Kitobni o'qish: «Партизаны. Записки преемника Сталина»

© Пономаренко П., 2023

© ООО «Издательство Родина», 2023

* * *

Об авторе

Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко родился 27 июля (9 августа) 1902 г. на хуторе Шелковский Белореченской волости Майкопского отдела Кубанской области в крестьянской семье. В 1914 г. поступил подмастерьем в швейную мастерскую. В 1918 г. призван в Красную Армию. Во время Гражданской войны участвовал в обороне Екатеринодара от частей Добровольческой армии. С 1919 г. работал на Северном Кавказе на нефтепромыслах, а затем на железнодорожном транспорте.

Он относится к числу того безмолвно большинства русских людей, для которых советская власть открыла путь к лучшему будущему. И молодой Пономаренко своего шанса не упустил. С 1922 г. на комсомольской работе. В 1925 г. вступил в РКП(б). В 1927 г. окончил Краснодарский рабфак, а в 1932 г. – Московский институт инженеров транспорта. После окончания института служил в Красной Армии. С 1936 г. инженер Всесоюзного энергетического института.

С этого периода и начинается повествование Пономаренко «События моей жизни». Именно тогда 34-летний коммунист и попал в обойму зарождающейся новой сталинской аристократии. В 1938 г. его переводят на партийную работу: инструктор, заместитель заведующего отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б). И в 1938–1947 гг. – первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии. С 1939 г. член ЦК ВКП(б); в сентябре 1939 г. – член Военного совета Белорусского Особого военного округа, принимал участие в руководстве войсками, вошедшими на территорию Западной Белоруссии.

После начала Великой Отечественной войны входил в военные советы ряда фронтов: с июля 1941 г. – Западного фронта, июль-август 1941 г. – Центрального фронта, октябрь 1941 г. – Брянского фронта, с декабря 1941 г. – член Военного Совета 3-й ударной армии Калининского фронта. 30 мая 1942 г. назначен начальником Центрального штаба партизанского движения (ЦШПД) при Ставке Верховного Главнокомандования. В марте 1943 г. ему было присвоено звание генерал-лейтенанта. Под его началом ЦШПД непосредственно руководил подчинёнными штабами партизанского движения и партизанскими формированиями, подготавливал и проводил крупные партизанские операции («Рельсовая война», «Концерт» и др.), обеспечивал взаимодействие партизанских сил и объединений Красной Армии, обобщал и распространял боевой опыт, организовывал подготовку командных кадров и специалистов для партизанский формирований.

Сталин на своем последнем съезде

После упразднения ЦШПД в январе 1944 г. – Председатель Совета Народных Комиссаров (с 1946 г. Совет Министров) Белорусской ССР. С июля 1948 г. секретарь ЦК ВКП(б), одновременно с октября 1950 по декабрь 1952 г. – министр заготовок СССР.

Новые перспективы перед Пономаренко открылись после XIX съезда партии. Именно тогда он был избран членом Президиума ЦК. На последовавшем за съездом Пленуме ЦК 16 октября 1952 года, Сталин обрушился с жесткой критикой на своих давних соратников – Молотова и Микояна. И под занавес выступления объявил, что уходит с обоих своих постов – Генерального секретаря ЦК и председателя Совета Министров СССР.

Как известно, членам ЦК во главе с Берия удалось его отговорить – но лишь на словах. Много лет спустя министр сельского хозяйства СССР И. А. Бенедиктов рассказывал, что в то время Сталин уже инициировал процедуру назначения нового председателя Совета Министров СССР. И эта должность предназначалась именно Пономаренко. Постановление уже завизировала часть Президиума, но остальные тянули время, дожидаясь смерти Вождя.

Увы, документальных подтверждений словам Бенедиктова нет. Постановление, если оно и существовало, после рокового дня 5 марта 1953 года исчезло бесследно. Но, так или иначе, места в новой власти для выдвиженца Сталина не нашлось. Он был снят с поста секретаря ЦК и переведен из членов в кандидаты в члены Президиума. В 1953–1954 гг. – министр культуры СССР. С февраля 1954 г. первый секретарь ЦК КП Казахстана. Как один из убежденных сталинистов не пользовался доверием Н. С. Хрущева и в 1955 г. переведен должность Чрезвычайного и Полномочного посла СССР в Польше.

В феврале 1956 г. выведен из состава Президиума ЦК, а в 1961 г. уже не избран в ЦК. В дальнейшем занимал посты посла СССР в Индии и Непале (1957–1959), Нидерландах (1959–1961). В 1961–1962 гг. – представитель СССР в Международном агентстве по атомной энергии (МАГАТЭ) в Вене. С 1962 г. преподаватель Института общественных наук при ЦК КПСС. Избирался депутатом Верховного Совета СССР (1940–1958), членом Президиума Верховного Совета СССР (1941–1951, 1954–1958). С 1978 г. персональный пенсионер союзного значения. Умер 18 января 1984 г. в Москве. Похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.

Награжден: 4 орденами Ленина, орденами Октябрьской Революции, Суворова I степени, Отечественной войны I степени, «Знак Почета», польским орденом Грюнвальдский крест.

П. К. Пономаренко. События моей жизни: воспоминания

В ЦК ВКП(б)

Весной 1937-го года меня неожиданно вызвали в Московский комитет партии. Я был принят Хрущевым и Брешековским. После расспросов о работе в парторганизации Всесоюзного научно-исследовательского института им. В. И. Ленина, где я заведовал спецлабораторией и был секретарем парткома института, Хрущев спросил меня: «Что бы вы ответили, если бы мы предложили вам перейти на работу в Московский комитет партии?» Я сказал, что считаю такое предложение высокой для себя честью и рад оказываемому доверию. Единственно, что заставляет подумать, прежде чем дать ответ, то, что тема моей работы в институте утверждена наркомом обороны по управлению военных изобретений, и мне, конечно, хочется довести ее до конца.

По их просьбе я обстоятельно рассказал об этой работе, и они решили отложить вопрос о переходе в МК до ее окончания.

Осенью этого же года меня, как секретаря парткома, вызвали в ЦК ВКП(б) к инструктору отдела руководящих парторганов Чуянову – со списком членов парторганизации института.

Отправляясь в ЦК, я думал: «Не тот ли это Чуянов, Алексей Семенович, с которым я знаком по комсомольской работе на Кубани, в двадцатых годах?»

Так и оказалось.

Вот как он описывает мое первое появление в ЦК ВКП(б): «Знакомясь с кадрами Московского электротехнического института, я обнаружил, что на посту секретаря парткома этого института работает П. К. Пономаренко, кажется, знакомый по Кореновскому району товарищ, вместе работали. Пригласил его для знакомства и не ошибся.

Это был Пантелей Пономаренко, с Кубани, теперь научный сотрудник института и секретарь парткома. Вспомнили дела и дни кубанских комсомольцев, работу среди казачьей молодежи. Я не отпустил Пантелея из ЦК, решил его показать руководству. М. А. Бурмистренко заинтересовался им, представил секретарю ЦК А. А. Андрееву и рекомендовал использовать П. К. Пономаренко на работе в ЦК. Предложение было принято».

М. А. Бурмистренко тогда был заместителем заведующего отделом руководящих парторганов (ОРПО), затем – второй секретарь ЦК КП Украины. В 1941 году погиб в боях с немецкими фашистами.

В подборе кадров в аппарат ЦК, в республиканские, краевые и областные органы в ту пору был сделан крен в сторону молодежи – с образованием и хотя бы небольшим опытом работы на местах. Сам Чуянов вскоре уехал в Сталинградскую область – занял пост первого секретаря обкома ВКП(б). В годы войны он был членом военного совета Сталинградского фронта, председателем городского комитета обороны Сталинграда. Умер 30 ноября 1977 года. Похоронен на Мамаевом Кургане.

Итак, я стал инструктором отдела руководящих органов ЦК ВКП(б). Помощник заведующего отделом Конкин привел меня в комнату 417 на четвертом этаже, назвал номер моего телефона – 21–00–и сказал, что я буду заниматься Челябинской и Свердловской областями, а также Новосибирским и Алтайским краями. И ушел. Кроме меня в комнате уже работали инструкторы – Дубровский, Алтуфьев и Герцман, старый член партии.

Поздоровался, сел за стол. Начинался тот изначальный томительный период, когда не знаешь, в чем твои обязанности, за что браться, что делать. А вокруг кипит работа, никто и минуты не сидит без дела: инструкторы беседуют с посетителями, составляют какие-то бумаги, несут их в печать, исправляют, отсылают куда-то, звонят по телефону, им тоже много звонят, даже из других городов, – идут деловые телефонные разговоры и так с утра до ночи, с небольшим перерывом на обед. А вот ко мне никто не звонит, не приходит.

Так продолжалось несколько дней. Меня охватила тоска. Но, оказывается, за мной внимательно наблюдал старик Герцман. Он немало повидал на своем веку таких, как я, и многим помог войти в дело, или, как он говорил, «начать жить на своем месте».

К концу третьего дня моих мучений Герцман подошел ко мне и спросил: «Скажите, пожалуйста, по каким областям вы работаете?» Я ответил. «Очень интересные области, – заметил Герцман, – я там когда-то бывал. Не знаю, кто теперь руководит ими. Вот у меня на днях был неприятный случай. Вызывает меня Андрей Андреевич и спрашивает, кто работает секретарем Самаркандского горкома. Я веду республики Средней Азии, а – не знаю. Так было неприятно».

И – отошел от стола.

Тут уже я поднялся и подошел к нему: «А как же узнать, кто там работает?» Герцман ответил: «Очень просто. У нас есть архив личных дел. Любое из них вам дадут по вашему удостоверению. По личным делам вы можете получить первое представление о руководящих работниках. Позже поездки, встречи, наблюдении за жизнью организаций дополнят его, создадут у вас свое мнение».

Герцман сел на свое место, а я пошел искать архив…

Целых две недели я читал личные дела секретарей, членов бюро обкома и крайкомов, делал заметки и выписки, готовил списки, составлял для себя, справочник и т. д. Потом я еще ознакомился с личными делами секретарей райкомов, но… всему бывает конец. Думаю: что же дальше? Герцман опять подходит и уже как со старым знакомым делится неприятностями. Вызвал, говорит, Андрей Андреевич и спрашивает, знаком ли я с одним неверным постановлением Андижанского горкома. Оказывается, я не был с ним знаком; из-за этого поста новление не было отменено в течение трех месяцев. Очень было неприятно.

Меня охватила тревога. Я ведь вообще ни одного постановления еще не видел и не читал. Спрашиваю Герцмана: «А как же с ними познакомиться, с этими постановлениями?» Герцман отвечает, что постановления обкомов и крайкомов присылаются в ЦК, хранятся в архиве, их тоже можно получить по удостоверению.

Я тут же отправился за протоколами, и этого дела хватило мне надолго. Раньше я нигде не читал протоколов и постановлений руководящих партийных органов. Они касались всех вопросов жизни и работы и были бесконечно интересны.

Перед глазами как бы в каком-то концентрированном отражении проходили дела партийных организаций, жизнь областей. Не все я еще понимал должным образом, но уже входил в мир более широких представлений. Надо было все это узнать.

И все же все это были только постановления. Они, конечно, отражали и жизнь, и работу, но, оторванные от условий, в которых возникали, были не всегда понятны и, главное, свидетельствовали об уже происшедших событиях. Их верность могла быть проверена только жизнью.

Как-то, вспоминаю, попадается на глаза неверное, на мой взгляд, решение Пермского горкома, входившего тогда в Свердловскую область. Делюсь с Герцманом, он возмущается, советует позвонить секретарю Пермского горкома. Заказываю разговор, меня соединяют, я извиняюсь и говорю, что, по моему мнению, горнком принял неверное решение, читаю это решение. Секретарь в волнении, звонок ведь из ЦК. Говорит, обсудим, решение, мол, действительно неверное.

Разговор окончен, я пишу руководству информацию о принятых мерах. На другой день, в первый раз, зазвонил и мой телефон, и секретарь Пермского горкома сообщил, что бюро горкома отменило неверное решение.

Через месяц у меня уже было полно дел. Вопросы, телефонные звонки. Одним словом, пришла и ко мне та необходимая часть дела, без которой не обойтись, которая, если заниматься только ею, может оторвать от самого главного – общения с жизнью и живыми людьми.

Умный и наблюдательный Герцман, добрая душа, он ведь выдумывал для меня свои неприятности, он хотел помочь мне включиться в работу. И он добился своего.

В начале 1938 года Герцман слег в больницу и уже не вышел оттуда. На его место пришел другой инструктор. Я с интересом наблюдал, как он томился, не зная, за что взяться, с какой завистью смотрел на нас, непрерывно занимающихся делом.

