Kitobni o'qish: «Фантазии Дарио. Тру-крайм с поразительной развязкой»

Посвящается Деборе, Ясмин и Себастиану

Pablo Trincia

VELENO

Copyright © 2019 Giulio Einaudi editore s.p.a., Torino

© Джангольская О., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Финале-Эмилия, 1 апреля 1995 года

В субботний полдень пятеро 13-летних детей отправились на поиски места для рыбалки. За пределами Финале-Эмилия, на левом берегу реки Панаро, как раз там, где она изгибается, устремляясь в сторону Модены, ребята наткнулись на красивые густые заросли.

Троих из ребят звали Андреа, еще одного – Давид, а пятого – Маттео. Недалеко от воды Маттео подобрал гладкий белый череп, сначала приняв его за покрытый грязью камень.

– О черт! – завопил он, роняя череп на землю.

Мальчики были в шоке и восторге одновременно. Аккуратно подцепив палочкой череп за носовое отверстие, они положили его в пластиковый пакет из местного магазина и бросились бежать. Ребята пересекли засаженную деревьями аллею, идущую вдоль кладбища, и направились в ратушу, чтобы отдать находку тем, кто мог провести расследование: им казалось, они набрели на место преступления.

По дороге мальчики наткнулись на двух полицейских на дежурстве и, задыхаясь, поделились новостью:

– Мы были у реки и нашли череп.

– Ну как же! Хватит шутить, – не поверили им офицеры.

Однако стоило полицейским заглянуть в пакет, они тотчас же уведомили коллег из Мирандолы и попросили детей показать место, где был найден череп. Офицер Марко Каталани проследовал за ними к месту находки и тщательно осмотрел окрестности, но не нашел там других улик. Догадок о происшествии и личности покойного не было.

Потрясенные мальчики дали слово не разглашать информацию, после чего их отпустили домой. Полиция приказала провести лабораторные анализы и уведомила о произошедшем Элеонору Де Марко, заместителя окружного прокурора Модены. Она, в свою очередь, позвонила Джованни Бедуски, профессору, судебно-медицинскому эксперту и патологоанатому больницы Модены. Вскоре после этого результаты экспертизы были у него на столе.

Вне всяческих сомнений, череп принадлежал человеку. Однако все пришли к выводу, что найти останки недалеко от церкви или старых массовых захоронений – дело вполне обычное.

В 1991 году, четырьмя годами ранее, пожилой мужчина из Кампаньола-Эмилии сообщил администрации мэра, что нашел останки жертв резни в Кавоне – одной из множества трагедий, произошедших в ходе итальянского сопротивления нацистам. Судебно-медицинский эксперт и его коллеги нередко получали найденные где-либо фрагменты костей вместе с остатками одежды и обуви погибшего.

Однако этот случай отличался от остальных. Почему череп был найден отдельно от тела? Где находились другие кости – бедренные, плечевые и берцовые, – которые, как правило, не отделены от черепа? Бедуски не мог поверить, что других костей не было поблизости. Словно кто-то отрезал человеку голову, выбросил ее в реку, а само тело спрятал где-то в другом месте. Ужасающие варианты произошедшего мелькали в голове у Бедуски, но без улик он ничего не мог сделать, а потому пожал плечами и приступил к отчету.

В отчете он указал, что череп был небольших размеров. Свод черепа разрушился вместе с естественными контурами кости. Не наблюдалось никаких признаков травм или чего-то, что свидетельствовало бы о применении огнестрельного оружия. Нижняя челюсть отсутствовала; она отделилась в процессе разложения. Передние зубы постигла та же участь: отсутствовали два резца и два клыка. Только кончики оставшихся зубов, острые и твердые, а также тщательно исследованные скулы позволили предположить, что череп принадлежал человеку молодому. Вероятно, женского пола. Вероятно, ребенку.

Так как органического материала – тканей или волос – на черепе не было, Бедуски предположил, что дата смерти – пятнадцать или более лет назад. Опираясь на исторические, а не на биологические данные, он предположил, что череп мог принадлежать девочке, которая погибла много лет назад, например во времена Второй мировой войны.

Возможно, именно поэтому, сообщив прокурору о результатах, Бедуски решил не проводить дорогостоящие радиоизотопные исследования и радиоуглеродное датирование, которые были обязательным элементом работы в случае более свежих происшествий или при подозрении на уголовный состав преступления.

Поразмыслив вместе с коллегами, доктор Бедуски попробовал подобрать наиболее достоверное объяснение тому, как же одинокий и беззубый череп оказался на берегу реки. В результате они пришли к выводу, что, вероятно, он принадлежал безалаберному студенту-медику, который решил избавиться от ненужного пособия самым простым способом, вместо того чтобы вернуть его на кладбище.

Бедуски сделал пару фотографий, рассекретил дело и добавил череп в список неопознанных останков, которые прошлое иногда в шутку подбрасывает живущим.

Дело черепа из реки Панаро было открыто и практически сразу же закрыто, а потому Бедуски долгое время не вспоминал об этом случае. Однако 3 года спустя о найденных у кладбища останках вспомнили снова. И на этот раз история принесла целые реки слез, массу страданий и легионы мертвых.

Часть I
Заражение

1

Для меня эта история началась в Монровии, столице Либерии. Я приехал туда в октябре 2014 года, чтобы снять для итальянского телеканала документальный фильм про лихорадку Эбола: эпидемия опустошала и без того малообеспеченный и бедный край Западной Африки. Несмотря на все усилия местных и международных гуманитарных организаций, которые изо всех сил старались остановить распространение болезни, за несколько месяцев вирус унес жизни тысяч людей. Вдоль дорог были развешаны плакаты, призывающие жителей избегать любых физических контактов, а в горячем влажном воздухе витал запах дезинфицирующих средств на основе эвхлорина.

Я следовал за машиной скорой помощи, что петляла между глинобитными и жестяными лачугами беднейших кварталов и останавливалась лишь для того, чтобы быстро забрать тела, – хоронить близких было строго запрещено. Накануне вечером мусульманская семья из прибрежного района позвонила по номеру экстренной помощи, сообщив о смерти одного из членов семьи. Когда я приехал, медики уже принялись за дело. В мешке на траве лежало тело восьмимесячного ребенка, что был мертв уже несколько часов. По белому пластику барабанил дождь. Атмосфера была ужасающей.

Соседи, наблюдавшие за тем, как медики выносят тело из спальни и грузят его в машину, собрались под деревом неподалеку. Врачи были одеты в белые защитные костюмы, маски, защитные очки и желтые перчатки и постоянно поливали себя дезинфицирующим средством. Один из них подошел к дедушке покойного и сказал: «Как только мы закончим, пожалуйста, сожгите матрас, на котором спал мальчик».

Мужчина кивнул.

Маленькое тело унесли под отчаянные крики его матери. Я снял эту сцену, а затем повернулся к Франческе, одной из членов нашей съемочной команды, и с улыбкой подмигнул ей: «Идеально. Прекрасный кадр. Ну что, обедать?»

Тем же вечером, вернувшись в свой номер, я понял, что что-то не так. Вспоминая представшую взору душераздирающую сцену, я ничего не чувствовал – лишь безразличие с налетом цинизма. И так было не впервые. Плачущая мать и мертвый мальчик казались мне нереальными, словно второстепенными персонажами в фильме, где я играл главную роль. Их трагедия ничуть меня не трогала.

После возвращения домой я не переставал об этом думать. Кем же я стал? Мне было всего тридцать семь лет, но каким-то образом я умудрился забыть о том, кем был. Забыл того двадцатилетнего парнишку с горящими глазами, который хотел стать журналистом, потому что его волновали судьбы людей. Мне надо было снова стать им, найти историю, в которую я смог бы погрузиться, которая увлекла бы меня, ту, что снова придала бы моей жизни смысл.

Однажды вечером я сидел со своим другом Лукой, продюсером радиопередач. «Взгляни на это», – сказал он, показав мне статью, которую читал. В ней рассказывалась история Лорены Морселли, воспитателя детского сада из Масса-Финалезе, небольшого городка около Модены. Ее жизнь разрушил затяжной судебный процесс, в котором она обвинялась в проведении сатанинских ритуалов и сексуальном насилии в отношении своих четырех детей, которых она не видела уже много лет, – с самого начала следствия.

Эта история была поистине пугающей. На рассвете 12 ноября 1998 года полиция постучалась к Лорене в двери с постановлением болонского суда по делам несовершеннолетних об изъятии детей. Восьмилетняя племянница Лорены рассказала социальным службам, что та, как и ее муж Дельфино Ковецци, была членом культа. По словам девочки, этот культ водил детей Массы на местные кладбища, где продавал их группе педофилов, позволял насиловать и приносил в жертву Сатане. Невероятная история ужасов для тихого места, в котором, казалось бы, не может случиться ничего подобного.

Из-за рассказанной девочкой истории психологи и социальные работники из Мирандолы, соседнего города, обратились в полицию с просьбой спасти детей Лорены и Дельфино. Веронику (11 лет), Пьетро (9 лет), Федерико (7 лет) и Аврору (3 года) забрали из их постелей, а затем они испарились. На тот момент Лорена была беременна пятым ребенком. Чтобы власти не забрали и его, она сбежала в небольшой городок в Провансе, Франция, где и прошли тайные роды. Когда я с ней связался, Лорена все еще жила там.

Она говорила с сильным басса-моденским акцентом. Когда Лорена увлекалась, в ее речи проскальзывали французские слова: oui, voilà, bon, donc, attendez, alors, d’accord, mais non! История, что она рассказывала, не всегда была последовательной – словно полет бабочки, стремительный и непостоянный. Иногда Лорена перескакивала с описания одной ситуации к той, о которой только что вспомнила, и отвлекалась на детали, которых, впрочем, все равно было недостаточно для составления полной картины. Кроме того, она часто сбивалась с мысли, нервно смеялась и возвращалась к истории со словами: «Donc, о чем это мы?» Рассказывая о своих детях, Лорена часто не заканчивала предложения из-за подавляемых рыданий.

Трое ее старших детей подтвердили свидетельство двоюродной сестры, обвинив Лорену в психологическом и сексуальном насилии, похищениях и визитах на кладбища, где они с мужем заставляли детей наблюдать за разнообразными преступлениями – в том числе убийствами – и принимать в них активное участие.

Дети начали новую жизнь в приемных семьях. Взрослея, они сходились во мнении, что их родители должны отправиться в тюрьму и понести наказание за содеянное. С момента их спасения тем утром 1998 года они не хотели иметь ничего общего ни с матерью, ни с отцом.

Изначально Лорену и Дельфино приговорили к двенадцати годам судебного заключения, но оправдали в 2014 году после длительного процесса апелляций. Впрочем, Дельфино так и не дождался окончания судебного процесса: он умер от сердечного приступа годом ранее.

У Лорены остался лишь ее пятый ребенок – Стефано. Годами она давала интервью всевозможным изданиям, рассказывая, как социальные службы Мирандолы разрушили ее жизнь, заставив бросить работу, церковь и семью, а также сбежать в соседнюю страну словно преступницу. За эти 16 лет она потеряла все, кроме последнего ребенка, – это чудо с темными волосами и голубыми глазами было единственным, благодаря чему она не сошла с ума. Если не считать, как она утверждала, непоколебимой веры в Христа.

Я не знал, верить ли ей. В ее истории была масса несостыковок, а у меня с каждой секундой возникало лишь больше вопросов. Почему дети говорили о своих родителях такие ужасные вещи? Как журналист и как отец я был в смятении. Лорена уверяла, что психологи намеренно настроили детей против нее и Дельфино, внушив им те небылицы. Но неужели психолог и правда способен создать такую ужасную историю и убедить маленьких детей в ее правдивости? Ради чего? Что, если за этой ложью Лорена и правда пыталась скрыть свою темную сторону?

