Kitobni o'qish: «Баба Яга. Фрагменты о любви. Часть 1. На приёме у Бабы Яги»

Глава 1. Снежная и Яга

Пришла как-то Снежная Королева к Бабе Яге и говорит:

– Кай от меня ушёл. Увела его Герда проклятая. И никто! Никто меня не любит! – Королева даже реветь начала.

Бабуся, тот ещё психолог, ей и отвечает:

– Погодь! Не плачь, горемычная. Помогу я тебе. С тебя тыща за час. Договорились?

Снежная кивнула и села в бабкино кресло.

– Э-э-э, милая, двинь задком. Это моё кресло. Садись вон на диванчик. Мои клиенты на диванчике расслабляются. Фрейда, что ль, не читала?

Снежная Фрейда не читала. Она всё больше по Ницшам да Пастернакам. Но бабку ослушаться на этапе предконсультирования не посмела.

Бабка повелела диванчику перейти подальше от печки, и Королева спокойно и почти безвольно окунулась в мягкость дивана.

– Ну, болезная, на что жалуемся?

– Так я ж говорю, не любит меня никто.

Хотела бабка сказать банальное «а сама-то себя, милая, любишь?», но осеклась. Раз пришла за помощью, значит, любит.

– Когда ты впервые почувствовала, что тебя никто не любит?

– Сразу, как Андерсен меня написал.

«С Хансом я поговорю», подумала бабка. А вслух сказала:

– А что ты почувствовала в этот момент?

Снежная хотела заморозить бабусю за въедливость, но потом поняла, что кроме Яги ей никто не поможет. Кощей в оплату запросил её честь девичью, а европейские плату в еврах выкатили такую, что даже королеве в тягость. Придётся терпеть старуху.

– Что почувствовала? – Королева задумалась. – Холод, мороз и характер нордический. Так я думала, что так и надо. Я ж королева! Снежная! Все меня боятся. Бровью шевельну – все вмиг по струнке. Подбородком поведу – бегом дела делают. Боятся. Уважают.

– На кой тебе их любовь сдалась? Полюбят – порядку не будет.

– Их любовь мне не нужна. Слуги на то и слуги. Мне б душу родную рядом.

– А зачем тебе это?

– Холодно мне.

– А растаешь? Вон Снегурка растаяла опять. Каждое лето одно и то же. Бабка с дедкой уже умаялись лепить. Лучше б увнучили кроху из приюта.

– Им по возрасту не позволят.

Бабка хотела было посоветовать, чтоб шла к старикам внучкой или дочкой приёмной, да вовремя вспомнила: психологи не советуют, психологи спрашивают. «Тьфу ты! Баба Яга я, а не психолог!» Но советами сыпать не стала.

– Ладно, родимая. Кто и на кой тебе нужен?

– Я ж сказала. Родная душа.

– Души разные бывают. И родные тоже не одноликие. Вот те бумажка, перо, – бабуля жестом пригласила Снежную к конторке. – Пиши вверху, в самой серёдке: «На кой мне родная душа рядом?». Молодец, аккуратный почерк, – сказала бабуся, а про себя подумала: Хоть и острый слишком.

Снежная от похвалы зарделась. Не так, что бы в полный румянец, но лёгким сиренево-розовым налётом на скулах. И застаралась ещё больше.

– Та-а-ак, написала. Теперь дели на три колонки. В первой – «Вред от родной души». Во второй – «Способ нейтрализации»…

– Умертвить, что ли? Зачем мне заводить родную душу? Для игры «завела-убила»? Я ж не царица Тамара.

– Сошлися на свадьбу ночную, на тризну больших похорон, – процитировала Яга. – Ну, Тамарой тебе не быть. У тебя своя сила. А нейтрализовать можно и без убиения. Пиши в третьей колонке – «Польза от родной души».

Королева старательно написала. Без клякс и ошибок. Бабка выдала второй листок и продиктовала дальше: «Что я могу дать родной душе?»

– В смысле? И так понятно! Золото, бриллианты, Куршавель.

Бабка хмыкнула. Куршавель! Са-Феррадура – вот эталон. Но промолчала. Бабка умела молчать, от того и жила неведомо сколько. Иссохлась, правда, вся. Но это мелочи. Душа у Бабы Яги была молодая.

– Золото, брильянты нужны прилипалам твоим да служивым людям, а родной душе ты нужна. С твоей душой касанье. Ферштейн?

– Не позволю, чтоб к моей душе касались! Накасались уже сапогами грязными.

– А с этого места поподробнее, пожалуйста.

Здесь мы оставим сказочную парочку на время. Всё-таки конфиденциальность консультации никто не отменял.

Через полтора часа Королева, вся зарёванная, утиралась белоснежным рушником и всхлипывала на остатке.

– Спасибо, Ягуся. Что б я без тебя делала?

– Людей бы без разбору морозила. А сейчас выборку будешь делать. Ты, Королева, молодец! Мозги есть, душа, как оказалось, тоже. Ладно-ладно, не дёргайся. Всегда знала, что у тебя душа широкая. И Дед наш Мороз говорил. Хвалил тебя. Всё у тебя будет хорошо. Кстати, с ним поближе познакомься. Мужик он хороший. Неженатый.

Снежная успокоилась. Даже заулыбалась какой-то лёгкой светлой улыбкой из несуществующего в её жизни детства. Вздохнула глубоко, как бывает после хорошего плача. И спросила про оплату.

– Ну дык, два часа с тобой поработали. Две тыщи рублей.

– Тебе на карту?

– Не-е-е, налом. И сейчас.

«Знаю я вас» прочла в её глазах Снежная.

Королева оплатила счёт и вышла походкой женщины, которой предстоит большое, долгое счастье.