Я подошел к нему, спросил: «По каким областям вы работаете?» Ответил. «Да, – заметил я, – у меня вчера была неприятность. Вызывают к Андрею Андреевичу и спрашивают» и т. д. Одним словом, обучение по Герцману. Смотрю, товарищ срочно отправляется в архив, а через полчаса возвращается с кипой личных дел.

В ходе работы я заметил, что к инструкторам ЦК, в том числе и ко мне, работники местных парторганов, приехавшие по делам в Москву, заходили чрезвычайно редко, а первые секретари обкомов и вовсе не заходили. Со своими делами они шли к заведующим отделами или секретарям ЦК. Им казалось: какие могут быть вопросы к инструкторам ЦК, курировавшим их области! Но у нас были к ним вопросы, причем не только по партийной, но и по хозяйственной работе. Вначале казалось, что нет способа заставить их заходить к нам. Однако это было не так. Способ был. Надо было только так наладить работу, чтобы секретари обкомов почувствовали, что мы им нужны.

Подготовив некоторые материалы по Свердловской области и узнав день приезда секретаря обкома Столяра, я стал ждать его в коридоре, по которому он должен был проходить к кабинету заведующего отделом, Г. М. Маленкова. Дождавшись, я остановил его, представился и попросил зайти ко мне минут на десять. Выслушав меня, он ответил, что ему назначен прием у заведующего отделом. От него он зайдет ко мне. Но… так и не зашел.

В следующий приезд я опять его встретил и все повторилось, но теперь я остался ждать его в коридоре. Когда он вышел из кабинета заведующего отделом и увидел меня, ему ничего не оставалось, как зайти ко мне. Мы сели за стол.

– Что у вас ко мне? – спросил Столяр.

– У меня к вам несколько вопросов. Первый. Читая протоколы заседаний райкомов и горкома партии, я убедился: у вас в обкоме инструкторы не читают партийных документов нижестоящих органов и не информируют вас, когда это требует дело.

Столяр неожиданно встал и стал возбужденно говорить, что у него огромная промышленность, один «Уралмаш» чего стоит, что он отвечает за сельское хозяйство, транспорт, а я всматриваюсь в какие-то там протоколы.

– Не стоило вам меня из-за этого звать к себе.

– Ошибаетесь, товарищ Столяр, – ответил я ему, – напрасно вы организационно-партийную работу считаете пустяком. Есть ли у вас гарантия, что на местах в ряде случаев принимаются правильные решения? Ведь у вас в обкоме протоколы не читают.

– Это надо доказать, – сказал Столяр.

– Что ж, вот вам решения Пермского горкома по набору рабочей силы на заводе №…, прочитайте.

Столяр прочел и говорит: «Да это же абсурд!» Я заметил, что этот, как он выразился, «абсурд» не единичен. Посмотрите, говорю, вот еще два решения, из которых одно следует отменить, а другое поправить. По их поводу я звонил в отдел обкома, мне пообещали исправить, но ничего не сделали. Относительно постановления Пермского горкома я тоже сообщил секретарю Пермского горкома. Через два дня он позвонил, что оно отменено как неправильное. Однако же мы считаем не совсем правильным действовать помимо обкома. В таких случаях нам ничего не остается, как вносить предложения об их отмене в секретариат ЦК. Вот проект такого постановления в отношении Пермского горкома. Я не внес его в секретариат, потому что…

Секретарь обкома сразу перешел на другой тон. Он попросил у меня копии двух таких постановлений, сказал, что в обкоме займутся этим и даже спросил, есть ли у меня что-нибудь к нему.

Далее беседа проходила вполне лояльно. В другой раз мне уже не надо было ловить Столяра в коридоре, он сам, бывая в Москве, заходил ко мне на 20–30 минут и уже безо всякого предупреждения весело спрашивал, что у меня к ним.

Так же примерно завязались отношения с секретарями Челябинской и Новосибирской областей, Алтайского края. С моей стороны они почувствовали стремление оказать им деловую помощь, и по необходимости то ли я звонил им, то ли они.

Зам. завотделом руководящих парторганов Донской, заменивший уехавшего на Украину Бурмистренко, предложил мне выступить на совещании инструкторов отдела с сообщением – «Из опыта установления деловых связей с руководителями обкомов партии». Ихтиолог по образованию, Донской был человеком всесторонне образованным, редактировал доклады и деловые бумаги, которые составляли инструкторы. Некоторые из них приходилось переделывать по четыре-пять раз. Однажды, когда я принес ему записку о том, что Челябинский обком допускает медлительность в реализации решения январского 1937 г. пленума ЦК ВКП(б), он не вчитываясь, посмотрел на записку и бросил: «Поправьте некоторые места и – заносите». Второй раз он заметил, что, дескать, уже лучше, но велел посмотреть еще. В третий раз он одобрил записку окончательно, не внося в нее никаких исправлений.

Особенно много было работы с заявлениями на неправильное исключение из рядов партии. Эти заявления никогда не пересылались тем органам, которые исключали или наказывали жалующегося. В те дни, после январского пленума ЦК ВКП(б), партийные организации и аппарат ЦК ВКП(б) восстановили в партии многих честных, преданных ей людей. Было разоблачено немало клеветников и тонко замаскированных врагов партии, прикрывающих свою преступную деятельность партийным билетом.

Однако в ряде организаций такая работа не проводилась. Наиболее неблагоприятно было положение в Челябинской области. На основе проверенных заявлений и материалов я написал статью – «Клеветники остаются безнаказанными» в которой привел конкретные факты недопустимого отношения к исправлению ошибок, в результате чего клеветники «еще более наглеют в применении своего ядовитого оружия против честных членов партии». В заключение я писал, что «Челябинский обком должен прекратить медлительность и неповоротливость в разъяснении и осуществлении партийными организациями в области решений пленума ЦК ВКП(б), Челябинский обком должен обеспечить выполнение решений пленума ЦК ВКП(б) о снятии с постов и привлечении к ответственности тех партийных руководителей, которые не выполняют директив ЦК ВКП(б), исключают из партии членов и кандидатов ВКП(б) без тщательной проверки всех материалов, допуская произвол по отношению к членам партии». Статья была напечатана в журнале ЦК ВКП(б) «Партийное строительство» (№ 6 от 15 марта 1938 г.).

Это была первая моя политическая, публицистическая работа.

В марте 1938 года я был назначен заместителем заведующего отделом руководящих партийных органов, и кроме областей, которые я уже курировал, мне были добавлены Азербайджан и Грузия.

В то время многих инструкторов и зам. завотделами направляли на руководящую работу в области и республики. Однажды меня вызвал Маленков. Вместе с Донским они рассматривали огромную карту Мурманской области, испещренную множеством различных условных знаков.

Донской обратился ко мне: «Смотри внимательно: какой богатый и перспективный край, какие нетронутые богатства! А рыбы! Если как следует наладить промысел, ее хватит на всю страну!» И неожиданно спросил: «Не хочешь туда, поехать секретарем обкома парии?»

Меня, как инженера по специальности, не тянуло к рыбе. Я ответил, что на этот пост надо сыскать человека, знающего толк в рыбе, что у нас такие люди есть. «Кто, например?» спросил Маленков. «Да взять хотя бы Донского. Он специалист-ихтиолог, не говоря уже о его партийном опыте».

Они переглянулись, и Донской сказал: «Тогда оставим этот вопрос».

Между тем я сделал вывод, вскоре подтвердившийся, что встает вопрос о назначении меня в одну из областей, на руководящую партийную работу. И правда, вскоре меня вызвал к себе А. А. Андреев. На столе у него лежала только что вышедшая из печати моя книга (в соавторстве с В. А. Раковым) – «Электровоз». Как бывшего наркома путей сообщения, она заинтересовала его, и, расспросив о моей прошлой работе, он сказал: «Собирайтесь, поедете со мной в Белоруссию, отъезд вечерним поездом 17 июня», – «Хорошо», – сказал я. Поездки в области и республики работников ЦК вместе с руководителями были обычным делом, мне и в голову не могло прийти, что я могу остаться там работать.

Приехали мы в Минск в воскресенье 18 июня. Нас встретил первый секретарь ЦК КП (б) Белоруссии А. А. Волков. Оказалось, что съезд уже закончил работу. Новый состав ЦК и ревизионная комиссия избраны, но объявление результата голосования отложено до вечернего заседания.

Вечером на этом заседании с короткой речью выступил А. А. Андреев. Он сказал: «Центральный комитет ВКП(б) считает, что Волков не справляется со своими обязанностями. Товарищ Волков человек честный, ему не предъявляется никаких обвинений, но ЦК считает необходимым его заменить. ЦК ВКП(б) рекомендует вам ввести в состав ЦК партии Белоруссии товарища Пономаренко П. К., молодого работника, хорошо зарекомендовавшего себя на работе в отделе руководящих парторганов ЦК ВКП(б). Если есть к нему вопросы, он на них ответит».

Меня попросили рассказать автобиографию, что я и сделал. После открытым голосованием меня ввели в состав ЦК КП (б) Б. На другой день, 19 июня, на организационном пленуме ЦК было избрано бюро ЦК в составе А. А. Ананьева, Ф. И. Голикова, А. Ф. Ковалева, А. М. Левицкого, Н. Я. Натолевича, II. К. Пономаренко и М. Я. Репинского. Меня избрали первым секретарем ЦК КП (б) Б…

Линии на карте

Что из себя представляла Белоруссия? Была она богата болотами и заболоченными землями. Они занимали третью часть всей ее площади, а в центральных районах Полесской низменности ими было покрыто более двух третей земли. В прошлом болота – источник бедности и нищеты, болезни и бездорожья.

Между тем мелиорированные участки по содержанию азота превосходили плодородные черноземы Кубани и Украины, и в ЦК ВКП(б) и правительстве не раз обащали внимание белорусского руководства на важность мелиоративных работ. На одном из заседаний Политбюро И. В. Сталин указал на мелиорацию как на одну основных проблем в сельском хозяйстве Белоруссии. Он сказал, что «болота надо осушить и освоить, даже если бы на них пришлось вырубить леса, но так, чтобы не изенить режим рек, чтобы они не обмелели».

Я ответил, что мы всячески поощряем колхозы, проводящие осушение и освоение болот, что приступили даже к разработке перспективного плана мелиорации, особенно Полесья. Он предусматривает проведение некоторых посильных для отдельных колхозов работ (например, строительство каналов) путем кооперирования и оказания государственной помощи. Что, мол, до режима рек, связанного с неизбежной при мелиорации вырубкой лесов на мелиорируемых и осваиваемых землях, то осушение болот и заболоченных земель создает благоприятные условия для интенсивного роста леса. На осушенных болотах и заболоченных землях он растет в 4–5 раз быстрее, чем на болотах. Болотистое мелколесье сравнительно быстро превращается в густые леса, богатые ценными породами: сосной, дубом, ясенем, ольхой и другими.

И. В. Сталин сказал, что это очень важный фактор и если это действительно так, дело надо двигать быстрее. «Мы, – сказал, – окажем необходимую помощь». Опираясь на эту поддержку, а также на то, что колхозы, уже осушившие и освоившие известное количество болотных земель, получали хорошие урожаи, мы усилили ход мелиоративных работ, изыскания и разработки общего плана мелиорации.

В Любанском районе Минской области на осушенных болотах вырос колхоз имени Белорусского военного округа. Колхоз освоил 1500 гектаров болот. За три предвоенных года, несмотря на то, что еще только накапливался агротехнический опыт ведения хозяйства на этих землях, колхоз получил урожай зерновых в среднем 15 центнеров, сена и трав – по 40 центнеров с гектара.

Колхоз «Красный Октябрь» этого же района осушил 334 гектара болот и получил на них в 1940 году урожай ячменя по 23, сеяных трав – по 65 центнеров с гектара.

В 1940 году, одобрив инициативу колхозов и колхозников, партийных и советских органов Белоруссии, ЦК КПБ и правительство внесли в ЦК ВКП(б) и правительство СССР общий план мелиорации. Совнарком Союза ССР и Центральный Комитет ВКП(б) 6 марта 1941 года приняли решение об осушении болот Белорусской ССР и использовании осушенных земель колхозами для расширения посевных площадей и сенокосов. Планировалось в ближайшие 15 лет в бассейнах Западной Двины, Днепра, Сожа, Немана и Припяти, включая пинские болота, осушить и освоить четыре миллиона гектаров болот и заболоченных земель.

К началу войны в республике было осушено 270 000 гектаров. Война на несколько лет отодвинула эту работу.