– Детей забрали не только у меня, – сказала она мне однажды. – В 1997–1998 годах в Масса-Финалезе и Мирандоле социальные службы забрали из семей четырнадцать… нет, подождите-ка, пятнадцать… а, нет, даже шестнадцать детей. И всех родителей обвинили в том же, в чем и нас.

Лорена перечисляла имена, места, вердикты и даты с присущей ей неловкостью, и я чувствовал, как черная дыра этой истории начинает меня затягивать. Мне было некомфортно, страшно, я чувствовал себя потерянным и обескураженным, как никогда ранее. Это было до безумия интересно. Мне хотелось знать больше. Кем были другие дети? В чем конкретно обвиняли их родителей? Как в это втянули семью Лорены? Эти вопросы должны были помочь мне собрать эту покрытую пылью мозаику, захватившую меня с первого взгляда на показанную Лукой статью.

Я начал собирать все доступные материалы о деле педофилов в Басса-Моденезе¹. В интернете мне удалось найти только несколько старых статей, вкратце описывающих события, но там не хватало деталей. Если я хотел собрать полную картину, мне были необходимы документы: судебные решения, записи судебных заседаний, отчеты социальных служб и материалы инспекций по делам несовершеннолетних. Запрашивать доступ к документации было бесполезно – слишком медленно, слишком много бумаг. Я начал обзванивать адвокатов некоторых из семей, спрашивая, сохранилась ли у них документация по делу, но ничего не сумел достать. Неудивительно, ведь я просил копии документов многолетней давности. Один из адвокатов выкинул их, другой потерял при переезде, у третьего они пропали при землетрясении 2012 года², разрушившем огромное количество домов. К тому же большинство тех, кто работал над этим делом, не скрывали настороженности, услышав мою просьбу, ведь я журналист и чужак, и задавались вопросом, почему я вообще вспомнил о нем спустя столько лет.

Когда мне все же удавалось побеседовать с причастными к делу, складывалось впечатление, что никто попросту не хотел вспоминать эту историю. Ее похоронили, закопав поглубже, чтобы как можно скорее забыть. Я снова и снова спрашивал: «Может быть, в историях детей была доля истины?» Чаще всего мне отвечали: «Возможно, но мой подопечный не имел к этому отношения» или «Уже слишком поздно искать правду».

Никто не мог точно вспомнить, сколько детей было втянуто в эту историю и как их звали, кем были их родители, скольким из них вынесли обвинительный приговор, а скольким – оправдательный. Никто не хотел сыграть для меня роль Вергилия³ в этом путешествии в прошлое. Что ж, я мог их понять: это была тяжелая и неприятная работа, на которую ни у кого не было времени.

Однако вести столь масштабное расследование в одиночку было бы слишком тяжело, а потому я обратился к одной из своих талантливых коллег, Алессии Рафанелли, молодой журналистке с отличным чутьем. И следующие 4 года мы провели, будучи одержимыми этой историей.

Однажды – это было весной 2015 года – я рано утром сел в машину и отправился из Милана в Масса-Финалезе. Знакомых у меня там не было, как и каких-либо конкретных целей – лишь нескольких туманных наводок. По пути в Массу я остановился на площади в Мирандоле, чтобы поспрашивать о произошедшем у местных жителей. Выбирал прохожих, которым на вид было больше 35 лет, и спрашивал, не помнили ли они что-то об этом деле и не были ли знакомы с кем-то из участников. Педофилы. Кладбищенские ритуалы. Громкие обвинения. Я был абсолютно уверен, что в таком крошечном городе, где все со всеми знакомы, будет легко найти адреса и телефонные номера людей, как-то связанных с этим делом. Однако пожилые мужчины, которые сидели на скамейках у Caffè del Teatro, лишь нахмурились, озадаченные моим вопросом. «Нет, что-то не припоминаю. Вы уверены, что это произошло тут? В Мирандоле? – переспрашивали они. – А-а-а, точно, что-то припоминаю. Хотя это было давно. И вообще, это было в Бассе, а не в Мирандоле!» Я поговорил со многими, кто жил там на протяжении долгих лет, но, казалось, никто не помнил об этой истории. Неделями сообщения о деле Лорены появлялись на первых страницах газет, но теперь это стало лишь смутными воспоминаниями о чем-то, что случилось «где-то там», в краю бескрайних лугов и небольших городков, куда жители Модены и Мирандолы стараются не заглядывать, если не находятся в поисках неплохой остерии⁴.

Позже выяснилось, что амнезия захватила и Масса-Финалезе, небольшой городок рядом с Финале-Эмилией, который также поглотила волна судебных дел. Я въехал туда с юго-запада по обрамленной деревьями двухполосной улице, которая шла вдоль канала и полей. Сразу после приветственного знака справа от дороги находилось внушительное заброшенное здание высотой в три этажа и длиной с футбольное поле. Дальше на фоне домов и деревьев выделялся экстравагантный замок с башнями и зубцами в неоготическом стиле начала 1900-х годов. На этом все – больше ничего примечательного. Площадь Кадути пер ла Либерта, расположенная в центре деревни, больше походила на трехсторонний перекресток. В центре возвышалась статуя из белого мрамора: неизвестный солдат, прижавший левую руку к сердцу и устремивший взгляд на горизонт за крышами. «В память об их жертве Масса отдает дань уважения павшим».

Отыскать главные места для встреч было нетрудно, так все они находились в считаных метрах друг от друга. Бар у статуи, которым заправляла китаянка и в котором встречались за аперитивом в шесть вечера. Стильная Pasticceria Ratti напротив. Пицца-пиво-закуски-кафе-бар Speedy за банком, где собирались люди постарше. И бар Pesa в западной части площади, ближе к аллее, ведущей к кладбищу.

Люди отвечали мне так же, как и в Мирандоле: задумчиво щурились, словно стараясь вспомнить прошлое, однако в их памяти остались лишь обрывки этой истории. Казалось, что я знал о деле больше них. Все слышали о семье Ковецци, а некоторые помнили, что там был как-то замешан местный священник, некий дон Джорджио – и на этом все. Я не мог поверить, что столь масштабную историю, особенно в городке с населением всего 4000 человек, так легко забыть. Неужели все и правда не считали произошедшее чем-то выдающимся? Или же они притворялись, не желая говорить об этом?

2

В конце 1970-х, когда Романо Гальера приехал в Масса-Финалезе, это была небольшая, но быстро развивающаяся деревня. Фабрики рядом с Моденой росли, и им были нужны работники. На мясокомбинате Беллентани на окраине города было полно рабочих, но всем нуждающимся в работе могло найтись место.

Романо был человеком с крупным носом и пронзительными голубыми глазами, невысоким и худым, отчего его широкие и грубые руки казались взятыми с чужого тела. Из-за того, что в детстве у него был сколиоз, который не лечили, у него остался горб. Он родился в 1937 году, на ферме недалеко от Массы в Пилястры-ди-Бондено – несколько домов в полях на границе между Эмилия-Романья и Ломбардией, – и рос в небогатой семье, деля дом с матерью и двумя сестрами.

Он был тихим мужчиной, даже редко сквернословил и совсем не пил, но без вредных привычек все же не обошлось – курил сигареты без фильтра одну за другой. Вся его жизнь была словно одна большая сигарета, которую он курил взатяжку, не оставляя ничего на потом. Романо не хотел стабильности и постоянной работы, ничего не планировал и не откладывал. Все деньги он тратил сразу же или проигрывал в карты в траттории. Когда деньги заканчивались, Романо занимал их или находил временную работу, а иногда даже объединялся с сомнительными бездельниками или мелкими жуликами для грязной работенки. Затем он возвращался в тратторию, брал карты в руки – и все по новой. В городе он был печально известен как тот еще бездельник, так что его начали называть «set etto» (достаточно грубое диалектное слово, которое переводится как «семь гектограмм»). Это был намек на то, что его мозгам не хватало содержимого, и он доказывал это тягой к легким деньгам и азартным играм. Именно по этой причине, как считали его знакомые, он не мог задержаться ни на одной должности дольше нескольких недель.

Романо объехал Феррару, Модену, Мантую и Ровиго и везде искал – неважно, честные или сомнительные, – способы подзаработать. Этот район, который местные называют Басса, представляет собой плоскую, богатую глиной часть Паданской низменности, простирающуюся от пиков Реджо Аппенинских гор до лагун Валли-ди-Комаккьо Адриатического побережья. Это равнины, поля и болота, пронизанные притоками реки По и усыпанные фермами, регион, который сверху выглядит как гобелен из тысяч и тысяч разнообразных нитей.

Однажды, прогуливаясь по Бассе, Романо заметил Адриану Понцетто. Девушка родом с севера Фриули была на пятнадцать лет моложе Романо. Ее лицо обрамляли светло-каштановые волосы, а большие глаза и слегка смещенная челюсть, из-за чего ее рот был немного искривлен влево, выделяли ее на фоне других. Романо узнал, что Адриана с матерью любили ездить на танцы, так что однажды он подождал их у дома и незаметно проследил за ними до танцевального зала в Череа. Когда они зашли внутрь, Романо подправил предохранители в их машине, после чего снова подождал их на парковке и незаметно проследовал за ними. Когда машина Понцетто встала посреди дороги, он «совершенно случайно» оказался рядом, чтобы предложить помощь. Так началась их история.

В 1975 году родился Игорь, тихий и худой ребенок, напоминающий мать. Через 2 года родилась Барбара – точная копия отца. Рождение детей никак не изменило Романо: он все еще практически не работал, обходясь той мелочью, которую мог заработать не напрягаясь. Семья Гальера ютилась в одной комнате небольшой квартирки дома номер 133 на дороге, которая вела от Масса-Финалезе к Финале-Эмилия и Модене.

Их семья балансировала на грани между финансовыми трудностями и настоящим голодом. Адриане не раз приходилось тайно обращаться к соседям, ведь у них в шкафу не было даже пасты – самого базового элемента итальянской кухни. Тем же соседям постоянно приходилось выслушивать, как Романо нападал на жену, когда дома было нечего есть: его крики доносились через окно, ведущее в общий двор.

Однажды перед Романо открылась потенциальная возможность: местной строительной компании были нужны работники для ряда контрактов в Саудовской Аравии и Юго-Западной Азии. Казалось, что пустыня ломилась от денег: благодаря нефтяному буму конца семидесятых появилась потребность в дорогах и мостах, а значит, и строителях. Романо собирался стать одним из них, тем более что платили 3000 долларов в месяц – целое состояние по тем временам. Когда он отправился в Джедду, все думали, что голод станет для них лишь неприятным воспоминанием, однако заработки Романо никак не помогли его семье с финансами. Загадочным образом ему вечно не хватало денег. Адриана месяцами жила, не получая даже сотни тысяч лир (50 долларов) из мест, где работал ее муж: Саудовской Аравии, Ирана или Пакистана.

Счастье и благополучие перестали казаться Адриане возможными. Дети Гальера вечно выглядели как изможденные оборванцы. Как-то раз Адриана в слезах пришла к соседям, после того как Игорь в припадке истерики от голода открыл шкафчик и перебил все тарелки. Одно лето они и вовсе провели без еды и электричества, которое отключили за неуплату. Терпеть это больше не было сил, и Адриане пришлось погрузить детей на велосипед и проехать около 40 километров, чтобы остановиться у родственников.

