Kitobni o'qish: «Не ложися на краю»

Name: Не ложися на краю
Author: Ольга Васильевна Рыбакова
ISBN: 978-5-6055533-5-9

Shrift:

* * *

Семейные застолья – испытание не для слабых духом. Все эти цветастые скатерти на расшатанном, но все еще милом и родном, столе-книжке оттенка светло-желтого лимона. Ножки-створки удерживают две половинки столешницы, по сторонам которой может рассесться бесконечное количество бабушек, дедушек, тетушек и дядюшек, братьев и сестер – родных, двоюродных, троюродных… да даже соседей – они же почти семья, девочка моя! Тетя Нина помогала накрывать на стол, когда ты родилась! На этот самый, лимонного цвета, святой вечный стол, где сейчас в хрустальных застенках томятся салаты, скучают закуски и рубиновым огнем под люстрой сияет вишневый компот. Ксю увидела это первым делом, еще из прихожей, пытаясь одновременно скинуть обувь, снять курточку, стряхнуть шапку, приговаривая: «Бабушка, я сама, сама, ну что ты в самом деле». Сквозь деревянную шторку-занавеску пыталась разглядеть, кто же там за столом. Подвески из полированных бусин сухо стукались друг о друга, напоминая звук, с каким щелкали счеты на прилавке старого магазина; волновались и дрожали, и разобрать лица никак не выходило. Двумя руками занавесь раздвинул дед, словно выныривал из моря – так же тряс головой, как если бы в уши попала вода.

– Это Ксюшка там? – скрипуче заорал и приставил ладонь рупором ладонь к правому уху. – Давай быстрее!

– Коля, отстань! – отмахнулась баба Даша, вешая на крючок Ксюшину куртку и прихлопывая по ней рукой, проверяя на прочность и морозоустойчивость. – Господи, пальтишко-то будто драное! Рыбий мех! Коля, уйди! Мы сами справимся!

Бусины снова пришли в движение: дед исчез. Бабушка обняла Ксю мягкими руками, уткнулась седой кудрявой макушкой ей куда-то под подбородок, зашмыгала носом и Ксю сама растрогалась, закрыла глаза и не стала смахивать слезы. От бабы Даши шел хлебный, булочный запах горячей муки, поднявшегося теста, золотых калачей, посыпанных маком. Да и сама она, как булочка, – круглая, маленькая, заполнившая собой всю небольшую прихожую. Она всегда так делала: входила в комнату и оказывалось, что ее много, что куда ни ткнись – везде она, смеется, говорит, блестит новыми бусами. Сейчас у нее на шее в три ряда янтарная нитка. Камешки маленькие, затянутые молочной пленкой – необработанные, только горит изнутри живой теплый свет, застывший миллион лет назад. Ксю смотрела на бабушку и не могла насмотреться, будто ни разу не видела эти ее черные глаза, ямочки на щеках, платье в мелкий сиреневый цветочек, шерстяные носки в розовых шлепанцах.

– Скоро вы? Ждем тут все, собрались, – снова высунулся дед.

– Отстань, Коля, – сказала баба Даша, не посмотрев в его сторону. Сложила руки в замок и прижала к груди. – Ишь какая красота к нам приехала, – спохватилась, взяла Ксю под локоть: – Ну пойдем, пойдем.

Дробно стукнули бусины деревянной шторки. Ксю не успела даже взглянуть в зеркало: как глаза, тушь не растеклась? Прическа? Смущенно провела рукой по голове, откидывая волосы назад. Улыбалась.

– Да тут все наши, – торопилась бабушка, вела рукой над головами. – Баба Настасья с Илюхой. Помнишь бабу Настасью? Тетя Катя, тетя Шура, дядя Дима – он говорил, что вы с ним недавно видались. Мишка… Мама Аксюта. Дедушка Петро. Вот Нина… Иринка обещалась подскочить.

Ксю посадили на высокий табурет. Баба Даша ее не представляла.

– Праздник какой-то? – робко спросила Ксю, оглядываясь за столом. Все засмеялись.

– Бери конфетки, – предложила большеглазая бабушка в вязаной коричневой кофте. Пододвинула вазочку с шоколадными, завернутые в голубые одежки, «Мишками на Севере». – Шибко вкусные.

Ксю спохватилась, соскочила с табурета.

– Я же тоже с конфетами!

Принесла из прихожей сумку, вытащила прозрачный кулек и посмотрела на стол: куда пересыпать? Оказалось, вазочек с конфетами на столе несколько. В центре, возле компота, красовалось большое плоское блюдо, полное с горкой насыпанных карамелек – мятных, лимонных, сливочных в бумажной, неяркой обертке. Разворачиваешь такую, а она еще к конфете прилипает, остается на сладком ребристом боку. Так и ешь. Тарелочка поменьше была с леденцами в полупрозрачных фантиках – больше всего барбарисок.

У Ксю в пакете нарядная «Красная Шапочка». Обертка желтая, с красным кончиком, с рамкой из зеленых листиков, где стоит девочка с корзинкой и букетиком полевых цветов.

– Оставляй так, в мешочке, – сказала бабушка Даша, пододвинула тарелки, чтобы освободить место. – Люблю «Шапочку». Хрустящая.

– Я люблю, которые с верблюдами, как их? – заговорила баба Настасья. – В чай две ложки сахару, молока и… желтенькие такие конфеточки. Солнышко там еще, верблюды.

– «Кара-Кум», – подсказала большеглазая бабушка.

