Kitobni o'qish: «Яд материнской любви. Как мама придумывала мне болезни. Личная история о синдроме Мюнхгаузена»

С комментарием психиатра Алексея Павличенко

Редактор Ольга Хардина

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта А. Деркач

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректоры О. Улантикова, М. Смирнова

Компьютерная верстка М. Поташкин

Иллюстрация на обложке www.gettyimages.ru

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Ольга Ярмолович, 2023

© ООО «Альпина Паблишер», 2023

* * *

Вместо предисловия
Когда история болезни уже была написана…

Не знаю почему, но со мной часто случалось, что самых свирепых и опасных зверей я встречал в такую минуту, когда был не вооружен и беспомощен.

Из к/ф «Тот самый Мюнхгаузен»

У каждого человека случаются события, которые тяжело пережить, сложные периоды, о которых не хочется вспоминать. Именно такой этап начался в моей жизни, когда я заканчивала работу над книгой. Декабрь 2021-го резким движением уложил меня на лопатки. Я бы даже сказала, это был нокаут.

Пока я ехала с работы, прибыла скорая. Я застала недовольных врачей, стоящих на лестнице, и бабушку, мечущуюся по коридору в попытке найти паспорт.

Врач сказал, что даже без паспорта надо ехать в больницу как можно быстрее. Скорее всего, это ковид, и бабушку надо спасать. Для пущей убедительности он повторил это трижды. Паспорт я нашла, телефон – тоже, довела бабушку по сугробам до скорой помощи и помогла подняться. Тяжело дыша, она села на носилки, а я развернулась, чтобы выйти из машины.

– А вы что, не поедете? Это же ваша родственница? – спросил фельдшер.

Я настолько растерялась, что даже не нашла разумного аргумента: например, что в ковидную больницу не пускают родственников.

– У меня там еще одна родственница, если вы не заметили, – огрызнулась я.

Впрочем, даже такой сомнительный аргумент врач не смог парировать. Видимо, родственницу заметили. Уезжали так, что можно написать об этом отдельную главу. С драмой, с криками, с фанфарами. Когда я вернулась в квартиру посмотреть, как там мама, она уже в голос орала на диспетчера, что нужна еще одна машина. По крупицам я воссоздала произошедшие события. Оказалось, мама вызвала скорую себе, потому что у нее свело руки и ноги судорогой. Но когда бабушка открыла дверь бригаде, они, увидев ее состояние, быстро начали оформлять ее в больницу. Мать даже не думала, что бабушке нужно госпитализироваться. Когда на том конце провода у диспетчера тоже сложился пазл, девушка издала то ли вздох, то ли крик, то ли писк, в котором выразилось все несовершенство нашей медицинской системы. Но главное – она оформила вызов еще одной бригады на то же имя.

Во дворе тем временем произошло ДТП с участием скорой. Узкий проезд, зима, сугробы. Проезжавшая машина не рассчитала габариты – и шлепнула неотложку зеркалом по попе. Из легковушки выскочила женщина и начала громко кричать на весь двор, размахивая руками:

– Понаставят скорых, не проехать! Вас тут вообще стоять не должно! Что это такое?

Следом вышел врач и тоже начал орать – на собственного же водителя:

– Вася, если ты не можешь ехать, я вызываю другую машину! Вася, ты слышишь меня? Вася, у меня бабка, ты понимаешь, у меня тут бабка!

Вишенкой на торте стал крик мужика с балкона:

– Тетка, не верь скорой, вызывай ментов!

Единственным адекватным человеком во всей этой истории был Вася. Он всех в итоге и успокоил.

Я наблюдала за происходящим с крыльца парадной, чувствовала, как в минус двадцать отмерзают мои ноги, и боролась с желанием подойти, ударить орущую женщину по лицу и закричать: «Там внутри, в машине, моя бабушка! Ей срочно нужно в больницу! Слышите, там моя бабушка, вопрос о ее жизни, а вы о какой-то царапине на зеркале!»

Бабушку с того вечера я больше не видела, она умерла в больнице ровно через две недели. Сейчас я думаю: ну почему я не обняла ее, не поцеловала, не сказала, что люблю, и никак не поддержала? Если бы я знала… Но мир так устроен, что обычно мы не в курсе, какая из встреч – последняя.

Около часа мы ждали вторую скорую. Когда из машины начали выходить врачи в ковидных скафандрах, до меня дошло, почему предыдущая бригада была в таком раздражении. Вызывая врачей, мать не предупредила о возможном ковиде. Правда, пребывать в шоке от этого было некогда, надо было решать вопрос, как донести мать до машины.

Врач переписала данные паспорта и вручила его мне. Я же начала складывать его в косметичку вместе с телефоном, зарядкой и другими вещами в больницу.

– А вы что, в больницу не поедете? – От недоумения у нее даже защитные очки запотели.

– Нет.

– А кто ее там на каталке катать будет, кто в отделение повезет? Мы только до приемного покоя доставим.

Тут уже я подавилась от возмущения: что, у нас в больницах некому катить каталку с больным? От растерянности и усталости я во второй раз не нашла здравых аргументов.

На фоне этого сюрреализма мать играла хорошо отрепетированную драму на тему: «На погибель меня в больницу увезут», «Нет у меня никакого ковида», «Почему нельзя снять мне судороги дома, чтобы я прямо тут и умерла». Представления с участием скорой помощи, врачей, смертельных диагнозов и медицинских манипуляций всегда были любимым маминым жанром искусства. Я же плохо играла свою роль, никак не могла сосредоточиться и терялась. Хорошо, что была не одна.

– Кто ж ее в ковидную больницу-то пустит? – невозмутимо возразил друг, который пришел помочь донести мать до скорой.

– Действительно, не пустят.

Так меня второй раз за вечер чуть не увезли в ковидную больницу.

Фельдшер тем временем командовала:

– Один мужчина слева, второй справа, а вам достаются ноги!

«Ноги» прозвучало так, будто я стояла в KFC за несколько минут до закрытия и кассир предлагал мне взять то, что осталось: куриные ножки.

Когда двери машины скорой помощи захлопнулись, я отправилась домой выдыхать и пить коньяк. Если бы в тот вечер не было рядом моего мужчины, даже не знаю, чем бы это кончилось. Именно тогда я узнала, что такое на самом деле пребывать в шоке. В настоящем, а не что-то типа: «Вы видели эти пробки?! Я просто в шоке!»

Первый день я не выпускала из рук телефон, словно он был гранатой с выдернутой чекой и мог взорваться в любой момент. Я вздрагивала от каждого звонка и проклинала спамеров, предлагающих кредит. От вида незнакомого номера буквально покрывалась холодным потом. Когда выяснялось, что это спам, испытывала облегчение, густо замешенное со злостью. Как они могут звонить в такой момент?

Я повисла в ощущении неизвестности, словно в невесомости. Мне казалось, что я не могу запланировать со стопроцентной уверенностью даже утренний кофе. Я думала, что в любой момент может произойти все что угодно, что нарушит все планы: прозвучит звонок, делящий жизнь на «до» и «после», – и срочно придется нестись куда-то сломя голову.

Если рядом со мной никого не было и я оставалась наедине со своими мыслями, я впадала в ступор. Могла сидеть, глядя в одну точку и прокручивая в голове самые ужасные сценарии. Они колебались от организации похорон до выписки обеих моих родственниц под самый Новый год в беспомощном состоянии. Иногда моему мужчине приходилось напоминать, что надо бы уже встать, одеться и ехать на работу.

Все, что я могла, – это звонить в справочную, где сообщали короткую сухую информацию: «Температура 37,2, сатурация 97 %, но состояние тяжелое». Как же трудно мне давались эти звонки! Казалось бы, что сложного в том, чтобы набрать номер и задать один вопрос? Однако это стало для меня ежедневным испытанием.

Когда знакомый сказал, что ему тоже было сложно узнавать информацию о своей маме и за него это делала жена, я испытала не просто моральное, а еще и физическое облегчение. Казалось, будто часть напряжения в теле мигом ушла. «Со мной все в порядке! Я не одна такая!» – думала я.