Адриана не хотела даже спрашивать у мужа, куда пропадают деньги: ей было страшно. У Романо был скверный характер и тяжелая рука, что часто выливалось в побои и психологическое насилие. Она знала, что, как только он вернется в Италию, все заработанные деньги за несколько часов уйдут в руки какого-нибудь крупье в одном из казино Венеции – именно туда Романо отправлялся, стоило ему получить сравнительно крупную сумму. Однако Адриана не осмеливалась возражать. Она знала, что заслуживала лучшего, но, даже ненавидя образ жизни, который ей приходилось вести из-за мужа, Адриана все равно любила этого угрюмого мужчину из Бондено, такого же бедного – in buleta, – каким он был, когда она вышла за него замуж.

К концу 1980-х, когда золотые годы Ближнего Востока были окончены, Романо умудрился все потратить. Он практически перестал работать. Адриана тратила все силы, стараясь заработать хоть пару монет сбором груш в поле, однако положение семьи все ухудшалось. Игорь и Барбара всегда были голодны и плохо одеты. Мальчик был более мрачным и хрупким, чем сестра, худым и бледным, почти не говорил и до дрожи боялся отца. Сверстники дразнили Игоря, смеялись над ним и избивали его, внушая ему все большую неуверенность в себе. Барбара же каким-то чудом оставалась жизнерадостным, беспечным и стойким ребенком.

Некоторые называли их уродцами или грязнулями и распускали о семье Гальера неприятные слухи. Люди грубо шутили на тему того, как Адриана зарабатывала на пропитание. Социальные службы Мирандолы, района, который контролировал эту область, отправили служащего проконтролировать ситуацию. Каритас⁵ выдали им талоны на еду и коробки с консервами, хотя некоторые жители города клялись, что видели, как Романо пытается перепродать банки томатного соуса, пакеты с пастой и даже стейки, которые им дал мясник.

В конце концов семью Гальера выселили из их квартиры в доме 133 – к тому моменту они не платили арендную плату уже 4 месяца. Им пришлось переехать на второй этаж скромного многоквартирного социального жилья на Виа-Вольта, напротив желтого двухэтажного дома, где жили Оддина Пальтриньери, ее муж Сильвио Панцетта, а также их две дочери-подростка. Сильвио, крупный мужчина с оливковой кожей, отлично знал Романо. Они вместе работали в Саудовской Аравии, и Сильвио не уважал Романо, считая того поверхностным и беспринципным. А вот Оддина сочувствовала семье Гальера. Несколько лет назад она попала в автомобильную аварию и получила серьезные травмы ног, после чего осталась в инвалидной коляске, но это не сломило ее. Оддина обладала железной силой воли и потому оставалась активным членом сообщества, всегда готовой прийти на помощь нуждающимся.

Оддина хотела помочь Адриане. Иногда она давала ей еду и одежду, а иногда приглашала выкурить пару сигарет у себя на кухне, где терпеливо слушала ее жалобы на жизнь. После рождения Игоря и Барбары Адриана больше не хотела детей и потому, забеременев в следующий раз, сделала аборт. Однако в конце 1989 года Адриана узнала, что снова ждет ребенка, и на этот раз решила его оставить. Его назвали Дарио.

Последний член семьи Гальера был рожден в Мирандоле 16 мая 1990 года раньше срока и весил менее 2 килограммов, из-за чего несколько недель пролежал в инкубаторе. Спустя 2 года он вырос в небольшого мальчика со светлыми волосами и немного косящими голубыми глазами. У него развились двигательные нарушения, и он вечно спотыкался и налетал на вещи, но был энергичным и активным – маленькой радостью своих родителей. Однако был у рождения Дарио и негативный аспект: его тоже нужно было кормить, а финансовое положение семьи за последние годы не стало лучше.

Самым несчастным членом семьи тогда был, несомненно, Игорь. Его психологическое состояние ухудшалось, ведь его продолжали дразнить в школе, и он все с большим трудом с этим справлялся. Однажды, когда Игорю было 15 лет, он бросился под проезжающую машину – настолько безвыходной ему казалась ситуация. Он выжил, но переломал себе все кости, из-за чего потерял подработку в столярной мастерской, куда ходил после школы.

Дома у семьи Гальера не хватало базовых принадлежностей, а выживали они по большей части благодаря помощи соседей. Несмотря на то, что они жили в государственном здании с установленной суммой максимальной арендной платы, долги накапливались. Правительство города все настойчивее предупреждало Романо об этом, и однажды в понедельник, 27 сентября 1993 года, представители властей появились на его пороге с уведомлением о выселении. У семьи Гальера было всего несколько часов, чтобы собрать вещи и освободить помещение. Пока они собирались, нанятые администрацией грузчики сновали вверх-вниз по лестнице, освобождая комнаты от мебели. Романо не выдержал и в слезах забился в угол. Мужчина, которому тогда было уже 56 лет, с женой, тремя детьми и грузом вечных неудач на плечах не представлял, как жить дальше.

В тот же день семья погрузила несколько сумок в свой старый белый «Тальбо» – этой машине предстояло стать их домом. Романо взял за руку маленького Дарио и перешел дорогу к желтому дому напротив. Оддина и Сильвио всегда им помогали, и Романо надеялся, что они одолжат ему 3 миллиона лир (2000 долларов), чтобы он выплатил все свои долги.

Оддина с ругательствами выгнала его с порога. «A tse un bon da nient, – сказала она на местном диалекте. – Ни на что не годный ты человек. Ты не смог даже оплатить субсидированную аренду в государственном жилье. Идиот!» Затем она взглянула на Дарио, которому было лишь 3 года, и решила, что ребенок может пожить у них, пока Романо не найдет для семьи новое жилье.

Дарио в слезах перешагнул порог желтого дома. Ему было тяжело смотреть, как родители завели машину и отправились на поиски парковки, где могли бы провести ночь. Он чувствовал себя потерянным и испуганным. Оддина заметила его худобу, вероятно, связанную с вынужденной диетой семьи Гальера, в которой единственным блюдом за день был кусок хлеба, вымоченный в молоке. Она решила заработать доверие Дарио пастой болоньезе и стейком, порезанным на мелкие кусочки. Дарио уплетал еду так, будто боялся, что у него вот-вот ее отберут.

На втором этаже Дарио ждала теплая кровать с чистым постельным бельем. Джулия и Клаудия, дочери-подростки Оддины и Сильвио, окружили Дарио заботой: играли с ним, читали ему сказки на ночь. Но больше всех малыша полюбил Сильвио. Когда Дарио был рядом, вся напускная грубость Сильвио, крупного и сурового мужчины, улетучивалась. Дарио стал для Сильвио сыном, о котором тот всегда мечтал. Когда осенью выдавались теплые деньки, Сильвио с Дарио садились в белый фургон и отправлялись в зоопарк, в порт Ливорно или посмотреть на самолеты в Пизе. Дарио был счастлив в новой семье, но и о старой не забывал – родители навещали его каждый день. Кроме того, он начал ходить в детский сад.

Однако социальные службы Мирандолы каким-то образом узнали про сложившуюся ситуацию и отправили к Оддине социального работника. Приехавшая женщина предложила Оддине принять участие в программе приемных родителей и стать официальным опекуном Дарио, что позволило бы ей получать несколько сотен тысяч лир (несколько сотен долларов) в месяц. Оддина отказалась. Ей не нужны были деньги, и она не хотела принимать участие ни в каких программах. Социальная работница настаивала, но Оддина была непреклонна. Дарио был сыном ее соседей, и она была готова предоставлять ему кров и кормить его горячей едой трижды в день, пока его семья не встанет на ноги, чтобы заботиться о нем самостоятельно. Так они условились, когда взяли Дарио к себе, и нарушать договоренности Оддина не собиралась.

Тем временем семья Гальера наконец переехала из машины в нормальное жилье. Они расположились в квартире, принадлежащей церкви Финале-Эмилия. Они обратились к местному священнику, дону Джорджио Говони, известному своей помощью иммигрантам и беднякам, и он действительно нашел для семьи Галера постоянное жилье.

Осень сменилась зимой, начались рождественские праздники. Семья Гальера провела Рождество в желтом доме. Они ели за большим столом в гостиной, а Дарио разворачивал подарки под елкой. Он был в восторге от атмосферы Рождества, но к вечеру слег с высокой температурой. Следующим утром, около 9:30, кто-то постучался в двери. Гостьей оказалась социальная работница из Мирандолы, которая сообщала, что для Дарио нашли новый дом в Реджо-Эмилия, в центре, которым управляли монахини. Его ждали там уже этим утром.

Оддина и Сильвио умоляли оставить Дарио с ними. Он был счастлив в семье Пальтриньери, отлично ладил с другими детьми, а родители в таком случае могли навещать его каждый день – Дарио пережил бы это проще, чем если увезти его в далекий Реджо-Эмилия к незнакомым монахиням. Однако у работницы социальной службы было постановление суда Болоньи по делам несовершеннолетних. У них не оставалось выбора. Джулия, старшая дочь Пальтриньери, едва сдерживала слезы, собирая сумку Дарио.

Все еще страдающий от повышенной температури Дарио сел в машину к Сильвио и Джулии. Они отправились в Реджо-Эмилия, следуя за белой «Пандой» социальной работницы. По дороге они объяснили Дарио, что он пробудет там несколько дней, а затем сможет вернуться домой, пусть и знали, что это ложь. Прошло чуть больше часа, прежде чем обе машины припарковались около здания из красного кирпича: Ченаколо-Франческано, учреждение для детей из бедных семей. Монахиня открыла дверь, чтобы поприветствовать нового подопечного. Дарио изо всех сил цеплялся за шею Сильвио, и монахине пришлось приложить немало усилий, чтобы затащить его внутрь, пока он кричал и сопротивлялся. Молча, исполненные тоски и сожалений, Сильвио и Джулия отправились домой.

Узнав, что его ребенка увезли в Ченаколо-Франческано, Романо был в ярости. Он кричал, ругался и проклинал социальных работников, которые это устроили. Как одержимый он не раз ездил в Мирандолу, где угрожал всем в офисах Единых местных органов здравоохранения (ит. Azienda Unita Sanitaria Locale, AUSL), а однажды чуть ли не приковал себя к входу в знак протеста. Ничего из этого, к сожалению, не помогало. Семье Гальера оставалось лишь навещать Дарио в Реджо-Эмилия в разрешенные для визитов часы, но и это было непросто, ведь у Романо больше не было машины.

Примерно 20 дней спустя Сильвио и Оддина вместе с дочерьми отправились навестить Дарио и заметили, что мальчик выглядел отстраненным и почти не обрадовался их присутствию. Монахини и социальные работники решили, что было бы лучше, если бы семья Пальтриньери больше не навещала Дарио – думали, это убережет его психику от новых травм. Социальные службы рассматривали мальчика как долгосрочный проект. Ему нужно было жить с кем-то, кто мог бы позаботиться о нем, пока он не станет достаточно взрослым, чтобы жить самостоятельно. Супругам Гальера позволили время от времени видеться с сыном.

Ближе к концу 1994 года, примерно через год после того, как Дарио забрали, в Ченаколо-Франческано прибыла молодая стажер-психолог, Валерия Донати. Ей было 26 лет. Одной из ее первых задач в AUSL было найти семью, готовую взять Дарио на воспитание. Но прежде с ним нужно было поговорить. Беседа была слишком короткой, чтобы поставить диагноз, однако у Валерии сложилось впечатление, что у Дарио имелись проблемы с эмоциональным развитием. К счастью, она знала, что с этим делать. Перед переездом в Милан Валерия получила степень в области психологии развития и образования в Падуанском университете, где специализировалась на выявлении жестокого обращения и сексуальных надругательств над несовершеннолетними.