Глава 2. Леший и припасы

Баба Яга проводила гостью, припрятала деньги в шкатулку и пошла по хозяйству.

«На кой ляд мне рубли? Что я с ними в лесу буду делать?» Баба Яга скользнула взглядом по амбару, полному припасов, и повернула к курятнику. «Ладно, рубли – тоже деньги. Может, съезжу куда? Или ещё что?»

«Лешенька, ты тут?» – она мысленно позвала мохнатого друга. Леший откликнулся «тут» и перешёл на явный язык:

– Тута-туточки, родная. Как твоя первая гостья?

– Ладная получилась. Поговорили по душам.

– Не морозила тебя Королева?

– А что ей меня морозить? Девица она умная, толковая. Лешенька, а чегой ты с лукошком?

– Я те грибочков принёс.

– На кой? У меня и так ломится! Благодарствую, конечно, но куда мне столько? Уж и сушёнку распихала повсюду. Места нету больше.

– Я тебе ещё один амбар построю. И погреб скопаю. А ты пока на кухню отнеси. Этой зимой тебе много запасов понадобится. К весне бы чего осталось!

– С чегой вдруг?

– Слышал, как Снежная ушла довольная, значит, скоро и другие о тебе прослышат. Будешь принимать гостей отовсюду. Здесь сказки хоть и близко живут, однако ж и которые с ночёвками останутся. Кормить-угощать, привечать надоть будет. Да и я на твои разносолы любитель.

Яга застыла в удивлении. «Гости? Ладно. Гости так гости. Чему быть, тому пусть и будет».

«Вот и славно», – откликнулся Леший.

Весть о появлении мудрой Бабы Яги разлетелась сороками. Но гости пошли не сразу. Сороки и не такое могут настрекотать, надо ж проверить.

Первой пришла Пеппи Длинныйчулок.

Глава 3. Баба Яга и Пеппи

– Чего орёшь, как оглашенная? Туточки я! – Баба Яга вышла из-за печки. – Не тереби метлу! И ступу не трогай! Поставь блюдце на место, яблоко не про твою честь. Телевизор это мой. Ишь ты! Прятать от неё всё надо. Поди, не три года, девять уже.

Бабка ворчала на рыжую девчонку, у которой любопытства было два мешка и три пакета.

– У тебя, фру, тут так интересно! На моей вилле Курица тоже разного много, но ты, фру… Или ты фрекен? – Пеппи вдруг задалась вопросом о бабкином семейном статусе.

– Не твоё дело, пигалица, – по-доброму хмыкнула бабуся. – Чего явилась? Зелье какое надо от бурчания в животе? Или, может, отворот-приворот? С родителями приходи, детям зелья не даю.

– Сирота я.

– Не ври, рыжая. Папа у тебя король на негритянском острове. Да и вижу я, что не за зельем пришла. Надо чего?

– Снежная с Морозом счастье нашла, я тоже хочу.

Бабка вошла в лёгкий ступор.

– Ты ж маленькая. Ничо сделать не могу, Астрид тебя такой прописала. Тебя ещё столько детей и взрослых читать будут, не стану им картину мира портить.

Пеппи подошла к русской печке и стала водить пальцем по свежей побелке. Послышалось недовольное сопение и тихое бурчание под нос.

– Чё говоришь там? Печку мою не ломай. Знаю я тебя. Начнёшь с побелки, закончишь разбором кирпичей. Если любопытно, я тебя к Лешему отведу, он печник хороший, схему и технологию печки покажет. А мою не рушь!

Пеппи разревелась в голос. Яга опешила. Не ожидала от рыжей такого эмоционального выплеска.

– Садись, – легонько подтолкнула к диванчику, где недавно рыдала Снежная Королева. – Рассказывай, что случилось?

– Никто меня не лю-ю-ю-ю-юби-и-и-и-ит! – рыдания Пеппи усилились.

– С чего взяла? Тебя весь свет любит. О тебе читают на нескольких десятков языков мира. На шведской кроне твой портрет. Сегодня, милочка, можно сказать, день рождения у двадцатки. Аккурат первого октября вышла денюжка в двадцать крон с твоим с Линдгрен портретом. Ты знаменита больше, чем мы с Лешим и Кощеем вместе взятыми.

– И что-о-о? – продолжала Пеппи. – Что мне от этого? У меня мамы не-е-е-ет.

«Да-а-а, материнского тепла ей явно не хватает», подумала бабка. Приголубить её что ли? Или мамку из русских сказок найти? Наши то тёплые и душевные, девчонку полюбят всеми фибрами.

– Борща любишь?

– Не зна-а-а-а-аю-ю-ю-ю.

Бабка налила свежий борщ и пригласила жестом Пеппи к столу. Пеппи послушно поплелась обедать.

– Слезами борщок мой не соли. И так чуть пересола не случилось, – бабка осеклась. Не надо лишнего девке говорить, ещё раскусит, что пересол – неслучайность. Но Пеппи не русских кровей, да и занята своими рыданиями, не заметила. – Ешь-ешь, у меня борщ знатный. Рецепт многие хотят получить, да не каждому даден будет. Всё ешь, а не только воду булькай. Ишь ты, выбирает ещё! В свёкле сила красоты девичьей, а в луке – ум и здоровье. И мясо, мясо ешь, не вегетарианка, поди. Ребёнку мясо для проказ и шалостей велено. И мозгам. Ты хоть и ребёнок, а инфантильности лишней не надоть.

Пеппи хлебала сначала медленно и нехотя, но после пятой ложки понеслась со скоростью здорового ребёнка.

– Э, милая! Не так скоро! Жуй-пережёвывай. Я те, конечно, первую помощь окажу, но зачем провоцировать. Ешь смиренно и с достоинством. Ты можешь.

