинес Баррио, стал министром коммуникаций. Остальная часть кабинета состояла из четырех левых республиканцев и троих социалистов-реформистов, единодушных в своем желании построить Республику для всех испанцев. Поэтому приход опирающегося на парламентскую демократию режима неизбежно сулил гораздо меньше изменений, чем надеялись ликующие толпы на улицах – или опасались высшие классы. Социалистические амбиции были ограниченными. Руководство ИСРП надеялось, что политическая власть, доставшаяся ему, позволит улучшить условия жизни южных батраков, астурийских шахтеров и других групп промышленного пролетариата. Они понимали, что свержение капитализма было отдаленной мечтой. Чего самые прогрессивные члены новой республиканско-социалистической коалиции осознать поначалу не смогли, так это суровую правду: крупные латифундисты и владельцы шахт будут рассматривать любую попытку реформ как агрессивный вызов существующему балансу социальной и экономической власти. Однако в период, когда они еще не выяснили, что попали в западню между требованием нетерпеливыми массами существенных реформ и непримиримой враждебностью к переменам со стороны богатых, в отношении Республики в среде социалистов царил дух самопожертвования и оптимизма. 14 апреля в Мадриде члены Движения социалистической молодежи препятствовали нападениям на здания, имеющие отношение к правым, особенно на королевский дворец. Министры-социалисты согласились с отказом Мауры упразднить Гражданскую гвардию, ненавистный для рабочих и крестьян символ власти. Кроме того, министр финансов – социалист Индалесио Прието – сделал примирительный жест в сторону имущих классов, объявив, что будут удовлетворены все финансовые обязательства периода диктатуры.

Однако тлеющий уголек войны между приверженцами реформ и защитниками существующего порядка нельзя было игнорировать. Быстро обнаружилась враждебность правых по отношению к Республике. На первом заседании министров Прието сообщил, что финансовое положение режима находится под угрозой из-за масштабного вывода капиталов из страны. Еще до создания Республики последователи генерала Примо де Риверы пытались возвести баррикады против либерализма и республиканизма. Они начали собирать деньги у аристократов, землевладельцев, банкиров и промышленников для пропаганды авторитарных идей, финансирования заговорщической деятельности и покупки оружия. Они поняли, что обязательство Республики улучшить условия жизни беднейших членов общества неизбежно грозит крупным перераспределением богатства. Во время всемирной депрессии рост заработной платы и затраты на улучшение условий труда нельзя было покрыть просто из более высоких прибылей. И действительно – в условиях сжимающейся экономики они выглядели революционными вызовами устоявшемуся хозяйственному порядку.

С конца апреля по начало июля социалистические министры труда – Франсиско Ларго Кабальеро – и юстиции – Фернандо де лос Риос – издали ряд декретов, которые должны были поспособствовать выходу из сложившейся ужасающей ситуации в сельской Испании, пораженной в сезон 1930–1931 годов засухой и наводненной возвращающимися эмигрантами. Де лос Риос исправил выгодные землевладельцам дисбалансы аренды в сельской местности. Принудительный сгон с земли стал практически невозможным, а повышение арендной платы в условиях падения цен – заблокировано. Меры Ларго Кабальеро оказались гораздо более чувствительными. Так называемый декрет о муниципальных границах запрещал наем «внешней» рабочей силы, если местные рабочие в данном муниципалитете оставались безработными. Он ударил по самому мощному оружию землевладельцев – возможности срывать забастовки и удерживать зарплаты на низком уровне за счет импорта дешевой рабочей силы. В начале мая Ларго Кабальеро сделал то, что Примо де Ривера пытался осуществить, но не смог: учредил арбитражные комитеты (известные как смешанные жюри) по вопросам оплаты и условий труда в сельской местности, которые ранее определялись только прихотью землевладельцев. Одним из прав, которые теперь подлежали защите, был недавно введенный восьмичасовой рабочий день. Учитывая, что ранее батраки вынуждены были работать от восхода до заката, это означало, что владельцам придется либо платить сверхурочные, либо нанимать больше людей для выполнения той же работы. Наконец, чтобы владельцы не саботировали эти меры локаутами, указ об обязательной обработке земли не позволил им выводить свои земли из эксплуатации. Ни один из этих декретов не применялся на практике неукоснительно, ничего не было сделано в отношении владельцев, которые просто отказывались платить за сверхурочные часы. Однако вкупе с подготовкой к принятию всеобъемлющего закона в рамках аграрной реформы эти шаги встревожили землевладельцев, которые принялись громко жаловаться на разорение сельского хозяйства.

Реакция правых оказалась многообразной. На местном уровне землевладельцы просто проигнорировали новое законодательство, натравливая своих вооруженных прислужников на протестующих профсоюзных функционеров. Практическая реализация декретов о реформе в сельской местности зависела в каждой провинции от эффективности гражданского губернатора и его приверженности курсу правительства. Однако в целом республиканское правительство столкнулось с огромными трудностями в поиске компетентных и опытных кадров для своих министерств. Особенно остро проблема проявлялась на местном уровне. Мигель Маура позже писал о своем отчаянии в ходе попыток подыскать подходящих губернаторов для сорока девяти провинций. Рекомендации его коллег-министров часто были комично неадекватными – так, одним из отвергнутых претендентов был мальчик – чистильщик обуви, который некогда одолжил деньги Марселино Доминго в трудные времена. В своих мемуарах Маура писал: «Губернаторы! Спустя тридцать лет от одной лишь мысли о них у меня по-прежнему бегают мурашки по коже». Многие губернаторы проявили неспособность противостоять землевладельцам, которые открыто игнорировали законодательство. Из-за своей слабости они часто оказывались более лояльными местным элитам, чем центральному правительству.

Что до национальной политики, то мощные сети правых изданий начали возлагать на Республику ответственность за все многовековые проблемы испанской экономики и обвинять ее в провоцировании толп на насилие. Более конкретно, существовало два более общих ответа, известных в то время как «акциденталистский» и «катастрофистский». «Акциденталисты» продвигали точку зрения, согласно которой формы правления, республиканские или монархические, были «случайными», а не фундаментальными. Что действительно имело значение, так это социальное содержание режима. Таким образом, вдохновленные Анхелем Эррерой, лидером Национальной католической ассоциации пропагандистов (НКАП), «акциденталисты» приняли легалистскую тактику. НКАП была элитной организацией, предшественницей другой – «Опус Деи», находившейся под влиянием иезуитов, и состояла из примерно пятисот заметных и талантливых католических правых, пользовавшихся авторитетом в прессе, судебной системе и профессии. Эррера, который закончит свою жизнь кардиналом, издавал наиболее современную ежедневную газету правого толка в Испании – El Debate. Входивший в НКАП умный и энергичный лидер, адвокат Хосе Мария Хиль Роблес, создал организацию под названием «Народное действие» (Acción Popular), объединив генеральный штаб из НКАП с массами католических мелких землевладельцев из прежних Католических аграрных федераций. Несколько избранных от нее депутатов использовали все возможные средства, чтобы заблокировать реформу в Кортесах (парламенте). Были предприняты огромные и чрезвычайно изощренные пропагандистские усилия, чтобы убедить мелких фермеров северной и центральной Испании в том, что аграрные реформы Республики наносят ущерб их интересам так же, как и интересам крупных землевладельцев. Для консервативных католических мелких землевладельцев Республика изображалась как безбожный, подстрекательский инструмент советского коммунизма, нацеленный на кражу их земель и насильственное вовлечение их жен и дочерей в оргии обязательной свободной любви. Обеспечив таким образом себе голоса, к 1933 году правые легалисты должны были вырвать политическую власть у левых.

В то же время различные «катастрофистские» группы были принципиально настроены против Республики и считали, что ее следует свергнуть посредством некоего большого сокрушительного взрыва или массового восстания. Именно их точка зрения возобладала в 1936 году, хотя не следует забывать, что вклад «акциденталистов» в разжигание антиреспубликанских настроений среди мелкого крестьянства имел решающее значение для военных усилий Франко. Существовали три основные «катастрофистские» организации. Старейшей была Карлистская традиционалистская евхаристическая община – отрицающие современность сторонники теократии, представленной в управлении на Земле воинами-священниками. Какими бы архаичными ни казались их воззрения на устройство мира, они пользовались широкой поддержкой фермеров Наварры и имели собственное, состоящее из фанатичных последователей ополчение под названием рекете, члены которого в период 1934–1936 годов проходили обучение в муссолиниевской Италии. Самыми влиятельными – и получавшими наибольшее финансирование – из «катастрофистов» считались бывшие сторонники Альфонсо XIII и генерала Примо де Риверы. Эти монархисты-альфонсисты с их журналом Acción Española и политической партией «Испанское обновление» (Renovación Española) выполняли функции генерального штаба и казначеев крайне правых. Как мятеж 1936 года, так и структура и идеология франкистского государства были во многом обязаны альфонсистам. Наконец, существовало несколько бессовестно откровенных фашистских групп, которые в конце концов объединились в 1933–1934 годах под руководством сына диктатора, Хосе Антонио Примо де Риверы, в качестве «Испанской фаланги». Также окормляемые Муссолини, рядовые фалангисты поставляли пушечное мясо для свидетельствующих о «катастрофе» акций – нападая на левых и провоцируя уличные стычки, которые позволяли другим группам осуждать «хаос», царящий в Республике.

Среди врагов Республики наиболее могущественной связкой были Церковь и армия. Обе оказалось легко привлечь к антиреспубликанским правым, отчасти из-за ошибок, допущенных политиками Республики, но также благодаря действиям жестких церковных фундаменталистов, или интегристов. Те были приверженцами идеи «конфессионального государства», которое принудительно, вплоть до гражданской войны в случае надобности, навязывало бы исповедание и практику католичества и запрещало бы все остальные. К этой группе принадлежали кардинал – примас всей Испании, архиепископ Толедо Педро Сегура и епископ Тарасоны в провинции Сарагоса Исидро Гомá. Они сформировали внутри Церкви полуподпольную группу, члены которой общались друг с другом с помощью шифра: об этом стало известно, когда левые обнаружили секретные архивы Исидро Гомы в архиепископском дворце в Толедо в июле 1936 года. 24 апреля, всего через десять дней после провозглашения Республики, епископы Испании получили письмо от апостольского нунция, в котором сообщалось, что «Святейший Престол желает, чтобы Ваше Высокопреосвященство рекомендовал священникам и верующим вашего диоцеза уважать конституционные власти и подчиняться им в интересах общественного порядка и всеобщего блага».