После пары месяцев поисков доктор Донати нашла пару, которая, по ее мнению, могла справиться с таким непростым ребенком, как Дарио, – Энрико и Надия Тонини из Гонзаги, что недалеко от Мантуи. Пара на тот момент уже воспитывала двоих приемных детей. В конце весны 1995 года Дарио покинул Ченаколо и переехал в семью Тонини. Так едва ставший пятилетним ребенок обрел четвертый в своей жизни дом.

Романо снова потерял самообладание. Ему трудно было смириться с мыслью, что его сын жил в Ченаколо-Франческано, но теперь все стало еще хуже – Дарио отдавали каким-то посторонним людям. Что они собирались делать с его сыном? Кто-то хотел на нем нажиться, получая выплаты от государства? Эти вопросы мучили его, не давали покоя.

После выселения Романо Адриана, Игорь и Барбара постоянно меняли квартиры и дома, пока дон Джорджио Говони наконец не нашел им постоянное место жительства. Им стало двухэтажное здание на грунтовой дороге в сельской местности Масса-Финалезе, где они делили общую ванную комнату и кухню с семьей иммигрантов из Албании. Это был старый дом на отшибе, незаметный с главной дороги. Плотный туман Бассы моментально превращал любой пейзаж в призрачное видение – он был таким густым, что жители говорили, будто в любое время года его можно хоть ножом нарезать. Именно в это бедное и сырое жилье Тонини привозили Дарио каждые выходные, чтобы тот повидался с родителями.

Семьи относились друг к другу прохладно, хотя и не показывали это за стенами собственных домов. Тонини считали, что Гальера – крайне проблемная семья, и Дарио не хочет к ним ездить. Также они отмечали, что Дарио всегда возвращался от них грязным и голодным.

Гальера, в свою очередь, считали, что Дарио не нравился новый дом, особенно из-за Маттео, одного из старших детей, который, по словам Дарио, его бил.

В сентябре 1996 года Дарио пошел в первый класс начальной школы Пегоньяги. Он серьезно выделялся на фоне одноклассников своей импульсивностью, легковозбудимостью и нестабильностью. Часто он неожиданно разворачивался и, ни на что не обращая внимания, бил рюкзаком любого, кто был рядом, а речь его была сумбурной, часто без логической связи между предложениями. Эти странности отпугивали сверстников, и одноклассники начали его избегать. Кроме того, Дарио отвлекался на занятиях и мешал проведению уроков, из-за чего учителям пришлось пересадить его на первый ряд. Рите Спинарди, одной из его учителей, вечно приходилось чем-то привлекать его внимание. Его называли маленьким straminato – словом из мантуйского диалекта, обозначавшим человека, который вечно витает в облаках.

Риту поражали глаза Дарио. В них не было интереса и любопытства, о чем бы ни рассказывали учителя или одноклассники. Лишь пустота. Казалось, что Дарио жил в своем крошечном мирке, где-то далеко оттуда, и ему было сложно находиться в обычном обществе. Он вечно путал свои тетрадки и не мог следить за школьными принадлежностями, которые то и дело сваливались с парты: незавидной судьбы не избежал ни один карандаш, ластик, пенал или тетрадка, и это заметно мешало проведению уроков. Однако, несмотря на проблемы Дарио с контролем моторики и концентрацией, учителя посовещались и решили не вызывать специалиста по работе с детьми с особыми потребностями.

Затем, во время рождественских каникул, госпожа Тонини заметила нечто странное в поведении Дарио – ему и прежде было непросто выполнять домашнее задание, но теперь, казалось, ситуация ухудшилась. Оценки становились все ниже, Дарио стал чаще спотыкаться и хуже контролировать свои движения. Кроме того, мальчик ел меньше обычного и плохо спал, а на его губах появилась герпетическая сыпь, вероятно, связанная с ослабленной иммунной системой.

Госпожа Тонини попросила учителей Дарио присмотреть за ним. Через несколько дней после того, как он вернулся в школу в январе 1997 года, одна из его учителей пригласила госпожу Тонини, пришедшую за сыном, побеседовать. Она рассказала, что во время проверки домашнего задания Дарио упомянул кое о чем, что случилось во время визита к родной семье. Он сказал, что Игорь, его старший брат, напугал его, «играя под одеялом» с их сестрой, Барбарой.

Встревоженная госпожа Тонини вернулась домой и засыпала мальчика вопросами. Что происходило в доме этой бедной семьи? Как они играли друг с другом? Однако Дарио упорно молчал, так что госпожа Тонини позвонила доктору Донати, психологу, которая и устроила мальчика в их семью. В течение трех месяцев доктор Донати навещала Дарио дважды в неделю, и каждый раз, когда Дарио возвращался от семьи Гальера, госпожа Тонини давила на него, пытаясь получить ответы.

Романо и Адриану вызвали в AUSL, сообщив, что их встречи с сыном будут приостановлены на 2 месяца. Романо плохо воспринял эту новость, начав угрожать, что он обольется бензином и подожжет себя, чтобы привлечь внимание общественности к беспорядку, творящемуся в социальной службе. Работники объяснили, что ему нужно проявить терпение. Тем временем AUSL начали изучать семью Гальера, так как до них дошли городские слухи, что Барбара вступала в сексуальные отношения с другими детьми на глазах у Игоря и, вполне вероятно, с самим Игорем.

Госпожа Тонини видела, что состояние Дарио стремительно ухудшалось. Она все чаще замечала, как он молча сидел, смотря в окно отсутствующим взглядом. Все чаще мальчик спотыкался, отказывался от еды и пугался всего подряд, а также постоянно уходил в себя. Разумеется, Дарио по-прежнему не удавалось сосредоточиться на школьных занятиях.

С наступлением весны Дарио наконец раскрылся. Вечером 11 апреля 1997 года он сказал приемной матери, что Игорь однажды заставил его лечь лицом вниз на диван в гостиной и «сделал больно его бедрам». Госпожа Тонини встревожилась больше обычного. Почему он упомянул именно эту часть тела? Почему именно бедра? Дарио не стал говорить ничего больше. Госпожа Тонини позвонила доктору Донати, чтобы сообщить ей – как делала это всегда – обо всем, что ей поведал Дарио. Выходные прошли без шокирующих событий, однако утром 15 апреля телефон в офисе социальных служб Мирандолы снова зазвонил. Это была рыдающая госпожа Тонини. Дарио сказал ей, что старший брат показывал ему гениталии. Подозрения доктора Донати были подтверждены. Бледный и тихий юноша скрывал ужасный секрет: его старший брат был опасным извращенцем, неспособным сдерживать себя даже на глазах у своего 6-летнего брата.

На следующий день доктор Донати не отвечала на звонки, и госпожа Тонини появилась лично: запыхавшаяся, нервная и с кошмарной новостью, что Игорь применял сексуальное насилие в отношении Дарио. Мальчик наконец открылся и рассказал, что брат принуждал его к оральным сношениям – это объясняло появление герпеса на губах. Кроме того, Игорь угрожал младшему брату, из-за чего тот и боялся говорить правду. Спустя несколько дней открылась еще более чудовищная деталь: Романо и Адриана также применяли к мальчику насилие – на этот раз психологическое. Романо принуждал Дарио молчать, сказав, что, если он осмелится кому-то рассказать, Романо причинит ему «еще больше боли». Доктор Донати и госпожа Тонини все четче видели общую картину произошедшего. На первый взгляд казалось, что семья Гальера всего лишь ведет бедную и изолированную жизнь. Однако за этим фасадом скрывались настоящие чудовища, неспособные контролировать самые низменные инстинкты.

Доктор Донати и социальные работники Мирандолы немедленно связались с офисом окружного прокурора в Модене, где дело поручили Андреа Клаудиани, прокурору, которому тогда был 31 год. Он внимательно выслушал Дарио, который, казалось, перестал бояться расправы. В этот раз Дарио рассказал свою историю четко и уверенно – без тени сомнений, что терзали его зимой, когда он только начал проявлять признаки тревожности. Прокурор отдал соответствующие распоряжения, и 17 мая колонна полицейских машин промчалась по сельской местности в поисках Романо, Адрианы и Игоря Гальера.

3

Патрульные машины выстроились в линию, перекрыв обе стороны небольшой дороги рядом с домом № 15 по Виа-Милаццо в Мирандоле. Несколько офицеров пересекли маленький дворик красного здания и нажали на кнопку домофона, рядом с которой была указана фамилия Скотта. Было 4:30 утра 7 июля 1997 года. Полицейские поднялись на второй этаж, вошли в квартиру и оказались лицом к лицу с молодой парой: высоким и худым мужчиной 22 лет с большими ушами и четко очерченными скулами и миниатюрной тайкой с миндалевидными глазами, оливковой кожей и гладкими черными волосами. Пара выглядела сонной и растерянной. Молодой человек спросил, не случилось ли что-то с его бабушкой, которая уже некоторое время болела, – посчитал, полицейские могли прийти к нему только по этому поводу. Инспектор Антимо Пагано, коренастый мужчина с длинной бородой, подчеркивавшей его сарацинские черты, отрицательно покачал головой и сказал: «Господин Федерико Скотта и госпожа Кэмпет Ламхаб? У нас ордер на обыск вашего дома».

Федерико впустил их, решив не сопротивляться, но у него было множество вопросов. Офицеры надели одноразовые латексные перчатки черного цвета и приступили к обыску, сказав лишь, что Федерико следует ожидать официального уведомления. Они открывали, поднимали и опустошали все шкафы и комоды, и в одном из них нашлись семейные альбомы, которые тут же конфисковали.

В то же время на четвертом этаже здания поблизости разворачивалась та же сцена. Франческа, 44-летняя подруга семьи Скотта, обливалась слезами, наблюдая за происходящим. Полицейские объявились на ее пороге, попросили разбудить ее 8-летнюю дочь Марту и собрать ее вещи. Больше они ничего не сказали. Надев черные перчатки, они начали обыскивать каждый уголок квартиры. Не зная, к кому обратиться, Франческа позвонила своей подруге в Мирандолу:

– Анна, это Франческа. У меня полицейские. Я не знаю, чего они хотят, но они забирают все фотографии.

Анна ничего не понимала:

– Какие фотографии?

Франческа нервничала. Она подозревала, что обыск как-то связан с ее дочерью, и была уверена, что полиция приехала ее забрать.

Перед тем как повесить трубку, Анна сказала:

– Франческа, не переживай, все будет хорошо.

Из спальни в доме семьи Скотта доносились всхлипы. Трехлетняя Элиза проснулась от шума, что устроили полицейские, и начала плакать. Ее младшего брата Ника, которому было всего несколько месяцев, шум, однако, не разбудил. Полицейские попросили родителей собрать детей, а также отдать им ключи от семейного «Гольфа GT», чтобы обыскать и его. Когда солнце было уже в зените, офицеры сказали Федерико, что им придется в полном составе проследовать в полицейский участок. Федерико и Кэмпет загрузили коляску в машину и сели туда же. К участку они ехали в сопровождении полицейских машин.

Кэмпет на тот момент не очень хорошо понимала итальянский. Офицеры приказали Федерико оставить детей в комнате ожидания на несколько минут, чтобы пойти наверх и уладить несколько формальностей. Элиза сидела на стульчике, Ник спал в коляске. Чету Скотта встретил Марчелло Бургони, глава социальной службы Мирандолы. У него на руках был охранный ордер для детей Скотта из-за «жестокого обращения». Дарио, мальчик из Масса-Финалезе, рассказал психологам AUSL, что Федерико и его жена Кэмпет вместе с семьей Гальера применяли насилие к нему и их собственным детям в различных локациях Массы и Мирандолы. Федерико яростно возмутился обвинениям доктора Бургони и полицейских. Перевернув стол, он схватил жену и направился в сторону двери, но его остановили офицеры полиции. Когда родителям наконец удалось спуститься в комнату ожидания, чтобы попрощаться с детьми, там было пусто. Элизу и Ника забрали. Федерико опустился на пол, схватившись за голову, а Кэмпет разразилась слезами.