Может, её к Снежной отправить? На эстетическое воспитание. И этикету Королева обучит быстро. Если рыжая королевство раньше не разнесёт. Девчонка смышлёная, вкус есть, а развитие со стороны многонациональных культур не помешает.

Пеппи перестала рыдать. Доела борщ. И добавку тоже. Потом кисель с пряниками. Бабка гостей вроде и не ждала, но редкий день кто-нибудь не захаживал. А Леший и вовсе то на обед, то на ужин. Кулинарничать Яга любила, не только зелья варить. Ей дар хозяйки передала ещё её бабка, а той прежняя, и так до неизвестного колена.

– Так ты меня, фру-фрекен, консультировать не будешь?

– Я мелких кормлю, а не консультирую. Хочешь, приходи обедать по случаю. А хочешь, я тебя припеку.

Пеппи вскочила из-за стола.

– Чего вздумала, старая?! Я тебе не тесто, едой не буду!

– Глупая ты, несмышлёная. Припекают не для еды, а для здоровья. И для восстановления мамкиной любви. Лучше всякой бани и психотерапии для тебя будет. Хотя чё тя восстанавливать? – бабка мудрым глазом глянула ещё раз на Пеппи. – Мать тебя любила. И сейчас на том свете молится нордическими молитвами за тебя. Укреплять будем её любовь и силу. Короче, я те предложила, иди, думай. Можешь поспрашивать про припекание, погуглить. Вы ж щас продвинутые. А потом и приходи.

– Ладно, фру Яга, подумаю. И погуглю. А за обед спасибо! Вкусно! – Пеппи подумала было попросить рецепт, а потом решила, что тогда и повода приходить к Яге не будет.

– Я тебя в следующий раз щами накормлю.

– А что такое ща?

– Не ща, а щи, – фыркнула бабка. – Иди уже. А то если ты не уйдёшь сегодня, как же ты придёшь завтра? – хитро подмигнула Яга.

– Это моя цитата!

– Знаю. Я про тебя, милая, всё знаю.

Глава 4. Баба Яга и Колобок

Шум лесного ветра принёс Яге весть: в гости катится Колобок. «Этому-то что у меня надо? – думала Баба Яга. – Проживает большую интересную жизнь, весь в позитиве, с развитым речевым аппаратом и множеством социальных связей. Может, за борщом?» Хотя чуяла старая, ветер на тревоге замешан.

– Ладноть, дела переделаны, можно и гостей принять.

Круглый скоро показался на поляне бабкиной избушки. Молчаливый и задумчивый. В дом заходить не стал. Фобия, подумала Яга, он же из дому сбежал, зданий с печками опасается. Настаивать не стала, можно и на воздухе подышать.

– Чегой-то молчаливый такой?

– Едят меня.

– Всех едят.

– Ты вон несъеденная стоишь.

– Судьба у меня такая. Да и ты сейчас несъеденный.

Помолчали. Бабуся присела на сосновое бревно. Оно служило ей скамьёй для вечерней медитации и ночных одиноких грёз. Колобок прибоченился рядом на травке. Бабка не перебивала колобковое молчание, ждала, пока сам заговорит. Колобок тяжко вздохнул, подвигал бровями, поугукал и, наконец, выплеснул бабке своё колобковое горе.

– Понимаешь, Яга, от неминуемой смерти я сбежал, а в смертельную ловушку всё-таки попал. Жизнь моя короткая оказалась. Как этого избежать – не знаю.

– Короткая? Не наглей! Как избежать, говоришь? Давай по порядку, не всё сразу. Поначалу – о продолжительности твоей круглой жизни. С чего ты решил, что она короткая?

Колобок возмутился:

– А как не короткая-то? Суток не прошло! Умер юным и непорочным.

– А как хотел? Дряхлым, чёрствым и прожжённым? Не кипешуй, родимый, лучше ответь мне старой: если бы не сбежал, сколько прожил бы? У бабки с дедкой-то. А? Ты думаешь, они тебя лепили, как Снегурку? В качестве внучонка? На кой ляд им такой?

– Я уже понял, что не родные они мне люди, а пользователи. Для еды я им. Нет в жизни счастья и справедливости.

– Ну, то, что в тебя народ душу вдохнул – да, несправедливо. Но ты кондитерское изделие изначально, как ни крути. Так что свою миссию, малец, ты выполнил. Да ещё и неразумных деток тобой воспитывают, – бабка хохотнула.

– Как это?

– А так это. Совсем малых – мол, дети, нечего вам сбегать раньше времени, съедят. А юных – бегите, ребята, из дому, бегите! Мир посмотрите, ума-разума наберётесь, если успеете. Заодно и функцию свою выполните. По-нонешнему – предназначение.

– Какую функцию, Ягусь? Издеваешься?! – вскрикнул Круглый.

– Накормить страждущих. Я ж те говорю, ты хлеб. Тебя съесть должны были в любом случае, для того и пекли. Ты – выпечка домашняя, тебя съели бы тут же, с пылу с жару. А судьба тебе подарила путешествие, интересные знакомства и длинную, по меркам домашней выпечки, жизнь. Вот если бы ты был заводской булкой с добавками всякими от зачерствения, то тогда да, подольше. Только не жизнь это. Сейчас знаешь, как булки на витринах лежат? В плёнке и разрезанными. И вповалку. Что через гору собратьев и бортик витрины увидишь?

– Да нет же! Быть такого не может!

– Хочешь проверить? Не советую. Купят тебя несвежим, не доедят, в мусорное ведро выбросят. Будешь гнить и плесневеть.

– А приюти меня у себя.

– Спятил? Ты что ж, думаешь, у меня черстветь не будешь? Да и кто вместо тебя в сказке работать будет? Придумал тоже! – бабка взмахнула руками. – Ерунду какую-то городишь. Ну, подумай своей единственной частью тела. Тебе что, плохо было пережить все этапы своей румяной жизни? Что у тебя там свершилось? Давай, перечисляй.