Не знаю, чего я боялась больше: что мне сообщат о смерти или что скажут о выписке и, как следствие, о необходимости забирать и срочно решать вопросы по двоим лежачим больным. За первую неделю я выяснила, как организовывать похороны, сколько это примерно стоит, и теперь пыталась готовиться к любому исходу.

Когда в пятницу мне сообщили, что мать перевели в реанимацию, я минут на десять впала в липкий, качающийся на волнах страха и чувства вины ступор. С одной стороны, я осознавала реальную угрозу ее жизни, с другой – я уже так много раз испытывала нечто похожее и думала: «Ну, на этот раз точно не ложная тревога и все по-настоящему» – и ошибалась, поэтому мне было сложно поверить в происходящее до конца. Самой яркой мыслью была одна: если она умрет, все наконец закончится – и я буду свободна. Следом накрывала вина. Неужели я желаю смерти своей матери?

Если за первую неделю я выяснила, как организовывать похороны, то вторую была занята поиском контактов сиделок. Мать перевели в обычную палату, я дозвонилась до врача бабушки, который говорил о хорошем прогнозе, и я стала готовиться забрать их обеих из больницы.

Подвешенное состояние, в котором ты не знаешь, по какому сценарию все пойдет, душит. Оно как будто сковывает, не оставляя места для маневра, и ты, словно в метро в час пик, можешь только ждать – зажатый со всех сторон толпой, – когда же поезд доедет до твоей остановки.

В то утро я наконец-то договорилась с собой. Я приняла, насколько это вообще было возможно, что ситуация сложная и быстро не разрешится. Я напомнила себе, что жизнь у меня одна и, пока ничего не происходит, можно и пожить. Первый раз за две недели я приехала на работу в приподнятом настроении. В голове были планы, в душе – даже некоторая легкость и уверенность, что все разрешится. Именно тогда и поступил звонок, которого я так боялась. Звонил бабушкин врач: сообщить, что она умерла. Причина смерти – резко развившаяся дыхательная недостаточность на фоне ковида. Спасти ее не смогли. Шок и эмоции от этого известия я не могу сравнить ни с чем. Ощущение было, словно плечи зажали в тиски, в горле встал ком и тяжело вздохнуть, следом накатила безумная тоска. Слез не было. После объяснений врача, наполненных медицинскими терминами, все, что я смогла спросить у него, – это:

– Что я должна сделать?

А делать что-то особенное в этой ситуации, оказывается, и не нужно. Необходимо всего лишь приехать в морг – а там уже все по накатанной – один заказ-наряд, другой. Ритуальное агентство тут же, соседняя дверь от морга.

– Гроб закрытый или открытый? Отпевание будете заказывать? Певчие девять тысяч рублей. Кремировать или хоронить? Гроб эконом или бизнес? В крематорий сами поедете? А в ЗАГС?

Казалось бы, стандартные вопросы, но у меня было ощущение, что я на экзамене, а предыдущую неделю вместо подготовки шаталась по барам и возвращалась домой под утро. Сейчас я могу сделать только один вывод: готовым к этому быть совершенно невозможно, даже если специально настраиваться на худшее. А еще, когда принимаешь все решения в одиночку, непременно чувствуешь, что сделал что-то не так. Не тот гроб, не та одежда, не так все было организовано. Как будто недостаточно постарался, а где-то и вовсе сэкономил. Даже мысль о том, что похороны для живых, а не для мертвых, не помогала.

Мать выписали через неделю. Лежачую, с раком молочной железы, метастазами в легких и полным нежеланием ложиться в хоспис. Она так долго шла к этому диагнозу, так усиленно его добивалась, и вот наконец-то у нее получилось. Сейчас кажется, что, достигнув цели, мать наконец поняла: это совсем не то, чего она хотела.

Но что-то я начала с конца…

Пролог
Что у вас в анамнезе?

– Объясните суду, почему двадцать лет все было хорошо, и вдруг такая трагедия?

– Извините, господин судья, двадцать лет длилась трагедия, и только теперь все должно быть хорошо!

Из к/ф «Тот самый Мюнхгаузен»

Я родилась в семье врачей в 1988 г. Мое появление на свет стало для всех медицинским чудом. Маме диагностировали бесплодие, которое было следствием неудачного гормонального лечения в детстве. Однажды она приехала в Тверь из Латвии на очередное обследование, в ходе которого ей сообщили о беременности. Чуть меньше чем через девять месяцев родилась я.

Мама, бабушка и прабабушка были врачами. Прабабушка первая в семье получила высшее образование, даже защитила диссертацию. Кто знает, как бы сложилась моя жизнь, если бы она стала, скажем, искусствоведом? Но она стала врачом. Следом за ней подвиг повторила бабушка, а потом и мама. Стоматолог, психиатр и терапевт. Все безумно мнительные, в каждом чихе видящие аллергию, в каждом 37,2 ℃ – менингит, а в каждом порезе – перспективу заражения крови.

Свою первую болячку я прихватила вместе с выпиской из роддома – стафилококк. Естественно, сама я ничего не помню и узнала об инфекции при бесчисленных повторениях моего анамнеза мамой. Но в моем подсознании записалось: первая болезнь случилась уже на первом месяце жизни.

Мне было полгода, когда мы с мамой возвращались в Латвию, где служил папа. По пути из аэропорта меня укачало и начало рвать. В служебную часть меня привезли уже без сознания.

Дальше рассказываю историю, которую знаю только со слов. Врач в латышской больнице утверждал, что со мной все в порядке и я просто сплю. Мама думала иначе.

– Реб'ьонок спит! – говорил он с характерным акцентом.

– Ребенок в коме! – настаивала мама.

У латышских врачей есть привычка втыкать в карман халата использованную иглу от шприца. Была она и у этого доктора. Мама выдернула иглу и воткнула в меня. Я полностью проигнорировала это мероприятие.

– Ребенок спит?! – с яростью спросила мама.

После этой выходки врач понял, что с моей матерью лучше не спорить, и согласился поставить мне капельницу. Через какое-то время я пришла в чувство и наглядно продемонстрировала, как веду себя, когда не нахожусь в коме.

Конечно, не обошлось без семейного врачебного консилиума, и меня начали усиленно обследовать. Как итог – диагноз: ацетонемический синдром, что-то связанное с уровнем сахара в крови, но не относящееся к диабету. Практическая рекомендация была следующая: если от меня пахнет ацетоном, надо выпить глюкозы, ну, или съесть сахара.

Мое утро лет до шести начиналось с фразы: «А ну-ка дыхни!» – и употребления глюкозы. Как следствие, у меня испортились зубы, но об этом позже.

До 17 лет я побывала в больницах десятки раз с самыми разнообразными диагнозами. Если собрать их все, выйдет медицинская энциклопедия, а если суммировать все время, проведенное в больницах, – получатся года. История осложняется тем, что у меня удивительно хорошая память. Кто-то другой давно бы вытеснил травматичные воспоминания. Более того, вытеснение – вполне естественный процесс, но я помню всё.

Этот сериал советуют одним из первых по запросу «Фильмы о синдроме Мюнхгаузена». Но когда я первый раз села смотреть этот сериал, даже не подозревала, что он о синдроме Мюнхгаузена. Мой запрос в Google выглядел в духе: сериалы про жизнь. Меня зацепили красивые съемки, актерский состав и сама идея мини-сериала, который можно посмотреть за выходные.

Долгие годы скитания мамы со мной по больницам я воспринимала как подвиг, а ее слова о том, что она положила на это жизнь, вызывали острое чувство вины. Если бы однажды Google не посоветовал мне посмотреть сериал «Острые предметы»¹, думаю, сейчас я бы рассказывала свою историю иначе, так как продолжила бы пребывать в иллюзиях.

История крутится вокруг убийств двух девушек-подростков, и основная интрига – в том, кто преступник. Однако есть в этом сериале то, что важно для нас с вами. В седьмой серии звучат слова: «Делегированный синдром Мюнхгаузена». По сюжету фильма, одной из героинь никак не могли поставить диагноз. Ее бесконечно таскали по больницам, обследовали, лечили, но ни одну из болезней не могли подтвердить наверняка. Я смотрела, как полицейский листает историю болезни, а медсестра в этот момент произносит: «Ее гоняли по кругу – разные врачи, разные диагнозы: болезнь Крона, учащенное сердцебиение, респираторные проблемы, проблемы с ЖКТ. Только подозрения на заболевания, ничто не подтверждалось».