Это был второй случай.

Их история началась 6 лет назад в пабе на другом конце света, в Бангкоке. Федерико было 16 лет, и он путешествовал со своим отцом, вдовцом, который регулярно проводил лето в Таиланде. Отец с сыном не особо ладили, так что Федерико проводил свои дни в одиночестве, бродя по городу и занимаясь тайским боксом. В начале 1990-х он встретил Кэмпет, свою ровесницу, в баре, где она работала официанткой. Они начали встречаться, и вскоре отношения стали серьезными.

Вернувшись в Италию, Федерико начал писать ей письма. Следующим летом он приехал повидаться с ней, через год – тоже. Тогда-то он и решил больше никогда ее не покидать. Они расписались в Таиланде, а в феврале 1993 года, когда им обоим едва исполнилось восемнадцать, они переехали в Мирандолу. Федерико нашел сменную работу в биомедицинском учреждении, а Кэмпет начала учить итальянский и нелегально подрабатывала уборщицей. Гуляя по окрестностям, они подружились со своей соседкой Франческой и ее дочерью Мартой.

Франческа родилась в Касандрино, недалеко от Неаполя, но с середины 1970-х жила в Эмилия-Романья. Там она в одиночку воспитала сына, встретила новую любовь и в 1989 году родила дочь, однако отношения с партнером закончились плохо. В жизнь матери-одиночки вмешались социальные службы, желавшие отобрать ребенка, но Франческа все же выиграла право опеки над дочерью. Девочка осталась с матерью и привязалась к соседям, молодой итальянско-тайской паре, которые ждали ребенка.

Когда Кэмпет забеременела, ей едва исполнилось 19 лет. Схватки начались 6 марта 1994 года, и они с Федерико тут же отправились в больницу. Уже вечером на свет появилась их дочь Элиза. Несколько дней спустя Федерико вернулся домой позднее обычного, в 9 вечера, и обнаружил, что малышка не перестает плакать. Кэмпет не знала, в чем причина, и не могла успокоить ребенка. Тогда Федерико отправился вместе с дочерью к Франческе, рассчитывая на ее материнский опыт. Это не помогло: Элиза не успокаивалась всю ночь, и утром серьезно встревоженный Федерико решил отвезти ее в отделение неотложной помощи. Врачи сразу же заметили кровоподтеки, гематомы и перелом, указывавшие на то, что ребенка жестоко избили. Федерико потребовал объяснений у жены. Что случилось? Кэмпет сказала, что Элиза упала с лестницы, но Федерико ей не поверил. Медики вызвали полицию. Наконец, вся в слезах, Кэмпет рассказала Федерико, что одна ее знакомая из Таиланда, приходившая в гости, причинила Элизе боль. По словам Кэмпет, женщина пыталась заставить ее заниматься проституцией и хотела получать процент от ее заработка, а когда Кэмпет отказалась, ударила Элизу об стену. Кэмпет не хотела говорить правду, потому что та женщина обещала навредить ее семье в Таиланде, если она обратится в полицию. Федерико в ярости накричал на жену, угрожая бросить ее, если подобное когда-либо повторится.

Семья Скотта выдвинула обвинения против той женщины, но полиция уже успела оповестить социальные службы Мирандолы о жестоком обращении с ребенком. В качестве меры предосторожности они приостановили права Федерико и Кэмпет на опеку, а Элизу передали на попечение другой семьи. Чтобы вернуть свою дочь, им пришлось следовать специальной программе, навещая Элизу в приемной семье. Через несколько месяцев им разрешили сделать визиты дольше, и уже в 1997 году, когда малышке исполнилось 3 года, она вернулась домой. Там ее уже ждал Ник, маленький братик, родившийся всего несколькими месяцами ранее.

Тем летом семья Скотта вместе с Франческой и Мартой отправилась на день в Лиди-Феррарези, чтобы отметить возвращение Элизы. Вместе они провели день на пляже и посетили аббатство Помпоза, затем поужинали пиццей в местном ресторане, где попросили официанта сделать пару фотографий, а вечером прогулялись по пляжу. Франческа и Марта обнимались, позируя. Это стало их последней совместной фотографией.

Когда шок прошел, Федерико и Кэмпет вышли из комнаты ожидания, где в последний раз видели своих детей. Они услышали, что кто-то окликает их по имени, – это была рыдающая Франческа, которую полицейские заставили взять Марту и приехать в участок. Франческо крепко держалась за дочь, отказываясь отпускать, но социальные службы были непреклонны, и Марту тоже забрали. Дарио, маленький мальчик из Масса-Финалезе, который обвинил семью Скотта, в своем рассказе упомянул также имена Франчески и Марты.

Франческа была безутешна. Она снова и снова повторяла: «Если они не вернут ее, им придется выносить меня отсюда в гробу».

Втроем они организовали протест, заняв узкий тротуар перед полицейским участком. Офицеры пытались заставить их уйти, но они раз за разом возвращались. У Франчески были с собой лезвия для бритвы, и когда полицейские пытались ее увести, она начинала резать свои руки, угрожая убить себя. Вместе с супругами Скотта она стояла там, громко заявляя о своей невиновности, и вскоре вокруг них начали собираться зеваки. Несколько местных журналистов начали делать заметки. Франческа и чета Скотта провели весь июль, совершая паломничество от полицейского участка к социальным службам и суду по делам несовершеннолетних в Болонье, но никто не слушал их и не замечал, даже гвардейцы Квиринальского дворца, куда первого августа они приехали, требуя встречи с президентом Скальфаро.

Франческа все глубже погружалась в депрессию. Они с Мартой были очень близки, практически неразлучны. Когда Франческа рассталась с отцом своей дочери, она нередко сталкивалась с социальными службами – в те времена непросто было воспитывать ребенка в одиночку. Женщину беспокоило, что социальные работницы говорили с ее дочерью, хотели отправить ее к психологу и настаивали на ее встречах с отцом, хотя в отчетах AUSL, последний из которых сдали всего за несколько месяцев до изъятия ребенка, было указано, что о Марте хорошо заботились и она была в отличных отношениях с матерью. Более того, там было написано, что если Франческа в чем-то и виновна, то лишь в том, что слишком трясется над дочерью. Для Франчески разлука с Мартой была невыносима. Она чувствовала себя одинокой и покинутой – даже ближайшими друзьями. Анна, которой она звонила в день обыска, не желала иметь ничего общего с этой историей, так как беспокоилась за собственную дочь и не хотела привлекать лишнего внимания. Из-за страха множество людей день за днем исчезали из жизни Франчески.

Франческа и Кэмпет приготовили несколько коробок с одеждой и игрушками для детей, но социальные работники строго запретили передавать любые посылки, подарки и сообщения. Тем временем газеты по всей стране ежедневно сообщали о случаях сексуального насилия. В Торре-Аннунциата, пригороде Неаполя, 17 человек были арестованы за жестокое обращение с двадцатью учениками начальной школы. Неподалеку, в Казерте, была назначена награда в 10 миллионов лир (5000 долларов) за поимку педофила, который приставал к детям вне школы. Во Флоренции был арестован владелец бара, который устраивал вечеринки с наркотиками и приглашал несовершеннолетних. В пригороде Милана, Монца, 5 человек надругались над тремя сестрами в магазине их матери. В Милане 68-летний мужчина был обвинен в насилии над шестью детьми в возрасте от 9 до 11 лет, а консультанта по реабилитации уличили в совершении сексуальных действий в отношении несовершеннолетних в возрасте до 14 лет. И вот теперь волна дошла до провинции Модена – вскоре должно было разразиться одно из самых громких дел в истории Италии.

Ближе к концу августа Франческу и семью Скотта наконец вызвали в суд в Болонье, чтобы передать им документы по делу. Кто-то случайно оставил в документах новые адреса детей на желтых стикерах, что были прикреплены к делу, – так Федерико узнал, что его детей отправили в разные дома. Элиза вернулась в семью, которая заботилась о ней, пока ей не исполнилось три года, а Ника отправили подальше, в город за пределами Модены. Они не подали виду, что обнаружили стикеры, не поверив своей удаче. Покинув суд, Франческа прошептала Федерико: «Я узнала, что Марта находится в Ченаколо-Франческано в Реджо-Эмилии. Ты со мной?»

Когда они добрались до Ченаколо, двор пустовал, а большие деревянные ворота были закрыты. Над ними виднелась красная эмблема святого Франциска между двумя волками и надпись: «Fiat pax in virtute tua et abundantia de manibus tuis»⁶. Кэмпет осталась в машине, а Федерико и Франческа обошли здание. Услышав детские голоса, они выяснили, что с восточной стороны находился внутренний двор, окруженный деревьями и зеленой сеткой. Франческа остановилась, чтобы взглянуть на гуляющих детей. Увидев дочь всего в нескольких футах от себя, она несколько раз окликнула ее по имени. Марта развернулась и подбежала к матери.

Едва сдерживая слезы, Франческа сказала: «Мамочка тебя не забыла». Она бросила Марте через сетку плюшевую игрушку, с которой та любила спать, чтобы хоть как-то выразить свою любовь и поддержку, несмотря на вынужденную разлуку. Марта спросила, приехала ли мама забрать ее, но Франческа вынуждена была признать, что пока не могла этого сделать. Кроме того, их заметила сестра Аннарита Феррари, энергичная женщина лет пятидесяти, работавшая в приюте. Она заставила Марту вернуться в здание и обернулась к Франческе. Как они нашли девочку? Кто разрешил им приехать? Что за мужчина стоял рядом с ней? Ни при каких условиях им нельзя было тут находиться. Им следовало немедленно уехать, если они не хотели ухудшить свое положение.

Домой Франческа возвращалась с облегчением. Смотреть на Марту через сетку было непросто, но они хотя бы увиделись. Через два дня полицейские объявились с ордером на арест для нее и Федерико за «фальсификацию улик». Их отвезли в тюрьму Модены и продержали там неделю, после чего сменили меру пресечения на домашний арест.

23 сентября 1997 года социальные работники отвезли Элизу и Марту в Милан на прием к гинекологу Кристине Маджиони и ее коллеге Маурицио Бруни. Доктору Маджиони показалось странным, что застенчивая девочка с каштановыми волосами прошла прием, не моргнув и глазом. Для восьмилетнего ребенка она была необычайно покладистой, выполняла любые просьбы и была совершенно невозмутима. Когда они прикасались к ней, чтобы определить наличие повреждений, казалось, она витала в облаках, или, как выразился бы психолог, «диссоциировала». Доктор Маджиони считала это типичным для детей, подвергшихся жестокому обращению. За время своей работы консультантом в прокуратуре Милана она сталкивалась с множеством подобных случаев, а потому еще до осмотра – который, впрочем, подтвердил подозрения, – она знала, в чем дело. Доктор никогда ранее не видела настолько серьезных признаков жестокого обращения, однако установить временны́е рамки произошедшего насилия не представлялось возможным. Все могло как начаться много лет назад и продолжаться все это время, так и единоразово произойти четырьмя годами ранее. После осмотра доктор Маджиони подошла к Марте и сказала ей, что там, внизу, есть «признаки» того, что она могла скрывать, а затем посмотрела девочке в глаза и попросила не хранить секретов. Если Марте было что сказать, она должна была это сделать.