– Ну, с окошка спрыгнул, да, весело было, азартно, – осторожно начал Колобок и посмотрел на бабку: то ли, мол, говорю. Бабка кивком подтвердила верность мысли. – Потом зайца встретил, песенку спел, сбежал от него – тоже круто! Потом, сама знаешь, волчара, медведь. Ну да. Нормально так. Солнышко, лес, птички. Разговоры, выступления, аплодисменты…

– Ну! А я о чём? Не жизнь – сплошное удовольствие! Можно сказать, все этапы взросления пережил. Детство, юность, зрелость. И ещё одно преимущество – повторение. День сурка.

Колобок непонимающе посмотрел на Ягу:

– Какой День сурка?

– А, да! Ты же не успеваешь ни фильм посмотреть, ни книжку почитать. Вкратце расскажу. Попал бедолага во временной оборот. Каждый новый день у него старый. Просыпается и попадает в одно и то же утро. Сначала бесится, потом бедокурит, потом старается. Короче, мудреет и взрослеет. Когда, наконец, познаёт главную мудрость, попадает в следующий день. Жизнь продолжается. Понял?

– И какую мудрость мне постичь? – нахмурился Колобок. – Как вырваться из этого круга?

– А как сюда докатился? Ты ж привычно бежал по дорожке, и никто тебя по дороге не слопал. Ко мне путь неблизкий, опасностей много. Как удалось? – бабуся хитро сщурила глаз.

– А я не привычной дорогой катился. Другую выбрал.

Бабка ухмыльнулась, мол, вот те, милок, и ответ.

Глава 5. Яга в поисках счастья

Так и жила Яга. Сменялись погода и сезоны. Шли дожди и снега. Ягуша принимала гостей на постой, когда те мимо проезжали, разговоры разговаривала, мудрые советы давала. Но вдруг загрустила. Сильно. На века. Оградила лес колдовством, чтобы не шныряли сторонние люди и всякие сказочные живности. И ушла в себя. Даже от Лешего. Тот запирал лес от сторонних, чтобы не беспокоили его подругу. И сам Ягу не трогал. Даже мыслью не появлялся и горностаем не оборачивался.

Грусть у Яги случалась нечасто. Но конкретно, сурово. Бабка становилась замшелой, тихой и малоподвижной. Свои выпадения из общественной жизни она предвидела и готовилась заранее. Муки побольше молола, чтоб не летать на зерновые поля. Весточку предупредительную близким и важным отправляла, чтобы не тревожили. И со спокойной совестью запиралась на все запоры.

Конечно, продолжала врачевать живность лесную. Этого нельзя было прекращать. Крылья подправить, простуду снять – кто за неё сделает? Леший часть дел у Яги брал на себя, но у него своих забот хватало.

Грустила Яга с толком. На пустяки не отвлекалась. То в грёзы впадала – для омоложения полезно. То в размышления – для мудрости. А иногда и петь начинала. В какую-то из своих грустей шаманила и пела горловым голосом, однажды так соловьём заливалась, аж птицы замолкли. Слушали бабкину грусть.

В этот раз обошлось без песен. Яга ходила. По избе, по двору, по лесу. Ходила неспешно и молча, всматриваясь в то, что каждый день уже сотни лет видела. А видела она на несколько уровней вглубь. Смотрит на шкатулку и видит её, как все видят. А дальше под лаком древесину, самую её серёдку. И руки мастера, и дерево, и поляну, где это дерево росло. Так всегда было. Во всей её лесной жизни.

В каждую грусть появлялся новый уровень. Это было привычно, к такому бабка была готова. В этот же раз Яга стала видеть, что предстоит каждой вещи, каждому строению, каждой веточке в лесу. У всего был свой срок и своя судьбина. Бабка принимала всё со спокойной душой. Даже тление избы.

«В зеркало надо глянуть, – подумала Яга, – судьбу свою узнать». Эта мысль приходила не раз, но обычного зеркала в доме не было. «И не надо». А чтобы и в глади воды не углядеть лишнего, оборачивалась рыбой серебряной и купалась в обличии щуки. Мудрая бабка знала, что судьбину строят, а не ищут.

Так и жила в грусти, не считая времени. Будто погружалась в глубины веков.

Но приходило время, Яга понимала – пора открываться. И одним вздохом снимала с себя вселенскую грусть. С плеч скидывалась оболочка тумана, глаза становились ясными, а лес оживал. К мудрости Бабы Яги добавлялся новый свет и сила.

Глава 6. Баба Яга и мужик из пластилинового мира

«Пластилином запахло, – недовольно подумала Яга. – Явился. Надо было ещё погрустить, может, мимо б прошёл».

Бабуся помотыжила ещё рядок своего огорода, сплюнула «что ж ты с ним поделаешь» и пошла в избу проверить, всё ли готово к приёму первого гостя после затворничества.

Проверила, вышла во двор и потянула воздух носом, глубоко и шумно. «Да, сюда идёт. Минут через десять будет. Ох, не люблю я пластилиновых мужиков. Может, заплутать его?». Окинула взглядом до десятых сосен. Всё тихо, хорошо. «А пусть! Приму. Надо ж начинать светскую жизнь». И приосанилась. Всё-таки какой-никакой мужчина в дом.

Мужичок оказался неказистый, плешивый и совсем никакой. Яга задумала было снова впасть в грусть, но взяла себя в руки, включила мудрость на «full» и сказала себе: «Не тестостероном единым жив человек. Пора за работу». Окатила взором мужичка «надоест – зажарю», а потом сурово пригласила в избу.