1 мая епископ Гомá ответил непримиримым пастырским письмом, которое прошло практически незамеченным по сравнению со скандалом, спровоцированным амбициозным и вспыльчивым архиепископом Сегурой. Сегура посвятил немалую часть своей жизни попыткам запретить любые современные танцы, в которых мужчина и женщина дотрагивались друг до друга, и его воинственность в теологических вопросах позволила монархисту-интеллектуалу Хосе Марии Пемана назвать его «тореадором в вопросах учения и пастырского служения». Теперь письмо Сегуры, адресованное всем епископам и верующим Испании, призывало к массовой мобилизации ради «крестового похода» всех молящихся, чтобы объединиться «всерьез и нешуточно, чтобы обеспечить избрание в Учредительные кортесы кандидатов, которые гарантируют, что посвятят себя защите прав Церкви и общественного порядка». В безответственно провокационной речи – притом что его соотечественники были проникнуты массовым энтузиазмом по отношению к Республике – он продолжал восхвалять монархию и ее связи с Церковью.

Правительство, возмутившись, сразу же потребовало от Ватикана немедленного удаления Сегуры. Сегура, еще не получив ответ, но уже полагая, что ему грозят репрессии, запросил паспорт и отправился в Рим. 11 июня, однако, он вернулся в Испанию и приступил к организации тайных встреч священников. В качестве ответной меры министр внутренних дел Мигель Маура, истово верующий католик, не посоветовавшись с остальным кабинетом, принял решение о высылке архиепископа из Испании. Газетные фотографии кардинала – примаса Испании, выдворяемого полицией и гражданскими гвардейцами из монастыря в Гвадалахаре, были немедленно представлены в качестве доказательства того, что республиканцы преследуют Церковь. Кафедра Толедо оставалась вакантной до 12 апреля 1933 года, когда Сегуру сменил столь же ярый враг Республики Исидро Гомá.

В политических обстоятельствах весны 1931 года между тем эпизод с пастырским посланием Сегуры не способствовал смягчению взгляда республиканцев на Церковь как на оплот черной реакции. Так, 11 мая, когда по Мадриду, Малаге, Севилье, Кадису и Аликанте прокатилась волна поджогов церквей, кабинет отказался вызывать Гражданскую гвардию. Мануэль Асанья, чрезвычайно талантливый военный министр из левых республиканцев, заявил, что «все монастыри Мадрида не стоят жизни одного республиканца». Это заявление правая пресса использовала, чтобы убедить своих читателей из среднего класса, что Асанья так или иначе одобряет акции поджигателей. И действительно, правительство явственно продемонстрировало недостаток энергии в борьбе с поджогами – что, однако, не означает, что оно было в них виновато. Само безразличие толпы, наблюдающей эти пожары, свидетельствовало о том, что обыватели в очень значительной степени отождествляли Церковь, монархию и правую политику. Республиканская пресса утверждала, что поджоги были делом рук агентов провокаторов, набранных из желтого профсоюза «Свободные синдикаты», в попытке дискредитировать новый режим. Более того, поговаривали даже, будто молодые монархисты из Независимого монархического кружка (НМК) распространяли листовки, подстрекающие толпу нападать на религиозные здания. 22 мая была объявлена полная религиозная свобода. Монархическая ежедневная газета ABC и католическая El Debate зашлись в вое и сыпали оскорблениями во все стороны, после чего на короткое время были закрыты правительством.

Трения между Республикой и вооруженными силами неизбежно должны были вызвать сразу несколько вопросов, но среди них важнейшим оказалась готовность нового режима предоставить автономию регионам. 14 апреля полковник Масиа, лидер каталонской партии «Левые республиканцы Каталонии» (Esquerra Republicana de Catalunya), провозгласил независимую Каталонскую республику. Депутация из Мадрида убедила его дождаться действий правительства, пообещав скорый статут автономии. Это, само собой, вызвало подозрения у армии, которая пролила столько крови в борьбе с каталонским сепаратизмом. Как будто этого недостаточно, военный министр Асанья начал в мае готовить реформы с целью сократить раздутый офицерский корпус и сделать армию более эффективной. Тем самым предполагалось умерить политические амбиции вооруженных сил. Это была необходимая реформа – и во многих отношениях щедрая, поскольку 8000 избыточных офицеров были отправлены в отставку с сохранением полного жалованья. Однако чувства военных были оскорблены той бестактностью, с которой реализовывались некоторые аспекты реформ. Декрет Асаньи от 3 июня 1931 года, предусматривавший так называемый пересмотр повышений в звании, поставил под вопрос некоторые повышения по службе за заслуги в период марокканских войн. Многие заметные правые генералы, включая Франсиско Франко, столкнулись с перспективой подвергнуться понижению в звании – до полковника. Комиссия, проводившая пересмотр, затянула подготовку своего отчета на более чем восемнадцать месяцев, продолжая держать в тревожном ожидании почти тысячу затронутых офицеров, причем рассмотрены были дела лишь половины из них. 30 июня 1931 года Асанья закрыл Генеральную военную академию в Сарагосе из соображений бюджетной экономии и потому, что он считал ее рассадником реакционного милитаризма. Это обеспечило Асанье вечную ненависть ее начальника, генерала Франко.

Поскольку реформы Асаньи включали в себя пункт о том, что гражданские лица больше не будут подсудны военным судам, – это, как считалось, стало оскорблением для армии: многие офицеры восприняли это как акт варварской агрессии. У тех, кто вышел в отставку, отказавшись принять присягу на верность Республике, теперь были развязаны руки, чтобы плести заговоры против режима. Это поощрялось консервативными газетами – ABC, La Época и La Correspondencia Militar, которые читало большинство армейских офицеров и которые взваливали на Республику ответственность за экономическую депрессию, развал закона и порядка, утрату армией уважения общества и антиклерикализм. В частности, была развернута кампания, утверждающая, что намерением Асаньи было triturar el Ejército – сокрушить армию. Асанья никогда не заявлял ничего подобного, однако все были уверены в обратном. В действительности Асанья, который всю жизнь изучал гражданско-военные отношения, вовсе не лишал армию средств и оборудования, но всего лишь добивался, чтобы военный бюджет использовался более эффективно. Если уж на то пошло, Асанья проявлял исключительную аккуратность в обращении с хаотичной и неэффективной силой, которая не выдерживала сравнения даже с армиями таких стран, как Португалия или Румыния. Парадоксальным образом за свою боеготовность в 1936 году испанской армии следовало бы благодарить как Асанью, так и его преемника, представителя правых – Хосе Марию Хиля Роблеса, приложивших значительные усилия для трансформации этой институции. Асанья был превращен правой пропагандистской машиной в жупел для военных – ведь он намеревался обеспечить для Испании армию, стоящую вне политики. Правые же считали, что армия существует как раз для защиты их социальных и экономических интересов. Поэтому Асанью рисовали продажным монстром, решившим уничтожить армию, а еще он якобы был полон решимости уничтожить и Церковь – и все вместе это не что иное, как часть еврейско-большевистско-масонского заговора. Любопытно, что сам он с гораздо большим уважением относился к военным процедурам, чем его предшественник, генерал Примо де Ривера. Генералу, который взял на себя смелость «разъяснять широко распространенные чувства нации» Асанье, было прямо сказано: «Ваша работа заключается всего лишь в толковании правил». Это было не то, чего испанские генералы ожидали услышать от гражданских лиц.

С самых первых дней Республики правые экстремисты распространяли теорию, согласно которой союз евреев, масонов и Интернационалов рабочего класса замышляют уничтожить христианскую Европу, в первую очередь нацелившись на Испанию. Антисемитизм был мощным оружием даже в стране, из которой евреев изгнали четыре с половиной столетия назад. Уже в июне 1931 года карлистская газета El Siglo Futuro «разоблачила» Нисето Алькалу Самору, Мигеля Мауру и министра юстиции Фернандо де лос Риоса как евреев. Католическая пресса в целом часто упоминала еврейско-масонско-большевистский заговор. Editorial Católica, которой принадлежала сеть газет, включая El Debate, вскоре запустила оголтело антисемитские и антимасонские журналы Gracia y Justicia и Los Hijos del Pueblo. Даже более умеренная католическая ежедневная газета El Debate именовала де лос Риоса «раввином». Приписывание реформаторских амбиций Республики зловещему иностранному еврейско-масонско-большевистскому заговору значительно облегчало пропаганду насилия против нее. По мере того как эта пропаганда в течение следующих пяти лет усиливалась, среди крайне правых росло убеждение, что испанские сторонники этого грязного иностранного заговора подлежат уничтожению.

Пропаганда такого рода быстро ширилась. Однако первое крупное политическое сражение в Республике состоялось до того, как правые успели выстроить надежную организационную структуру. В июне 1931 года на выборах победили социалисты в коалиции с левыми республиканцами. Республиканизм, как правило, был движением интеллектуалов и мелкой буржуазии, скорее аморфным и эфемерным образованием, нежели объединенной силой на левом фланге. С другой стороны, единственная центристская группировка, радикалы, сформировалась в Барселоне в первые годы века как подлинно массовое движение. Возглавляемые пламенным оратором и коррумпированным создателем политической машины Алехандро Леррусом, радикалы по мере развития Республики становились все более консервативными и антисоциалистическими. Они нанесли огромный ущерб Республике своей готовностью в любой момент переметнуться на сторону победителя. Поляризация, вызванная эффектом маятника, когда за крупной победой левых на выборах 1931 года последовал столь же драматичный триумф правых в 1933 году, значительно усугубилась за счет того, что радикалы перешли на другую сторону.