Результаты осмотра скоро стали известны прессе. Франческа и Федерико узнали о них случайно, через 2 дня, когда смотрели новости по телевидению. Там говорилось о «множественных совпадающих отметинах, которые позволяют с высокой вероятностью предположить повторяющееся насилие», а также серьезных повреждениях, которые в дальнейшем могли привести к бесплодию. Доктор Маджиони сказала, что за 20 лет работы никогда не сталкивалась с чем-либо настолько же ужасным.

Франческа находилась под домашним арестом и изнывала от одиночества, не имея возможности звонить кому-либо кроме адвоката. Она все глубже погружалась в депрессию, беспросветную и безнадежную. Маленький мальчик обвинил ее в участии в сборищах, на которых детей принуждали к половым актам за деньги, и теперь казалось, что медицинское обследование подтверждает факт насилия.

В воскресенье 28 сентября, где-то во время обеда, Франческа в слезах позвонила своему адвокату, Этторе Савока. Он постарался ее утешить и напомнил, что слушание пройдет на следующей неделе в свободном суде⁷. Франческа ответила: «Меня не волнует свобода. Меня волнует только моя родная девочка».

В 2 часа дня дома у семьи Скотта зазвонил телефон. Федерико тоже находился под домашним арестом и не мог ответить, поэтому Кэмпет пришлось взять трубку и включить громкую связь. Франческа выдала целую тираду. Казалось, что она пьяна.

– Я вас люблю… Я так больше не могу… – говорила она несвязно. – Сохраняйте спокойствие и защищайтесь, чего бы это ни стоило.

Федерико хотел сказать что-то в ответ, но не успел – она уже повесила трубку. Опасаясь худшего, чета Скотта позвонила в полицию. Франческа оставила в своей квартире недвусмысленную записку: «Я невиновна. Я просто хочу вернуть свою девочку».

Когда патрульный Мирандолы Антонио Прести прибыл к зданию из красного кирпича на Виа-Статале, 12, он увидел кого-то рядом с перилами балкона пятого этажа. Вместе с напарником они поднялись, чтобы остановить Франческу, но дверь им никто не открыл. Она была закрыта на цепочку, и, сумев приоткрыть ее, они увидели Франческу стоящей на перилах. Прести с коллегой выбили дверь, но было уже слишком поздно. Несколько часов спустя в отделении неотложной помощи Мирандолы врачи констатировали смерть Франчески.

На следующий день Марта не пошла в школу. Сестры из Ченаколо сказали, что к ней придет кто-то важный. Марта уже месяц не виделась с мамой, а потому скучала по ней и часто просилась домой. На допросах она продолжала утверждать, что дома с ней не происходило чего-либо страшного или неприятного, однако со временем ее показания становились все более запутанными. После изъятия она находилась под опекой психолога AUSL Валерии Донати. Спустя какое-то время Марта призналась ей и сестре Аннарите, что ей немного страшно видеться с мамой. А когда после медицинского обследования доктор Маджиони сказала ей, что «там, внизу» есть проблема, она начала сомневаться в своих воспоминаниях. Ей сказали, что иногда люди забывают плохие вещи, которые с ним происходили, чтобы это не мешало им жить, и тогда Марта почувствовала, что запуталась. Она и правда не помнила ничего странного или травмирующего, но сестра Аннарита продолжала настаивать, чтобы Марта в чем-то им призналась.

Однажды утром в понедельник что-то изменилось. Никто не приехал, чтобы расспросить ее про маму. Доктор Донати вместе с социальным работником прибыла в Ченаколо и отвела их с сестрой Аннаритой в сторонку. Когда девочке сказали, что ее мамы больше нет, Марта положила голову на колени монахине и плакала, пока не заснула. Проснувшись, она отправилась играть с другими детьми. Казалось, она забыла о том, что случилось, потому что после этого постоянно спрашивала, когда сможет встретиться с мамой.

Сестра Аннарита снова и снова объясняла: «Она умерла. Если она сделала что-то плохое, но покаялась, то она с Господом Богом». Когда Марте все же удалось принять это, сестра Аннарита стала замечать, как Марта молится, стоя у кровати.

– Я надеюсь, что мамочка покается, – сказала она однажды. – Тогда она сможет быть с Иисусом.

– А что такое? Она сделала что-то плохое? – спросила монахиня.

– Она ударила меня, когда я была плохой.

Эта осень была тяжелой для Марты. Смешанные воспоминания и сложные чувства накладывались друг на друга. Монахини заметили, что шея девочки иногда «опухает», но списали это на реакцию на стресс. Она не ела, не играла, была невнимательна на уроках, не спала, а если ей и удавалось заснуть, то ей непременно снились кошмары.

Марту разрывало между уверенностью, что с ней не произошло ничего плохого, и сомнениями: вдруг в отдаленном уголке ее памяти была дверь, которую она боялась открыть? За ней наверняка таилось что-то плохое, то, от чего она себя защищала. Монахини и госпожа Донати заботились о ней и просили ее освободиться от этого бремени, но Марте не хватало решительности взглянуть правде в глаза. Однажды декабрьским вечером, перед сном, Марта призналась одной из сестер Ченаколо, что боялась темноты, утверждая, что кто-то мог ее забрать.

– Кто тебя заберет? – спросила сестра.

– Люди, которые делают мне больно.

– Какие люди?

– Мне страшно. Мне стыдно.

Постепенно Марта находила в себе силы и по крупицам открывала тайны своего прошлого. Она сумела взяться за ручку двери, которую избегала более пяти месяцев, и заглянула внутрь. Франческа, ее мать, решила сброситься с балкона, вместо того чтобы переждать бурю и доказать, что невиновна, и для этого наверняка была причина. Она оставила Марту бороться с печалью и виной в одиночестве.

Выяснилось, что ее мама была не так уж и добра к ней, как бы сильно она ее ни любила. Иногда Франческа возила дочь в квартиру за пределами Мирандолы, где жили два мужчины: Марко и Маттео. Они насиловали девочку, делали фотографии и снимали видео, за что и платили ее матери. Иногда там был друг мамы, Федерико Скотта, и другие дети. Марта старалась вспомнить их имена или точный адрес, но ей и без того было слишком тяжело. Что-то мешало – может быть, травма. Может быть, стыд или страх.

– Знаешь мальчика по имени Дарио? Это он тебя упоминал, – спросила доктор Донати. Но Марта ничего не помнила. Она была в смятении, стыд пожирал ее изнутри, и ей было некомфортно говорить о том, что произошло.

Однажды в приюте дети смотрели мультик по телевизору вместе с учителем, и на экране появились черепа. Марта оживилась, словно что-то вспомнив. У ее мамы тоже был череп. А еще она видела черепа дома у Марко и Маттео. Доктора Донати и Бургони насторожились. Прошел год с момента, как Дарио впервые начал проявлять признаки стресса. Может быть, его молчание, неуверенность и сомнения, которые и зародили подозрения у доктора Донати, скрывали куда более мрачную тайну. Может быть, эти люди, о которых рассказывали дети Масса-Финалезе и Мирандолы, были не просто педофилами, которые продавали и покупали детей на ночь за пару сотен тысяч лир. Была вероятность, что все известное – лишь верхушка айсберга, и на самом деле дела обстояли куда хуже. Учитывая то, что удалось выяснить к тому моменту, в воспоминаниях детей однозначно скрывалось нечто поистине ужасающее.

4

Эти двое мужчин появились холодным январским днем. Во время перемены Дарио увидел, как они подходят к начальной школе Витторино да Фельтре в Пегоньяге. Один из них был худой, с черными усами и волосами цвета охры – вероятно, парик. Другой был толстый, кудрявый, носил очки и странные короткие ботинки на небольшом каблуке. Неприятная пара. Обоих звали Джорджио. Быстрым шагом Джорджио и Джорджио проскользнули через старые серые ворота, приближаясь к красному зданию школы, пересекли двор и скрылись в арках школьного здания. Мгновение – и они уже в коридоре. Дарио моментально их узнал. Он был в ужасе. Мужчины приказали ему следовать за ними, и он молча повиновался. Никто не заметил, как они втроем вышли за ворота и направились к спортзалу поблизости, где их уже поджидала синяя машина. Дарио было настолько страшно, что он не произнес ни звука. Мальчик помнил лишь одно: на крыше машины был мигающий желтый огонек. Увидев водителя, он вздрогнул. Дарио уже видел его на кладбище: седой мужчина в черной рубашке, черных штанах и черной полупрозрачной кепке с какой-то эмблемой. Два Джорджио запихнули Дарио в машину, и все они отправились в Масса-Финалезе. Через 40 минут они остановились у большого ресторана, оформленного в розовых тонах, с выложенной галькой парковкой. Мальчик не хотел заходить внутрь, но один из мужчин толкнул его, и Дарио упал – он понял, что сопротивление бесполезно. На стенах ресторана висели большие темные зеркала, а шторы, напротив, были белыми. В пустом зале их встретил официант, представившийся как Франко, который и проводил мужчин за столик. Они поели, не предложив ничего Дарио, а затем снова сели в машину и отправились вперед по длинной дороге, обрамленной деревьями. Их целью было кладбище.

Джорджио и Джорджио подтащили Дарио к двум стоящим рядом надгробиям и угрожающе заявили: «Смотри внимательно. Тут мы похороним твоих новых родителей».

Посыл был ясен. Дарио уже слишком много разболтал психологу и окружному прокурору, и теперь ему следовало помалкивать. Мужчины отвезли Дарио назад, оставив его у входа в школу. Сразу после этого зазвенел звонок, и во дворе засуетились мамы, пришедшие забрать детей.

Дарио не знал, что делать. Эти люди угрожали ему не впервые – в прошлый раз то же произошло на Рождество. Тогда с ними была его биологическая мать, Адриана. Дарио увидел ее у школьных ворот, но не обрадовался, заметив, как строго она на него смотрела. Не выходя из машины, она позвала его: «Дарио! Поехали скорее, отцу плохо!» Тут же один из мужчин подошел к воротам, схватил мальчика за руку и приказал ему следовать за ними. Тогда Дарио удалось вырваться при помощи двух одноклассников и сбежать.

Все зимние каникулы Дарио хранил эту тайну, не открываясь даже госпоже Тонини, которой прежде мог довериться. Однако двое мужчин ясно дали понять: они могут делать что и когда захотят. Дарио переживал о том, что случится с его приемной семьей, если он расскажет кому-то о произошедшем. Эти люди навредят и им? Его переселят в другое место?

В 16:15 госпожа Тонини приехала за Дарио. Он был нервным и возбужденным.

– Что случилось? – спросила она.

Дрожащим голосом Дарио все же рассказал про голубую машину за пределами школы, маму и двух Джорджио. Госпожа Тонини решила ничего не делать и оставила его в покое до следующего дня, а затем снова спросила, что произошло.

Дарио рассказал ей обо всем, включая произошедшее в ресторане и на кладбище. Госпожа Тонини позвонила в школу Пегоньяги. Она была хорошо знакома с учителями и персоналом: в ту же школу ходили ее старшие приемные дети. На звонок ответила Рита. Госпожа Тонини спросила, закрываются ли школьные ворота на время занятий. Рита ответила, что их обычно оставляли открытыми. Тогда госпожа Тонини рассказала про странный визит этих мужчин, которые не только угрожали ее сыну, но даже увезли его из школы. Она поинтересовалась, можно ли закрывать вход в школу, когда все дети уже на занятиях.

– Конечно! – заверила ее Рита.

Однако ничто не могло успокоить Дарио. Он был в ужасе, из-за чего снова замкнулся в себе. Госпожа Тонини не знала, как утешить бедного мальчика. После того как его – к счастью – забрали у семьи Гальера, Дарио провел с Тонини 3 года и стал им родным. Госпожа Тонини множество раз признавалась доктору Донати, что пребывала в отчаянии. Она знала, что ей нужно выслушивать рассказы Дарио, но это было мучительно – она чувствовала себя неспособной оградить сына от призраков прошлого, а его слова раз за разом лишь напоминали о том, что госпожа Тонини ничем не могла ему помочь.