Мужичонка суетливо просеменил по крыльцу, потоптался у двери. Бабка подтолкнула в спину:

– Не боись, сразу не съем.

Через несколько коротких вздохов этого нелепого создания бабка рявкнула:

– Ты или заходи, или проваливай. У меня дел по горло. Чо пришёл-то?

Мужик осмелел, зашёл и, не снимая армяк, плюхнулся в кресло.

– Тьфу ты! Шо ж ты такой неокультуренный? Ладноть, шут с тобой! Рассказывай, какая нелёгкая тебя привела?

– Жена у меня.

– И шо?

– Грубая, некультурная и бьёт меня.

– Святая женщина! Я б убила б.

– Посылает меня.

«Жаль, недалеко. Хотя… До меня аж добрался. Видать, совсем припекло». А вслух сказала:

– Чем недоволен-то? Раз не уходишь, значит, терпишь, любишь? В интимном плане всё хорошо? Я, правда, не сексопатолог, но снять вопрос надо. Иначе к Лешему пошлю.

– А чо к Лешему-то?

– Он у нас по этой части. Я то травками да словом, а он по-мужски, примером да делом.

– Господь с тобой! Как это «делом»? Меня делом не надо, я жёнушку свою люблю!

– Точно не знаю, то ли на бабочках, то ли на лосях учит, но в обчем, милок, если по этому делу, то не ко мне. А ежели наладить морально-этические сферы отношений, слушаю, внимаю, впитываю твои словеса и боли.

Мужичонка облегчённо вздохнул:

– По морально… Морально… Моральноическому вопросу. Недовольна жена мной. Ёлку не срубил, сына не сладил, руки не из того места растут. Не хозяйственный я, говорит, непутёвый, бесхребетный, но ласковый. Терпит за ласку, бьёт за закваску.

– Пьёшь что ли?

– Да нет, – мужичок замолчал, о чём-то своём подумал и продолжил, – ну так, после баньки пол стопочки жена наливает. Про закваску – это так, в рифму. Да и говорит, что закваска моего нутра хилая, немужицкая.

Посмотрела бабка на него обновлённым взором и сразу всё поняла. «Мужик-то непростой. Дурачится от того, что места не нашёл. Довести его мудрым ходом? Или перед фактом поставить?»

Баба Яга скосила глаза на окошко, а там огород не докопан, кусты не подстрижены, кроты не шуганы. «Ой, чо это я? Кусты ни разу не стригла, и вдруг мысли шальные. Плохо на меня мужики действуют, ой, плохо! Надо избавляться от женатика».

– Так, молодой человек, всё с тобой ясно! Не своим делом занимаешься, не своей жизнью живёшь. Прекращай свои нелепые попытки грубым мужским ремеслом заниматься. Не смеши народ! Иди выполнять свою миссию. О как!

– Што за мися такая?

– Ой, дура-а-ак! – жалостливо протянула Яга. – Миссия – это цель твоей жизни. Дурацкой. Ну, какая есть. И жене скажи, что Баба Яга так и велела. Могу и справку дать, – окинула внутренним глазом светлое будущее мужичка. – Всё одно она тебе, хилому, не поверит.

Подошла к конторке, вытащила лист бересты и перо из коллекции Пушкина. Даром, что ли, с Ариной Родионовной в родственниках ходила? Написала размашистым, почти пушкинским почерком (других перо не исполняло) несколько слов. Подула на чернила и протянула лист мужичонке.

«Пластилиновый мужик уродился непригодным к сельской жизни. Не драть его за это. Любить и миловать. Пригодность мужика – музыка. На том заработок большой и регулярный будет в дом приносить. В шоу-бизнес не пущать. Подрядить в классику. Посему и быть!»

И ниже «Баба Яга».

Глава 7. Баба Яга и почтальон Печкин

– Хороший аппарат, – бабка окинула взглядом велосипед Печкина. – Кабы не ступа… Хотя… Куда на нём по лесным тропам? На ступе проще, да и ноги уже не те, педалями вёрсты наматывать…

– Тук-тук-тук! Это я, почтальон Печкин, принёс посылку для вашего мальчика.

– Дурень! Нет здесь никакого мальчика.

– А у меня и посылки нет…

– Ну и чо городишь? Проходи. Чай, блины? Самогоночки?

– Нее, я за рулём.

– А отвары? Крепкие и без спирту. Будешь?

Печкин помотал головой. Чаю с блинами, мол, в самый раз.

– Ну, блины так блины, – бабуся кивнула на стул у окна. – Садись. Чайком побалуемся. Чай у меня иван-чайный. А хошь с мелиссой налью?

– А всё одно. О, блинычики-то с творожком! Хорошо, а то я тормозок на полпути уговорил. Пока до тебя доберёшься, трижды аппетит нагуляешь.

Печкин окинул взглядом избушку. Уютно, хозяйственно, из крепкого бревна, что стены, что потолок. Мебель, хоть и старая, да крепкая. Печка недавно белёная, половики домотканые. Буфет с разномастной посудой, сундук кованый, диван потёртый. Больше всего книжный шкаф удивил, и книжки в нём, тоже разномастные.

– Ты про меня-то как узнал? – Яга оторвала его от созерцания интерьера.

– Колобок рассказал.

«Нате вам… Я-то думала, Пластилиновый. Ну да ладно. В следующий раз по полному тарифу с мужичка возьму» – пролетела Ёжкина мысль.

Баба Яга нет-нет, да и собирала информацию о распространении славы о её мудрости. Рекламу она не давала, но источники сарафанки знать хотела. Жила Яга долго, в последние лет двести несуетно. Народная молва в период её десятой молодости разнесла всякое про неё. Она не тяготилась репутацией, про себя знала больше, но всё же иногда прорывало, вот и спрашивала – откуда да что.