Пономаренко в только что вошедшем в состав БССР Белостоке, 1939 год

Вскоре после моего приезда в Белоруссию, в первой половине 1938 года, мне доложили, что со мной хотел бы встретиться профессор А. М. Розин, геолог. Я вызвал заместителя заведующего отделом ЦК и попросил его выяснить, с чем он хочет ко мне прийти. Зам. завотделом сказал, что знает, зачем он ко мне идет. Розин несколько лет уже носится с маниакальной идеей, заключающейся в том, что южных областях Белоруссии имеются месторождения каменной соли и нефти, что его этом не поддерживает большинство геологов. Он обил пороги многих учреждений, был у председателя Совнаркома Голодеда, в Госплане и нигде не нашел поддержки.

Я вызвал нескольких известных мне геологов и сведущих работников Госплана БССР. Они выразили такую же отрицательную точку зрения в отношении работ профессора Розина. Лишь начальник Белорусского геологоуправления 3.А. Горелик настойчиво советовал мне принять профессора Розина. Горелик и некоторые другие геологи с большим опытом сказали, что утверждение Розина о залегании каменных солей и нефтеносности недр южных районов Белоруссии основаны на глубоком анализе всех имеющихся геологических данных. Теоретики, выступающие против Розина, основываются не на научном подходе, а на примитивных воззрениях, сводящихся к тому, что под белорусскими торфяниками невозможно найти какие-либо полезные ископаемые. Но это опровергается работами профессора как геолога, нашедшего залежи фосфоритов в верховьях реки Соть, залежей доломитов в районе Дараганово.

Я принял Розина. Он пришел ко мне со всеми своими работами и свитком чертежей и схем. Он не знал о моих предварительных беседах по его идеям и поздоровавшись, чрезвычайно волнуясь, сказал: «Если вам не сказали еще, что я сумасшедший и хожу в плену у маниакальной идеи, то наверняка вы об этом услышите. Я добивался вашего приема, чтобы рассказать вам, как новому руководителю и непредубежденному человеку, о некоторых, имеющих важнейшее значение вопросах разведки полезных ископаемых. Скажите, сколько я имею времени, чтобы изложить свои вопросы?»

Я постарался успокоить его, попросил не беспокоиться о времени. И он много чего рассказал мне об истории геолого-поисковых работ в Белоруссии, особенно в 1930 году, когда они проходили при скудных средствах. Бурение, например, проводили ручным способом до глубины 40–50 метров. Проводившиеся в 1937–38 гг. по инициативе Розина маршрутные геологические исследования, обобщение ранее накопленных материалов (А. М. Розин, 3. А. Горелик, А. П. Авкентьев, Г. В. Богомолов) на соленосность и нефтеносность позволили сделать вывод, что южные районы БССР, являясь продолжением Днепровско-Донецкой впадины, имеют соленосные и нефтеносные отклонения. Эти выводы можно было подтвердить только глубоким бурением.

То, что изложил профессор, произвело на меня сильное впечатление. Я рассказал о беседе членам бюро ЦК. Было решено поддержать Розина и группу названных геологов. Благодаря нашему вмешательству было получено буровое оборудование. Первую скважину заложили вблизи деревни Давидовка бывшего Домановичского района. В конце 1940 года, на глубине 844 метров была обнаружена вершина соляного купола. До 1010 метров бур шел в слое соли.

Вскоре после освобождения Западной Украины и Белоруссии возник вопрос об административной границе между этими освобожденными областями. Согласно постановлению Верховного Совета СССР от 1-го ноября 1939 года, Верховный Совет Украинской ССР должен был представить на рассмотрение Верховного Совета СССР проект разграничения западных районов и областей между Украинской ССР и Белорусской ССР. То же поручалось и Верховному Совету БССР.

Я не думал, что в этом деле могли возникнуть какие-либо осложнения. Этнографическая граница была довольно ясной, она шла с востока на запад несколько южнее Пинска, Кобрина и Бреста. Эта граница между Украиной и Белоруссией или, вернее, освобожденными западными областями этих республик должна была быть утверждена высшими органами СССР.

Как-то осенью 1939 года из оргинструкторского отдела ЦК мне сообщили, что Н. С. Хрущев¹ уже подготовил и внес в ЦК свои предложения о границе для внесения их на утверждение в ЦК ВКП(б), а от ЦК Белоруссии предложений не поступило. Я сказал, что если Хрущев разработал и внес эти предложения значит, нужны и наши, чтобы затем принять общее решение. Работник ВКП(б) отметил, что можно, конечно, поступить и так, но ЦК Белоруссии должен хотя бы представлять, что это за предложения, поэтому он пошлет их нам для ознакомления. Через день мы их получили.

Проект Хрущева о границах нас всех просто ошеломил, и в этот же день было созвано заседание бюро ЦК, чтобы обсудить его, выработать к нему свое отношение и подготовить контрпредложения.

Согласно подготовленному проекту, граница между западными областями должна была пройти значительно севернее естественной этнографической, как ее принято было считать, настолько севернее, что Брест и Пружаны, Пинск и Столин, Кобрин и Лунинец, так же, как и большая часть Беловежской пущи, должны были уйти к Украине.

Мы с этим согласиться не могли – стали готовить свои предложения и обоснования.

Пришлось изучить обширный исторический материал: статистику населения по переписям, производившимся в дореволюционной России и Польше, данные польских архивов (пусть и не весьма точные в отношении национального состава населения, были они все-таки беспристрастны).

Наконец предложения и обоснования были разработаны, схемы изготовлены, мы почувствовали себя готовыми выступить по этому вопросу в ЦК ВКП(б).

22 ноября 1939 года мне было велено прибыть в Москву. В тот же день я был вызван к И. В. Сталину. Когда я вошел в его приемную в Кремле, там уже был Н. С. Хрущев, тоже с материалами и схемами. Он беседовал с помощником Сталина А. Н. Поскребышевым. И вот здесь, перед приемом, между мной и Хрущевым произошел драматический инцидент, определивший отношение Хрущева ко мне на долгие годы.

После того как я поздоровался, Хрущев спросил, подготовили ли мы свои предложения и в чем их суть. Как можно деликатнее я сказал, что мы подготовили предложения, но они не совпадают с теми, которые предлагает он.

Далее я пояснил, что мы предлагаем границу в соответствии с этнографическим уставом населения и что граница, по нашему мнению, должна пройти южнее Пинска, Лунинца, Кобрина, Барановичей и Бреста, так, чтобы эти города, включая и Беловежскую пущу, остались в составе Советской Белоруссии.

Хрущев вскипел и грубо спросил: «Кто вам состряпал эту чепуху, чем вы это можете обосновать?» Я ответил, что предложения, которые мы вносим, составил ЦК КПБ, и мы не считаем их чепухой и готовы привести обоснования на основе статистики и истории. Хрущев, в свою очередь, заявил, что украинские ученые имеют другую точку зрения, и высказал свои наметки границы. На это я заметил, что, мол, трудно предположить, чтобы их ученые могли обосновать такую границу, противоречащую понятиям этнографии, статистики и истории. Хрущев рассвирепел и стал кричать: «Ага, вы ученым не верите! Вы что, больше других знаете? А слышали ли вы о том, что, начиная со средних веков, на территориях, которые вы хотите включить в состав Белоруссии, жили и продолжают жить украинцы, что Наливайко, Богдан Хмельницкий и другие включали население этих территорий в свои войска, что исторические книги вовсе и не упоминают в связи с этими районами белорусов» и т. д. и т. п.

Я сказал, что меня беспокоит тон, каким он со мной разговаривает. Это ведь не наш личный вопрос. Если даже вопреки нашим предложениям эти районы включат в состав Украины, то ведь Украина советская, людям там будет неплохо. Однако я обязан защищать интересы Белоруссии и у меня есть для этого обоснованные данные.

В этот момент нас позвали к Сталину. Он сидел в кабинете один и на наше приветствие ответил: «Здорово, гетманы, ну, как с границей? Вы еще не передрались? Не начали войну? Не сосредоточили войска? Или договорились мирно?»

Потом предложил сесть и доложить свои варианты. Мы, то есть Хрущев и я, вытащили схемы, собираясь объяснить свои позиции.

Н. С. Хрущев

Первым докладывал Н. С. Хрущев. Он развернул на столе схемы, но, рассказывая, ни разу на них не сослался.

Сталин выслушал, поднялся, принес свою карту и попросил Хрущева показать на схеме, где пройдет граница.

Затем доложил я. Задав ряд вопросов, Сталин заявил: «Граница, которую предлагает товарищ Хрущев, совершенно неприемлема, ничем не обоснована. Ее не поймет общественное мнение. Невозможно сколько-нибудь серьезно говорить о том, что Брест и Беловежская пуща являются украинскими районами. Если принять такую границу, то западные области Белоруссии по существу исчезнут. Это была бы плохая национальная политика».

Потом, обращаясь к Хрущеву, чтобы несколько смягчить свое заявление, он заметил: «Скажите прямо, наверное, вы, выдвигая эти предложения, имели в виду другое; вам хотелось бы получить лес, его на Украине ведь не так много».

На это Хрущев ответил: «Да, товарищ Сталин, все дело в лесе, которым так богато Полесье, а у нас леса мало».

Это другое дело, – заметил Сталин, – это можно учесть. Белоруссия, – сказал он далее, – предлагает правильную, обоснованную границу. Объективность их предложения подчеркивается, в частности, и тем фактом, что они сами предлагают район Камень-Каширска отнести к Украине. Мы утвердим границу, в основном совпадающую с предложением т. Пономаренко, с поправкой в соответствии с желанием украинцев получить немного леса».

Он взял карту и прочертил линию границы, совпадающую с нашим предложением, но в одном месте сделал на зеленом массиве карты выгиб к северу и сказал: «Пусть этот район отойдет к Украине».

Н. С. Хрущев согласился, я тоже был доволен таким решением вопроса. После этого И. В. Сталин пригласил Хрущева и меня к себе обедать. По лицу, по настроению Никиты Сергеевича чувствовалось, что он остался недоволен таким исходом и эту историю надолго запомнит. Я не ошибся.

Путь «из варяг в греки»

На заседаниях в ЦК ВКП(б), во время частных бесед за обедом или ужином у Сталина в 1939 году стали проскальзывать мысли о желательном соединении Черного и Балтийского морей водной артерией.

Действительно, еще Петр Великий соединил шлюзами верховья Березины с Двиной и таким образом получил водный путь из Черного моря в Балтийское через Днепр – Березину, Двину. Существовали остатки и Днепро-Неманской водной системы, построенной тоже в петровское время. Она соединяла Черное и Балтийское моря через Днепр, Припять, Выгоновское озеро, реку Щару, Нёман.

В середине 1940 года в Белоруссию прибыл известный гидротехник Скачков. Следом вскоре пришло постановление Совета Народных Комиссаров СССР «О восстановлении Березинского водного пути, соединяющего Черное и Балтийское моря».

На Совнарком и ЦК Белоруссии возлагалось наблюдение за строительством, обеспечение рабочей силой, местными материалами и т. д.

Естественно, нас заинтересовал объем строительства, его характер, особенно то, какое экономическое значение будет иметь этот путь для развития народного хозяйства Белоруссии.

Пришлось изучать историю строительства Березинской системы, ознакомиться с проектами других соединительных путей. Было проведено несколько совещаний с местными и приезжими специалистами.

Потом я, хоть и с большим трудом, проехал по Березине от ее впадения в Днепр и до Двины, через Березинский канал, съездил на Щару и Выгоновское озеро, наконец, по литературе определил, где точно осуществлялся переход из Днепра в Двину варягами, греками и другими на пути «из варяг в греки». Постепенно вырисовалась сравнительная картина значения этих путей, я убедился: предлагавшие обновленный водный путь не учитывали некоторых важных факторов, вариант получался необоснованным ни в хозяйственном, ни в военном отношении.

После долгих размышлений в начале сентября 1940 года я послал И. В. Сталину и в Совет Народных Комиссаров СССР записку, носившую такое название: «О наивыгоднейшем варианте Днепро-Двинского пути». В ней я писал: «Изучение материалов о водном пути между Черным и Балтийским морями, через соединение рек Днепра и Западной Двины, привело в выводам, имеющим, на мой взгляд, серьезное государственное значение. Эти выводы считаю своим долгом доложить Вам.