Центробежная динамика политики в Республике сама по себе была непреднамеренным следствием ряда избирательных процедур, введенных ради того, чтобы избежать политической фрагментации, разрушавшей Веймарскую республику. Чтобы обеспечить сильное правительственное большинство, в любой провинции (и городах свыше 100 тыс. населения) 80﹪ мест отдавалось партийному блоковому списку, получившему более 40﹪ от общего числа поданных голосов. Другой 20-процентный блок мест доставался второму по количеству голосов списку. В результате небольшие колебания в количестве поданных голосов могли приводить к значительным колебаниям в количестве фактически выигранных мест в парламенте. Очевидно, что ситуация служила стимулом для создания коалиций. Поэтому выборы 28 июня 1931 года в Учредительные кортесы стали убедительной победой широкой коалиции социалистов, левых республиканцев и радикалов, которая получила в общей сложности 250 мест. Из них ИСРП достались 116 мест. В пылу победы руководство социалистов, похоже, мало задумывалось о долгосрочных последствиях того факта, что радикалы Лерруса, проведя откровенно консервативную, не сказать – правую, кампанию, получили 94 места и оказались в Учредительных кортесах второй по величине партией. Весьма неоднородные по составу правые получили лишь 80 мест. Однако к 1933 году успех тактики правых в блокировании реформ и последующее разочарование рядовых сторонников левых привели к значительной перегруппировке сил. К тому времени анархисты, голосовавшие за левые партии в 1931 году, были настроены воздержаться. Социалисты настолько утратили свою веру в перспективы буржуазной демократии, что отказались вступать в коалицию с левыми республиканцами. Все эти факторы привели к тому, что после выборов в ноябре 1933 года левые утратили контроль за аппаратом государства.

Это изменение стало отражением непомерности задачи, стоявшей перед парламентом 1931 года, получившим название Учредительные кортесы. Его главной задачей было дать Испании новую Конституцию. Чтобы Республика выжила, ей следовало повышать заработную плату и сокращать безработицу. Увы, режим появился на свет в разгар мировой депрессии. Большое количество рабочих-мигрантов возвращалось из-за рубежа, и одновременно неквалифицированные строители остались без работы из-за свертывания крупных общественных проектов диктатуры. Цены на сельскохозяйственную продукцию падали, и землевладельцы выводили землю из оборота. Безземельные рабочие, которые и в лучшие-то времена жили на грани голода, за счет всех этих обстоятельств приходили в состояние революционного напряжения. Промышленные и строительные рабочие также оказались под ударом. Рынок труда в любой момент мог лопнуть. Именно этой ситуацией воспользовалась Федерация анархистов Иберии (ФАИ), тайная организация, основанная в 1927 году для поддержания идеологической чистоты движения. Хуже того, богатые классы выводили из оборота или вывозили свои капиталы. Республиканское правительство столкнулось с ужасной дилеммой. Если удовлетворить требования низших классов об экспроприации крупных поместий и захвате фабрик, армия, скорее всего, вмешается и уничтожит Республику. Если же приступить к подавлению революционных беспорядков, чтобы умиротворить высшие классы, правительство столкнется с тем, что рабочий класс будет настроен против него. Пытаясь следовать срединному курсу, республиканско-социалистическая коалиция в конце концов разозлила обе противоборствующие стороны.

Очень скоро это раздражение выплеснулось на улицы. Короткий медовый месяц Республики закончился, когда демонстрации НКТ – ФАИ 1 мая были жестоко подавлены правоохранителями. Затем, в конце месяца, столкновения между бастующими портовыми рабочими из Пасахеса на окраине Сан-Себастьяна и Гражданской гвардией привели к гибели восьми человек и множеству раненых. Чуть позже, в начале июля, НКТ начала общенациональную забастовку в системе телефонной связи, бросив таким образом вызов правительству. Забастовка оказалась особенно успешной в Севилье и Барселоне и стала серьезным ударом по авторитету правительства, которое стремилось демонстрировать свою способность поддерживать порядок. Министерство труда объявило забастовку незаконной и вызвало Гражданскую гвардию.

В Севилье НКТ попыталась превратить забастовку в восстание. Мигель Маура, министр внутренних дел, решился на радикальные меры: объявил военное положение и отправил на подавление забастовки армию. Он же санкционировал обстрел Каса Корнелио, места анархистских собраний. Местным правым добровольцам позволили сформировать Гражданскую охрану, и они убили нескольких левых, включая четырех анархистов: их хладнокровно застрелили в парке Марии Луизы. Революционный характер забастовки напугал высшие классы, а насилие, приведшее к множеству жертв – тридцать убитых и двести раненых, – укрепило анархистов в их враждебности к Республике.

НКТ все больше подпадала под господство ФАИ. Летом 1931 года произошел раскол между ортодоксальными синдикалистами (сторонниками профсоюзной борьбы) НКТ и членами ФАИ, которые выступали за непрерывное революционное насилие. ФАИ выиграла внутреннюю борьбу, и более реформистски настроенные элементы НКТ были фактически изгнаны. Основная часть анархо-синдикалистского движения оказалась в руках тех, кто полагал, что Республика ничем не лучше монархии или диктатуры Примо де Риверы. После этого и до непростого воссоединения НКТ в 1936 году анархисты стали на практике применять политику «революционной гимнастики» – антиреспубликанских мятежей-забастовок. Они неизменно терпели неудачу в силу недостаточной координации и жестоких репрессий, зато лили воду на мельницу правой прессы, давая ей возможность отождествлять Республику с насилием и беспорядками.

Тем временем осенью 1931 года, до того, как анархистская агитация развернулась в полной мере, Кортесы занимались разработкой новой Конституции. После того как более ранний проект консервативного политика Анхеля Оссорио-и-Гальярдо был отклонен, 28 июля собрался новый комитет по подготовке Конституции под руководством профессора права, социалиста Луиса Хименеса де Асуа. На подготовку новой версии проекта у него осталось всего три недели. Некоторые из формулировок документа оказались чересчур прямолинейными, что обернулось тремя месяцами ожесточенных дебатов. Представляя проект 27 августа, Хименес де Асуа описал его как либерально-демократический с сильным социальным наполнением. Социалисты одержали важную победу благодаря Луису Аракистайну, позже ставшему одним из радикальных советников Ларго Кабальеро. Именно он убедил палату принять статью 1, которая гласила: «Испания является демократической республикой трудящихся, относящихся ко всем классам общества». В статье 44 говорилось о том, что все богатства страны должны эксплуатироваться с учетом экономических интересов нации и что любая собственность может быть экспроприирована (с компенсацией) по соображениям общественной пользы. Действительно, Конституция, окончательно одобренная 9 декабря 1931 года, была настолько демократичной, светской, реформаторской и либеральной в вопросах региональной автономии, насколько республиканцы и социалисты могли только желать. Она, однако, привела в ужас самые влиятельные круги Испании, землевладельцев, промышленников, церковников и армейских офицеров.

Отторжение консервативных классов Конституции вызвали прежде всего статьи 44 и 26. Последняя касалась прекращения государственной финансовой поддержки духовенства и религиозных орденов; роспуска орденов, таких как иезуиты, которые приносили клятву верности иностранному государству; и ограничения права Церкви на владение имуществом. Отношение республиканско-социалистической коалиции к Церкви основывалось на убеждении, что построение новой Испании требует разрушить позиции Церкви во многих аспектах общественной жизни. В самой постановке вопроса было рациональное зерно, но при этом не учитывались чувства миллионов испанских католиков. Религия как таковая не подвергалась нападкам, но Конституция должна была положить конец поддержке правительством привилегированного положения Церкви. Для правых же регулирование Конституцией религиозных вопросов выглядело как яростная атака на традиционные ценности. Последовавшие за ожесточением, вызванным военными реформами Асаньи, дебаты по статье 26, затрагивавшей важнейший пункт в вопросе государственно-церковных отношений, усилили поляризацию общества – которая неминуемо вела к гражданской войне.

Правые обеспечили себе значительную поддержку народных слоев в ходе так называемой кампании за пересмотр Конституции. Враждебность к касающимся религии статьям Конституции по своей ожесточенности была сопоставима с противостоянием статьям, касающимся региональной автономии Каталонии и аграрной реформы. Легализация разводов и роспуск религиозных орденов, предусмотренный статьей 26, привели в ярость католический истеблишмент и правую прессу, которые приписали эти меры злокозненным еврейско-масонским махинациям. В ходе дебатов, продолжавшихся до поздней ночи 13 октября 1931 года, Хиль Роблес обратился к республиканско-социалистическому большинству в Кортесах с заявлением: «Сегодня, противостоя Конституции, католическая Испания занимает свою позицию. Вы понесете свою ответственность за ту духовную войну, что будет развязана в Испании». Пять дней спустя, 18 октября 1931 года, на Пласа-де-Торос в Ледесме (Саламанка) Хиль Роблес призвал к «крестовому походу» против Республики, заявив, что «пока анархические силы с оружием в руках сеют панику в правительственных кругах, правительство топчет беззащитных существ, таких как бедные монахини».

Действительно, принятие Конституции ознаменовало собой серьезный сдвиг в характере Республики. Отождествив Республику с якобинством большинства Кортесов, правящая коалиция оттолкнула от себя многих представителей католического среднего класса. Слишком откровенно свирепый антиклерикализм Конституции дал правым импульс к самоорганизации; одновременно начал распадаться союз, заключенный в 1930 году в Сан-Себастьяне. На дебатах 13 октября, которые Алькала Самора позже описал как самую печальную ночь в своей жизни, защита положений Конституции о религии досталась Мануэлю Асанье. В ходе своего выступления он заметил, что «Испания перестала быть католической», – и правые тут же восприняли это как доказательство того, что Республика полна решимости уничтожить Церковь. Асанья всего лишь констатировал реальность, уже принятую более либеральными элементами церковной иерархии: с социологической точки зрения католицизм больше не доминировал в той степени, как в прежние времена. Тем не менее в октябре и Алькала Самора, и Мигель Маура подали в отставку, а Асанья, который во время дебатов выдвинулся на передние позиции, стал премьер-министром. Это расстроило Лерруса, который метил на этот пост, но был отодвинут в сторону из-за широко распространенных в политических кругах опасений, что он не справится с желанием запустить руки в кассу. Вместе со своими радикалами он перешел в оппозицию. Таким образом, Асанье пришлось больше полагаться на социалистов. Что, в свою очередь, осложнило для него задачу: избежать провоцирования враждебности правых.