– Тебя, Печкин, свои не хватятся? Я ж тебя на ночь не пущу по лесу баландаться. У меня гостевая есть, – бабуля махнула в сторону неприметной двери. – Там переночуешь. В темноту не выгоню. А чой-то так поздно? Сумерки на пороге.

– Долго ехал. Ладно у тебя в лесу. Душевно. Да и по кочкам на велосипеде не всяко проедешь, – Печкин наслаждался кипрейным чаем и творожными блинчиками. – Где меня велосипед везёт, где я его. Заночую, коль не гонишь.

Похлюпали чаем, помолчали. Бабка подумала о странностях леса. То Королева на карете может проехать, то Печкину на велосипеде непригоже. Леший что ли шалит?

– Э-хе-хе! Да и кто меня потеряет? У всех все есть. А у меня только велосипед.

– Чой-то во всей деревне ни одного человека, ни одной родной души?

– Да вот и нет, получается. Телевизер да велосипед.

– А нужен ли кто?

Печкин тоскливо и долго посмотрел в окно. Сумерки сгущались тайной и сыростью. Нужен – не нужен?

– У меня работа есть. А для пенсионера работа – главная важность, – будто соскочил с темы работающий пенсионер. – Активный, значит, образ жизни веду. Пользу обществу приношу. Связь с внешним миром обеспечиваю. Спортом, опять же, занимаюсь. По гостям хожу. А что ворчу, так это роль у меня такая.

– А пришёл ты ко мне просто в гости? Чайком пожалиться да свежим воздухом подышать?

– В Простоквашино и чаю, и воздуха хватает. Хотя чай у тебя особый. Тут не поспоришь. Да нет. Колобок сболтнул, что ты проблемы его решила. Тоже хочу.

– Проблемы свои Круглый сам порешал, я тока по-новому их показала. Подход у меня такой. И платный. Знаешь об этом?

– Знаю. Труд твой уважу. Цену Колобок сказал, если не соврал.

Печкин с Ягой коротко обговорили тариф, и бабуля приступила к делу.

– Рассказывай, чой там у тебя? Какие такие проблемы?

Печкин помялся. Чуток подзавис на заоконной темноте. Потом туда же и произнёс:

– Боюсь я.

И затих.

Баба Яга выждала нужную паузу. Потом ещё немного. Успела рассмотреть тонкие длинные пальцы Печкина. И наконец подала версию:

– Чего боишься-то? Конкретику давай. Своего голоса? Не похоже на тебя. В сказке, чай, говорливый и въедливый.

– Неизвестности.

Печкин не стал обижаться на характеристики его образа. Привык уже. А время сэкономить решил.

– Понимаешь, Яга, боюсь, не нужен буду больше как почтальон. Интырнет всё заменит. Рухнут вековые традиции. Письма, телеграммы, посылки… А у них что? Мессенжеры, чаты… Тьфу! Нее, штуки удобные, тож пользуюсь. Но переучиваться мне поздно… – Печкин опять помолчал, налил горячего чаю из самовара. – Да и на кого учиться-то? Я ж свою почтальонскую работу люблю. Меня ж кажная собака знает.

– Едрит-мадрит. Печкин! Игорь Иванович, болезный ты наш! Что ж ты так распереживался? Ты ещё лет пятьдесят нужен будешь. Сказка-то прежней останется!

– Эх, бабулечка-красотулечка, ты разве ж не знаешь, что сказка тремя мультиками не закончилась? Её ж продолжили нехристи! Фух ты, господя! Я там… Да что я! Там все плоские и никудышные. Как лягушки препарированные.

– Ох ты ж! Ты откуда про лягушек знаешь?

– В школе учился. Да и летовал у нас профессор ботаники. Оттуда и знаю. Хороший мужик, интеллигентный.

– Мож, зоолог?

– Шут их разберёт. Может, и зоолог. У нас края ладные, всякие учёные люди на лето приезжают.

– Ну и чой-то ты решил, что почтальонская служба вымрет? – вернула нить разговора Баба Яга. – Из-за нового мультика? Кто ж его смотрит-то? Я вона от тебя тока и узнала про него. А до меня о хороших сказках вести в миг доходят. Тем более о мультяшных.

Печкин молчал, а Яга продолжила:

– Чой-то ты недоговариваешь. Смекалки у тебя хоть ложкой ешь. Тебя ни интырнет, ни космические технологии с толку не собьют. Не будет почты, тьфу-тьфу, ты ж придумаешь себе занятие. На твою пенсию прожить, конечно, не дожить. Но огородик, микрозелень, мож, того, баньку платную устроишь. Чего я тебя, деревенского мужика, учу? Сам всё знаешь. Ещё и столярничаешь, небось? Чую, повод у тебя другой. Не только проблемы с самореализацией. Говори, как есть. Не таи боль.

– Почему ко мне народ такой колкий? – вдруг без пазуы и предисловий быстро-быстро произнёс Печкин. – Обмануть норовит да хитростью взять.

– На-а-аро-о-од?.. – Яга протянула тихо и протяжно. – Иваныч, а ты про зеркало слышал?

Печкин глянул на Бабу Ягу, как на малого ребёнка.

– Дык бреюсь кажное утро. Конечно, слышал. Видел. Дома висит, – Печкин посмотрел на стены избы и нигде не увидел зеркала.

– Та нет. Я ж про ментальное зеркало.

– Ишь ты! На ментоле заваренное?

– Тьфу ж ты, едрит тебя за ногу! Духовное. Душевное. Психологическое. Оборотное. Тык, давай я тебе кино покажу.

Бабуля настроила поднос на передачу культового сериала про Простоквашино и на скоростном режиме прокатала до нужного эпизода.

– Вот, гляди.