Березинский водный путь, включающий реку Березину, Березинский канал и реку Уллу, соединяющий Днепр и Западную Двину, начал сооружаться в 1797 году и был закончен в 1804 году. Предназначался этот путь исключительно для сплава леса; для судоходства Березинская система была непригодна, более того, вследствие недостатка воды и заплывания каналов илом даже и сплав леса встречал большие затруднения. Поэтому система, несмотря на некоторые попытки восстановления, была постепенно заброшена и все сооружения пришли в негодность. У реки Березины очень низкие берега, небольшие радиусы закруглений, множество перекатов и небольшие глубины. Достичь судоходных глубин (порядка 1,1–1,2 метра) повышением уровня воды путем водопуска нельзя, так как подъем уровня реки на 40–50 сантиметров выше нормального приводит к выходу воды из берегов и затоплению огромного количества земель…

Для восстановления системы требуется произвести огромные землечерпательные работы на всем протяжении Березины; в многочисленных местах срезать берега для увеличения радиусов закруглений, заново сделать все плотины и шлюзы на каналах, устроить в верховьях реки водохранилища для питания канала. Ориентировочные подсчеты показывают, что для производства этих работ потребуется сумма порядка 350–400 млн. рублей. После таких огромных работ и вложений возможно судоходство для судов в 150–200 тонн.

Ясно, что такой водный путь между Черным и Балтийским морями экономически и стратегически не отвечает требованиям государства.

После сооружения Днепро-Березинской системы дальнейшие исследования сосредоточились на выборе иного пути для соединения Днепра и Западной Двины.

Со времени Петра I появилось много проектов этого пути. Наиболее заслуживающим внимания следует считать сооружение канала Орша – Витебск с использованием рек Оршицы и Лучесы. Длина его около 80–90 километров. Объем земляных работ – 15–18 миллионов кубометров.

Для повышения уровня воды в верховьях Днепра, а также питания канала сооружаются Оршанское и Дорогобужское водохранилища. Для создания судоходного режима на Западной Двине у Витебска сооружается плотина, у Велижа – водохранилище.

Стоимость работ и сооружений по этому варианту, включая стоимость затопления, – около 550–650 миллионов, то есть это на 200–250 миллионов рублей дороже Березинского соединения.

Несмотря на такую высокую стоимость вообще и в частности, осуществление этого проекта отвечает государственным интересам. По этому пути из Черного в Балтийское море и обратно смогут двигаться суда длиной до 70–90 метров, тоннажем 600–850 тонн. В дальнейшем его можно будет сделать еще более глубоководным.

В свое время русский генеральный штаб, морское министерство и министерство путей сообщения выступали против восстановления Березинской системы и горячо поддерживали проект Оршанско-Витебского соединения.

Генеральный и морской штабы имели в виду, кроме всего прочего, использовать этот водный путь для переброски военных судов Черноморского флота в тыл неприятельским военно-морским силам, действующим против Петербурга, или, в случае нужды, для усиления Черноморского флота за счет Балтийского.

В самом деле, расчетные данные по проводке судов с большой осадкой и существующий в этом деле опыт представляют серьезный интерес. Линейный корабль с 9,5-метровой осадкой вместе с боевым снаряжением может передвигаться специальном доке с осадкой в 4,8 метра. Эта глубина шлюза может быть достигнута подъемом воды при нормальной глубине шлюза 3,7 метра…

Таким образом, при осуществлении Оршанско-Витебского соединения становится возможным переход из моря в море легких крейсеров, миноносцев и подводных лодок. Это огромное преимущество варианта.

Другое его преимущество в том, что параллельно со строительством водного пути разрешается энергетическая проблема. На плотине Оршанского водохранилища и у Витебска могут быть построены гидроэлектростанции на 25–30 тысяч киловатт каждая. Для Белоруссии это имеет огромное значение. Надо облегчить зависимость ее промышленности от торфа. В годы с дождливым летом торф убирать не успевают, электроэнергия недовырабатывается, промышленность простаивает. Кроме того, торф, как это ни странно на первый взгляд, очень дорогое топливо. Условная тонна донецкого угля в котельной предприятия стоит 70–80 рублей, условная тонна торфа – 140–150 рублей.

Третье преимущество варианта состоит в том, что на магистральном водном пути будут лежать основные промышленные центры Белоруссии: Витебск, Орша, Могилев, Жлобин, Речица и даже Смоленск, так как Днепр становится судоходным до Смоленска, в то время как на Березине стоит один Борисов. Это важно не только для дальнейшего развития этих городов, но еще и потому, что водный путь будет иметь погрузочно-разгрузочные пункты, связанные с основными железнодорожными магистралями.

Строительство Оршанско-Витебского канала войдет в комплекс работ, связанных с проблемой Большого Днепра, и это имеет огромное значение. Так, например, устройство Дорогобужского и Оршанского водохранилищ, плотин и гидростанции у Орши запроектированы Укргидепом и являются частью основных мероприятий по увеличению баланса воды в Днепре.

Таким образом, наиболее отвечающим государственным интересам является вариант Оршанско-Витебского соединительного канала Черноморско-Балтийского водного пути.

Вношу предложение об образовании государственной комиссии для срочного рассмотрения этого вопроса и внесения предложений в правительство».

Записка была принята в ЦК и Правительстве благожелательно. Никакой комссии для подготовки вопроса не стали образовывать. Комиссии уже были и предложили они не лучший вариант.

Вопрос посчитали подготовленным и на той же неделе вышло постановление Правительства, которое так и называлось: «О наивыгоднейшем варианте Днепро-Двинского водного пути».

В работу был включен виднейший в СССР энергетик Жук. Он полностью одобрил высказанные положения с одним добавлением. В записке не учитывались работы на Двине в связи с ее порогами ниже Витебска. Это несколько удорожало путь, но не уменьшало его значения как наивыгоднейшего варианта.

Надвигающиеся события, а затем ситуация, сложившаяся после войны, сняли с повестки дня вопрос о сооружении этого пути.

На декаде в Москве

В 1940 году под Минском строилось искусственное озеро. Оно имело большое практическое значение, так как позволяло бы весной собирать и регулировать пропуск весенних вод, таким образом избегая затоплений низкой части города.

К этому озеру проявляли большой интерес минчане, особенно молодежь, так как купаться летом было негде. Многие учебные заведения, учреждения и предприятия после работы или в воскресенье выходили на строительство.

Проект озера, плотины и шлюза спроектировали инженеры Белгоспроекта на общественных началах. Работой руководил Минский горком КПБ во главе с его секретарем А. П. Матвеевым.

Строительство было несложным, шло успешно, и кто бы мог подумать, что вскоре оно получит всесоюзную известность, станет притчей во языцех и подвергнется обсуждению на Политбюро.

В 1940 году, во время декады белорусского искусства, после одного из спектаклей Белорусского оперного театра на сцене Большого театра, я сказал Сталину, что декада почему-то очень слабо освещается в газетах. Сталин тут же позвонил редактору «Правды» Ровинскому, сделал ему замечание и предложил освещать декаду так же, как и предыдущие, других республик. При этом он сказал, что вообще нельзя допускать, чтобы возникали по этому поводу жалобы.

На другой день в «Правде» появилась обстоятельная статья о постановках белорусских театров в Москве. Однако рассердившийся на белорусов Ровинский решил «осветить» и другие вопросы, касающиеся нашей республики. В том же номере он поместил статью под заголовком «Плоды неуемной фантазии», в которой подвергалось уничтожающей критике строительство Минского озера. Это была очень злая, исключительно тенденциозная статья, основанная на письме, поступившем в редакцию из Минска. Автор жаловался, что его привлекают к строительству озера как бы добровольно, но он считает, что имеет место принуждение со стороны общественных организаций. Строительство озера подавалось. как ненужное дело, предполагалось, что после озера в Минске, наверное, начнут воздвигать искусственные горы, а потом сажать пальмы и т. д.

В тот же вечер после спектакля, во время ужина, Сталин спросил: «Что это за озеро вы там устраиваете, почему принуждаете народ ходить на работы и в выходные дни работать на этом озере?»

Я ответил, что озеро делается исключительно на добровольных началах и ни о каком принуждении не может быть и речи. На это Сталин заметил: «Это вам кажется, что все идут добровольно. Вы ведь читали, что пишут в «Правду» из Минска. Видно, вокруг озера создали такой накал, что и не пошел бы в выходной копать, отдохнул бы, да как бы чего не вышло. Мы против привлечения трудящихся в выходные дни на всякие так называемые добровольные работы».

В это время Хрущев, обращаясь к Маленкову, но так, чтобы все слышали рассказал, как один киевский профессор жаловался ему на то, что когда он поехал в Минск в отпуск, то его и многих других пассажиров на Минском вокзале захватили и под конвоем отправили на это озеро, а отпустили оттуда только после того, как он проработал три дня. Он тотчас же уехал из Минска, боясь, чтобы его еще раз «добровольно» не отправили на озеро.

Сталин повернулся ко мне и говорит: «Вот, оказывается, до чего дело дошло, вам это известно или нет?»

Я сказал, что, очевидно, товарищ Хрущев шутит, хотя говорил он это с серьезным видом.

– Ну, а если это не шутка? – спросил Сталин.

– Тогда я попрошу назначить следствие, ибо здесь идет речь о преступлении, чем являлось бы устройство облав на вокзалах и, кроме того, я буду просить Хрущева назвать этого профессора, так как считаю это лучшим способом опровергнуть вымысел.

Обращаясь ко мне, Хрущев сказал на это: «Ну, что вы в бутылку лезете, ясно ведь, что я сказал это в шутку».

Сталин помолчал и рассудил: «Если это шутка, то уже легче, но шутка, я вам скажу, довольно неуместная».

Действительно, если кому и стало легче, так это мне. Я к этому времени уже знал, как строг был Сталин к разного рода перегибам, если они затрагивали интересы целых групп населения.

Вопрос о злосчастном озере на этом не закончился, и эпилог был неожиданным. Сталин спросил: «Кто секретарь Минского обкома партии? Его нужно наказать. Вы сами куда смотрите? Почему ЦК Белоруссии не видит, что делается в столице? И потом, скажите мне, кому понадобилось это озеро и почему оно устраивается без санкции руководства республики?»

В связи с прямым вопросом представлялась возможность внести ясность во все это дело, и я доложил:

«Совнарком и ЦК Белоруссии не только знают о строительстве, но и санкционировали его, причем, не как «плод неуемной фантазии», а как насущную необходимость, не говоря уже о его значении как места отдыха трудящихся.

Дело в том, что Минск пересекает небольшая река Свислочь. Она делит город на высокую и низкую части. Весной эта река становится полноводной и каждый год затопляет почти всю низкую часть города. Убытки исчисляются миллионами, население терпит большой ущерб, каждый год образовываются комиссии по борьбе с наводнением и его последствиями. А летом эту речку можно перейти вброд. Умные люди предложили: чтобы избегать наводнений, надо устроить перед городом водохранилище, чтобы можно было регулировать спуск весенних вод.

Эта мысль оказалась весьма практичной и потому, что река под самым городом протекает по длинной и широкой ложбине и для образования водохранилища необходимы только плотина и шлюз. Никаких земляных работ по образованию озера не требуется, выражение «копают озеро» не отвечает действительности. Земляные работы связаны только с устройством плотины и приведением в культурный вид берегов.

Естественно, возможность купаться и отдыхать у озера – дополнительный мотив для его устройства. Оттого и приветствует это строительство молодежь. Она, главным образом, и работает в свободное время по 3–4 часа в неделю. Странно, что, не попытавшись разобраться, «Правда» публикует статью, наполненную всякой чушью об «альпах», «пальмах» и т. д.

Я теперь прямо не знаю, что делать: прекратить это нужное дело жаль, а средств его завершение у нас нет».

На этом, собственно, разговор и закончился. Стали говорить на другие темы. Но в конце ужина Сталин возвратился к вопросу об озере. Он сказал, обращаясь к сидевшим за столом: «Выходит, действительно, это озеро далеко не плод фантазии. Его строительство надо закончить. Но не следует продолжать строительство общественным способом». И далее, обращаясь ко мне: «Подсчитайте вместе с Вознесенским, сколько необходимо денег и какие материалы, мы отпустим эти средства, чтобы спасти вас от потопа, а киевских профессоров от неприятностей».

На другой день после разговора с Вознесенским я вызвал в Москву А. П. Матвеева с проектом озера. Матвеев приехал, конечно, очень расстроенным. Из-за волнения даже заголовок газетной статьи прочел неточно. Спросил меня, почему же такое оскорбительное название – «Плоды неумной фантазии»? Я сказал ему, что он неправильно прочел: там напечатано «неуемной». А кроме того, этот заголовок в связи с тем, что записано в статье скорее всего относится не к Минскому горкому, а к Ровинскому и частично к Хрущеву, который выдумал «киевского профессора».

Озеро было построено, наводнения прекратились. Обсаженное деревьями, живописное, с чистой водой, оно стало любимым местом отдыха минчан.

Позже Н. С. Хрущев мне сказал: «Здорово вы выкрутились из сложного положения с озером. А мы тоже из вашей ошибки извлекли пользу. Оказывается, у нас, в Донбассе, тоже строили несколько озер, а я дал указание немедленно прекратить работы».