Фактически Асанья угодил между двух огней – левых, которые хотели реформ, и правых, которые их отвергали. Это стало очевидным, когда он занялся аграрным вопросом. Аграрное насилие было неотъемлемым спутником событий, происходящих в Республике. Оно коренилось в вопиющей нищете сельских рабочих и поддерживалось на грани кипения НКТ. Анархисты вместе с социалистической Федерацией земледельцев (Национальная федерация работников земли, НФРЗ), основанной в апреле 1930 года, призывали к экспроприации поместий и созданию коллективных хозяйств. Республиканцы, как интеллектуалы из среднего класса, относились к собственности с уважением и к подобным шагам готовы не были. Ларго Кабальеро в качестве министра труда несколько улучшил ситуацию посредством четырех декретов, которые выпустил весной. Однако пределы такой пошаговой реформы стали видны особенно отчетливо в декабре 1931 года, когда отделение НФРЗ в Бадахосе объявило всеобщую забастовку. В основном в соответствии с инструкциями ее организаторов это была мирная забастовка. Однако в одной отдаленной деревне под названием Кастильбланко произошло кровопролитие. Когда была объявлена забастовка, члены НФРЗ в Кастильбланко уже пережили зиму без работы. 31 декабря, когда они проводили мирную и дисциплинированную демонстрацию, Гражданская гвардия принялась разгонять толпу. После драки Гражданская гвардия открыла огонь, убив одного человека и ранив двух других. Оголодавшие жители деревни, обезумев от страха, гнева и отчаяния, набросились на четверых гвардейцев и забили их до смерти камнями и ножами.

Генерал Хосе Санхурхо, генеральный директор Гражданской гвардии, сообщил журналистам, что одна из депутаток парламента от Бадахоса из фракции ИСРП, пламенная еврейская феминистка Маргарита Нелькен, несет ответственность за весь инцидент. Далее он прибег к сравнению рабочих Кастильбланко с мавританскими племенами, с которыми сражался в Марокко, и отметил: «В медвежьем углу провинции Бадахос у племени Риф есть штаб». Он также заявил – заведомая ложь, – будто после колониальной катастрофы в Аннуале в 1921 году «даже при Монте-Арруите, когда командование Мелильи капитулировало, трупы христиан не были изуродованы с таким варварством». Слова Санхурхо, похоже, должны были оправдать последующую месть Гражданской гвардии. Что еще важнее, его отождествление испанского сельского пролетариата с мятежниками Рифа показало, сколь мало армия чувствовала, что ее работа заключается в защите испанского народа от внешнего врага. «Врагом» для нее явно был испанский пролетариат. В этом смысле менталитет высшего командования из африканистов отражал одно из главных последствий колониальной катастрофы 1898 года. Правые справлялись со своей травмой из-за утраты «реальной» заморской империи за счет того, что «интернализировали» империю, обратив ее вовнутрь; теперь сама метрополия и была для них империей, а пролетариат – подчиненной, колонизированной расой.

Еще до того, как кабинет министров успел обсудить ситуацию в Кастильбланко, люди Санхурхо учинили кровавую месть, в результате которой погибло восемнадцать человек. Через три дня после Кастильбланко Гражданская гвардия убила двух рабочих и ранила еще троих в Саламеа-де-ла-Серена (Бадахос). Два дня спустя застрелили одного забастовщика и ранили еще одного в Кальсада-де-Калатраве, затем еще одного – в Пуэртольяно (обе деревни в Сьюдад-Реале). Двое забастовщиков были убиты и одиннадцать ранены в Эпиле (Сарагоса), и еще двое убиты и десять ранены в Хересе (Валенсия). 5 января произошел наиболее ужасный инцидент: двадцать восемь гражданских гвардейцев открыли огонь по мирной демонстрации в Арнедо, небольшом городке в северной кастильской провинции Логроньо. Несколько рабочих были уволены с местной обувной фабрики в конце 1931 года за принадлежность к ВСТ. Во время публичного протеста Гражданская гвардия открыла огонь, убив рабочего и четырех случайных прохожих, в том числе двадцатишестилетнюю беременную мать, с которой погиб также двухлетний сын. Еще пятьдесят горожан были ранены, в том числе много женщин и детей, включая грудных младенцев. В течение следующих нескольких дней еще пять человек умерли от ран, и многим – среди них пятилетний мальчик и вдова с шестью детьми – пришлось ампутировать конечности.

Затем, в начале 1932 года, с большой жестокостью была подавлена забастовка анархистов, особенно в Альто-Льобрегате в Каталонии. Последовали аресты и высылки. Рабочие-анархисты и социалисты были просто в ярости, между тем как убежденность правых в том, что Республика означает только хаос и насилие, осталась непоколебленной. Тем не менее необходимость реформ была слишком очевидна, особенно на сельском юге, где, несмотря на посулы аграрной реформы, условия оставались жестокими. По всему югу многие землевладельцы объявили войну республиканско-социалистической коалиции, отказавшись возделывать поля.

Ответ крупных землевладельцев на реформы был быстрым как на национальном, так и на местном уровне. Сети их печатных изданий извергали пророчества о гибели, которая последует в результате правительственных реформ, в то время как сами они просто продолжали вести себя так, будто никакие декреты никогда не принимались. Заходясь в брани, организации землевладельцев демонстративно умалчивали о том, что меры социалистов по большей части оставались, скорее, надеждами, изложенными на бумаге. Какие-либо механизмы, с помощью которых в изолированных деревнях юга можно было бы обеспечить выполнение новых декретов, фактически отсутствовали. Социальная власть оставалась у владельцев – ведь никаких других работодателей практически не было. Гражданская гвардия, умело пестуемая высшими сельскими классами, сохраняла лояльность им. Депутаты-социалисты с юга регулярно жаловались в Кортесах на неспособность провинциальных гражданских губернаторов применять правительственное законодательство и обязать Гражданскую гвардию встать на сторону батраков, а не землевладельцев.

Весь 1932 год НФРЗ упорно трудилась, чтобы сдержать растущее отчаяние своих рядовых членов на юге. Вот-вот должны были принять аграрную реформу, и землевладельцы не спешили инвестировать в свою землю. Закон об обязательной обработке фактически игнорировался, и рабочих не нанимали для весеннего сева. Батраков не брали на работу на том основании, что они были членами профсоюза земледельцев. Тем не менее НФРЗ продолжала придерживаться умеренной линии и призывала низовых активистов воздерживаться от проявлений экстремизма и не ожидать от предстоящей аграрной реформы слишком многого. К сожалению, особо уповать на закон не следовало, поскольку его осторожные положения были составлены для Марселино Доминго, нового министра сельского хозяйства, консервативными агрономами и юристами по имущественным вопросам. После мучительно медленного продвижения через Кортесы (с июля по сентябрь) предусматривалось создание Института аграрной реформы для надзора за разделом поместий площадью более 56 акров (22,5 гектара). Таким образом, мелким землевладельцам севера он не дал абсолютно ничего. Более того, уловки, используемые землевладельцами, чтобы укрыться от учета своих владений, вкупе с тем обстоятельством, что в положении закона о реформе обнаружилось множество лазеек и исключений, гарантировали, что и для рабочих юга в нем было мало прока. Ларго Кабальеро назвал закон «аспирином для лечения аппендицита». Закон не смог ни умерить революционный пыл деревни, ни тем более смягчить враждебность правых землевладельцев по отношению к Республике.

Другим вопросом, вызывавшим яростную оппозицию Республике, был статут каталонской автономии. Статут, обеспечивающий каталонцам свой парламент Женералитат и контроль над местной администрацией, был расценен армией и консервативными классами как атака на национальное единство. В Кортесах решительный Асанья боролся с правыми депутатами. На самом деле составленный коалицией во главе с Франсеском Масией, непримиримым каталонским националистом, статут каталонской автономии был далек от максималистского варианта, который вызывал наибольшую тревогу у мадридских политиков. Тем не менее они не хотели предоставлять Женералитату, и особенно Масии, хоть сколько-нибудь реальную автономию. Они считали его партию, «Эскерру», недолговечной оппортунистической коалицией, жизнеспособность которой зависела от голосов рядовых членов НКТ. Все это не помешало правым представить кабинет Асаньи как одержимый уничтожением векового испанского единства. Однако самым мощным оружием в арсенале правых оставалась религия, и в известном смысле это произошло по неосторожности республиканцев и социалистов. Действительно, в различных проявлениях антиклерикализма можно было легко найти оправдание всеобщей враждебности к Республике. Масштабы народного антиклерикализма нетрудно было понять, учитывая историческую связь Церкви с наиболее реакционными элементами испанского общества и их легитимацию Церковью. Однако рядовые католики серьезно страдали от многих мер, которые ущемляли не столько институциональную Церковь, сколько коллективные ритуалы, столь важные во многих проявлениях провинциальной жизни. Муниципальным властям было запрещено делать финансовые пожертвования Церкви или финансировать ее праздники. Во многих городах и деревнях запрет религиозных процессий выглядел неоправданно провокационным. Когда же процессии все-таки устраивались, они часто сталкивались с новыми светскими праздниками. В Севилье опасение подвергнуться нападениям привело к тому, что более сорока традиционных братств отказались от участия в процессии Страстной недели в городе. Многие, но не все, члены братств были активистами «Народного действия» и Карлистской традиционалистской евхаристической общины. В этой взрывоопасной обстановке популярность обрело выражение «Севилья-присномученица» – несмотря на то что республиканские власти приложили все усилия, чтобы процессии состоялись. Эта тема стала предметом политических манипуляций, целью которых было разжигание враждебности к Республике, якобы поощряющей преследования верующих.