До глубокого вечера прокатывала и возвращала Баба Яга мультик до ключевых эпизодов и спрашивала Игоря Ивановича: «Что наблюдаешь?», «А здесь?», «Туточки-то с какого боку колкость?», «А как лучше было бы не для сценария сказки, а для тебя?».

К ночи оба подустали.

– Понятно, – подытожил Печкин. – Сам виноват.

– Не тот итог, Иваныч, не тот. Понимаешь, роль у тебя такая. Ты её справно блюдёшь. Отсюда и харизма. Ты обаятельный, почти отрицательный, но всё ж положительный герой. В сказке быть таким. Благодарность автору, Эдуарду Николаевичу. И низкий поклон. Так прописать и столько вложить в твою сказочную душу! Вины твоей не наблюдаю. А вот для жизни… Коль хочешь в мире и радости жить с земляками, вне сказки роль эту менять надо бы.

Печкин посветлел. Бабка любила такие моменты. Тогда и ей светлее становилось. А через неё и всему миру.

– А как менять-то?

– А об этом, Штирлиц, мы поговорим с вами завтра. На свежую голову.

Глава 8. Баба Яга и Золушка

Золушка окинула взглядом комнату и вздохнула. Чисто, опрятно, негде свои умения применить.

Баба Яга заметила и взгляд, и вздох. Учуяла неладное, но по привычке промолчала. Пусть сама заговорит.

– Чисто тут у вас, бабулечка…

– Чисто. Мётел у меня много. Не тока для транспорта.

Золушка ещё раз вздохнула. И замолчала, как на веки вечные.

– А что? Чисто – это плохо?

– Нет. Хорошо. Только мне во дворце не хватает чего-то. Пришла к вам. Думала…

– Э-э-э, милая, думала, у меня грязно? Раз в лесу живу, так в землянке али в свинарнике? Тебе во дворце грязи не хватает?

– Дворец чистый, слуг много. Всё хорошо, а чего-то недостаёт.

– Ну точно! Грязи нет! – хохотнула бабка. – Да ладно те, не тушуйся. Тебе привычностей не хватает. Чем во дворце занимаешься?

Золушка поправила складочку на сером платье, опять вздохнула и стала перечислять:

– К балам готовлюсь, учусь новым па, хожу в мастерскую при дворце на примерки. На каждый бал у меня новое платье. Принц собачку подарил, с ней играю, гуляю, купаю, кормлю.

– И говоришь, недостаёт чего-то?

– Да, бабулечка, недостаёт, – Золушка совсем сникла. – Ничего не делаю, должна поправиться, а я только худею. Сначала счастлива была… Да и сейчас несказанно счастлива от того, что любимый рядом, но грусть-тоска всё больше гложет. Не пойму ничегошеньки. И зеркало не радует… Может, во дворце зеркала неправильные?

– Платье у тебя неправильное. А чего к крёстной не пошла? – Яга ухмыльнулась.

– Так я к ней и шла, а пришла вот к тебе почему-то.

Баба Яга догадалась, что сестричка её названная, Крёстная Фея, оправила дорожку от себя к Яге. Не волшебством надо с крестницей, а словом мудрым. Тайну Яга не стала раскрывать, а сменила тему.

– Ладно, милая, будем решать твою незадачу. Не буду тебя томить и выспрашивать, ты и так много чего рассказала. «А остальное я и сама увидела», – подумала Ягуся. – «Чай, не впервой тебя вижу».

– С чего начнём, милочка? С платьем али с танцев?

– Бабулечка, а с платьем-то что не так?

– Кто тебе его шил?

– Принцесса заморская подарила. Сказала, в знак дружбы между государствами. Сидит хорошо. Только немило мне в нём. А не носить нельзя. У меня таких платьев, знаете сколько? Целая одёжно-подарочная комната размером тридцать на тридцать лапок короля!

«Почти сто квадратов» – быстро прикинула Яга.

– Мда… Заморские-то завидуют твоей красоте.

– Чему завидовать, бабушка? Поблёкла я. Дворцовая жизнь – не моё.

– Так, горемычная, не плачь раньше времени. Сейчас всё справим, – бабка встала со скрипучего стула и направилась к сундуку. Золушка встрепенулась.

– Бабуль, нельзя исправлять. Обидятся, войском пойдут.

– А мы так исправим, что никто и не заметит! – бодро заявила Ягуся. Открыла сундук, глазом повертела и вытащила кусочек тканюшки, иголку с ниткой и медный напёрсток. Ножницы в ящике стола и так всегда лежали наготове к рукоделиям.

– У тебя, милая, воротничок кипенно-белый. Платье серое с желтинкой, мышачье. Уже тут они воюют. Платье мы оставляем, хоть оно и не делает тебе похвалы. А воротничок поменяем. Сошьём точно такой же, только для тебя, золотоволосой, из белого, да не белого. Золотистый шампань! Никто подмены и не заметит. Иди, переоденься в гостевой халат. Мне его заезжий хан подарил, – закатила глаза Баба Яга, вспомнив и хана, и лицо Лешего.

Золушка послушалась. Закуталась в тёплый халат из толстой махрушечной ткани, села на мягкий диван. Сначала чинно, а потом свернулась калачиком и уснула. Как-то быстро, то ли от бабкиной негромкой возни за швейными делами, то ли от волшебности и древности дивана.

Пока Золушке снился принц на ромашковом поле, Баба Яга быстро и точно поменяла старый воротничок на новый, чуток изменила крой платья, приготовила щей, испекла пироги, покормила курей и выспросила пажа на предмет дворцовых дел. Паж был с рождения личным ангелом Золушки. Незаметным и наблюдательным. Следовал за ней всюду, но в дела не лез.

– Что там творится, дружок?