Вначале меня накрыла невидимая пелена дежавю. Стоп… Это же так похоже на мое детство! Как будто я переместилась с дивана, на котором сидела и смотрела сериал, в кабинет врача. Я на кушетке, мама на стуле, за столом доктор перечисляет вслух мои диагнозы. Потом бросает взгляд на меня, пытаясь понять, может ли все перечисленное быть у одного ребенка, и разводит руками в безуспешной попытке объяснить новые симптомы.

– Врачебный ребенок, – произносит он. – У врачей дети часто болеют.

Мама подхватывает, хватаясь за эту фразу, как за спасительную веревку:

– Да, да, врачебный ребенок, это точно.

Все жду слов доктора: что нужно делать, чтобы выздороветь. Но он не говорит, и мы почему-то уходим.

Я вернулась в реальность, поставила фильм на паузу и, с третьей попытки разблокировав телефон, залезла в «Википедию».

«Под делегированным синдромом Мюнхгаузена, или синдромом Мюнхгаузена по доверенности, понимают такой вид симулятивного расстройства, при котором родители или лица, их замещающие, намеренно вызывают у ребенка или уязвимого взрослого человека (например, инвалида) болезненные состояния или выдумывают их, чтобы обратиться за медицинской помощью»². Проще говоря, матери придумывают болезни своим детям и залечивают их.

Я замерла и примерила прочитанное на свое детство. Все настолько созвучно, что страшно было согласиться с этим: неужели это касается и меня? Только в 30 лет, когда я стала самостоятельной и абсолютно независимой от семьи, в мою голову впервые пришла мысль: то, что происходило в моем детстве, не было нормальным. Впрочем, дальше этого мысли не пошли. Требовалось время, чтобы свыкнуться с осознанием.

Различают несколько форм синдрома Мюнхгаузена: простой и делегированный (или «по доверенности»). В первом случае человек придумывает болезни для себя, иногда даже специально наносит себе увечья, а во втором – приписывает заболевания подконтрольному человеку, чаще всего ребенку, реже – инвалиду или пожилому родителю. Недавно стали выделять еще одну форму – онлайн-Мюнхгаузен, подразумевая людей, которые жалуются на несуществующие болезни в интернете.

Как-то вечером, гуляя с собакой, мы с моим мужчиной прошли мимо школы, которую я окончила. Неожиданно меня посетило воспоминание:

– Смотри, поликлиника прямо напротив школы. Мне так это нравилось!

– В смысле? – недоумевал он.

– Ну, из поликлиники в школу можно быстро попасть. Дорогу перешел, и – оп – сразу в школе.

– И что? – Он все еще не понимал, о чем я говорю.

Тут я запнулась и поняла: то, что было неотъемлемой частью моего детства, для других звучало как нечто из ряда вон. У обычных детей не было в голове мыслей типа: «Успеть бы сдать кровь перед первым уроком» или «Попасть бы на прием к врачу в большую перемену». Обычные дети на переменах болтали, обменивались книжками, обедали, в конце концов, а я пыталась успеть в поликлинику.

Окончательное осознание пришло, когда я заболела коронавирусом. Чувство беспомощности, вызванное жизнью взаперти, заставило меня вспомнить, как я переживала подобное в детстве, и не раз. Я села за компьютер и начала одно за другим записывать воспоминания о болезнях, об унизительных процедурах. Спустя час окинула взглядом текст – и испытала ужас. Из всей мозаики, которую составляли больницы, лекарства, обследования, складывалась совершенно однозначная картинка: надо мной в детстве совершали насилие, как физическое, так и моральное. Следующая мысль – несмотря на это все, я смогла жить дальше, причем полной жизнью: много путешествовать, получать профессию, водить машину.

Мне очень хотелось обнять себя маленькую и рассказать ей, что, несмотря ни на что, у нас все получится, а еще – поделиться со всем миром фактом: даже ребенок, на котором ставили крест десятки врачей, чья медицинская карточка по толщине не уступала тому Большой советской энциклопедии, может жить полноценно. В какой-то момент мне даже показалось, что если я не напишу обо всем, через что прошла, то пережитое окажется напрасным.

В одной беседе, отвечая на вопрос «О чем ты хочешь написать?», я взахлеб начала говорить, что книга будет о том, как меня залечивали в детстве, как издевались надо мной во время медицинских манипуляций, как я «болела». Собеседница прервала меня очень емким и хлестким вопросом: «То есть книга будет о том, что у твоей мамы синдром Мюнхгаузена?»

В моем подсознании окончательно рухнули защитные механизмы, и мне не осталось ничего, кроме как признать то, что я и так прекрасно знала: да, похоже, у моей матери синдром Мюнхгаузена.

В чистом виде синдром Мюнхгаузена – это симулирование болезней у себя. Когда это делается в отношении детей, его называют делегированным синдромом, или синдромом Мюнхгаузена по доверенности. В том и другом случае это делается ради привлечения внимания. Что особенно важно отметить: это психическое расстройство.

В одном из материалов³ я нашла примерный перечень признаков, указывающих на наличие синдрома, и сопоставила их со своей историей.

Признаки делегированного синдрома Мюнхгаузена

1. Мать⁴ выглядит заботливой и крайне обеспокоенной состоянием своего ребенка.

Еще как! Мама всегда ехала со мной на скорой, оставалась в больнице, бегала по врачам и привлекала их внимание, требуя, чтобы меня немедленно осмотрели. А еще мастерски насаждала чувство вины. Когда я говорила, что мне плохо, больно, страшно, хочется домой, ответ был один: «Радуйся, что меня вообще к тебе пустили. Я в детстве одна лежала в больницах – так что терпи!»

2. Мать очень дружелюбна и с ходу идет на контакт с врачами, подробно рассказывая им о симптомах заболевания.

Более чем! Иногда даже настолько подробно, что складывалось впечатление, будто это у нее что-то болит, а не у меня. Тогда я, конечно же, этого не замечала. О чем-то задумалась я, только когда в мои 24 года мама посещала со мной гинекологов, по которым я скиталась в надежде забеременеть. Однажды, когда я начала отвечать на вопрос, какие у меня месячные, мама перебила меня: «Нет, все совсем не так, давай лучше я расскажу!» Взрослый человек утверждал, что знает про мои месячные больше, чем я сама. В тот момент я мягко настояла на своем, и маленькое зерно сомнения закралось мне в голову. Ему только предстояло прорасти.

3. Мама подкована в вопросах медицины, отлично ориентируется в названиях препаратов и диагнозах.

Мама – врач, и этим все сказано.

4. Ребенок часто, до нескольких раз в год, оказывается в стационаре.

Снова в точку! Бывало, я ложилась в больницу с периодичностью раз в два месяца, и абсолютно точно не проходило и года, чтобы я хоть пару раз не уехала на скорой. Иногда мое пребывание в стационаре затягивалось на месяц.

5. Заявленное матерью состояние и симптомы ребенка не соответствуют результатам анализов. Причем госпитализации предшествует странный набор симптомов, который нельзя отнести к какому-то конкретному заболеванию.

Такое тоже часто случалось. Я была своеобразной медицинской загадкой, которую с большим энтузиазмом рвались отгадывать врачи. Правда, только поначалу. По мне можно было писать сценарий «Доктора Хауса»! Симптомы совершенно разных болезней, странная сыпь или боль, необъяснимые результаты анализов. Туманные диагнозы, которые все чаще шли с пометкой «под вопросом».

6. Как только ребенок попадает в больницу, его самочувствие стремительно улучшается, странный недуг отступает.

Мне действительно становилось лучше в больницах. Мама радостно сообщала всем, что я Близнецы – и всегда лучше поправляюсь в коллективе. Доподлинно неизвестно, дело в гороскопах или в том, что в больнице фактор, из-за которого я заболевала, отступал. Проще говоря, мама переставала меня травить и мне становилось легче. Возможно, это просто совпадение.

7. Симптомы вновь начинают проявляться, лишь когда пациент уезжает домой.