В январе 1932 года церковные кладбища перешли под юрисдикцию муниципалитетов. Были случаи, когда левые алькальды (мэры) вводили налог на захоронения по католическому обряду или вообще запрещали похоронные процессии. Государство признавало только гражданский брак, поэтому те, кто венчался в церкви, должны были посетить бюро гражданской регистрации. Удаление распятий из школ и религиозных статуй из государственных больниц, наряду с запретом на звон колоколов, привело к тому, что простые католики теперь видели в Республике врага. Нередко левые алькальды вводили местный налог на звон колоколов, чтобы заставить Церковь вносить вклад в социальное благосостояние. Религиозные трения как на местном, так и на национальном уровне создавали атмосферу, которую умело использовали правые политики. Приписывание реформаторских амбиций Республики зловещему иностранному еврейско-масонско-большевистскому заговору шло рука об руку с заявлениями о том, что она должна быть уничтожена, а ее сторонники истреблены.

Действительно, правые вскоре продемонстрировали, что ради реализации своего намерения изменить курс Республики не остановятся перед применением насилия. К офицерам армии, разгневанным военными реформами и законом об автономии и убеждавшим генерала Хосе Санхурхо, что страна находится на грани анархии и готова восстать по его приказу, присоединились монархисты-заговорщики. Попытка переворота генерала Санхурхо произошла 10 августа 1932 года. Плохо спланированная, она была легко подавлена как в Севилье всеобщей забастовкой НКТ, ВСТ и рабочих-коммунистов, так и в Мадриде, где правительство, предупрежденное заранее, быстро изолировало заговорщиков. В некотором смысле это нападение на Республику одного из героев старого режима, генерала-монархиста, пошло на пользу правительству, спровоцировав волну поддержки Республики. Легкость, с которой была подавлен Санхурхада – так стали называть этот провалившийся путч, позволила правительству вызвать достаточно энтузиазма в парламенте, чтобы провести через Кортесы в сентябре того же года законопроект об аграрной реформе и каталонский статут об автономии. Тем не менее среди тех, кто поддержал переворот, были те же самые правые, которые принимали участие в расстрелах в парке Марии Луизы в Севилье в 1931 году. Вскоре они оказались на свободе, и у них было достаточно времени, чтобы повторить свои подвиги в 1936 году.

Престиж правительства поднялся на ранее немыслимую высоту, однако ситуация была далеко не столь благоприятной, как казалось. Санхурхада продемонстрировала враждебность, с которой армия и крайне правые относились к Республике. Более того, пока правительственная коалиция рушилась, правые занимались организацией своих сил. Этому процессу способствовали повстанческие настроения в НКТ. Правая пресса не замечала тонких различий между НКТ, ВСТ и НФРЗ. Хотя НКТ считала Республику «столь же отвратительной, как и монархия», ответственность за ее забастовки и восстания возлагались на республиканско-социалистическую коалицию, которая делала все возможное, чтобы обуздать их. Однако в то время, как крайне правые в пуэблос (деревнях) довольствовались всеобщим осуждением беспорядков, более дальновидные представители сельской буржуазии, нашедшие приют в Радикальной партии, смогли воспользоваться враждебностью НКТ по отношению к социалистам, чтобы вбивать клинья между различными организациями рабочего класса. Наиболее яркий пример этого процесса возник в результате общенациональной революционной забастовки, объявленной НКТ 8 января 1933 года, и ее кровавых последствий в деревне Касас-Вьехас в провинции Кадис. В условиях локаута 1932 года четверо из каждых пяти рабочих в Касас-Вьехасе на протяжении большей части года оставались безработными, попав в зависимость от благотворительности, случайных подработок на ремонте дорог и рысканья по сельской местности в поисках еды – дикой спаржи и кроликов. Их отчаяние, подогретое ростом цен на хлеб, обеспечило 11 января готовый ответ на более ранний призыв НКТ к революции. Их нерешительное заявление о либертарианском коммунизме привело к жестоким репрессиям, вследствие которых погибло двадцать четыре человека.

Правая пресса, сначала поздравлявшая силы правопорядка, быстро осознала, что ситуацию можно обернуть в свою пользу. Последующая клеветническая кампания, в ходе которой правые газеты выли на все лады, что Республика была такой же варварской, несправедливой и коррумпированной, как и все предыдущие режимы, подрывала моральный дух республиканско-социалистической коалиции. Работа правительства была фактически парализована. Хотя социалисты сохранили верность Асанье, который принял на себя основную тяжесть оскорблений от правых за Касас-Вьехас, этот инцидент стал предвестником смерти коалиции, символизируя неспособность правительства решить аграрную проблему. Отныне НФРЗ должна была стать более воинственной на местном уровне, и ее позиция просочилась в Социалистическую партию в форме отказа от сотрудничества с республиканцами. Анархисты тем временем наращивали темп своей революционной деятельности. Радикалы под руководством Лерруса, вечно жаждущие власти, все сильнее смещались вправо и начали политику обструкции в Кортесах.

Латентное насилие, применявшееся на местном уровне, теперь поднялось на уровень национальной политики, где обострились противоречия между ИСРП и недавно созданной правой организацией, Испанской конфедерацией автономных правых (СЭДА). Новая партия, которая выросла из «Народного действия» и по меньшей мере сорока других правых групп, была создана Хосе Марией Хилем Роблесом. В своей заключительной речи на учредительном конгрессе в Мадриде в феврале 1933 года он сказал своим слушателям:

Когда общественному порядку угрожает опасность, католики должны объединиться, чтобы защитить его и сохранить принципы христианской цивилизации… Мы пойдем на борьбу единым фронтом, чего бы это нам ни стоило… Мы находимся перед лицом социальной революции. Наблюдая за политической панорамой Европы, я вижу только формирование марксистских и антимарксистских групп. Это то, что происходит в Германии и Испании. Это великая битва, которую мы должны вести в этом году.

Позже в тот же день на другом митинге в Мадриде он заявил, что не видит ничего дурного в том, чтобы подумать о фашизме как о возможном лекарстве от бед Испании. Социалисты были убеждены, что СЭДА, скорее всего, будет выполнять в Испании роль фашистов. Католическая партия не слишком-то и отрицала это обвинение – если вообще отрицала. Большинство в ИСРП во главе с Ларго Кабальеро пришло к выводу, что если буржуазная демократия неспособна предотвратить подъем фашизма, то рабочему классу следует искать другие политические формы, с помощью которых он сможет защитить себя.

Тем временем на протяжении 1933 года СЭДА сеяла недовольство Республикой в кругах аграриев. Хиль Роблес специализировался на двусмысленных заявлениях, чем подогревал чувствительность социалистов к опасности фашизма. Правые постоянно приводили в качестве примера – а левые в качестве предостережения – Веймарскую Германию. Обнаружить параллели между Германской и Испанской республиками не составляло труда. Католическая пресса аплодировала нацистам, уничтожавшим немецкие социалистическое и коммунистическое движения. Испанские правые восхищались нацизмом из-за его одержимости властью, отечеством и иерархией – все три центральные темы пропаганды СЭДА. Еще более тревожным было то, что, оправдывая легалистистские тактики в Испании, El Debate указывала, что Гитлер пришел к власти законным путем. Газета часто комментировала потребность Испании в организации, подобной тем, которые смогли уничтожить левых в Германии и Италии, и намекала, что «Народное действие» / СЭДА могла бы выполнить эту роль.

Именно в такой атмосфере были назначены выборы на ноябрь. На этот раз, в отличие от 1931 года, левые подошли к выборам в состоянии раздрая. Правым же, наоборот, удалось организовать общую и в целом наступательную кампанию. Хиль Роблес только что вернулся с нацистского митинга в Нюрнберге и, похоже, пребывал под сильным впечатлением от увиденного. И действительно, избирательная кампания СЭДА показала, что Хиль Роблес хорошо усвоил уроки. Решив победить любой ценой, избирательный комитет СЭДА принял решение о создании единого антимарксистского контрреволюционного фронта. Таким образом СЭДА не испытывала никаких угрызений совести, согласившись пойти на выборы в коалиции с «катастрофистскими» группами, такими как «Испанское обновление» и карлисты, или – в других областях – с циничными и коррумпированными радикалами.

На избирательную кампанию правых были потрачены огромные суммы денег. Избирательный фонд СЭДА был огромным, в него стекались щедрые пожертвования от состоятельных людей, таких как Хуан Марч, миллионер и враг Республики. Кульминацией кампании СЭДА стала речь, произнесенная в Мадриде Хилем Роблесом. Сам выбранный им тон уже должен был заставить левых задуматься о том, что будет означать для них победа этой партии:

Мы должны отвоевать Испанию… Мы должны дать Испании истинное единство, новый дух, тоталитарное государство… Необходимо победить социализм – сейчас и навсегда. Мы должны основать новое государство, очистить отечество от иудействующих масонов… Мы должны перейти к новому государству, а это предполагает определенные обязанности и готовность к жертвам. И пусть нам придется пролить кровь!.. Нам нужна полная власть, и именно ее мы требуем… Чтобы реализовать этот идеал, мы не собираемся тратить время на архаичные формы. Демократия – не цель, но лишь средство завоевания нового государства. Когда придет время, парламент либо подчинится, либо мы его уничтожим.

Социалисты, решившие участвовать в выборах самостоятельно, и близко не смогли сравняться по масштабу пропагандистской кампании с той, что развернули правые. Хиль Роблес доминировал в кампании правой коалиции, как Ларго Кабальеро – в кампании социалистов, зеркально отражая радикальный экстремизм своего оппонента. Заявляя, что лишь диктатура пролетариата в состоянии осуществить необходимое экономическое разоружение буржуазии, он порадовал своих сторонников, но настроил против себя правых и снабдил их оправданием для выбранной – и без того агрессивной – позиции.