– Скучает моя подопечная. Придумывает себе дела разные, да не ко двору они. Да ещё и помогать подвязалась всяким-яким. Спасающая душа. Пользуются фрейлины её светлой душой, ясным умом и доверчивостью. А уж как мачеха да сёстры названные нахально льстят. И просят, просят бесконечно.

– Манипулируют, значит… Понятно. И странно. Король же мачеху с дочерьми её прогнал из королевства?

– А Золушка, добрая душа, повелась на письма слёзные. Мачеха надавила на жалость. И на «я ж тебя кормила и поила, неблагодарная».

– Агась, и чувство вины, – Яга задумалась. Паж думать не мешал. Он Ягу хоть и редко видел, но повадки знал.

К сумеркам воздух стал менее вязким. Бабка хлопнула себя по ногам и со словами «понятно всё, дружок» резко встала. Сообразила котомку с пирогами пажу и отправила в неприметный домик на соседней опушке.

– Золушку отправлю домой, дам знать.

Паж, довольный встречей и гостинцами, ушёл по тропке, которая после каждого шага за спиной путника маскировалась травой-муравой. А бабулечка пошла будить девушку.

– Милая, вставай. Обед на столе, платье готово.

Золушка сладко потянулась, как кошечка в золотых лучах. Взгляд её упал на платье.

– Ах, бабушка! То же, да не то! Какое же оно стало!.. Красивое!

– Не забудь при встрече поблагодарить заморскую принцессу за щедрый дар, – серьёзно сказала Баба Яга.

– Да за что же? Вы ж его таким сделали! Вам спасибо пребольшущее!

– Не было б основы, не получилось бы красоты. Это от меня тебе подарок. А за консультацию возьму по полной программе.

– Конечно, конечно, бабулечка! Мне ёжик по дороге сказал, к кому еду, и тариф ваш сообщил. Я на полдороги поняла, что не к фее путь мой лежит. Но возвращаться не стала, ёж не советовал. Сказал, что вы лучше всякой феи, хоть и… – Золушка осеклась, подбирая слова помягче. – Хоть и немного сурово выглядите.

«Эх, а ёжу-то достанется. Впрочем, пусть болтает, что хочет. Гостью-то он мне подогнал».

– Ладно, давай за стол. Проголодалась я, да и ты поди ж.

Застучали ложками, щи у Яги знаменитые. Пирогов налопались, киселя наелись, чаю напились. И отвалились на спинки стульев.

– Уф! Во дворце вкусно, а у вас в тысячу раз вкуснее.

Бабуля зарделась. Любит похвалу, хоть и сурово выглядит.

– Спасибочки, золотая. Давай к делу.

– Ой, а кучер и лошади мои не кормлены, бабушка!

– Что ж ты меня за каргу старую держишь? Поены и кормлены. Ты пока мою избушку оценивала на чистоту, я мигом их приветила. Все отдыхают по чину. А чой-то понадобиться, Леший тут же появится, поможет, чем надо. Не отвлекаемся, работаем. До ночи тебе надо вернуться. Негоже, чтоб принц один ночевал.

Золушка успокоилась и села на диван. Тот уютно объял её, но усыплять не стал.

– Пошуршала я тут глазом, посмотрела душой. Холодно тебе во дворце и обманчиво. Так?

– Так, бабушка. А делать что?

– А что ты любишь, дитятко?

– Помогать. Шить. Вышивать. Ну, танцевать тоже люблю. Только когда одни танцы да балы, тоска набегает. Шить-вышивать некогда из-за них. Разговаривать тоже люблю, а пустые разговоры – нет.

Золушка продолжала и продолжала. Про просьбы придворных приблизиться к королю, про желание мачехи быть рядом с казной, про сестрины взгляды на принца, про их бесконечные ужимки и хихиканья… И как они всё время стараются быть рядом с Золушкой. И как принц из дворца на охоту сбегает от них.

– Бабусенька, может, я слишком нетерпелива? Может, надо ещё шире улыбаться, когда хочется плакать или зевать? И поговорить с принцем, чтобы и он терпеливее относился к сёстрам?

– А может, ты слишком терпелива? Слышала ли ты о личных границах?

Золушка покачала головой, мол, нет, в первый раз слышу. Баба Яга провела для неё ёмкий ликбез про двенадцать типов личных границ, зачем они нужны и чем чревато их нарушение.

Скоро Яга поняла, что хватит – сигналом стали глаза Золушки. Они расширились донельзя: «а почему я раньше об этом не знала?».

– Задание тебе на дом, золотая, – время поджимало, надо было закругляться. – Понаблюдай за собой. Сколько за день ты живёшь своей жизнью? Своя она тогда, когда ты чувствуешь себя не пешкой в чьих-то руках, а хозяйкой. Только не обманывай себя. И дневник не веди. Дворец, как деревня, дневник не там оставишь, быстро разлетится.

«Никакой ангел-хранитель не справится», – решила бабка. И добавила:

– Памятью тебя природа наградила, запомнишь. И второе задание. Подумай-порешай, как свои умения применить во дворце, да и в королевстве. Шить-вышивать ты умеешь. Работящая, добрая, светлая. Людей любишь… Как это соединить?

– Ой! А тут и думать долго не надо! Я в королевстве открою курсы шитья для страждущих. Как я раньше до этого не додумалась? А для мальчиков тоже надо что-то придумать. Бабусенька Ягусенька! У меня столько мыслей появилось! Столько можно всего сделать! У меня же и средства теперь есть! Что бесконечные платья для себя шить, если на одно такое можно целый класс построить? Да и принц не ограничивает. А тут доброе дело, он будет только рад! Бабулечка-красотулечка, а может, мне школу открыть?

– Открой, милая, открой. У тебя хорошо получится.

– Страшновато!

– Поэтому и делай. А чтоб дело не перегорело, присмотрись к людям. И во дворце есть живые умы и души.