Я мысленно представил себе Донбасс, его города и рабочие поселки, испытывающие недостаток в воде, и подумал, что вряд ли Хрущев извлек из дела о минском озере полезный урок.

Предгрозье

В системе оборонительных мероприятий партия и правительство большое значение придавали строительству укрепленных районов, расположенных на территории пограничных военных округов. В связи с изменением западной границы было решено построить новые, мощные укрепрайоны с современным оборудованием и вооружением, глубиной до двадцати километров. В пограничной полосе на территории Белоруссии на протяжении 470 километров должны были быть построены 550 дотов и 990 укреплений полевого типа.

Летом 1940 года многочисленные саперные, инженерные и автомобильные батальоны приступили к работе на ста или даже более строительных участках. Началось также расширение старых и строительство новых аэродромов, пригодных для новой авиационной техники, развернулись работы по расширению стратегически важных железнодорожных узлов и линий.

ЦК КПБ, правительство республики, местные партийные организаций оказывали оборонительному строительству огромную помощь. В ряде областей была введена платная трудгужповинность. Строить укрепрайоны ежегодно выходило более десятка тысяч рабочих. Столько же привлекалось подвод с возчиками.

На строительстве аэродромов (велось оно силами республики, под руководством военных инженеров) в завершающей стадии работало 87 тысяч рабочих и 75 тысяч подвод с возчиками. О размахе работ можно судить хотя бы по такому факту. Когда оказалось, что необходимый для строительства камень не может быть доставлен к сроку из карьеров, находившихся за пределами республики, население собрало и доставило на аэродромы 707 тысяч кубометров камня.

В это же время в республике шла подготовка по осуществлению подновления СНК СССР и ЦК ВКП(б) “Об осушении Полесской низменности и превращения болот в сельскохозяйственные угодья”, имевшего для нас огромное экономическое значение.

В разгар развернувшихся работ, незадолго до войны мне позвонил И. В. Сталин, который проводил в это время совещание высших руководителей Красной Армии. Разговор проходил в присутствии участников совещания. Поздоровавшись, Сталин спросил: «Как дела в Белоруссии и чем Вы там занимаетесь сегодня?»

Выслушав мое краткое сообщение, он сказал: «Сидящие сейчас у меня товарищи с одобрением отзываются о помощи, которую вы оказываете оборонительным работам. Но мне кажется, что вы там все же двоитесь и даже троитесь. Вы ведете строительство укрепленных районов. Это раз. Вы ведете строительство новых и переоборудование старых аэродромов. Это два. Вы также развернули подготовку к осуществлению работ по Полесской низменности. Это уже три. Прошу вас сосредоточиться полностью на оборонительном строительстве. Примите все меры для ускорения работ по строительству укрепленных районов и аэродромов. Это сейчас – главное. И не жалейте для этого ни сил, ни средств. Если в связи с этим произойдет задержка развертывания работ по осушению Полесской низменности, то ЦК вас не осудит».

Я сообщил немедленно об этом разговоре командующему Западным особым военным округом генералу армии Д. Г. Павлову². Мы тотчас же направились для осмотра состояния строительства укрепрайонов и аэродромов.

Строительство велось напряженно, круглосуточно. Оно было усилено до предела. К сожалению, хотя чисто строительные работы к началу Великой Отечественной войны были в основном завершены, артиллерийское и инженерное оборудование построенных укреплений не было закончено. Например, только в 35 % дотов удалось установить орудия и пулеметы. Во многих дотах еще отсутствовали амбразуры, не было закончено электросиловое оборудование, не установлены минные заграждения и т. д.

Предметом особой заботы партийных и советских организаций республики являлось обеспечение безопасности гражданского населения, особенно в области противовоздушной обороны. В городах строились и переоборудовались бомбо- и газоубежища, проводились занятия по светомаскировке и тактические учения по борьбе с авиадесантом противника. Для оказания помощи военно воздушным силам и службе противовоздушной обороны военного округа на территории республики по линии Осоавиахима к февралю 1941 года было создано, укомплектовано, оснащено и введено в действие 664 поста воздушного наблюдения, оповещения и связи (ВНОС). В Витебской, Могилевской и Гомельской областях были проведены массовые тактические учения населения по борьбе с авиадесантами противника. В этих учениях приняли участие десятки тысяч жителей городов и сел. Они продемонстрировали высокий патриотизм, организованность, готовность выполнить свой долг по защите Родины.

Проводились многочисленные лекции по оборонной тематике. Выступали командиры и политработники, имевшие боевой опыт: участники боев на Халхин-голе и Хасане, в Испании; участники освободительных походов в Западную Белоруссию и Украину. В массовых оборонных организациях трудящиеся, не имевшие военной подготовки, овладевали военным делом, готовились к противовоздушной и санитарной обороне, учились тушить зажигательные бомбы, сооружать щели и легкие бомбоубежища, владеть стрелковым оружием, оказывать медицинскую помощь и т. д.

Были созданы запасы медикаментов, перевязочных средств и хирургического инструмента; велась подготовка помещений под госпитали. Оборудование ряда заводов приспосабливалось под ремонт танков и автомашин, строились новые емкости для жидкого топлива.

Начиная с апреля и по самый день войны пограничные райкомы партии и командование пограничными войсками непрерывно доносили о том, что на протяжении всей границы концентрируются германские войска, танки, самолеты, различные виды военной техники и боеприпасы, что население отселяется из пограничной полосы. Командующий погранвойсками Белоруссии генерал-лейтенант И. А. Богданов находился в Белостоке и слал оттуда в центр и к нам в ЦК систематическую информацию, свидетельствующую, что готовится нападение.

Германская пограничная стража часто открывала огонь по советским пограничникам, германские солдаты нарушали границу и переходили на нашу территорию. По их задержании представители германского командования приносили обычно извинения, но не успокаивались. Обстрелы наших пограничников участились, делались попытки захватить наши пограничные наряды. Портились пограничные знаки; провоцировались массовые нелегальные переходы границы; собирались антисоветские митинги. Перед местным населением выступали агенты гестапо и их прислужники – буржуазные националисты и кулаки-осадники. Население провоцировалось также на массовые переходы границы – с целью вызвать огонь советских пограничников. Шла широкая заброска разведывательной агентуры и диверсантов. С октября 1939 года по декабрь 1940 года на западной границе было обезврежено более пяти тысяч вражеских агентов. С приближением войны их число возрастало: в первом квартале 1941 года – в 15–20 раз по сравнению с первым кварталом 1940 года. Как правило, это были профессиональные разведчики, в большинстве случаев снабженные оружием, боеприпасами, радиостанциями.

Стали засылать, через границу и большие группы войсковых разведчиков во главе с опытными офицерами Абвера. Помимо вооружения и снаряжения, у них изымали инструкции о действиях в условиях войны. Многие были переодеты в форму военнослужащих Красной Армии.

В разведывательных целях широко применялась авиация. Число нарушавших границу самолетов и глубина их полетов постоянно возрастали.

Командующий Белорусским пограничным округом генерал-лейтенант И. А. Жданов внимательно следил за обстановкой и вместе со своим штабом проводил в пограничных войсках соответствующую работу. Наконец появились немецкие солдаты-перебежчики, прямо говорившие о том, что скоро начнется война, и даже называли ее сроки. Некоторых из них, чаще в присутствии одного из членов военного совета, допрашивал сам командующий Западным Военным округом Д. Г. Павлов.

Генштаб также информировал округ о сосредоточении германских войск на нашей границе. В последней майской информации говорилось о том, что «Германия в течение марта и апреля усиленно перебрасывала к нашим границам новые дивизии». В свете сложившейся обстановки в мае 1941 года ЦК КПБ заслушал и обсудил доклад командующего округом Д. Г. Павлова «Об обстановке на границе и состоянии войск округа». Обкомам и райкомам партии было предложено повысить бдительность, привести в состояние мобилизационной готовности предприятия, учреждения, колхозы, все население республики, усилить внимание к нуждам войск, теснее связываться с командованием войсковых частей и соединений. Было принято также несколько специальных постановлений по определенным вопросам укрепления обороны. А 26 мая, еще в мирное время, ЦК КПБ принял решение «Об организации на территории Белоруссии групп и отрядов по уничтожению авиадесантов противника».

За несколько дней до начала войны секретари пограничных райкомов сообщили, что германские части на протяжении всей границы, через определенные интервалы, прорезают проходы в своих проволочных заграждениях. Я сообщил об этом в Москву и немедленно поехал к Д. Г. Павлову. Я заметил Павлову, не считает ли он необходимым в связи с обстановкой привести войска в состояние полной боевой готовности и произвести необходимые их перемещения. Он ответил, что войскам уже даны указания об их действиях по обороне на случай нападения. Каждому соединению и части поручена оборона определенных позиций. Они должны будут занять их по тревоге и стойко удерживать. Что касается перемещений войск и выдвижения их к границе, то он думал об этом, но делать это запретил Генштаб. Один из округов решил провести такие мероприятия по своей инициативе. 10 июня 1941 года последовала директива Генштаба. Подобные действия признаны самочинными, так как они могут спровоцировать вооруженное столкновение, «чреватое всякими последствиями».

А между тем война уже стояла у порога…

Первые дни войны

22 июня 1941 года, в 4 ч. 30 мин. утра, раздался телефонный звонок. Д. Г. Павлов сообщил, что германская армия в 4.00 открыла военные действия против наших войск по всей линии границы и особенно у Бреста и Гродно. Идут бои, самолеты противника бомбят наши города и важнейшие стратегические объекты. Просит незамедлительно прибыть в Военный совет округа.

Я тотчас же позвонил дежурному по ЦК и, рассчитав примерно время, предложил к 5.30 собрать в ЦК партийных и советских руководителей республики, включая наркомов, а также секретарей Минского обкома и председателя горсовета.

В 5.00 на Военном совете Павлов и Климовских³ сообщили об обстановке, как она рисовалась в тот момент. Павлов сообщил об указании сверху: ввести в действие необходимые силы с тем, чтобы разбить и выбросить с нашей территории вторгнувшегося врага, но государственную границу не переходить, так как возможно, что это не война, а крупная провокация противника. К этому времени, однако, крупные силы авиации углубляли радиус бомбардировок и, судя по сообщениям командиров фронтовых соединений Красной Армии, это была не провокация – велись планомерные военные действия.

В 5.30 началось первое заседание Бюро ЦК с участием руководящего актива.

Я сообщил присутствующим, что на рассвете фашистская Германия напала на Советский Союз, и на всем протяжении границы идут тяжелые бои с рвущимися на нашу территорию фашистскими ордами, что выдвигает перед партийной организацией и всем народом Белоруссии новые чрезвычайные задачи. В осуществлении их нельзя терять ни минуты. Затем я сделал обзор неотложных мероприятий, касающихся помощи Красной Армии и проведения мобилизации о которой, сказал, мы, вероятно, вскоре получим указания. Говорил об обеспечении бесперебойной работы промышленности и транспорта, обслуживающих армию, укреплении противовоздушной обороны и средств защиты населения от нападений с воздуха, усилении охраны мостов, предприятий, линий связи, проведении других мер, вытекающих из обстановки военного времени. Затем предложил разойтись, продумать соответствующие меры и вновь собраться в 9 часов утра для того, чтобы наметить и принять решения по конкретным задачам.

Все разошлись, остались лишь секретарь ЦК КП(б)Б по кадрам Н. Е. Авхимович⁴ и секретарь Минского обкома В. И. Козлов. С ними имелось в виду обсудить вопросы о некотором перераспределении кадров в связи с войной и неизбежной мобилизацией в Красную Армию.

Около 7 часов утра позвонил Сталин. Поздоровавшись, он спросил об обстановке и о том, что предпринимает ЦК Компартии Белоруссии в связи с началом войны. После моего сообщения Сталин сказал:

«Сведения, которые мы получаем из штаба округа, теперь уже фронта, крайне недостаточны. Обстановку штаб знает плохо. Что же касается намеченных вами мер, они в общем правильны. Вы получите в ближайшее время на этот счет указания ЦК и правительства. Ваша задача заключается в том, чтобы решительно и в кратчайшие сроки перестроить всю работу на военный лад. Необходимо, чтобы парторганизация и весь народ Белоруссии осознали, что над нашей страной нависла смертельная опасность, и необходимо все силы трудящихся, все материальные ресурсы мобилизовать для беспощадной борьбы с врагом. Необходимо, не жалея сил, задерживать противника на каждом рубеже, чтобы дать возможность Советскому государству развернуть свои силы для разгрома врага. Требуйте, чтобы все действовали смело, решительно и инициативно, не ожидая на всё указаний свыше. Вы лично переносите свою работу в Военный совет фронта. Оттуда руководите и направляйте работу по линии ЦК и правительства Белоруссии. В середине дня я еще позвоню Вам, подготовьте к этому времени более подробную информацию о положении на фронте».