Аргументы умеренного Индалесио Прието о том, что ИСРП должна сохранить свой избирательный альянс с левыми республиканцами, были отвергнуты более радикальными элементами партии во главе с Ларго Кабальеро. Навязывать им решение действовать в одиночку было безответственно. Они одновременно обвиняли левых республиканцев во всех недостатках Республики и самонадеянно предполагали, что все голоса, отданные в 1931 году за победоносную республиканско-социалистическую коалицию, останутся за ИСРП. В действительности же та коалиция объединяла широкий спектр избирателей – от средних классов до анархистов. Теперь радикалы ушли вправо, а враждебность анархистов к Республике после Касас-Вьехаса гарантировала, что они не станут участвовать в выборах. Социалисты совершали фатальную тактическую ошибку. В рамках действующего избирательного законодательства, благоприятствующего коалициям, а также с учетом готовности СЭДА заключать альянсы, социалистам для избрания депутата требовалось в два раза больше голосов, чем правым. Результаты выборов принесли горькое разочарование социалистам, которым досталось всего пятьдесят восемь мест. На местах СЭДА и радикалы заключали сделки с целью воспользоваться возможностями избирательного закона, и в итоге обе партии получили 115 и 104 депутатских мандата соответственно. Правые восстановили контроль над государственным аппаратом. Они, не колеблясь, намеревались использовать все рычаги, чтобы демонтировать все реформы предыдущих двух лет. Однако в те годы выросли ожидания – и ответом народа на стремление правых заставить стрелки часов идти вспять, чтобы вернуться к ситуации до 1931 года, мог быть лишь всплеск ярости и гнева.

Глава 3
Противостояние и заговор, 1934–1936

На протяжении последующего периода – которому предстояло войти в историю под названием «черное двухлетие» – испанская политика была резко поляризована. В результате выборов в ноябре 1933 года к власти пришли правые, решившие отомстить за те обиды и унижения, которые, по их мнению, они претерпели в период Учредительных кортесов. Это сделало конфликт неизбежным, поскольку, если рабочие и крестьяне были доведены до отчаяния тем, насколько реформы 1931–1932 годов не соответствовали их ожиданиям, настроенное на уничтожение этих реформ правительство могло лишь подтолкнуть их на путь насилия. В конце 1933 года 12﹪ рабочей силы Испании были безработными, а на юге эти показатели приближались к одной пятой части. Работодатели и землевладельцы праздновали победу – урезая зарплаты, увольняя рабочих, выселяя арендаторов и повышая арендную плату. Еще до того, как новое правительство пришло к власти, трудовое законодательство откровенно игнорировалось.

Возмущению социалистов не было предела. Решающей причиной их поражения на выборах стала их собственная тактическая ошибка, состоявшая в том, что они не объединились с республиканцами. Однако ИСРП пребывала в убеждении, что выборы подтасованы. На юге у них были веские основания полагать, что их обманули, лишив мест, благодаря власти касиков над голодающими батраками. В сельских районах с высоким уровнем безработицы было легко получить голоса, пообещав рабочие места или пригрозив увольнением. Вооруженные головорезы, нанятые касиками, не давали социалистам выступать на некоторых митингах и угрожающе выстраивались в день выборов рядом со стеклянными урнами для голосования. В Испании в целом полтора миллиона голосов ИСРП принесли ей 58 мест в Кортесах, тогда как 800 000 голосов радикалов обернулись призом в 104 места. Согласно подсчетам, проведенным ИСРП, объединенные партии правых в совокупности получили 3 345 504 голоса и, соответственно, 212 мест – по цене в 15 780 голосов за депутатский мандат, в то время как разобщенные левые получили 3 375 432 голоса и только 99 мест, обошедшиеся им в 34 095 голосов за каждое место. В некоторых районах юга – например, в Бадахосе, Кордове и Малаге – перевес правых был достаточно мал, и злоупотребления могли сыграть решающую роль. Озлобленность рядовых членов партий из-за циничного союза радикалов с СЭДА и несправедливого проигрыша на выборах быстро сменилась разочарованием из-за беспрепятственного наступления работодателей. Народное возмущение было еще сильнее из-за сдержанности и самоограничения, которыми характеризовалась политика социалистов в период между 1931 и 1933 годами. Теперь, откликаясь на поднимавшуюся волну воинственных настроений, социалистическое руководство готово было принять тактику, связанную с революционной риторикой. Их тщетная надежда состояла в том, что им удастся напугать правых, чтобы те обуздали свою воинственность, а также убедить президента Республики Нисето Алькалу Самору назначить новые выборы.

Настолько далеко Алькала Самора не был готов пойти – впрочем, он, по крайней мере, не пригласил Хиля Роблеса сформировать правительство, хотя СЭДА была крупнейшей партией в Кортесах, пусть и без абсолютного большинства. Президент подозревал католического лидера, что тот вынашивает так или иначе фашистские амбиции по созданию авторитарного корпоративного государства. За счет всех этих факторов Алехандро Леррус, лидер второй по величине партии, стал премьер-министром. Зависимые от голосов СЭДА радикалы были обречены на то, чтобы стать ее марионетками. В обмен на жесткую социальную политику, проводимую в интересах богатых покровителей СЭДА, радикалам было позволено пользоваться трофеями власти. Социалисты застыли в ступоре. Ларго Кабальеро был убежден, что в радикальной партии состояли те, кто «если и не сидели в тюрьме, то заслуживали этого». Оказавшись в правительстве, они создали ведомство для организации продажи государственных привилегий, монопольных прав, государственных заказов на закупки, лицензий и так далее. По мнению ИСРП, радикалы едва ли были подходящими защитниками основных принципов Республики от нападок правых.

Однако первый импульс яростного протеста рабочего класса исходил от анархистов. С безответственной наивностью восстание было назначено на 8 декабря 1933 года. Правительство же было предупреждено о планах анархо-синдикалистов и немедленно объявило чрезвычайное положение. Лидеры НКТ и ФАИ подверглись аресту, в прессе ввели цензуру, а профсоюзы закрыли. В традиционно анархистских районах, Арагоне, Риохе, Каталонии, Леванте, частях Андалусии и Галисии, произошли спорадические забастовки, были взорваны некоторые поезда и атакованы посты Гражданской гвардии. В Барселоне, Мадриде и Валенсии движение быстро сошло на нет. Однако в столице Арагоны, Сарагосе, восстание все же началось. Рабочие возводили баррикады, атаковали общественные здания и вступали в уличные бои. В ответ правительство направило в город армию, которой потребовалось четыре дня, чтобы, применив танки, подавить восстание.

Связанные с НКТ инциденты с применением насилия отвлекли внимание от растущей проблемы недоедания в южных провинциях. Голод был следствием не только решимости землевладельцев урезать зарплаты и отказывать в работе членам профсоюзов, но и значительного роста цен на основные предметы первой необходимости. Правительство, возглавляемое радикалами, сняло контроль над ценами на хлеб – которые тут же выросли на 25–70﹪. Частым явлением стали демонстрации голодающих женщин, детей и стариков, требующих хлеба. Распространение голода на юге отразилось и в усилении воинственности внутри профсоюза земледельцев НФРЗ. Его президента, умеренного Лусио Мартинеса Хиля, сменил один из наиболее радикальных молодых последователей Ларго Кабальеро, Рикардо Сабальса Элорга. В конце 1933 года лидеры социалистов столкнулись с растущей волной агрессии, которая стала следствием как наступления работодателей, так и того чувства горечи, которое ощущали массы из-за предполагаемой несправедливости поражения на выборах. Ларго Кабальеро отреагировал усилением своих революционных угроз, хотя его бурная риторика не подкреплялась никакими серьезными революционными намерениями. Его бунтарство, существующее исключительно на словах, было направлено как на то, чтобы потворствовать стремлению рядовых членов, так и на то, чтобы надавить на Алькалу Самору и заставить его провести новые выборы. Опасная игра, поскольку, если президент этому давлению не поддастся, социалисты окажутся перед выбором: усилить свои угрозы или потерять доверие своих собственных активистов. Выгоду из ситуации такого рода могла извлечь только СЭДА.

Притом что у власти находилось послушное правительство радикалов, успех «акциденталистской» тактики «Народного действия» выглядел абсолютным. «Катастрофизм» на данном этапе отошел на второй план. Тем не менее тактическая приверженность Хиля Роблеса демократическим процедурам вызывала у правых сомнения, и потому они продолжали готовиться к насилию. Карлисты собирали оружие и проводили учения на севере, а весной 1934 года Фаль Конде, секретарь движения, вербовал добровольцев в Андалусии. В марте делегация представителей как карлистов, так и партии монархистов-альфонсистов, «Испанское обновление», во главе с Антонио Гойкоэчеа, отправилась к Муссолини, который обещал деньги и оружие для восстания. Обе группы были убеждены, что даже сильное правое правительство не является адекватной долгосрочной гарантией обеспечения их интересов, поскольку будет зависеть от прихотей электората в пока еще демократической Республике. В мае 1934 года наиболее динамичный и харизматичный лидер монархистов Хосе Кальво Сотело вернулся после трехлетнего изгнания, чтобы принять руководство от Антонио Гойкоэчеа. С этого времени монархическая пресса, в дополнение к обвинениям Хиля Роблеса в слабости, все чаще упоминала о завоевании государства как о единственно верном пути к созданию нового авторитарного и корпоративного режима.

Даже и самому Хилю Роблесу было трудно контролировать свои силы. Молодежное крыло его партии, «Молодежь Народного действия» (МНД), соблазнялось немецкими и итальянскими примерами. Устраивались большие митинги в фашистском стиле, на которых Хиля Роблеса приветствовали криками «Хефе! Хефе! Хефе!» (испанский эквивалент дуче) в надежде, что он сможет начать «марш на Мадрид» для захвата власти. Однако надежды монархистов все больше сосредотачивались на открыто фашистской группе Хосе Антонио Примо де Риверы, «Испанской фаланге», как на потенциальном источнике ударных войск против левых. «Фаланга» была основана в октябре 1933 года на субсидии монархистов. Будучи землевладельцем, аристократом и популярным персонажем светской хроники, Хосе Антонио Примо де Ривера служил для высших классов гарантией, что испанский фашизм не выйдет из-под их контроля, как это произошло с его немецкими и итальянскими аналогами. В 1934 году «Испанская фаланга» объединилась с пронацистской организацией Хунты национал-синдикалистского наступления прогерманского деятеля Рамиро Ледесмы Рамоса, превратившись в «Испанскую фалангу Хунт национал-синдикалистского наступления» (ИФ ХОНС, Falange Española de las JONS). Постоянно испытывая нехватку средств, партия в республиканский период оставалась, по сути, небольшой студенческой группой, проповедовавшей утопическую форму насильственной националистической революции. Культ насилия, исповедовавшийся лидером фалангистов, способствовал дестабилизации политики Второй Республики. Его ополченцы в синих рубашках с их римскими салютами и ритуальными скандированиями ¡ARRIBA ESPAÑA! («Воспрянь, Испания!») и ¡ESPAÑA! ¡UNA! ¡ESPAÑA! ¡LIBRE! ¡ESPAÑA! ¡GRANDE! («Испания! Единая! Испания! Свободная! Испания! Великая!») копировали нацистские и фашистские модели. С 1933 по 1936 год ИФ ХОНС выполняла функции пушечного мяса для высшей буржуазии, провоцируя уличные драки и способствуя распространению беззакония, которое, раздуваемое правой прессой, использовалось для оправдания военного путча. Ее значение заключалась в той роли, которую сыграл ее политический вандализм в нагнетании напряженности – в конце концов взорвавшейся гражданской войной.