Один такой случай я помню совершенно точно. Мне ставили диагноз «опухоль головного мозга», который был, естественно, под вопросом. После двух недель в больнице меня наконец-то отпустили домой на выходные. В воскресенье мне резко стало плохо, и меня срочно повезли обратно.

8. Есть подозрения, что анализы подменяются. Например, принесенная на анализ моча имеет характеристики мочи взрослого человека, а не ребенка.

Таких фактов у меня нет. Анализ крови сложно подменить, а о подмене каких-то других своих анализов я не знала.

9. В крови, стуле или моче ребенка есть признаки наличия химических веществ.

Этого я тоже не припомню. Но, безусловно, мне, как ребенку, рассказывали далеко не все.

10. Нормальные результаты анализов не успокаивают мать. Она требует перепроверки. И, наоборот, выглядит удовлетворенной («Я же говорила!»), когда состояние ребенка ухудшается.

Это бывало, и не раз. «Сдать, а потом еще раз пересдать все анализы» – был чуть ли не девиз моего детства.

11. Лечением занимается только один родитель. Второй, а также другие члены семьи не принимают в этом никакого участия.

Папа отстранился от моих бесконечных проблем со здоровьем. Иногда он даже использовал слово «придури́т» в отношении того, что со мной происходило. В чем-то он был точно прав.

12. Есть подозрения (например, видеозапись или слова соседей по больничной палате), что мать совершает действия, способные ухудшить симптомы или нанести вред ребенку.

Таких фактов у меня тоже нет.

13. У другого ребенка в семье тоже была необъяснимая болезнь, а то и летальный исход.

Тут мне нечем козырять, я единственный ребенок в семье. Если уж по-честному, то более пристального рассмотрения заслуживает вопрос о болезнях самой мамы, но об этом мы поговорим отдельно.

В статье сказано, что наличия трех-четырех пунктов достаточно, чтобы присмотреться к семье внимательнее. Если их больше, диагноз становится крайне вероятным. В моем случае можно констатировать девять совпадений из тринадцати. Выводы напрашиваются сами собой.

Хорошая новость заключается в том, – и я напоминаю себе о ней каждый день, – что я выкарабкалась. Раз я смогла, то это точно возможно. Для тех, кто сейчас проходит через нечто подобное, тех, кто в детстве прошел через тот же ад, тех, кто пытается отличить заботу от болезни и кто стремится найти, на что опереться в поисках подтверждения своей нормальности, – для вас я расскажу историю о том, как я выживала и в конечном итоге выжила.

Часть I
Это у вас наследственное

Глава 1
Первый ошибочный диагноз

Отмотаем еще немного назад, до 1961 г., и констатируем, что моя мама тоже выросла в семье врачей. Бабушка училась в интернатуре, когда родила дочь. Затем она стала психиатром, к слову, сама, скорее всего, имея тревожное расстройство. Маме было два года, когда бабушка, застукав дедушку с молодой (хотя куда моложе? Бабушке было 23) буфетчицей, развелась и обрушила всю свою тревожность на маму.

Судя по известным мне историям, мама в детстве лежала в больницах одна. Это происходило не оттого, что бабушка не хотела быть с дочкой, – родителей в ту пору банально не пускали. Такие были порядки в СССР.

Как вы уже знаете, в детстве маму лечили гормональной терапией. Ей было около пяти лет, когда врачи поставили диагноз, связанный с эндокринными проблемами (какими точно, я не знаю) и назначили лечение гормонами. Результатом стало то, что совершенно нормальный ребенок превратился в колобка с пухлыми щечками и вторым подбородком. Увы, с лишним весом мама уже не справилась никогда.

Главное в этой истории то, что диагноз был поставлен неправильно и того лечения, которое было назначено, вообще не требовалось. Какая-то особая ирония есть в том, что первый ошибочный диагноз в моей истории поставлен не мне, а маме. Почему в моей? Поймете дальше!

Этот эпизод настолько зацепил маму, что его актуальность не терялась и все мое детство: то есть больше 20 лет спустя. Строго говоря, он задел всю семью. Бабушка очень любила показывать мамины фото до и после болезни, а потом причитать: «Как же так, всю жизнь испортили!» В детстве маме всецело принадлежало внимание бабушки и прабабушки. Единственная дочка, умница, отличница – всё для нее. Поэтому, когда бабушка вышла замуж второй раз, маму эта ситуация не устроила. Она делала все, что делают дети, которым не нравятся новые мужья и жены их родителей. Об этом она мне рассказывала сама. Не знаю, что стало решающей причиной развода, но именно к нему пришла бабушка всего через два года после второй попытки построить семейную жизнь.

В мамином детстве была музыкальная школа, путешествия (даже заграничные поездки), море каждый год, красивые наряды и игрушки. Звучит неплохо, но есть одно но. Мама всегда была под колпаком у бабушки. Даже в 20 с лишним лет она не могла спокойно сходить на свидание, чтобы бабушка не караулила ее в кустах, мешая целоваться. Судя по маминым рассказам, такая история очень ее ранила; впрочем, выход она нашла, и этим выходом стал папа. Ключевую роль сыграло то, что он военный, а это был шанс уехать из Твери. И она уехала.

Чтобы обрисовать уровень контроля, который исходил от бабушки, да и прабабушки тоже, расскажу одну историю. После свадьбы папу распределили служить в Мурманск. Маме было все равно: хоть на Камчатку. Она шила теплое пальто и готовилась покинуть родительский дом, однако бабушек климат Мурманска никак не устраивал.

Здесь надо сказать пару слов о прабабушке. Ее первого мужа убили на войне, она пережила блокаду в Ленинграде, по пути в эвакуацию заболела брюшным тифом, выжила, вернулась с маленькой дочерью (моей бабушкой) в Ленинград, закончила учебу в мединституте, написала диссертацию ночью на табуретке в маленькой комнате в коммуналке. В итоге она уехала в Тверь создавать с нуля стоматологический институт, лечить зубы людям, учить студентов. Прабабушка была не последним человеком в Твери, и, когда ее не устроило место назначения зятя, она, не мудрствуя лукаво, пошла к военкому и попросила его о перераспределении. После повторной лотереи Мурманск превратился в Латвию, что уже больше подходило для бабушки.

Мне всегда представлялось, что прабабушка – самая здоровая из всех. Бабушка менее здорова, у нее давление и сердечные приступы, мама еще хуже. Пальма первенства в борьбе за звание самой больной всегда доставалась мне.

Никогда не слышала от мамы чего-то вроде: «Я так мечтала стать врачом, и я им стала!» С другой стороны, я также ни разу не слышала: «Я мечтала стать журналистом» (писателем, ученым – подставьте нужное). Мне кажется, под давлением авторитетов обеих бабушек у нее просто не было вариантов: мединститут, и все тут. Окончила она его, кстати, с красным дипломом и часто говорила, что все ее однокурсники-двоечники – давно заведующие отделениями, а она – нет.

При каждой военной части есть санчасть, и в Латвии мама работала именно там. Получился комплект кадров: отец – командир части и жена-врач – очень удобно. Мама гордилась собой, потому что у остальных офицеров жены были без высшего образования, а она не кто-то там, а медик. Что думал по этому поводу папа, никто не знает, он был хорошо воспитан.

После свадьбы и переезда мама сразу пришла к мысли, что надо бы родить ребенка, и занялась этим вопросом с особым жаром. Хотел ли этого папа, история опять умалчивает. Впрочем, все происходило в СССР, папе за 30, он командир части. Ему было положено хотеть и иметь ребенка, вот только не получалось.

В лесу, где располагалась военная часть, с медициной была напряженка, и в ход пошла тяжелая артиллерия: мамины поездки в Тверь и все доступные советской медицине обследования. ЭКО в то время было редкостью, но и других вариантов лечения бесплодия хватало. Однажды беременность наступила, но оказалась внематочной. Мама не сдавалась. Не знаю, сколько денег она потратила на перелеты Рига – Москва (возможно, это мама подкинула Валерии идею для песни), но обследоваться она не прекращала.

В тот момент, когда родители уже и не ждали, сначала на мониторе аппарата УЗИ, а потом в реальности появилась я.