Поручив присутствующему при разговоре Н. Е. Авхимовичу, а также Г. Б. Айдинову передать записанное мною содержание полученных указании всем первым секретарям обкомов и райкомов, по возможности – и Западных прифронтовых районов, я уехал в штаб фронта.

В штабе Западного фронта всеми мерами безуспешно пытались восстановить утерянную связь со штабами армий и корпусов. Проводная связь на этих линиях была повреждена бомбежкой или выведена из строя диверсантами. Радиосвязь по разным причинам отсутствовала. Посылавшиеся штабом в войска офицеры связи – парашютисты не выходили с ним на связь. Только по отрывочным сведениям от появлявшихся с фронта офицеров можно было судить о положении на некоторых участках фронта, которое, безусловно, по времени получения этих сведений уже изменилось.

Особенно удручающим было то, что большая часть фронтовой авиации погибла в воздушных боях, а также на аэродромах в результате внезапного нападения вражеских самолетов. Положение противника в воздухе стало господствующим, и тыл фронта оказался почти беззащитным от гитлеровской авиации. В связи с этим приведу Вам, Георгий Александрович, один факт, о котором еще не говорилось в печати.

Командующий ВВС Западного округа Герой Советского Союза, генерал-майор авиации Иван Копец, узнав из последних донесений разведки, что в считанные минуты совершится воздушное нападение, отдал приказ поднять в воздух всю авиацию округа и сообщил об этом в Москву. Оттуда последовал угрожающий окрик: «Немедленно дать отбой, иначе это спровоцирует Германию на войну, и Вы ответите головой». Копец вынужден был подчиниться, самолеты сели на свои аэродромы и буквально в это время в небе появилась армада «Люфтваффе». Наши потери были ужасными. Генерал Копец не выдержал такого удара и застрелился.

Это были самые тяжелые военные дни. Только, собрав всю силу воли, можно было сохранить присутствие духа, не быть подавленным обстоятельствами, искать выходы и находить правильные решения, влияя своим спокойствие на других. Я вспомнил тогда прочитанное когда-то у Эдгара По изречение: «Никакие удары и превратности судьбы не устоят перед несокрушимой бодростью человеческого духа».

В 11.30 я приехал в ЦК, т. к. настудило время, когда, как было условленно, должен был позвонить по высокочастотной связи Сталин. В тот момент ко мне в кабинет зашел корреспондент «Правды» по Белорусской ССР Петр Александрович Лидов, впоследствии автор известной статьи в «Правде» о Зое Космодемьянской. Мы с ним были хорошо знакомы еще с середины 30-х годов по Первомайскому району г. Москвы, где нас избрали членами райкома партии.

Не успел Лидов начать разговор, как раздался звонок. У телефона был Сталин, Он сразу спросил: «Что Вы можете сказать о военной обстановке? Что делает и как себя чувствует тов. Павлов?»

Я рассказал ему коротко о тяжелой обстановке, как она рисовалась по данным штаба фронта и сообщениям секретарей обкомов и райкомов партии, о наших попытках восстановить связь и результатах этого. На вопрос о генерале Павлове я ответил, что, несмотря на свои положительные качества: военный опыт, большую энергию, безусловную честность, под давлением тяжелой обстановки, особенно из-за утери связи со штабами фронтовых войск, он потерял возможность правильно оценивать обстановку и руководить сражающимися частями, проявляет некоторую растерянность. Командующий загружен до отказа и, пытаясь решать сотни вопросов и дел, которыми могли бы заниматься его заместители, работники штаба фронта, не сосредотачивается на главных проблемах руководства. «Я хотел бы просить Вас, товарищ Сталин», – заявил я, – прислать в штаб фронта одного из авторитетных Маршалов Советского Союза, который, не будучи поглощен разрешением многочисленных текущих оперативных вопросов, изучал бы внимательно обстановку, продумывал бы неотложные мероприятия и подсказывал их командующему».

Сталин ответил: «Я уже думал об этом, и сегодня же к вам выезжает маршал Борис Михайлович Шапошников. Имейте в виду: это опытнейший военный специалист, пользующийся полным доверием ЦК. Будьте к нему поближе и прислушайтесь к его советам».

В тот же день, 22 июня, маршал Шапошников прибыл в Минск.

Позже стало известно, что фашистская армия напала на войска наших западных приграничных округов значительно превосходящими силами. По личному составу превосходство было в 1,8 раза, по средним и тяжелым танкам в 1,5 раза, по боевым самолетам новых типов в 3,2 раза, орудиям и минометам в 1,25 раза. В условиях внезапного нападения на войска, не занявшие боевых рубежей для обороны, это было решающим превосходством. Однако на решающих направлениях превосходство сил было еще большим. Так, на Брестском направлении, в полосе 4-й армии, на 4 дивизии, занимавшие район Бреста, враг обрушил 10 дивизий, в том числе 4 бронетанковых.

Нарушение связи со штабами фронтов и армий не позволило высшему военному руководству страны в первый день войны правильно оценить положение на фронте и выработать ответные действенные меры. Генеральный штаб в вечерней сводке 22 июня оценивал итоги первых дней боев таким образом: «Германские войска в течение 22 июня вели бои с погранзаставами СССР, имея значительный успех на отдельных направлениях. Во второй половине дня, с подходом полевых частей войск Красной Армии, атаки немецких войск на преобладающем протяжении нашей границы отбиты с потерями для противника»

Это была неправильная оценка положения. К этому времени войска четвертой армии отступали по всему фронту. Пали Брест и Кобрин, захватчики перешли Неман. Соседняя 11-я армия Северо-Западного фронта отступала по направлению к Вильнюсу. Наши войска ожесточенно дрались за каждый метр советской земли, проявляя невиданный героизм, не щадя жизней, сдерживая противника, чтобы дать возможность развернуться и вступить в бой новым силам.

В этих условиях все мероприятия ЦК и правительства, особенно такие, как мобилизация в армию, своевременная эвакуация, подготовка к защите рубежей приобретали необыкновенную остроту. Начавшаяся в первый же день войны мобилизация повсеместно проходила с огромным политическим подъемом. Тысячи граждан, особенно юношей и девушек, заполнили военкоматы, чтобы вступить добровольно в армию. В июне – августе 1941 года в армию было призвано свыше 500 тысяч человек.

На второй день войны бюро ЦК КПБ пришло к выводу о необходимости начать частичную эвакуацию. Это было тяжелое решение. Еще тяжелее было ставить этот вопрос перед ЦК ВКП(б) и правительством.

В середине дня я позвонил И. В. Сталину и после краткой информации сообщил ему о нашем решении. Он удивился и спросил: «Вы думаете, это надо делать? Не рано ли?» Я ответил, что обстановка сложилась так, что в половине западных областей республики уже невозможна эвакуация. Боюсь, сказал, что опоздание, с этим для Минска и восточных областей будет непоправимым.

Подумав, И. В. Сталин сказал: «Хорошо, приступайте к эвакуации. Кроме населения, особенно детей, родители которых ушли на фронт, вывозите наиболее важную часть государственных и партийных архивов и государственные ценности, какие считаете необходимым вывезти в первую очередь. Делайте это так, чтобы не создать паники и сохранить порядок. Все должны понимать, что эвакуация – это тоже элемент войны».

После этого была создана республиканская эвакуационная комиссия под руководством Председателя Совнаркома БССР И. С. Былинского, и началась интенсивная работа по частичной эвакуации. 24 июня 1941 года в Минске было объявлено, что ввиду недостатка транспорта все без исключения предприятия и учреждения, имеющие автомашины, обязаны предоставить их для эвакуации детей, матерей с семьями и ценнейших архивов. Указание было выполнено всеми, хотя это не решило проблемы, так как автомашин было очень мало. Почти весь автотранспорт был сдан или сдавался по мобилизационным планам воинским соединениям и запасным частям. Массы минчан пешком уходили на восток по могилевскому шоссе. Это была трагическая картина, которую никогда нельзя забыть.

Военная обстановка для многих районов становилась настолько угрожающей, что через несколько дней ЦК КП(б)Б и правительство республики поставили вопрос об общей эвакуации. После получения от нас шифровки об этом Сталин позвонил и сказал, что наше предложение об общей эвакуации санкционируется. Вечером того же дня он вновь позвонил и сказал: «К вашим мероприятиям по эвакуации добавьте «и лошадей». Я ответил: «Мы, конечно, имели в виду, тов. Сталин, и эвакуацию лошадей. В шифровке мы не указали об этом, потому что считали это само собой разумеющимся, поскольку в связи с острым недостатком авиа- и автотранспорта лошади являются не только объектом, но и средством эвакуации».

С огромным напряжением, в условиях вражеских бомбежек и встречных перевозок к районам боевых действий осуществлялся вывоз населения и материальных ценностей. Чтобы не мешать движению войск и боевого снабжения, разработали маршруты движения с использованием проселочных дорог. Повсеместно, особенно в узловых пунктах, были организованы пункты снабжения и оказания медпомощи эвакуирующемуся населению – заправка горючим автомашин, снабжение фуражом лошадей и угоняемого скота.

Наибольшая тяжесть работы по эвакуации пришлась на Могилев и Гомель. Здесь дольше всего сохранялось железнодорожное сообщение со страной, тогда как уже 24 июня дорога на Москву через Оршу была перерезана. По всем дорогам запада сюда устремилось население не только Белоруссии, но и Литвы. Эти города стали головными пунктами эвакуации, и их парторганизации, рабочие и служащие с честью выполнили эту задачу.

18 августа 1941 г. в своей докладной записке на имя председателя ГКО И. В. Сталина я сообщил, что «все 83 наиболее значительных завода из БССР эвакуированы полностью». В восточные районы страны удалось вывезти 16911 единиц ценного оборудования, 832 тонны цветных металлов, 44 км силового кабеля, более 3400 вагонов готовой продукции и свыше 2 130 вагонов металлолома. Из республики в глубокий тыл перебазировалось 109 крупных и средних промышленных предприятий.

С самой лучшей стороны проявили себя во время эвакуации железнодорожники Минска, Орши, Могилева, Гомеля и некоторых других узлов. Они сумели переместить в безопасные районы страны не только сотни тысяч беженцев, многие тонны бесценных грузов, но и угнать в наш тыл почти весь подвижной состав. С большим удовлетворением довелось прочитать впоследствии в дневнике начальника Генштаба сухопутных войск Германии генерал-полковника Ф. Гальдера запись от 2 августа 1941 г., что «главные трудности, которые не смогут быть преодолены в ближайшее время», связаны с недостаточным количеством «захваченных русских вагонов. Нам удалось захватить только очень небольшую часть подвижного состава, да и тот в большинстве случаев приведен в негодность. Недостаток ощущается прежде всего в паровозах, большинство требует ремонта»⁵.

Хотя быстрое продвижение немецко-фашистских войск не позволило организовать широкую эвакуацию из западных областей Белоруссии тем не менее, как свидетельствуют приведенные выше данные, в целом по республике мы все же успели сделать немало. Из республики удалось вывезти более полутора миллиона человек, не считая рабочих и служащих, выехавших со своими предприятиями; эвакуировано было 109 наиболее крупных и важных предприятий, вывезено более 5 тысяч тракторов и комбайнов, более 2,5 млн. пудов хлеба, угнано 675 тысяч голов скота.

Оборона Могилева

25 июня штаб Западного фронта, ЦК КП(б)Б и правительство Белоруссии связи со сложившейся обстановкой и с разрешения Ставки переехало из Минска в Могилев. Штаб фронта расположился в лесу, в 12-ти километрах восточнее Могилева, ЦК и СНК БССР – в самом городе. Правда, фронт был еще сравнительно далеко, но грозное дыхание войны достигло уже и сюда. Вражеская авиация в этот день сбросила бомбы на железнодорожный узел и мясокомбинат.

Партийная организация города перестраивала свою работу в соответствии с задачами военного времени. Работе всех предприятий, учреждений и организаций придавалось невиданное до сих пор напряжение.