С момента, когда Дарио упомянул, что его брат «играет под одеялом» с их сестрой Барбарой, прошел год. Одиннадцать месяцев – с его последней встречи с родителями. А со дня, когда полиция окружила дом Гальера в Масса-Финалезе и арестовала чету Гальера и Игоря, – 8 месяцев. 17 мая 1997 года, когда их забирали, они все плакали. Офицеры обыскали дом, обнаружив и конфисковав несколько порножурналов. Вскоре после этого Игорь частично признал вину, открыв свою извращенную натуру. По словам Игоря, Дарио не совсем врал: они и правда трогали друг друга за интимные места. Однако Игорь тотчас же постарался свалить вину на младшего брата, утверждая, что это Дарио попросил их это сделать, и на этом его рассказ закончился. Конечно, он когда-то распускал руки и со своей сестрой, Барбарой, но остановился почти сразу, когда его отчитала мать. Что касается насилия со стороны отца, Игорь сказал, что ничего об этом не знал. Он вспомнил лишь то, как ночью Дарио плакал и просил отца отпустить его лечь спать.

Романо и Адриана Гальера отрицали все обвинения, но из-за слов Игоря их проблема стала еще более серьезной. Весной 1997 года Дарио, кажется, нашел в себе смелость, чтобы рассказать о других инцидентах, произошедших за пределами дома Гальера. Там были и другие дети. Госпожа Тонини продолжала тщательно записывать каждое слово Дарио, а затем передавала информацию доктору Донати. Та все глубже погружалась в ужасающую историю и собирала дополнительные детали во время сессий с Дарио. Он говорил, что иногда Романо водил его в дом соседей, где его ждали двое: женщина по имени Роза и мужчина, которого называли Алес. Дарио четко помнил, что его отец как минимум однажды сказал этой женщине: «Я оставлю мальчика вам, если вы дадите денег».

Роза была странной дамой, и ей нравились странные вещи. Она пообещала Дарио, что если тот будет послушным, то сможет остаться с ней и делать что угодно. Даже пообещала, что ему не придется больше ходить в школу. Роза жила в доме в сельской местности, далеко от любопытных глаз. Когда Дарио был с ней, она заставляла его бить ее кочергой и совершать половой акт, пока Алес делал фотографии на полароид. Кроме этого Дарио ничего не помнил. Это происходило, когда он был маленьким и еще жил с родителями, так что, вероятно, ему было года 3. Только одну деталь мальчик не мог забыть: когда отец приезжал за ним, эта пара давала ему деньги. Пока Дарио говорил, доктор Донати внимательно следила за языком его тела. Впрочем, мальчик в целом выглядел несчастным. Родители ужасно его травмировали.

Закончив рассказ, Дарио подошел к окну и открыл его, сказав, что хочет выброситься из него, потому что больше не может жить с этими воспоминаниями. Доктору Донати удалось его отговорить, и потому он сел к ней на колени и свернулся клубочком. Может быть, его отец и был болен, раз был готов продавать сына друзьям, но почему же его не защитила мать? У Дарио был ответ. Адриана и Барбара тоже ходили в тот дом. Им тоже нравилось, когда их били кочергой.

Госпожа Тонини была в ярости. До этих откровений она чувствовала смесь жалости и отвращения к изможденной невежественной женщине, которая была неспособна даже позаботиться о собственном сыне. Но теперь ее переполнял такой гнев, что она не могла скрыть его от Дарио. Как мать могла допустить такое? Неужели она так боялась Романо, что позволяла ему что угодно и сама изменилась до неузнаваемости?

Дарио слушал ее и кивал. Теперь он тоже злился, однако в то же время испытывал и чувство вины. Это частое ощущение у жертв сексуального насилия несмотря на то, что ни о какой вине не может быть и речи. Доктора Донати волновало множество вопросов; предстояло выяснить, кем были те друзья семьи Гальера и где они жили. Дарио начал собирать воспоминания воедино, восстанавливать путь до того самого «старого, но большого дома», который принес ему столько боли. Должно быть, он находился в окрестностях Масса-Финалезе, но Дарио не мог точно сказать, где именно. Он помнил, что госпожа Роза была замужем и у нее не было детей, но не смог описать ее внешность. Все, что он помнил – каштановые волосы. Алес же, ее муж, который делал снимки, выглядел как новый дедушка Дарио, отец госпожи Тонини: «большой дядя с усами».

Полиция начала расследование. Стало известно, что у Романо Гальера был знакомый, подходящий под описание: толстый 50-летний брюнет с татуировками и густыми черными усами. Он как раз был из Масса-Финалезе, но его звали не Алес, а Альфредо. В городе его звали Альфредоне или Фредоне. Репутацию он имел сомнительную: в полиции обнаружили длинный список из преступлений, включая вымогательство и торговлю краденым, к которым Альфред имел отношение. Постоянной работы у Фредоне не было – он вечно играл в карты и без лишних рассуждений мог использовать свои массивные руки, чтобы прописать парочку sciafòn по лицу какому-то невезучему дружку. Кроме того, в городе говорили, что он сутенер, на которого работало несколько девочек. Считалось, что Гальера – его подручный, которого Фредоне заставлял выполнять всякие мелкие задания.

В то время Фредоне жил в загородном доме в Скортикино, меньше чем в пятнадцати минутах от Массы. Там же жила и некая Роза Мария. Когда к ним с целью ареста прибыл инспектор Антимо Пагано из полиции Мирандолы, Роза казалась искренне пораженной. Фредоне же не был удивлен. Он привык к полиции, обыскам и ночам в участке – может, даже и не понял, по какому поводу его снова арестовали. Инспектор Пагано услышал его фразу: «Надеюсь, Романо не облажался с чем-то». Фредоне имел в виду проблемы Романо с младшим сыном и его арест. А вот Роза была очень нервной и постоянно спрашивала у полицейских, в чем дело.

Фредоне рассмеялся:

– Не переживай, будем дома к утру.

Роза узнала, в чем ее обвиняют, уже в тюрьме в Ферраре. В сговоре с другими подозреваемыми она и ее муж предположительно нарушили несколько недавно ратифицированных статей уголовного кодекса, регулирующих меры реагирования на сексуальное насилие. Оказавшись в камере, Роза без сил рухнула на пол. Ей не разрешили взять даже сменную одежду. Услышав обвинения, Фредоне, содержащийся под стражей в Модене, перестал смеяться.

Через неделю обвинение показало Дарио фотографии подозреваемых. Он указал на одну из них, но затем отказался от своих слов. Алеса там не было. Вскоре после того, как они с госпожой Тонини ушли, он попросился назад и указал на фотографию толстого мужчины с мальчиком на руках. Это был Фредоне.

Дарио все еще собирался с силами, чтобы все рассказать. После месяцев вынужденного молчания он наконец понял, что ему больше нечего бояться, – в этом осознании ему очень помогла доктор Донати. Он был в безопасности. Да, говорить про произошедшее трудно, но теперь он знал, что ему будет проще, если он сбросит эту ношу. Именно поэтому Дарио продолжил называть имена.

«Леди Р. и ее дилер», как называли их некоторые местные, были не единственными насильниками. Родители возили Дарио в квартиру двух парней, которые разъезжали на «Веспах» – красной и черной. Там бывали и другие дети, которых родители оставляли с незнакомцами на пару часов. Дарио видел там ужасные вещи, но не мог опознать место и тех, кто сломал судьбы стольких детей.

Имена Франчески и Федерико были в длинном списке подозреваемых, а имена двух маленьких девочек из Мирандолы – Элизы и Марты – в списке жертв. Доктор Донати уже начала сессии с ними: Элизе предстояло справиться со своими травмами, а Марте – пройти непростую сепарацию от матери. Они были соседками, а их родители – Франческо и Федерико – были друзьями. Пусть они и жили в 15 километрах от Массы, Дарио был с ними знаком.

5

К лету 1997 года, всего через 3 месяца после первых откровений Дарио, сеть педофилов уже приобрела размах в 15 километров: от Массы до Бондено и Мирандолы. 11 июля, когда по радиостанциям на повторе крутили последнюю песню Puff Daddy – I’ll Be Missing You, прошла встреча Альберто Цирольди, судьи по предварительным расследованиям Модены, с Дарио, доктором Донати и ее коллегой. Дарио, вновь превозмогая стыд и стеснение, удалось рассказать им про случаи насилия.

Несколько дней спустя были разосланы обвинения в отношении Романо, Адрианы, Игоря, Розы, Фредоне, четы Скотта и Франчески. В сентябре того же года Франческа покончила с собой, так что остальным обвиняемым предстояло сидеть на скамье подсудимых без нее. Обвинителям Модены казалось, что все готово. У них были показания Дарио, результаты медицинских обследований Элизы и Марты, а еще они верили, что Марта вот-вот расскажет о произошедшем. Они не сомневались, что обвиняемые загнаны в угол.

Приблизительно в это время доктор Донати встретилась с прокурором Андреа Клаудиани. Психолог была встревожена и хотела немедленно с ним пообщаться, потому как Дарио, вернувшись с летних каникул в Гаргано, куда он ездил с Тонини, упомянул еще более зловещие события, чем прежде. Клаудиани оторвался от своих дел и внимательно ее выслушал.

Мальчик вспомнил еще одно имя – Джорджио. Романо знал его и возил Дарио к нему домой. Дарио думал, что Джорджио – мэр, но был в этом не до конца уверен. Более того, он сразу исправился, решив, что Джорджио был доктором, а затем вновь засомневался. Дарио запутался, ведь он виделся с двумя мужчинами по имени Джорджио. Первый был знакомым его отца, Романо, и насиловал его и Марту за денежную плату. Второй был женат на женщине с черными косами. Доктор Донати и госпожа Тонини сосредоточились на первом, мэре-докторе, которого между собой называли «Джорджио-Один». Госпожа Тонини предположила, что описание больше напоминает священника – и оказалась права.

Больше всего Дарио пугали этот мужчина и его тезка, «Джорджио-Два». Они говорили мальчику, что тот будет гореть в аду, из-за чего Дарио страдал от кошмаров. Ад. Это слово открывало двери целому потоку ужасающих воспоминаний с последней встречи с родителями. Доктора Донати же это слово насторожило, напомнив ей про инцидент, о котором Дарио упоминал некоторое время назад. Когда он был маленьким, он ездил на чьи-то похороны, наверное, родственника, и видел, как женщина несет гроб, – это произвело на него неизгладимое впечатление. Могла между этими событиями быть связь? Похороны и два Джорджио, грозящие мальчику адом? Дарио утверждал, что да.

Ночное кладбище. «Мэр Джорджио» в балахоне. Взрослые рядом с ним. Романо, Адриана, Игорь, Барбара, Федерико, Франческа, Роза и фотограф Алес. На некоторых из них маски с изображениями тигра, пантеры или вампира. Они проводили какой-то ритуал, открывали гробы и запирали внутри детей. Дарио, Элизу и Марту положили в гробы с крестами на крышке. Внутри было темно, и испуганный Дарио пытался выбраться, но крышка из дерева и металла была слишком тяжелой, чтобы его хрупкие ручки могли с ней справиться. Дарио помнил, что плакал и слышал, как смеялись взрослые. Затем кто-то поднял крышку, и он снова увидел свет и вдохнул прохладный ночной воздух. «Мэр Джорджио» серьезным голосом объявил, что теперь они переродились как дети Дьявола, и приказал взрослым избить их дубинками.