Глава 2
Материнская забота

Господи, как умирать надоело…

Из к/ф «Тот самый Мюнхгаузен»

Мать, посвятившая жизнь уходу за больным ребенком, отказавшаяся от карьеры, путешествий, саморазвития, личной жизни и скитающаяся по больницам в поисках диагноза, который бы объяснил все странные симптомы ее чада, вызывает в нашем обществе восхищение. В этом и состоит главная цель людей с синдромом Мюнхгаузена – получить внимание, симпатию, восхищение тем, как они справляются со сложностями и болезнями. Они создают проблемы, а потом героически их преодолевают.

Впервые о синдроме Мюнхгаузена рассказал врач Ричард Ашер. В 1951 г. он опубликовал статью о людях, которые придумывают себе заболевания и пытаются доказать окружающим, что действительно больны. Их не останавливают ни болезненные процедуры, ни дорогостоящие обследования, ни даже операции. Синдром получил название от имени вымышленного персонажа – барона Мюнхгаузена, который придумывал небылицы про свою жизнь. Делегированный синдром Мюнхгаузена – не что иное, как форма насилия над детьми (реже – беспомощными взрослыми), примерно в 7 % случаев ведущая к их смерти⁵. Причины и следствия развития этого психического расстройства малоизученны. Особенно остро это касается делегированного синдрома. Но я рада, что об этой проблеме наконец-то заговорили. Впервые делигированный синдром Мюнхгаузена был диагностирован в 1977 г. в Чили врачами больницы имени Карлоса ван Бюрена. Мальчику Марио было всего три года, но за девять месяцев он успел побывать в больнице пять раз, пройти несколько курсов лечения, в том числе антибиотиками.

Когда я читаю об этом, у меня что-то болезненно сжимается внутри от воспоминаний о том, сколько курсов антибиотиков прошла я. Один сменялся другим. Мама убеждала врачей, что таблетки не действуют – и нужно назначить другие, посильнее. Она уверяла: я настолько часто болею, что у меня привыкание к банальным, распространенным антибиотикам и мне нужно нечто особенное. Причем «нечто особенное» стоило примерно как горящий тур в Турцию, и последствием такого назначения были неизбежные мамины стенания по поводу того, сколько денег уходит на мое лечение. Ведь она не работала.

Но вернемся к Марио. У мальчика было странное воспаление уха, сопровождавшееся выделением непонятной жидкости. Лечение действовало на ребенка хорошо, в больнице он быстро поправлялся, но стоило ему оказаться дома, как все начиналось сначала. Мать была очень взволнованна и, даже когда у врачей появились подозрения на ее счет, все отрицала. Однажды женщину поймали с поличным: в ее вещах нашли шприцы с препаратом, который она впрыскивала в уши сыну. После того как мальчика забрали у матери, он полностью поправился и уже не страдал ушными болезнями.

Делегированному синдрому Мюнхгаузена отведено очень мало места в медицинской литературе. Диагноз сложно поставить, а еще сложнее в него поверить. Неудивительно, что я так долго о нем не слышала, – об этом просто не говорили. Не только я, но и многие эксперты связывают повышение интереса к заболеванию с сериалом «Острые предметы».

Причины возникновения синдрома толком не классифицированы, но все сходятся во мнении, что главная цель «мюнхгаузенов» – жажда внимания. У меня есть своя теория относительно одного случая в моей семье.

Я могу только предполагать, но мне кажется, что предпосылки этого расстройства были у мамы всегда и шли из ее детства. Как говорят немногочисленные статьи, которые мне удалось найти, одной из причин синдрома может быть насилие, совершенное над таким человеком в детстве. Повышенное бабушкино внимание, контроль, тревожность по отношению к маме были не чем иным, как насилием, что привело маму к невозможности принадлежать самой себе даже в зрелом возрасте. Только представьте: вам уже за 20, вы целуетесь с человеком, который вам нравится, а в кустах ваша мама переживает, что уже 22:00, а вы не в кровати.

Значительную роль, по моей теории, в ухудшении состояния мамы сыграл распад Советского Союза. Закончилась целая эпоха, и родителям пришлось уехать из Латвии. Папа отправился в Питер, получив значительное понижение в звании из-за того, что самовольно покинул место службы. Он жил в кабинете, спал на столе, а сейф использовал в качестве холодильника. Мы с мамой вернулись к бабушкам в Тверь, и тут что-то пошло не так.

Именно в этот момент я начала болеть. Каким-то чудом я дожила до пяти лет, не подхватив ни одной детской инфекции, кроме того стафилококка из роддома. Зато в пять, после нашего приезда к бабушкам, у меня, ребенка, которому все кипятили, варили и парили, открылась язва. А еще гастрит, холецистит, эрозивный бульбит и черт знает какая фигня в животе. У ребенка пяти лет, который в жизни не ел ничего жареного, – язва! Вы можете себе такое представить?

Я лежала в больнице с мамой, и лечили меня внутримышечными уколами. Ну, то есть в задницу. Я помню, как радостно бегала по коридору с другими детьми. Мы играли, я смеялась. Потом вдруг понимала, что настало время очередного укола, и начинала рыдать, пытаясь вырваться и убежать. Уколы, разумеется, делали, несмотря на это. Врачи ошиблись, и в моей правой ягодице начался абсцесс. Его вовремя не заметили и не вскрыли. Даже наоборот: продолжили делать туда уколы. Он, как часто говорила мать, «выболел» изнутри, и теперь у меня есть не очень симпатичный шрам, который я закрыла татуировкой.

С этой истории начались мои проблемы с желудочно-кишечным трактом, а у мамы, по моей теории, начал прогрессировать синдром. К слову, самые распространенные расстройства, которые имеют место при делегированном Мюнхгаузене, – это именно болезни ЖКТ⁶. Симулировать боль в животе достаточно легко, как и вызвать ее. Этот факт нашел отражение в одной из серий «Доктора Хауса»⁷.

К мысли, что мама была больна, я пришла, когда проанализировала все, что происходило с ней в этот период времени. Отличница, от которой ждут блестящей медицинской карьеры, уезжает в Латвию, в глушь, в лес, в военную часть, где кругом одни солдаты, максимум с соплями, ну, в крайнем случае, с похмельем. Карьеры в таких условиях не сделаешь. Хотя и там она умудрилась совершить подвиг (думаю, и в этой ситуации ею отчасти двигала жажда внимания), о котором рассказывала не раз. У одного из солдат-срочников заболел живот. По иронии судьбы начальство думало, что он симулирует. Мама была убеждена, что у него аппендицит и что ему на самом деле плохо. Она прорвалась сквозь охрану к начальнику этого конкретного солдата и с жаром начала доказывать, что ему срочно надо ехать в больницу. Она убедила командование части и поехала с ним. По ее словам, перитонит (он мог возникнуть, если бы аппендикс разорвался внутри) не случился только чудом, и солдата сразу забрали на операционный стол.

И вот эта амбициозная личность вернулась в родной город, где ее однокурсники-двоечники руководят отделениями, пишут научные работы и к ним выстраиваются очереди из желающих получить консультацию. Плюс, не надо забывать, что мама всю жизнь находилась в тени бабушки и прабабушки, состоявшихся врачей. Прабабушка так вообще была известным в городе стоматологом и почетным преподавателем мединститута. Маме похвастаться было нечем.

Тот период я помню как достаточно депрессивное время. Поздняя осень, затем зима. Мама целыми днями лежала в кровати, мы редко (я же простыну) гуляли – и единственным развлечением для меня была игра в куклы. Почти год мы провели в Твери, пока папа не нашел возможность забрать нас в Питер. Денег на съем квартиры у родителей не было, и мы довольствовались комнатой в коммуналке, принадлежавшей папиным дальним родственникам. Мне было шесть лет.

Очень удобным объяснением нереализованности стало то, что на руках у нее маленький ребенок, который неожиданно и очень серьезно заболел. Бабушки работают, а за дочерью нужен постоянный уход. Да что там! Как ее можно оставить одну в больнице? Какая тут работа? Зато можно продемонстрировать свои знания, споря с врачами о диагнозах и методах лечения.