В этот же день, в 8 часов утра, состоялось собрание партийного актива. Его открыл первый секретарь обкома партии П. Н. Макаров. В заполненном до отказа зале – руководящие работники областных и городских организаций, работники ЦК и Совета Министров Белоруссии. В напряженной тишине актив слушает меня, как секретаря ЦК и члена Военного совета фронта. Я говорю об обстановке на фронте, о мероприятиях, проводимых ЦК и правительством Белоруссии, главных и неотложных задачах, стоящих перед парторганизацией и народом Белоруссии, в том числе перед могилевской парторганизацией. Важно было перестроить всю работу на военный лад, мобилизовать все силы и средства на отпор врагу, организовать всемерную помощь Красной Армии – в пополнении ее резервами, техникой, питанием, в организации эвакуационно санитарной службы, бесперебойной работы железных дорог, охраны предприятий, средств связи и транспорта от посягательств врага, в своевременном и качественном возведении силами народа оборонительных рубежей, эвакуации населения и материальных ценностей из угрожаемой полосы, наконец, в организации подпольных групп и партизанских отрядов на случай вторжения врага.

В заключение я сообщил указания И. В. Сталина, которые он передал мне в середине дня 22 июня после того, как выслушал сообщение об обстановке на фронте. Главная задача сейчас заключается в том, чтобы в кратчайшие сроки перестроить всю работу на военный лад. Особенно это относится к белорусской партийной организации, говорил мне Сталин. Необходимо, чтобы все советские люди осознали, что над страной нависла смертельная опасность и необходимо все силы народа и партии, все материальные ресурсы мобилизовать для беспощадной борьбы с врагом. Необходимо не щадя сил задерживать противника на каждом рубеже, чтобы дать возможность стране развернуть свои силы для разгрома врага. Требуйте, указывал И. В. Сталин, чтобы все действовали инициативно, смело и решительно, не ожидая на все указаний свыше.

После актива секретарям обкома и горкома, только для их сведения, я сообщил, что по указанию И. В. Сталина, ввиду сложности положения на фронте, в штаб фронта для помощи командованию в первый день войны прибыл маршал Б. М. Шапошников. Сталин отозвался о Шапошникове как о выдающемся военном специалисте, обладающем широким кругозором, подчеркнул, что он пользуется безусловным доверием ЦК партии и предлагал быть к нему поближе и прислушиваться к его советам.

После этого во всех партийных организациях были проведены собрания, на заводах и в учреждениях – митинги.

Значение Могилева и всей линии Днепра особенно возросло в связи с тем, что в конце июня Ставка, исходя из сложившейся обстановки, приняла кардинальное решение в масштабе всего фронта. Огромное значение придавалось организации оборонительных сооружений на рубеже Березины, по линии Днепра. Уже 25 июня командование резервного фронта производило рекогносцировку рубежа Сушево – Ревель – Витебск – Могилев – Жлобин – Гомель и далее на юг.

27 июня Ставка командования приняла решение о создании на рубеже среднего течения Западной Двины и Днепра нового эшелона войск. Здесь началось сосредоточение 22, 19, 20, 21-й армий, которые были переданы в состав Западного Фронта. После вступления этих армий в сражение, 3, 4 и 10-я армии, принявшие на себя первый удар, предполагалось отвести в тыл для полного укомплектования.

Следует сказать, что маршал Б. М. Шапошников и прибывший 27 июня в Могилев К. Е. Ворошилов на основе правильной оценки обстановки и информации Ставки сыграли значительную роль в принятии этого решения. Они помогли ЦК и Могилевскому обкому КП(б)Б правильно наметить и осуществить задачи, связанные с организацией днепровской оборонительной линии и обороны Могилева.

На первый план выдвигались массовая мобилизация людей на строительство рубежей обороны, организация отрядов народного ополчения и истребительных батальонов, партизанских отрядов и подпольных организаций, а также эвакуация населения и материальных ценностей.

Эти военно-политические задачи следовало решать в кратчайшие сроки.

Следует отметить большую работу руководителей Могилевских областных городских организаций – секретарей обкома партии П. Н. Макарова, Н. Т. Войнянко, Д. С. Мовчанского, заместителя председателя облисполкома И. М. Кардовича, секретаря обкома комсомола Ф. А. Сурганова, начальника областного управления НКГБ П. С. Чернышева, областного военного комиссара И. П. Воеводина, начальника областного управления милиции В. И. Сыромолотова…

К сожалению, память и недостаточные записи не позволяют мне назвать других выдающихся организаторов Могилевской обороны. Многие из них погибли, и их имена, пока еще живы участники и свидетели этой героической эпопеи, безусловно, будут восстановлены.

Всего на строительстве оборонительных рубежей в республике работало около двух миллионов человек, на днепровских рубежах – более 500 тысяч человек.

В Могилеве в первый день вышло 10 тысяч человек. В следующие дни число работающих увеличилось до сорока тысяч. С лопатами, ломами, пилами и топорами в руках по планам и указаниям военных инженеров, войсковых соединений и военно-строительных управлений люди создавали противотанковые препятствия и рвы, блиндажи и дзоты; рыли траншеи, окопы и ходы сообщения; по указанию артиллеристов создавали основные, запасные и ложные позиции.

В зонах населенных пунктов – Орша, Шклов, Могилев, Быхов, Рогачев, Речица – создавались предмостные укрепления.

В Могилеве организовывались отряды народного ополчения и истребительные батальоны.

В первый же день начала формирования ополчения в него вступило 2500 добровольцев.

К концу июня, когда в Могилев прибыли Минская и Гродненская школы милиции, из их состава, а также из работников милиции, прибывших из оккупированных районов, и курсантов Могилевской межкраевой школы НКВД – НКГБ был организован полк, который возглавил начальник этой школы Н. И. Калугин.

К 12 июля в народном ополчении Могилева было до 12 тысяч объединенных в батальоны бойцов и один отдельный полк. Общие силы народного ополчения если не по вооружению, то по численности превышали дивизию.

В боевой подготовке ополчения, вооружения и снабжения его боеприпасами главную роль сыграл городской штаб. Во всех вопросах неоценимую помощь ему оказали областной военком, начальник гарнизона города, полковник И. П. Воеводин и руководящие работники облвоенкомата (к сожалению, инициалы многих не могу восстановить) – Николаев, Буйничев, Федоров и другие.

Народное ополчение Могилева сражалось до самого конца и заслужило высшую оценку военного командования.

Значительную роль в предотвращении вражеских диверсий, в охране предприятий и коммуникаций, а затем и в боях с захватчиками сыграли истребительные батальоны.

Еще 23 июня 1941 г. из Минска на места была направлена директива ЦК КП(б)Б о создании истребительных батальонов и вооруженных групп для охраны предприятий, мостов, железных дорог, линий связи и других объектов, а также для борьбы с диверсантами, шпионами и вражескими парашютистами.

Эта директива в Могилеве в тот же день обсуждалась на партийно-комсомольском собрании, на котором в истребительный батальон записалось 500 человек.

В неоккупированных районах Белоруссии на 15 июля действовало 76 истребительных батальонов численностью в 13 тысяч человек и вспомогательных групп колхозников, насчитывавших 27 тысяч человек.

Гитлеровцы в этот период забрасывали в тыл наших войск диверсантов. В ближайший тыл действующих войск на главных направлениях выбрасывались вышколенные, вооруженные всем необходимым, опытные головорезы из специальной части «Бранденбург» с определенными оперативными задачами. В более глубокий тыл враг забрасывал всякий антисоветский сброд для наведения паники и совершения различных диверсий. Истребительные батальоны, а также связанные с ними вспомогательные группы днем и ночью вели наблюдение, проверяли лиц, вызывавших подозрение, выявляли и задерживали диверсантов, парашютистов, а иногда и самолеты, дерзко совершавшие посадку на полях и высаживавшие диверсантов и шпионов.

Истребительные батальоны и вспомогательные группы выловили и уничтожили несколько сот диверсантов.

В конце июня ночью нас, группу работников ЦК, а вместе с нами и маршала Б. М. Шапошникова застигла бомбежка на улице в Могилеве. Мы поспешили за город. Только остановились на обочине дороги, у ржи, как по нас открыли огонь из автоматов. Мы приготовились к обороне. Но нам пришлось бы худо, ибо у нас были только пистолеты, если бы на дороге не появились две грузовые автомашины с летчиками. Они остановились и немедленно оцепили поле ржи. Несколько диверсантов было убито, а один поднялся и стал кричать: «Товарищи, я же раненый!»

Летчики подвели его к нашей машине. Он затравленно озирался, потом изловчился, ударил кого-то головой в живот и пытался удрать, но пуля Ганенко настигла его.

Оборону днепровского рубежа в районе Могилева вели немногочисленные по составу дивизии 61-го стрелкового корпуса 13-й армии, которым командовал генерал-майор Ф. А. Бакунин. Круговую оборону города вели 172-я стрелковая дивизия под командованием генерал-майора М. Т. Романова, народное ополчение, сводные части милиции, сотрудников НКГБ и межкраевой школы НКГБ, а также межкраевой школы НКВД – НКГБ при непосредственном участии и поддержке населения и парторганизации города.

Когда главные силы армии были вынуждены отойти на восток, город Могилев, оказавшийся в окружении противника, сдерживал врага почти до конца июля. Лишь после того, как иссякли боеприпасы и были размолоты последние 400 пудов овса (авиация не смогла обеспечить снабжение), героические защитники оставили позиции и, выходя из окружения, начали пробираться на восток. Многие уходили в леса для организации партизанской борьбы, шли в подполье.

Сражение за Могилев в историю Великой Отечественной войны вошло как один из первых примеров действительно всенародной борьбы,

Высокую оценку обороны города дает Маршал Советского Союза Г. К. Жуков Он пишет: «Четыре пехотные дивизии, танковая дивизия, полк «Великая Германия» и другие немецкие части наступали на город. Соединения 13-й армии, упорно оборонявшие Могилев, были окружены. Круговую оборону города держал 61-й корпус генерала Ф. А. Бакунина. Особенно отличилась в боях за Могилев 172-я стрелковая дивизия под командованиием генерал-майора М. Т. Романова. Около 45 тысяч жителей Могилева вышли на строительство оборонительных сооружений. Двадцать три дня отбивали атаки врага мужественные защитники города. Совместно с правофланговыми дивизиями 21-й армии, проводившими контратаки в направлении Могилева с юга, они сковывали часть сил 46, 24-го моторизованных корпусов 2-й немецкой танковой группы и нанесли им значительный урон. В боях под Могилевом гитлеровцы потеряли 30 тысяч солдат и офицеров… Упорная оборона 13-й армии в районе Могилева, наступательные действия 21-й армии под Бобруйском значительно затормозили продвижение врага на Рославльском направлении»⁶.

При подходе соединений гитлеровцев к днепровскому рубежу часть руководящего состава ЦК Центральный Комитет направил в райцентр Лиозно, у Витебска 9 июля оставшаяся группа работников ЦК направилась через Чаусы на север, в то же Лиозно. Попав под обстрел немцев, она возвратилась и стала пробираться в Лиозно кружным путем, через Смоленск. В Могилеве для помощи партийным и советским органам Центральный Комитет оставил секретарей ЦК И. П. Ганенко и И. И. Рыжикова, инструктора ЦК Глебова, а также К. Бударина. По неотложным делам я также остался в Могилеве и был в нем вплоть до окружения города.

13 июля ко мне пришел начальник гарнизона И. П. Воеводин и сообщил, что в виду угрозы полного окружения мне надо выехать в штаб фронта, причем добавил: «Это надо сделать незамедлительно, так как кольцо может сомкнуться». И. П. Воеводин провожал меня до линии оборонительных рубежей.

Оборона Гомеля

9 июля я прибыл в Смоленск (Гнездово), в штаб фронта, где меня ждали М. С. Былинский⁷, Я. Н. Наталевич⁸ и Г. Б. Эйдинов⁹. Здесь было принято решение перебазировании аппарата ЦК, занимавшегося в основном вопросами организации партизанского движения и партийного подполья, из Лиозно в Гомель.

Мотив решения был следующий: Лиозно, избранное нами ранее ввиду близости фронта, удобства формирования и засылки организационных групп в тыл врага, потеряло свое значение. Из-за приблизившегося фронта и большой плотности войск противника проход в тыл врага связан с большими потерями, а часто и вовсе не удается. По этой же причине до минимума сократился приток кадров, выходящих из тыла. В то же время Гомель стал центром неоккупированных восточных районов, главным эвакуационным направлением, по существу требующим присутствия ЦК и правительства. Из Гомеля обеспечивалась бесперебойная связь с неоккупированными районами и Москвой.

В тот же день вопрос был поставлен на обсуждение в присутствии С. К. Тимошенко, Л. 3. Мехлиса, Я. Н. Наталевича, М. С. Былинского и Г. Б. Эйдинова. Л. 3. Мехлис отнесся к нему безразлично. Он принадлежал к числу тех военных работников, которые со времен гражданской войны не отличали осужденную 8-м съездом ВКП(б) партизанщину в строительстве вооруженных сил страны от народного партизанского движения в тылу врага, всегда поддерживающегося партией.