Действительно ли тот мужчина был мэром? Или доктором? Раз он был одет в белый балахон и проводил ритуал, это мог быть кто-то другой. Вспоминая историю, Дарио постепенно добавлял все больше деталей. Мужчина был ростом около 1,7 метра (5,5 фута), полный, с темными кудрявыми волосами с сединой, а еще носил очки и мужские ботинки на каблуке. Во время ритуала он вручил Дарио нож, приказав убить черного кота. Дарио ранил кошку, но не смертельно, а Игорь ее добил. Алес рассмеялся, оторвал лапку кошки и поднес к своему лицу, притворяясь, что готов откусить кусок. Эта часть сильнее всего расстраивала Дарио. Он любил животных, особенно кота семейства Тонини. Мальчику было тяжело вспоминать, как он причинял боль животным, например собаке, во время ритуалов. Иногда на сессиях с доктором Донати Дарио разражался неконтролируемыми рыданиями. Лишь Бог свидетель тому, какие еще кошмары пришлось пережить мальчику среди надгробий того кладбища. Дарио не помнил, где все происходило, но был уверен, что поблизости была церковь.

После того как Дарио впервые упомянул двух Джорджио, инспектор полиции Антимо Пагано начал расследование. Он изучал полицейские архивы и посещал города по соседству с Бассой, начав с кладбища Масса-Финалезе. Оно находилось на севере города, вдоль Виа-Альберо, двухполосной дороги, которая проходит через поля и переходит в Виа-Империале перед тем, как пересечь канал Бурана в паре километрах от границы с Ломбардией.

Пагано отметил, что кладбище «практически прямоугольной формы» и окружено стеной. Калитка из литого железа на входе была закрыта, но с юга располагался еще один вход, более новый и выходящий на парковку. Главная дорожка вела к церкви, похожей по описанию на ту, о которой говорил Дарио. В ней был один большой зал с маленьким алтарем, а сверху висел скромный канделябр. Пагано отметил нишу слева, где хранился инвентарь гробовщика, ведущую к ряду соединенных между собой комнат – склепов. Внутри был старый деревянный гроб с распятием на крышке и еще несколько других. Самый длинный максимум 3 фута в длину. Пагано опросил людей из соседних домов, но никто не видел ничего подозрительного. Кто-то в городе сказал ему, что группа велосипедистов заметила что-то необычное на кладбище поздно вечером, но Пагано не смог их найти.

Дарио сказал, что Джорджио, который проводил ритуалы, жил у колокольной башни. По этой причине Пагано наводил справки о каждом Джорджио в провинции, кто был хоть как-то связан с церквями или кладбищами. Один работал могильщиком на кладбище Конкордии, недалеко от Мирандолы. Другим был дон Джорджио Говони, священник Стаджи и Сан-Бьяджо. Идеальное совпадение. Пагано был в шоке, увидев эти названия. Он был не местным – переехал в Мирандолу из Неаполя по работе, – но знал эти места. В свободное от службы время он ходил на городские ярмарки и рождественские вертепы. Инспектор помнил местного священника, и по описанию тот был похож на человека, о котором говорил Дарио: кудрявый, полноватый и носил очки. Пагано вспомнил еще кое-что: во время городской ярмарки он мельком заметил под рясой священника пару старинных ботинок. Однажды в воскресенье после последней утренней мессы он вернулся на разведку в штатском. Дон Джорджио и его прихожане, не считая трех женщин, оставшихся для молитвы, уже ушли. Инспектор отметил, что в церквях Стаджи и Сан-Бьяджо были колокольни, а ризница Сан-Бьяджо, казалось, соответствовала описанию Дарио: к ней от кладбища вела дорожка с кипарисами по обе стороны. Пагано нашел расписание похорон за позапрошлый год и заметил, что некоторые захоронения и эксгумации для утилизации старых тел происходили как раз в то время, когда Дарио навещал свою родную семью. Пагано огляделся. Рядом с церковью дона Джорджио стояли несколько домов и сарай. Инспектор едва поборол искушение постучаться и посмотреть, кто там живет, задать несколько вопросов – чутье подсказывало, что не стоит. Священника тут хорошо знали и любили. Если бы кто-то начал расспрашивать о нем и о событиях на кладбище, его бы тотчас же предупредили. Лучше всего держаться в тени и продолжать расследование скрытно.

Дона Джорджио Говони в Басса-Моденезе знали как благотворителя. Даже социальным работникам он был знаком, ведь в течение некоторого времени он помогал семье Гальера, в том числе подыскал им дом за городом, когда их выселили в последний раз. После того как они остались без машины, он подвозил их и даже возил Игоря к адвокату в Модену. Ребенок не мог самостоятельно найти даже простой адрес – Модена была куда больше, чем место, где он вырос. Сначала Дарио сказал, что не знает дона Джорджио, но вскоре передумал. Джорджио-Один, мэр в балахоне, насильник-садист, управляющий бандой педофилов – все это он говорил, имея в голове образ дона Джорджио Говони. Это точно был он. Настоящий монстр. В глазах следователей кусочки картины складывались воедино. Вот почему священник был так добр к этим простакам, не заслужившим даже социальную помощь, не ходившим в церковь и продававшим пожертвованные продукты, чтобы купить сигарет, хотя их дети были одеты в лохмотья. Должно быть, что-то в этой семье привлекало его – и теперь были основания полагать, что все дело в младшем сыне Романо и Адрианы. Все уловки дона Джорджио сводились к грумингу, типичной тактике сексуальных хищников, когда перед нападением на юную жертву насильник сначала входит в доверие к родителям и родственникам. Так обеспечивается идеальная свобода действий. Казалось, что священник поставил семью Гальера в финансовую и психологическую зависимость от себя, и все ради того, чтобы добраться до маленького запутавшегося мальчика. Заголовки были повсюду: «Секс-вечеринка с детьми при участии священника», «Мальчик обвиняет знакомого священника, дона Дж.», «Съемки встреч, реквизит – священные реликвии».

Сидя за своим привычным столиком в «Траттория далла Марта» – популярное место среди дальнобойщиков, фермеров и рабочих из Сан-Феличе-суль-Панаро, небольшого городка поблизости от Масса-Финалезе, – дон Джорджио, казалось, совсем не переживал из-за обвинений. В прессе его имя не называли напрямую, однако журналисты оставили несколько довольно очевидных намеков на его личность, а потому все знали, что речь шла именно о нем. Читая статьи с ежедневно обновляющимися данными, что просачивались из офиса прокурора Модены, люди из соседних городов и приходов начали сомневаться в священнике. Он держался спокойно – по крайней мере пытался – ради своих друзей. Пожимая плечами, он говорил, что это всего лишь ошибка, а правда рано или поздно станет явной. Дон Джорджио был уважаемым и всеми любимым человеком, и голословных обвинений было мало, чтобы люди восприняли обвинения всерьез. Более чем за 50 лет он никогда не нарушал закон и ни разу не ссорился с многочисленной паствой Сан-Феличе, Финале-Эмилия, Массы, Кампосанто, Стаджи и Сан-Бьяджо. С середины 1960-х годов он крестил, причащал, венчал и хоронил местных. Едва ли можно было найти приход, в котором он не провел бы мессу, где не организовывал бы поездки или каток для детей. Но была и другая причина, по которой люди его так любили. В сердце Эмилия-Росса жили трудолюбивые люди, и дон Джорджио был одним из них. Мало того, что он стоял за алтарем и благословлял души людей, читая проповеди: дон Джорджио вставал на рассвете, залезал в свой грузовик и зарабатывал себе на жизнь до самого вечера, как и все остальные. «Священник-дальнобойщик» – вот как его звали местные.

Дон Джорджио родился в 1941 году в Додичи-Морелли, деревне недалеко от Финале-Эмилии. Он был вторым из трех сыновей дальнобойщика. Казалось, что он хотел стать священником с самого детства. После Второй мировой войны, когда ему было всего 6, дядя повез его в паломничество в Сан-Джованни-Ротондо. Когда они вернулись, дядя рассказал всем, что Падре Пио из Пьетрельчины, проходя через толпу, внезапно остановился перед Джорджио, маленьким мальчиком с темными кудрями и небольшими глазами, прикоснулся к его лбу забинтованной рукой и сказал: «Ты станешь священником». Святой оказался прав. В пятом классе Джорджио сказал матери, что хочет принять монашеский сан, а позже поступил в древнюю семинарию в Нонантоле близ Модены. Это было трудным, но смелым решением. Мальчик столкнулся с суровыми зимами, которые приходилось проводить в одиночестве, вдали от семьи. Лишь сильная вера помогла ему справиться с таким испытанием.

Сутану он получил 5 лет спустя, а в 1966 году стал полноправным священником. Примерно тогда же он получил права на управление грузовиком с прицепом, так как после смерти отца Джорджио хотел продолжить его дело. Если дон Джорджио не проводил мессу, это означало, что он загружал и разгружал свеклу и пшеницу для новых кооперативов Эмилии. Иногда он развозил грунт, который везли из Германии в Мирандолу и Сассуоло для снабжения керамической промышленности, чтобы превратить регион ремесленников в движущую силу экономики Италии. После тяжелой физической работы Джорджио переодевался и снова становился священником. С сигариллой между зубов он нес Слово Божье, разрешал споры местных и работал допоздна, организуя церковные ярмарки и паломничества. Он никогда не сидел без дела, а останавливался лишь для того, чтобы перехватить тарелку минестроне с бокалом вина в ближайшей таверне, особенно в траттории далла Марта, которая стала его вторым домом с момента переезда в Сан-Феличе-суль-Панаро в середине 80-х годов.

В то же время в сельскую местность вокруг Бассы начали прибывать переселенцы первой волны африканских миграций. В последующие годы их стало еще больше. Вскоре эти группы maruchín и nègar, как называли их местные, заселились в полуразрушенные здания, заброшенные еще с начала века. Днем они ходили по округе, предлагая свои услуги местным фермерам и предприятиям, а ночью, волоча за собой пластиковые пакеты, возвращались по темным полям в лачуги без газа и электричества. Священник-дальнобойщик начал разыскивать владельцев этих заброшенных зданий – хотел договориться о ремонте этих домов в обмен на разрешение приютить голодающих и страждущих, которые становились растущим слоем общества и источником рабочей силы.

Помогая нуждающимся – как местным, так и из Северной Африки, – дон Джорджио помог и семье Гальера после их выселения в 1993 году. Волонтеры видели, как он молча обращал глаза к небу каждый раз, принося еду и одежду Игорю и Барбаре. «Al dis na vrtà neanc per sbali», – говорил он про Романо, что значит «не скажет правды даже случайно». Когда власти Финале-Эмилии выкинули Гальера на улицу, а Оддина Пальтриньери взяла к себе Дарио, дон Джорджио проклял несчастную судьбу Романо, но все равно дал мужчине шанс на искупление. Священник помог им найти скромный дом на Виа-Абба-э-Мотто, который Гальера предстояло делить с семьей, недавно приехавшей из Албании. А теперь маленький ребенок, которого он едва помнил, начал угрожать его жизни и репутации, которую он зарабатывал кровью и потом почти половину века – и все это за один вечер.

Тем временем обвинители Модены постепенно собирали свидетельства против дона Джорджио. Они были убеждены, что открыли темную сторону мужчины, который так долго прожил незамеченным законом. После откровений Дарио следователям пришлось подождать, когда Марта расскажет про загадочную секту все, что было ей известно, – ее показания были необходимы. Впервые Марта сказала что-то стоящее лишь 31 декабря, практически через 6 месяцев после того, как ее забрали. Первый из серии затяжных судов начался в январе 1998 года.