Казалось бы, место жительства мы нашли, я уже достаточно взрослая, чтобы маме сидеть со мной дома, тем более скоро в первый класс. Есть время реализоваться в карьере, да еще и в Петербурге! Можно утереть нос однокурсникам с периферии, но тут подоспели новые трудности. Название им – прописка. У нас не было прописки в Питере. Этим мама объясняла невозможность устроиться на работу по профессии. Мне сложно с этим спорить: был 1995 г., а не 2021-й.

Впрочем, на работу попроще маму взяли: она устроилась соцработником. Как мне кажется, это ей не нравилось и она считала должность недостойной ее образования и опыта. Своему окружению мама рассказывала, что на работу, более соответствующую ее квалификации, она устроиться не может из-за меня. «Не берут! Маленький ребенок! Бабушек рядом нет, оставить не с кем. Она еще и болеет часто», – говорила мама.

На карьере соцработника вскоре тоже был поставлен крест. Однажды, когда я училась во втором классе, вместо мамы из школы меня встретила ее подруга. Она отвела меня домой, где мама лежала на кровати, а вокруг нее суетилась бригада скорой помощи. Забившись в угол, я со страхом наблюдала за происходящим. Тогда я не знала, что помимо всех сложностей моя жизнь будет окрашена еще и мамиными болезнями. Впрочем, немного забегая вперед, скажу, что в те моменты, когда меня надо было срочно спасать, лечить и искать у меня самые редкие и желательно несовместимые с жизнью заболевания, мамина болезнь отступала.

Тогда мне было восемь лет, и мне объяснили, что у мамы началась мерцательная аритмия. Это заболевание сердца, при котором предсердия сокращаются в хаотичном порядке, а не одно за другим, как положено. Если они вдруг сократятся одновременно, сердце может остановиться. Болезнь эта хроническая, на всю жизнь. Она не лечится, но подбираются поддерживающие лекарства, снимаются приступы – и люди с этим живут. Как я потом узнала, очень даже неплохо живут, полной жизнью. Но не моя мама.

Она провозгласила, что ее карьере конец, больше врачом она работать не сможет, а соцработником – и подавно, там же надо сумки с продуктами таскать. Она болеет, ребенок болеет, отец – бесчувственный чурбан, жалеющий деньги на лечение (как вы помните, мама любила антибиотики подороже). Тем не менее она самоотверженная женщина, которая, несмотря на невозможность работать по состоянию здоровья, живет без поддержки в чужом городе. Ее ребенок болеет, и чем дальше, тем тяжелее, запутаннее и сложнее, – но она все равно будет тянуть эту ношу, посвящая всю себя ребенку. Попробуете в чем-то упрекнуть такого человека?

Если подытожить, то моя гипотеза заключается в том, что маме очень хотелось внимания. Она не нашла сил, ресурса, уверенности в себе, чтобы реализоваться в карьере и получить это внимание благодаря профессиональным достижениям. Поэтому она решила, что получить его можно благодаря жалости окружающих и «подвигам», совершённым ради ребенка.

Когда я совсем недавно сказала маме, что она в моем возрасте (мне сейчас 34) жила за счет папы и бабушек, она возмутилась так, будто я сказала, что петухи мяукают. Хотя о чем я думала, когда говорила это? Мне уже совершенно очевидно, что спорить с ней бесполезно.

Психиатры отмечают, что нередко встречаются случаи, когда у одного человека есть и обычный, и делегированный синдром Мюнхгаузена. Я думаю, это как раз случай моей матери. Началось все с мерцательной аритмии. С того самого дня, когда я сидела забившись в угол и смотрела, как врачи колдуют над мамой, я начала жить с мыслью, что она может умереть в любой момент и я тогда останусь одна. Я часто прокручивала в голове, как буду жить и что делать, если мама умрет. Фильмы, в которых матери погибали, производили на меня большое впечатление. Прекрасный фильм «Мачеха» со Сьюзен Сарандон и Джулией Робертс был для меня самым страшным триллером. Все это подогревалось словами мамы о том, что кроме нее я никому не нужна и никому нет до меня дела, даже отцу. Без нее я ничто! Когда мне было десять лет, я буквально каждый день думала: а не умрет ли моя мама сегодня? Я представляла, как надену черную шляпу с большими полями и пойду рассказывать подружке и ее семье о трагедии. Я мечтала, чтобы мама дожила хотя бы до моих 18 лет.

•••

Каждое лето мы ездили к бабушкам в Тверь. Маму обследовали, как только могли. Подбирали лекарства, то одни, то другие. В итоге назначили очень дорогие. Однако, по маминым словам, иначе было нельзя. Однажды, пока я вместе с ней сидела в очереди на консультацию, мы разговорились с женщиной с постоянной формой мерцательной аритмии. Мне, ребенку, было непонятно, почему моя мама с периодическими приступами работать не может, а эта женщина очень даже может. Я задала вопрос маме. Ответ был невнятный, но именно такой я получала всякий раз, когда спрашивала, почему люди с той или иной болезнью живут полной жизнью, работают, путешествуют, а мама так не может.

– У меня другая форма! У меня не так, как у них, они могут, я нет. Если бы у них было как у меня, они бы тоже не смогли работать, – примерно таков был ее ответ.

Понятно, что он говорит о нежелании вообще отвечать.

Мерцательной аритмией, конечно же, дело не ограничивалось. Мама с жаром, с целеустремленностью и настойчивостью, сравнимыми с теми, с которыми люди пробиваются в бизнесе или строят карьеры, пыталась найти у себя рак. Я сбилась со счета, сколько раз в детстве мое сердце замирало от очередной новости о возможной онкологии у мамы… То она искала рак яичников, то ее родинка была похожа на злокачественную, то болел кишечник, то желудок, то грудь, то поджелудочная железа.

Один раз даже дошло до операции. Это была попытка найти рак матки. Врачи подозревали миому, которая с равным успехом могла быть доброкачественной и злокачественной. Как я поняла с маминых слов, они не были уверены, нужно ли делать операцию. Из-за лишнего веса и спаек на УЗИ было плохо видно, есть что-то или нет. Мама, конечно же, была уверена, что есть. У нее тянуло живот, были выделения на белье и еще целый букет симптомов (опять же, с ее слов). Так она оказалась на операционном столе. Когда ее разрезали, ничего не нашли, а миома матки, которая могла перерасти в рак, оказалась не более чем плодом воображения.

Безусловно, первый вопрос, который возникает: как так вышло, что здорового человека оперировали? Прежде всего, хочу сказать, что, как бы ужасно это ни звучало, для людей с синдромом Мюнхгаузена это в порядке вещей. Перенесенная операция – яркое подтверждение того, что болезнь настоящая. Для таких пациентов операционный стол не страшное, а скорее привлекательное место. В случае с моей мамой врачи сомневались. На УЗИ действительно не было видно, есть образование в матке или нет. Если бы мама ни на что не жаловалась, думаю, вряд ли дошло бы до операции. Однако она жаловалась, да еще как. При неоднозначном заключении УЗИ, обширном списке жалоб и желании самой пациентки лечь под нож операция состоялась.

Если бы меня на любом этапе жизни – в детстве, юности или уже после 20 лет – спросили, что я по этому поводу думала тогда, то я бы ответила, что безумно переживала за маму. В то время я словно была под чарами и, безусловно, верила всем ее словам. Когда у матери случался сердечный приступ, я бегала вокруг нее, исполняя желания, сидела дома, потому что «а вдруг станет хуже», и не позволяла себе радоваться, если очередной ее или мой диагноз ставили под вопрос. Меня словно накрывало черной вуалью, я жила как на войне, где каждый день мог стать последним, где каждую минуту надо быть готовой к смерти.

Глава 3
Два «мюнхгаузена»

Неужели вам обязательно нужно убить человека, чтобы понять, что он живой?!

Из к/ф «Тот самый Мюнхгаузен»

Сейчас в сети всплывает все больше реальных историй о делегированном синдроме Мюнхгаузена. Их не единицы, даже не десятки – сотни. Ситуация осложняется тем, что больные идут к хирургу, неврологу, кардиологу, терапевту – к кому угодно, но не к психиатру. Если какой-либо из врачей к нему направляет, «мюнхгаузен» просто меняет специалиста. В связи с этим говорить о статистике заболеваемости очень сложно.