С. К. Тимошенко не советовал переезжать в Гомель. Он считал это рискованным. Кроме того, ему не хотелось ослаблять связи с ЦК и правительством Белоруссии. Вместе с тем он понимал серьезность мотивов переезда и высказал мнение, что надо переговорить с Москвой.

Вечером С. К. Тимошенко передал мне, что говорил со Сталиным. Надеялся, что удастся удержать нас вблизи военсовета Западного фронта, но Сталин сказал, что мотивы ЦК Белоруссии правильны. Таким образом, переезд был санкционирован.

21 июля мы тепло попрощались с С. К. Тимошенко, и он пошел меня проводить. Как раз в это время над штабом фронта на порядочной высоте по направлению к Москве шла крупная группа немецких бомбардировщиков. У нас не было сомнения, что они идут бомбить Москву. С. К. выругался и сказал: «Никогда не думал, что у нас может сложиться положение, когда враг сможет так безнаказанно идти на Москву. Один-два полка истребителей – и от эскадры не осталось бы следа». И добавил затем: «Как условились, вы пойдете до Рославля по Варшавской дороге, а там до Гомеля, по обстановке. Советую вам на Варшавскую дорогу выезжать не по проселкам, а через Москву, это не удлинит, а, скорее всего, сократит путь. Кроме того, вы будете знать результаты налета, а не терзаться предположениями».

Мы обнялись, попрощались, и я двинулся в Москву.

Прибыл поздно ночью. Полыхали пожары, но всюду был образцовый порядок. Посты, дежурные в учреждениях были на местах, пожары ограждались и тушились, изредка проносились кареты скорой помощи. Заехал на час в квартиру на Можайском шоссе, жену нашел в приспособленном под бомбоубежище подвале, пятнадцатилетнего сына так и не смог увидеть, он дежурил на крыше – тушил зажигательные бомбы. На исходе ночи через Малоярославец – Сухиничи я выехал на Рославль.

Я знал этот город: в начале 30-х годов командовал здесь батальоном полка. Наши войска уже оставили его, но немцев еще не было. Все учреждения эвакуировались, часть жителей тоже. На улицах никого – город как будто вымер.

Я подъехал к зданию районного отдела НКВД и застал в нем начальника райотдела. Он сжигал архив. Из расспросов удалось установить, что немцы невдалеке чинят мост и в этот день еще, вероятно, не войдут в город. Сам начальник закончит часа через два свое дело и направится в Сухиничи.

Дальше ехать он мне не посоветовал, так как обстановка сложная и трудно сказать, где немцы, а где наши. Но он дал дельный совет – сказал, что неподалеку, севернее Рославля, концентрируется группа наших войск под командованием генерала Кагалова и что мне следует туда поехать, выяснить обстановку, а затем уже решить, как добраться до Гомеля. Я последовал его совету и прибыл в штаб группы войск Кагалова. Он меня внимательно выслушал и сказал, что в ночь никуда меня не отпустит. Затем вызвал офицера разведотдела и поручил ему наметить дальнейший мой путь.

Кагалов произвел на меня очень хорошее впечатление. Ладно сложенный образованный, остроумный. Он был целиком занят подготовкой операции, и я решил не затруднять его своим присутствием. Еще не рассвело, как пришел офицер разведотдела и предложил мне маршрут – оставив справа Рославль, брать строго на юг до местечка Ворга, далее по междуречью Ипути и Беседи, оставляя болота справа, держать путь на Ветку, а оттуда до Гомеля уже рукой подать. Увидев немногочисленную мою охрану, Кагалов приказал выделить автоброневик сопровождения. Попрощавшись, мы двинулись в путь. Кто знал, что всего через два или три дня Кагалов героически погибнет в неравной борьбе с захватчиками.

Путь до Гомеля был связан со встречами и эпизодами, глубоко запавшими в память. Мы пробирались по своему маршруту – проселками, по лесам и открытым местам на западе Орловской области. В лесах, через которые мы ехали, было все спокойно, лишь щебетание птиц нарушало тишину. Казалось, дыхание войны еще не достигло этих мест.

Вблизи Хотимска увидели на дереве знак со стрелой, указывающий направление, а куда – неизвестно. Решились все-таки поехать по нему и натолкнулись на штаб нашей 13-й армии. Командующий и начальник штаба были в войсках, мы застали только подполковника С. П. Иванова – начальника оперотряда штаба¹⁰. Он доложил об обстановке, сообщил, что 172-я стрелковая дивизия вместе с народным ополчением еще сражается в окруженном Могилеве, но в ходе ожесточенных боев все ресурсы исчерпаны и, очевидно, в ближайшие дни части дивизии и народного ополчения будут прорываться из города.

Ночью на переправе через Сож меня встретили секретари ЦК и гомельские товарищи, и рано утром 24 июля мы были уже в Гомеле. К этому времени боевые действия войск Западного фронта разделились на два относительно самостоятельных очага борьбы – один в районе Смоленска, другой в районе Гомеля, и ставка приняла решение образовать Центральный фронт в составе 3, 13 и 21-й армий, со штабом в Гомеле. Решение об этом я получил в день приезда. Командующим был назначен генерал-полковник Ф. И. Кузнецов¹¹, членом Военного совета Пономаренко, начальником штаба – полковник Сандалов.

В тот же день в штабе фронта я встретился с Ф. И. Кузнецовым, с которым был знаком по Минску, где он был, до назначения командующим Прибалтийским военным округом, заместителем командующего Западным особым военным округом. Это был знающий дело, с академическим образованием генерал, волевой, строгий. В момент встречи он болел, у него был огромный флюс, лицо завязано; кроме того, была ранена нога, передвигался в шлепанцах; на незнакомого человека он не произвел бы хорошего впечатления. Кузнецов ввел меня детально в обстановку, войска 21-й армии внезапным контрнаступлением потеснили противника, отбили у него Рогачев и Жлобин. И теперь удерживали их. В западном направлении наши войска удерживали Мозырь и Пинск. Нависающее положение нашего фронта угрожало немецкой группе армий «Центр». Наш конный корпус сосредоточивался в Полесье и должен был развить наступление на Бобруйск, срезая тылы противника. Фашистское командование, представляя себе опасность создавшейся ситуаии конечно, будет принимать меры для ликвидации нашего выступа, поэтому нам необходимо готовиться к этому удару.

Наши слабости – в следующем:

– Войска, понесшие потери в боях, слабо укомплектованы.

– 3-я армия (под командованием В. И. Кузнецова¹²), отступающая от Гродно, находится еще на правом берегу Днепра. Выведенная на левый берег, она должна быть укомплектована и вооружена, так как сейчас уже не представляет из себя собственно армию.

– У фронта нет резервов, очень мало танков и почти нет авиации. В каждом приказе о той или иной операции указывается на авиационное прикрытие, но прикрывать войска, собственно, нечем.

– Прибытие маршевых батальонов и полков не обеспечивает пополнение убыли соединений.

Было очевидно, что если противник до сих пор не приступил к ликвидации нашей Гомельской группировки, то, очевидно, только потому, что ему дорого обошлись Смоленское сражение и осада Могилева и он не мог высвободить достаточных сил, занятых на Московском направлении. Как позже стало известно, противник в это время концентрировал и готовил 12 и 13-й армейские корпуса для наступления на Гомель с севера, 43-й армейский корпус, 1-ю кавказскую дивизию, также части 24-го моторизованного корпуса – с запада.

Нужно было осуществить чрезвычайные меры помощи армии со стороны республики по созданию дополнительных сил, включая пополнение наших частей, создание народного ополчения, ремонт вышедшей из строя техники и т. д. В Гомеле до этого уже шла подготовка к обороне.

Гомельчане развернули огромную деятельность по переводу всей работы на военный лад. Партийные комитеты превратились в своеобразные штабы, предприятия, связь, мосты строго охранялись. Везде были дежурства ответтвенных лиц. Завод им. Кирова перешел на производство минометов. Цехи «Гомсельмаша» и фабрика «Везувий» делали мины. Швейные фабрики шили военное обмундирование и снаряжение. Хлебозаводы выпекали галеты. На заводах был налажен ремонт танков. Были развернуты госпитали. После бомбежек активнейшим образом тушились пожары. Шла работа по эвакуации небоеспособного населения, промышленного оборудования, сырья. Рабочие и служащие сутками не уходили с заводов и фабрик – разбирали оборудование и снимали станки, грузили все это в вагоны. Работа на железнодорожном узле не прекращалась и во время бомбежек. Непрерывно свистели гудки паровозов.

Только для вагоноремонтного и станкостроительного заводов потребовалось 2500 вагонов.

Город в итоге был настолько эвакуирован, что даже телефонный кабель был снят и вывезен.

Но и этого уже было мало. Враг угрожал непосредственно городу, его надо было удерживать как можно дольше, потому что ясно ощущалось: противник сознавал угрозу гомельского выступа.

28 июля 41-го года собрался гомельский городской партийный актив. Ни у кого не было иллюзий, что все обойдется, все были готовы дать врагу решительный бой.

Какую огромную силу представляют из себя танки в обороне и в наступлении, знает каждый. В те же дни, когда их у нас было мало, они производили прямо-таки магическое действие. Как веселели бойцы и офицеры, когда на их участках появлялось хотя бы несколько наших танков. Превосходство противника уже не казалось таким угрожающим.

Однажды вместе с командующим фронтом М. Г. Ефремовым мы поехали в корпус Петровского и по пути вблизи дороги заметили три подбитых наших танка. Мы подошли к ним. В одном копался какой-то танкист, отыскивая нужную ему часть или деталь. С его помощью мы узнали, что у двух других танков разбиты моторы, а у «этого» сильно разбита ходовая часть, зато мотор почти цел. Я спросил танкиста, можно ли отремонтировать хотя бы один из них. От ответил, что, безусловно, можно, надо только на танк с мотором, который легко отремонтировать на заводе, взять целые детали ходовой части от других танков. Тут у нас с Ефремовым мелькнула идея: выделив тягачи, тащить на один из заводов все подбитые танки и там их восстанавливать, «обмениваясь» деталями.

Мы немедленно нашли тягачи, выделили цехи завода и, объяснив рабочим суть дела, начали стаскивать разбитую технику. Уже через несколько дней мы получили несколько годных к бою танков, и работа закипела. Через некоторое время уже каждый день мы получали несколько восстановленных танков. Их принимали подготовленные экипажи, часть из них обычно принимала участие и в ремонте.

В середине августа положение Гомеля осложнилось. С севера и северо-запада приближались пехотные и танковые дивизии противника. Корпус генерала Петровского отходил от Рогачева и Жлобина к Гомелю. Сам Петровский героически погиб в боях с противником. Наши войска, сдерживая наступление крупных сил врага, сражались ожесточенно.

Особенно опасным было северное направление. По дороге Довск – Гомель наступала мотомеханизированная дивизия. Она подошла к деревням Поколюбичи и Семеновке, на расстояние около 10 километров от Гомеля. Здесь завязались ожесточенные бои. Семеновка и Поколюбичи несколько раз переходили из рук в руки. Это направление защищали 696-й противотанково-артиллерийский полк РИК под командованием майора Воронина, а также коммунистический батальон шахтеров-донбассовцев. Но Гомель был обречен. 14 или 15 августа мне позвонил И. В. Сталин и сказал, что главное командование представляет положение однако требует, чтобы город был удержан еще в течение нескольких дней, до того как 3-я армия в районе Лоева перейдет на левый берег Днепра. Во всяком случае без приказа Ставки штабу фронта из Гомеля не уходить.

Все имевшиеся у фронта резервы были брошены на опасные направления. В Семеновку, наполовину занятую немцами, наполовину подразделениями 696-го артполка и донбассовским батальоном, были выдвинуты гомельское народное ополчение и 12 танков, отремонтированных гомельчанами. 15 августа 1941 года сюда прибыли командующий фронтом Ефремов и член Военного совета фронта.

Вскоре было получено указание Ставки оставить Гомель и отойти за реку Сож. Отход проходил организованно, железнодорожные и шоссейные мосты через Сож были взорваны. На всякий случай остался один понтонный мост. Последними отходили 696-й артполк, батальон донбассовцев и гомельское ополчение.

19 августа гитлеровцы заняли город. Дорогую цену заплатили они за это. Более 80 тысяч убитых и раненых, около 200 танков, несколько сот орудий и тысячи автомашин, около ста самолетов.

Вскоре Центральный фронт был ликвидирован. Мы с Ефремовым по указанию Ставки направились в штаб Брянского фронта, находившегося в Брянских лесах, в селе со звучным названием Кремль.

Вся Белоруссия оказалась под пятой захватчиков.