Левые прекрасно осознавали опасность реализации такого сценария и были полны решимости избежать участи немецких и австрийских левых. В течение 1934 года росло число уличных боев между левыми и правыми. События, разворачивавшиеся на официальной политической арене, не слишком способствовали охлаждению страстей. Леррус ушел в отставку в апреле после того, как Алькала Самора колебался с подписанием законопроекта об амнистии, который восстанавливал на службе офицеров, участвовавших в мятеже Санхурхо в 1932 году. Социалисты и республиканцы чувствовали, что правительство посылало армии сигнал, что она может совершить переворот, когда ей не понравится политическая ситуация. Левые с подозрением относились и к тому, что правительство опиралось на голоса СЭДА, поскольку Хиль Роблес продолжал отказываться присягать на верность Республике. Более того, поскольку он ясно дал понять, что, придя к власти, изменит Конституцию, левые пришли к убеждению, что нужны решительные действия, чтобы помешать ему это сделать. Даже если Хиль Роблес и не был столь уж радикальным, как считали левые, он вполне успешно создавал впечатление, будто правительство радикалов, поддержанное голосами СЭДА, намерено разрушить прогрессивную реформаторскую Республику, созданную в 1931 году.

В этом контексте социалистическому руководству было трудно сдерживать своих последователей. Ларго Кабальеро, как правило, уступал революционному нетерпению масс, хотя его риторика, на которую те радостно откликались, избегала конкретики и состояла в основном из марксистских банальностей. В речах Ларго Кабальеро начала 1934 года не ощущалось никакой явной связи с современной политической обстановкой и ничего не говорилось о возможных сроках будущей революции. Однако на протяжении 1934 года нарастало давление со стороны рядовых членов, стремящихся к радикализации социалистического движения, – особенно со стороны молодежного движения «Федерация социалистической молодежи» (ФСМ) и мадридской организации партии – Мадридского социалистического объединения. Это привело к серьезным разногласиям внутри ИСРП. Правое крыло партии во главе с профессором логики Хулианом Бестейро испробовало несколько тактик, чтобы замедлить процесс большевизации, который происходил внутри партии. Все это вызвало лишь яростную враждебность радикальной молодежи к Бестейро. Центр во главе с вечно прагматичным Индалесио Прието неохотно согласился с революционной тактикой по соображениям партийной лояльности. В партии и в ВСТ стали доминировать молодые последователи Ларго Кабальеро, и социалистические организации быстро перешли в их руки.

Итак, политическая напряженность на протяжении 1934 года нарастала и нарастала. В марте анархисты провели в Сарагосе четырехнедельную забастовку в знак протеста против жестокого обращения с заключенными, арестованными после декабрьского восстания. Затем СЭДА сделала зловещий жест, устроив большой митинг своего молодежного движения МНД. Сам выбор монастыря Филиппа II в Эскориале в качестве места проведения мероприятия, несомненно, был символом антиреспубликанских настроений. Под проливным дождем собралась толпа из 20 000 человек – и сходство происходящего с нацистским митингом невозможно было игнорировать. Они поклялись в верности Хилю Роблесу, «нашему верховному вождю», и скандировали «Хефе! Хефе! Хефе!». Была зачитана программа МНД из девятнадцати пунктов с акцентом на втором пункте: «Наши лидеры никогда не ошибаются», – прямое заимствование у итальянских фашистов. Один депутат СЭДА заявил, что «Испанию нужно защищать от евреев, еретиков, масонов, либералов и марксистов». Другой депутат от Сарагосы, Рамон Серрано Суньер, зять генерала Франко и позже архитектор национал-синдикалистского государства после гражданской войны, осудил «вырожденческую демократию». Кульминацией митинга стала речь Хиля Роблеса. Его агрессивная речь была встречена бурными аплодисментами и продолжительным скандированием «Хефе!». «Мы – армия граждан, готовых отдать свои жизни за Бога и за Испанию», – воскликнул он. «Скоро власть будет нашей… Никто не сможет помешать нам навязывать свои идеи правительству Испании».

Молодые революционеры ФСМ не сомневались, что Хиль Роблес собирается захватить власть, чтобы положить конец Республике. Разные составы правительства радикалов не смогли развеять подозрения, что они были просто троянским конем Хиля Роблеса. Неоднократно угрожая отозвать свою поддержку и жалуясь на излишнюю либеральность кабинета министров, Хиль Роблес спровоцировал ряд кризисов. В результате правительство радикалов, постоянно дрейфуя все больше вправо, приобрело откровенно консервативный облик. Каждый раз Леррус, отчаянно цеплявшийся за власть, вытеснял из кабинета более либеральных представителей своей партии. Затем они вместе с друзьями-единомышленниками сами вышли из партии, оставив охвостье еще более зависимым от прихотей СЭДА. После первой перетасовки в марте 1934 года Хиль Роблес нашел себе министра-радикала, который пользовался его безоговорочным доверием. Это был Рафаэль Саласар Алонсо, министр внутренних дел и представитель агрессивных землевладельцев Бадахоса. Одним из первых его действий на посту министра стал вызов генерального инспектора Гражданской гвардии, бригадного генерала Сесилио Бедиа де ла Кавальерия, – с тем, чтобы проинструктировать его: его силы не должны сдерживаться при подавлении социальных конфликтов. Хотя Леррус и сопротивлялся искушению объявить все забастовки незаконными, он порадовал правых, объявив, что забастовки с политической подоплекой будут подавляться безжалостно. Как для СЭДА, так и для Саласара Алонсо все забастовки считались политическими. Последний спровоцировал несколько забастовок весной и летом 1934 года, что позволило ему нанести поочередно удары по самым сильным профсоюзам, начав в марте с полиграфистов. Решимость радикалов и СЭДА подорвать самую верную опору Республики стала очевидной, когда правительство вошло в столкновение сначала с каталонцами, затем с басками.

Учредительные кортесы относились к автономистским устремлениям с сочувственным пониманием, но теперь его место занял предвзятый правоцентрализм. Это было особенно заметно в отношении Каталонии. В отличие от остальной Испании, Каталония управлялась истинно республиканской партией, «Эскеррой», руководимой Льюисом Компанисом. В апреле Компанис принял аграрную реформу (Ley de contratos de cultivo – Закон о договорах на обработку земли), в рамках которой предусматривались меры по защите арендаторов от выселения землевладельцами и право выкупать землю, на которой они работали в течение восемнадцати лет. Закон вызвал противодействие землевладельцев, и каталонская консервативная партия «Льига» при поддержке СЭДА направила правительству в Мадриде протест. Насколько центральное правительство имело право вмешиваться в дела Каталонии по этому вопросу, было неясно. Под давлением СЭДА кабинет радикалов передал вопрос в Трибунал конституционных гарантий, состоявший в основном из правых. 8 июня Трибунал незначительным большинством голосов вынес решение против Женералитата. Тем не менее Компанис сделал следующий шаг и утвердил закон. Тем временем правительство начало нарушать налоговые привилегии басков и, намереваясь заглушить протест, запретило им проведение муниципальных выборов. Такого рода централистский произвол мог лишь утвердить левых в их худших опасениях – относительно быстрого дрейфа Республики вправо.

Лето принесло новые тревоги. Сельские рабочие испытывали огромные трудности из-за возросшей агрессии со стороны работодателей, чему очень способствовала отмена в мае закона о муниципальных ограничениях³. Это произошло как раз перед сбором урожая, что позволило землевладельцам ввозить обходившихся дешево португальских и галисийских рабочих-мигрантов, чтобы понизить местные зарплаты. Оборона сельского пролетариата быстро рушилась под натиском правых. Функцию последнего защитного рубежа для рабочих мест и зарплаты безземельных рабочих левых убеждений выполняло социалистическое большинство во многих городских и деревенских советах. Социалистические мэры были единственной надеждой сельских рабочих на то, что местных землевладельцев обяжут соблюдать социальное законодательство – и хоть какая-то занятость будет обеспечена за счет общественных работ, финансируемых из муниципальных фондов. Радикалы систематически устраняли их, Саласар Алонсо использовал неубедительные предлоги, такие как «административные нарушения». Он приказал провинциальным гражданским губернаторам снимать алькальдов, которые «не внушали доверия в вопросах общественного порядка», что обычно подразумевало избавление от социалистов.

После продолжительной агонии – дебатов в НФРЗ – Рикардо Сабальса начал отстаивать предложение о всеобщей забастовке, чтобы положить конец наступлению хозяев. Старые руководители в ВСТ выступили против того, что полагали необдуманной инициативой, которая могла бы подорвать боеспособность рабочих и тем самым урезать возможности потенциальной защиты от попыток создания реакционного корпоративного государства. Урожай в каждой области созревал в разное время, поэтому выбор единой даты для забастовки привел бы к проблемам с координацией. Более того, всеобщая забастовка, в отличие от забастовки, ограниченной крупными поместьями, создала бы трудности для арендаторов и издольщиков, которым нужно было нанять одного или двух рабочих. Существовала также опасность, что провокационные действия землевладельцев и Гражданской гвардии могли бы подтолкнуть крестьян к ожесточенным столкновениям, в которых они могли бы только проиграть. Тем не менее, находясь под сильнейшим давлением со стороны голодных рядовых членов, доведенных до крайности постоянными провокациями касиков и Гражданской гвардии, НФРЗ призвала к серии забастовок, которые следовало проводить в строгом соответствии с законом.