О некоторых случаях рассказывают уже выросшие, как я, дети. Реже диагноз ставят матери еще маленького ребенка. Чем больше таких историй я читаю, тем больше убеждаюсь, что такая не одна, а еще – что со мной все в порядке, пусть даже я так поздно осознала произошедшее.

Первое место в мрачном рейтинге «мюнхгаузенов» занимает история Джипси Бланчард. Если говорить прямо, то, возможно, из-за нее только и заговорили о «мюнхгаузене» по доверенности – уж больно страшным оказался конец у этой истории.

Джипси жила со своей матерью Ди-Ди и, по утверждению последней, была очень больным ребенком. Эпилепсия, мышечная атрофия, непереносимость сахара, сильные задержки в развитии и еще целый список диагнозов. Джипси удалили слюнные железы и все зубы, у нее стояла питательная трубка, мать брила ей голову, утверждая, что волосы все равно выпадут от лекарств.

Ди-Ди скрывала от всех, в том числе от Джипси, реальный возраст дочери, подделывая документы. В итоге Джипси освободилась от контроля матери только в 24 года, но какой ценой! Со стороны Ди-Ди выглядела безумно заботливой мамой, которая посвятила всю свою жизнь больному ребенку. Люди восхищались ею (боже, как это мне напоминает мою собственную историю).

Погружаясь в историю Джипси, я понимала, что мне повезло. Ди-Ди была огромным авторитетом для дочери, мастерски ею манипулировала, совершая помимо физического еще и психическое насилие. Ради избавления Джипси пришлось пойти на крайность. Она убила мать. Строго говоря, нож в спину Ди-Ди вонзил бойфренд Джипси, но спланировали они всё вместе. К слову, с парнем Джипси познакомилась в интернете, тайком выходя в сеть, когда мать засыпала.

Этой истории посвящено несколько фильмов. Вначале я смотрела двухчасовое документальное кино о произошедшем⁸ (не рыдала в голос только потому, что дело было в аэропорту), а затем – сериал «Притворство»⁹, погружающий в историю очень глубоко.

Некоторые сцены цепляли меня настолько, что приходилось ставить фильм на паузу и восстанавливать дыхание, как после бега, хотя я просто лежала в кровати.

Например, в первой серии соседка делает Джипси макияж, чтобы порадовать ее. Как только девушка уходит, мать заставляет дочь умыться.

– Но, мама, мне так нравится! – со слезами в голосе умоляет Джипси.

– Смывай! – Мать непреклонна.

– Все девочки красятся!

– Ты не такая, как все!

Мне как будто перестало хватать воздуха.

Книги и фильмы стали моими проводниками к осознанию того, что у моей матери делегированный синдром Мюнхгаузена и что это болезнь. Через чужие, правдивые и придуманные истории я по крупицам собрала свою. В первый раз в жизни я видела все настолько четко, будто мой сломанный бинокль наконец починили. Думаю, без фильмов, книг, чужих историй, статей и очерков я бы не прозрела. Или это случилось бы гораздо позже. Именно поэтому я уделяю им так много внимания.

«Ты не все!» (ты больная), «Всем можно, а тебе нельзя!» (с другими все будет хорошо, а с тобой нет), «Не равняйся на других!» (потому что ты хуже), «Не сравнивай себя с другими!» (потому что ты ущербная) – и еще 33 варианта фраз, которыми меня пытались принизить.

Они безумно задевали меня, заставляя чувствовать себя неполноценной, сломанной, неспособной нормально жить, зависимой. С этих же слов начиналось мамино внушение, что я без нее ничего не смогу, что все достижения: от возможности дожить до текущего возраста до каждой хорошей оценки в школе – всё только благодаря ей. Без нее у меня ничего бы не вышло. То же самое говорила мать Джипси.

Я была готова отдать душу дьяволу, только бы стать такой, как все! После маминых внушений казалось, что мне ничего нельзя, что я действительно какая-то ущербная. Если я промочу ноги, то непременно заболею, да так, что с температурой 38 ℃. Если съем что-то несвежее, или жареное, или соленое, или копченое – отравлюсь, да так, что придется ехать в больницу под капельницу. Если буду быстро бегать, да и вообще бегать, у меня случится сердечный приступ. Если порежусь, умру от потери крови.

•••

Я смотрела, как в фильме Ди-Ди открывает шкаф, заставленный батареями баночек с таблетками, – и вспоминала целые корзинки и коробки лекарств, которые были в моем детстве. Мать говорит Джипси, что отказалась от всего в жизни только ради нее, и обвиняет в неблагодарности; уверяет дочь, что она совершенно не нужна отцу (который на самом деле звонит и шлет деньги на содержание Джипси, но та об этом не знает). Было невыносимое чувство, будто по моим шрамам, затянутым толстой рубцовой тканью, проводят ножом.

После просмотра последних серий у меня, словно дежавю, появилось ужасное гнетущее ощущение безысходности, накрыли воспоминания о долгих днях, проведенных без цели и радости дома. Я даже почувствовала запах несвежего постельного белья – именно так пахли мои детские воспоминания. Серию за серией я проваливалась в то время. Вокруг меня оживали эти тягучие, темные моменты, причиняя мне буквально физическую боль. Приходилось встряхивать головой, возвращая себя в реальность.

В тюрьме у Джипси взяли интервью. Меня зацепил вопрос: когда именно она осознала, что в ее жизни что-то не так? Девушка ответила, что это произошло в 19 лет. Она тогда задумалась, почему ей запрещено иметь друзей и оставаться одной. Ее случай – крайность. Она была совершенно несоциализированна, единственным авторитетом являлась мать, она привыкла доверять ей полностью и безоговорочно. Я задумалась: почему мне столь долго не удавалось прийти к мысли, что в моем детстве что-то было не так? Оборачиваясь назад, я вижу, что все в детстве было с привкусом страдания. Только если болеешь и мучаешься, ты достоин внимания, уважения и заботы. Более того, в картине мира моей матери любовь можно заслужить только страданием.

Поворотным для меня стало осознание, что вообще-то никто не любит страдания. Людям не нравится видеть рядом постоянно болеющего, ноющего, вечно в плохом настроении человека. Я сделала огромный шаг на пути к сепарации от мамы, когда разрешила себе не страдать.

После прочтения десятков статей и просмотра всех фильмов о синдроме Мюнхгаузена, какие только можно было найти, я задумалась: где сейчас я и где моя мама? Я живу в своей квартире с любимым человеком, 13 лет успешно работаю юристом, полностью себя обеспечиваю и могу себе позволить путешествовать несколько раз в год. Я вожу машину, пишу маслом и опубликовала уже три книги. У меня две замечательные собаки, каждая из которых неидеальна по-своему.

И да: я не такая, как все. Не потому, что я больная, ущербная и мне нельзя все то, что можно остальным, а потому, что я уникальна и особенна, неповторима – и больше нет такой другой. Если бы меня попросили придраться к чему-то в моей жизни, то я бы однозначно сказала, что ее омрачает лишь наличие мамы, потому что в свои 60 она находится там же, где и 30 лет назад.

До самой смерти бабушки она сосуществовала с ней в одной квартире. Сейчас она не работает, не выходит из дома, не путешествует, не имеет друзей или любимого человека. Вообще как будто не живет.

Чем дальше я отдаляюсь от нее, тем больше болезней у нее появляется. Мне кажется, как только она поняла, что не может мной манипулировать, как раньше, она переключилась на себя. Уверена, сейчас у нее прогрессирует именно синдром Мюнхгаузена, а не другие болезни, список которых обновляется еженедельно.

•••

Мне было 27, когда я развелась с первым мужем и мама поняла окончательно, что жить по ее сценарию я не намерена. Ровно тогда же у нее появилась болезнь Паркинсона.

Она уверяла меня, что этот диагноз ставится без обследования, болезнь легко определить по тремору рук и затрудненным движениям. Я недоумевала, почему такое серьезное заболевание так просто диагностируют, – но верила, потому что привыкла это делать. Только недавно я узнала, что для постановки диагноза требуется гораздо больше обследований, нежели просто визуальный осмотр врача.

Поняв, что мать сама сочинила себе диагноз, я начала вспоминать, как все начиналось. Я разводилась и, помимо всего прочего, конфликтовала с матерью. По ее словам, в разводе была виновата я и теперь меня, старую, никто в жены не возьмет, – ну и все в этом духе. Внезапно на фоне разборок и выяснений отношений мама предложила мне покататься с ней на велосипеде.

Крайне удивившись, я согласилась: неужели какой-то нормальный совместный досуг? Далеко мы не уехали. Она пыталась сесть и поехать, но все время заваливалась на одну сторону. Просила то опустить сиденье, то поднять руль, но ничего путного из этого не выходило.

Через неделю она объявила, что у нее, возможно, болезнь Паркинсона, а еще через две – что это точно она. В тот момент я не сомневалась, что так оно и есть. Теперь сомневаюсь. Не была ли история с велосипедом спектаклем?

Еще одним подтверждением того, что у матери синдром Мюнхгаузена, стала для меня история с лоперамидом. Мама начала жаловаться на проблемы со стулом около четырех лет назад. Когда я стала покупать ей лекарства, то поняла, что она постоянно пьет лоперамид, чтобы стул был один раз в неделю – так можно реже вставать с кровати. Я была в шоке. Только вдумайтесь: взрослый человек, сам врач (на минуточку), пьет лекарства от расстройства кишечника, хотя у него этого расстройства нет, – просто ради того, чтобы пореже ходить в туалет.

Однажды я наткнулась в социальных сетях на аккаунт молодого мужчины, больного Паркинсоном. Он много путешествовал и показывал всем, что даже с этим диагнозом не стоит ставить крест на жизни. Маму эта история совсем не вдохновила. Напротив, она начала убеждать меня, что у него какая-то другая форма, а в ее случае жить полноценно совершенно точно невозможно. Мама всегда утверждала, что якобы у нее все гораздо хуже, чем у других людей, больных такой же болезнью.

Паркинсона ей оказалось недостаточно. О том, что у нее уплотнение в груди, она заговорила примерно в 2018 г., но, в отличие от предыдущих случаев, почему-то не побежала к врачу. Просто рассказывала всем, что у нее рак и она скоро умрет.

Каждое мое путешествие мне сообщалось, что по возвращении я могу ее не застать. Учитывая, что путешествую я четыре-пять раз в год, слышала я подобное регулярно. Привело это все к прямо противоположному эффекту по сравнению с тем, на что рассчитывала мама: мне стало скучно от подобных бесед, я устала от громких, ничего не значащих слов.

За все это время она не умерла, имеет отменный аппетит, прибавила в весе, обладает таким же отвратительным характером и черным поясом по закатыванию истерик. Как человек, больной раком, она совершенно не выглядит. Я все чаще задаюсь вопросом: может быть, она так долго не шла к врачу, потому что боялась, что ее самопровозглашенный диагноз не подтвердится?

Чем меньше я реагирую на ее попытки вызвать во мне чувство вины, тем больше она злится. Случались отдельные эпизоды, когда она говорила – нет, вернее, орала, – что ненавидит меня, что я ужасный человек и что она родила монстра.

Я задаю себе вопросы: могу ли я что-то изменить сейчас, пока она еще жива? На что-то повлиять, что-то прояснить? Или, может быть, я действительно ужасный человек? Можно ли договориться с тем, кто уверяет, что мои воспоминания придуманные, что он пожертвовал своей жизнью ради меня и что я – неблагодарная сволочь? Договориться с человеком, у которого психическое расстройство? Может, и не стоит этого делать вовсе? Какие варианты поведения тут вообще могут быть?

Если в разговоре с матерью я пытаюсь припомнить что-то из детства, она утверждает, что такого не было, что я это придумала, что все было совсем не так. Только я уже не ребенок, я выросла, я могу постоять за себя, и на меня ее газлайтинговые чары не действуют.

Можно, например, давать ей то, ради чего все и затеяно, – внимание. Когда я только обнаружила открытую рану на груди матери, она категорически отказалась идти к врачу. Представьте себя болячку диаметром около десяти сантиметров, гноящуюся, кровоточащую, дурно пахнущую. Можете ли вы представить человека с такой раной, который считает, что это не повод обратиться за медицинской помощью? Я задумалась: что в моих силах сделать? Позвонила медсестре, которая раньше работала с ней, обрисовала ситуацию и попросила приехать. Мы вместе, в два голоса уговаривали мать пойти к онкологу. Весь вечер был посвящен ей, и – вуаля – она согласилась. Увы, этого хватило ровно на сутки. На следующий день мать позвонила в слезах и сообщила, что никуда не пойдет. Возможно, она ждала, что мы приедем опять, будем уговаривать, силой сажать в машину, но нет, этого не произошло. Можно и нужно ли заставлять взрослого человека лечиться? К врачу она не обращалась больше года. Только попав в больницу с коронавирусом, не смогла избежать осмотра, где и подтвердился рак.

Еще вариант: вести с ней диалоги, пытаться в чем-то убедить и переубедить, делиться в качестве аргументов воспоминаниями и эмоциями. Хотя этот метод тоже малоэффективен: эмоции будут обесценены, а воспоминания сравнены со сказками братьев Гримм.

Наконец, всегда можно выбрать себя. В какой-то момент, находясь внутри этой истории, я почувствовала, что мне жизненно необходимо сохранить себя целой, не покалеченной и не разбитой. Слишком долго я собирала себя по кусочкам и создавала свой внутренний мир, чтобы опять все потерять. Здоровый эгоизм. Вот только, чтобы жить с этим эгоизмом, с собой и с окружающими в мире, надо вначале справиться с чувством вины, социальными шаблонами и установками, которые заставляют ощущать себя бесчувственной сукой.

Не чувствовать себя так мне очень помогло осознание того, что мать вроде как еще жива, но на самом деле ее у меня уже нет. Это причиняло мне сильную боль, но помогло смелее и увереннее выбрать себя. Сейчас я не могу делиться с ней тем, что происходит у меня в жизни. Она как минимум это обесценит, а как максимум ей это будет неинтересно. Если случается что-то плохое, я слышу обвинения, что бросила ее. Например, когда при восхождении на вулкан на Камчатке я упала и сильно повредила ногу, она сказала мне что-то в духе: это был твой выбор, справляйся сама, из-за тебя мне теперь искать, кто нам с бабушкой поможет. Ей неважно, что у меня на работе, какие у меня достижения, ей вообще ничего относительно меня неважно, кроме того, когда же я приду ей помогать. Это меня уже не задевает, потому что я выросла и больше не жду одобрения матери, а живу той жизнью, которую выбираю сама. Впрочем, я сомневаюсь, была ли у меня вообще мама в общепринятом понимании этого слова.

•••

Моим личным адом стало то, что, несмотря на все это, мне приходится заботиться о ней. Мать отказывается от того, чтобы я наняла сиделку, и требует, чтобы я приходила перевязывать ее сама, поднимала с кровати, меняла прокладки и трусы. Получается, я делаю это для человека, который все мое детство совершал надо мной физическое и психическое насилие.

Я, словно канатоходец, балансирую на тонкой нити, которая удерживает меня на ногах. Подо мной бурлит лава из чувства вины, детских страхов, созависимости и социальных норм. Было сложно, но в конечном счете я призналась себе, что не хочу иметь ничего общего с мамой. Мне даже не хочется хоть чем-то на нее походить, и, если я вдруг использую ее словечки или ловлю себя на каких-то мыслях, которые созвучны ее убеждениям, мне становится не по себе, хочется выкинуть их из головы, выплюнуть – и рот с мылом помыть.

Временами я задаю себе вопрос: может, я все придумала, может, мне только кажется и я наговариваю на маму? В периоды проблеска, когда она находит в себе силы не предъявлять претензий, пока я делаю ей перевязку, перестилаю постель и собираю мусор, когда она даже говорит «спасибо» на прощание, – я начинаю думать: может быть, я слишком жестока? Это ведь все-таки моя мать. Следом вспоминаю улыбку матери Джипси и жизнерадостные фотографии самой девочки, а потом то, что за ними стояло. И меня отпускает.