Хотя забастовочные действия вряд ли можно было считать революцией, Саласар Алонсо не собирался упускать свой шанс нанести удар по самой крупной организации ВСТ. Он действовал быстро и беспощадно. Уже в первые несколько недель после вступления в должность министра внутренних дел он на встречах с главой Гражданской гвардии генералом Бедией де ла Кавальерия и генеральным директором по безопасности Хосе Вальдивией составил конкретные планы подавления такой забастовки. Соответственно, как раз когда надежды Сабальсы на достижение компромисса в переговорах между НФРЗ и министрами сельского хозяйства и труда были близки к исполнению, Саласар Алонсо издал декрет, криминализирующий действия НФРЗ, объявив сбор урожая национальной общественной службой, а забастовку – «революционным конфликтом». Всех либералов и левых в сельских округах, включая четырех депутатов-социалистов, арестовали. Это было вопиющим нарушением статей 55 и 56 Конституции. Несколько тысяч крестьян под дулами автоматов поместили в грузовики и вывезли за сотни миль от своих домов, а затем вышвырнули – без еды и денег, чтобы они сами добирались обратно. Рабочие центры закрыли, а многие городские советы распустили и заменили назначенцами правительства. Хотя большинство арестованных рабочих вскоре были освобождены, чрезвычайные суды приговорили видных лидеров рабочих к четырем или более годам тюремного заключения. Рабочие общества в каждой деревне, «народные дома», закрыли, а НФРЗ оказалась фактически парализована до 1936 года. НФРЗ потерпела ужасное поражение в неравной битве. Саласар Алонсо фактически отбросил испанскую деревню в эпоху 1920-х годов.

Политика репрессий нагнетала в обществе атмосферу если не неминуемой гражданской войны, то уж точно воинственного напряжения. Левые видели фашизм в каждом действии правых; правые чуяли революцию в каждом движении левых. В Кортесах звучали яростные речи, и в какой-то момент в ход пошло и оружие. На улицах происходили перестрелки между социалистической и фалангистской молодежью. Хуан Антонио Ансальдо, известный плейбой и летчик, монархист по убеждениям, весной присоединился к «Фаланге», чтобы организовать ее террористические отряды. План взорвать мадридский «народный дом» был сорван, когда полиция обнаружила большой тайник с оружием и взрывчаткой. Действия фалангистских ударных отрядов спровоцировали ответные удары со стороны революционно настроенных членов Федерации социалистической молодежи. Наступление правительства на региональные автономии и нараставшая угроза со стороны СЭДА толкали социалистов на путь грез о революционном восстании, чтобы предотвратить разрушение Республики.

9 сентября МНД устроила еще один митинг, на этот раз в Ковадонге в Астурии, там, откуда началось отвоевание Испании у мавров. Это был очевидный символ воинственной агрессии, который предвосхищал использование Франко после 1936 года образов жестокого крестового похода – Реконкисты. Хиль Роблес в самых яростных выражениях говорил о необходимости сокрушить «сепаратистское восстание» каталонских и баскских националистов. Упиваясь преклонением собравшихся членов МНД, верховный хефе впал в патриотическое неистовство и принялся призывать возвеличивать национализм «с экстазом, с пароксизмами, с чем угодно»; предпочитая «нацию безумцев нации негодяев». За его казавшейся стихийной риторической страстью скрывалась хладнокровная решимость спровоцировать левых. Хиль Роблес прекрасно знал, что левые считают его фашистом. Он также знал, что они намерены не допустить прихода СЭДА к власти, хотя и был уверен, что левые не имеют средств добиться успеха с помощью революции.

Подготовка молодых социалистов к революции в основном сводилась к воскресным пикникам в мадридском Каса-дель-Кампо, во время которых устраивались дилетантские военные маневры без оружия. Саласар Алонсо без труда отследил покупку нескольких револьверов и винтовок, которые за большие деньги приобрели у недобросовестных торговцев оружием. Когда впоследствии полиция осуществляла обыски в домах активистов и в «народных домах», она, казалось, точно – то ли благодаря информаторам в ИСРП, то ли непосредственно от торговцев оружием – знала, где именно за перегородками или под половицами спрятаны пистолеты и винтовки. Самый известный эпизод с закупкой оружия связан с именем Прието: оружие – изначально заказанное изгнанными врагами португальской диктатуры, которые не смогли за него заплатить, – отправили в Астурию на судне «Туркеса». В результате вызывающего много вопросов инцидента груз по большей части попал в руки полиции, при этом самому Прието удалось сбежать. Только в Астурии местный рабочий класс был хотя бы минимально вооружен – благодаря удачным кражам с местных заводов, производивших стрелковое оружие, и динамиту, доступному в шахтах.

26 сентября СЭДА спровоцировала кризис, объявив, что больше не может поддерживать правительство меньшинства. Новый кабинет Лерруса, сформированный к позднему вечеру 3 октября, включал в себя трех министров от СЭДА. Левые восприняли это как первый шаг к навязыванию Испании фашизма. Реакция республиканских сил оказалась резкой. Асанья и другие ведущие республиканцы осудили этот шаг, и даже консерватор Мигель Маура разорвал отношения с президентом. Социалисты были парализованы сомнениями. Они надеялись, что угрозы революции окажется достаточно, чтобы заставить Алькалу Самору объявить новые выборы. ВСТ за двадцать четыре часа уведомил правительство о всеобщей мирной забастовке. Социалисты надеялись, что президент передумает, но в итоге они просто дали полиции время, чтобы арестовать лидеров рабочего класса. В большинстве районов Испании забастовка провалилась, в основном из-за быстрой реакции правительства: было объявлено военное положение, а для управления основными службами привлекли армию.

В Барселоне события развивались еще более драматично. Пытаясь обойти крайних каталонских националистов, Компанис – серьезно встревоженный событиями в Мадриде – провозгласил независимое государство Каталония «в составе Федеративной Республики Испания». Это было выражением протеста против того, что было воспринято как фашистское предательство Республики. НКТ держалась в стороне, поскольку держала «Эскерру» за сугубо буржуазное предприятие. Фактически восстание Женералитата оказалось обречено на провал в тот момент, когда Компанис отклонил просьбы вооружить рабочих. Кровопролития удалось избежать благодаря проявленной им умеренности. Умеренного же курса придерживался и генерал Доминго Батет, командующий Каталонским военным округом (или Четвертой органической дивизией, как ее называли). Выполняя свою задачу – восстановить власть центрального правительства, – генерал Батет проявил здравый смысл и сдержанность. Он приказал своим людям оставаться «глухими, немыми и слепыми» перед любыми провокациями. Предотвратив почти неизбежную кровавую бойню, он, однако, навлек на себя гнев генерала Франсиско Франко, который руководил репрессиями из Мадрида. Франко отправил войска Иностранного легиона и военные корабли для бомбардировки города. Батет же проигнорировал рекомендацию Франко использовать Иностранный легион для жестокого наказания каталонцев и таким образом обошелся минимальным количеством жертв. Однако, избегая демонстративного насилия, которое Франко полагал необходимым, Батет прокладывал путь к собственной казни франкистами во время гражданской войны в Испании.

Единственным местом, где с протестами левых в октябре 1934 года не удалось легко справиться, была Астурия. Там стихийная воинственность рядовых членов побудила местных лидеров ИСРП присоединиться к революционному движению, организованному совместно ВСТ, НКТ и, с опозданием, коммунистами, объединенными в Alianza Obrera – Рабочий альянс. Местные социалистические лидеры шахтеров знали, что, лишенная поддержки остальной Испании, забастовка обречена, и все же решили остаться со своими людьми. Военный министр, радикал Диего Идальго, назначил Франко неформальным руководителем операции. Он сделал его своим «советником» и использовал в качестве неофициального начальника Генерального штаба, при этом свой собственный персонал отстранил – и послушно подписывал приказы Франко. В решении министра была своя логика. Франко хорошо знал Астурию, ее географию, коммуникации и военную организацию. Он служил там, принимал участие в подавлении всеобщей забастовки 1917 года и регулярно наведывался туда после женитьбы на астурийке Кармен Поло. Что особенно радовало испанских правых, так это то, что Франко воевал с мятежными шахтерами в Астурии так, будто имел дело с непокорными племенами Марокко.

С этой целью Франко привлек опытных наемников из испанской колониальной Армии Африки. Не стесненный соображениями гуманитарного характера, которые принуждали более либеральных офицеров испытывать некоторые колебания, прежде чем использовать всю мощь вооруженных сил против мирных жителей, Франко рассматривал стоящую перед ним проблему с той же ледяной беспощадностью, которая подкрепляла его успехи в колониальных войнах. Шахтеры организовали революционную коммуну с транспортом, связью, больницами и распределением продовольствия, но у них было мало оружия. Вооруженные в основном динамитом, они были вынуждены уступить, столкнувшись с массированными артиллерийскими обстрелами и бомбардировками с воздуха. Испанский Иностранный легион совершал военные преступления, было убито много женщин и детей, а когда пали главные города Астурии, Хихон и Овьедо, армия провела серию казней приверженцев левых идей. Франко походя заявил одному журналисту: «В марокканской войне, которую вели регулярес⁴ и Легион, был свой романтический флер, флер Реконкисты. Но эта война – война на фронтире, и ее фронты – против социализма, коммунизма и всего того, что противостоит цивилизации, пытаясь заменить ее варварством».

1.Обновленное оригинальное издание вышло в 2016 году. – Прим. ред.

2.Пер. В. И. Бернацкой.

3.Закон от 9 сентября 1931 года, предписывавший отдавать предпочтение местным сельскохозяйственным рабочим. – Прим. пер.

4.Наемные марокканские части. – Прим. пер.

Bepul matn qismi tugad.