– А я пирожные люблю, – ехидно сказала девушка, стоявшая, опершись на спинку дивана и постреливая по сторонам внимательными глазами. Она стояла прямо под круглой лампочкой и от того казалось, что над светлыми ее волосами золоченый ореол. Года двадцать три – двадцать пять, прикинула Ксю. – Чего вы начали? Карамелек хоть надольше хватает.

– Да так оно, Симушка, так, – вздохнув, согласилась тетя Шура и поправила брошку-цветок на зеленой кофточке. Ксюша и узнала ее по этой брошке – букетик золоченых незабудок, с детства ей нравились.

Симушка подмигнула то ли ей, то ли всем, плавно повернулась, вышла из-за дивана и оказалось, что она беременная. Живот только наметился, но платье, шитое явно еще на девичью фигуру, обтянуло, показало, все выдало. Теперь вздохнула чему-то бабушка Даша. Сказала в сторону:

– Коля, стул.

– Ой, – сказала Сима, махнула рукой и растворилась за деревянной занавесью.

– Нет у вас чупа-чупса? – тихо и тонко спросили Ксю снизу. Она опустила глаза. Девочка лет четырех в белом платьишке с маками застенчиво хлопала ресницами, с хитростью и вместе с тем с надеждой, поглядывая исподлобья.

– Таня! – воскликнула женщина от окна. – Горе ты мое! Возьми ириску!

– Хочу чупа-чупс, – капризно сказала Таня, но пролезла под столом и, оказавшись на диване, принялась деловито перебирать конфеты на большом блюде.

– Сколько лет? – спросила Ксю.

– Четыре года пять месяцев, – ответил с расстановкой одноногий дядя Паша и почесал себе нос. Поднял в воздух маленькую круглую стопку, сказал: – Будем! – и выпил одним махом, занюхал рукавом.

Ксю не стала больше садиться. Прошлась по комнате. Заглянула в соседнюю, отделенную от зала занавеской из нитей мелкого бисера, шелестящих, как вода. Там стояла в углу кровать на пружинах, на кровати одеяло в синюю с белым клетку, на одеяле подушка треугольником, крытая кружевной салфеткой. Здесь же ковер с оленями на берегу озера, вышитыми гладью, с желтой бахромой по бокам. Из таких ниток можно плести косички – Ксю заплела их штук сто за все время, что ей пришлось на этой кровати спать. На полу полосатый палас, прикрывающий старые паркетные доски. У стены узкий диван с мягкими поролоновыми подушками. Возле окна комод в три длинных, друг над другом, ящиками. Над комодом самодельная икона с бумажными цветами. Бабушка Даша сама делала. По комнате гуляет сквозняк: открыта балконная дверь. Снаружи ноябрь. Дождливо-снежный, промозглый, с холодным ветром, который быстро забирается за шиворот, холодит руки и голову. После разморенного тепла гостиной очень хорошо. Ксюша шагнула в комнату и очутилась в темноте и тишине. Звуки все выключились, будто не за занавеску зашла, а в другую квартиру. Постояла, давая глазам привыкнуть. Чихнула от дыма – сигаретный дух шел с балкона, щекотал ноздри. Ксю отодвинула легкий тюль, скрипнула дверью.

– А, привет, – равнодушно сказал коротко стриженный парень, едва на нее взглянув. – Ксюша?

– Ксю, – не согласилась она. – Мне так больше нравится.

– Как будто кошка, – усмехнулся парень. – Кс-кс-кс. Я Мишка.

– А, – сказала Ксю, решила пошутить: – Как медведь?

Мишка не ответил. Отнял от губ окурок, щелчком запустил его вниз. Рассыпались в воздухе, как крошечный фейерверк, искры.

Балкон у бабы Даши маленький, не развернуться. В деревянных рамках мутное старое стекло. Летом бабушка заставляла все цветами. Зимой хранила картошку и закрутки. Мишка стоял сейчас у открытого окна, повернув к затянутому облаками небу острый профиль. Сам в одной майке, бело выделявшейся в сумерках. Ксю подумалось, что так он похож на какой-то памятник, но Мишка шевельнулся, чихнул, прикрыв рот рукой, и иллюзия рассеялась.

– Ты с какой стороны? – попробовала снова завязать разговор Ксю.

– Надежды сын, – коротко ответил он.

– Ну, то есть кто? – все-таки уточнила Ксюша, приподнимая брови и уголки губ в доброжелательной и упрямой улыбке. – Ты мне двоюродный дядя? Троюродный брат? Четвероюродный племянник?

Мишка провел рукой по волосам, потер подбородок костяшками обветренных пальцев, посмотрел на нее.

– Все люди братья, – усмехнулся он, наконец, – особенно родственники.

Ксюша демонстративно уставилась на него в ответ, придирчиво оглядывая: вроде бы похож чем-то на дядю Ваню – размахом широких бровей, глазами; только дядя Ваня темненький, а Мишка светлее – волосы чуть рыжее, веснушки по скулам, по предплечьям рук. Да и нос у дяди круглый, курносый, как у деда Коли, а у Мишки с горбинкой, кончик носа острый. Фигурой он больше как дядя Дима – каким тот был на старых армейских фотографиях, подтянутым, «ладно сколоченным» – говорила бабушка. Подумав о бабе Даше, Ксю вспомнила и то, как они с ней усаживались за стол, писали с ней письма, чаще всего отправляли конверты в город синего озера, раскинувшегося как море, бабушке Арине, где просили передать от них «сердечный привет всей семье – мужу Василию, дочке Наде, внучкам Мише и Аркаше». Бабушка еще каждый раз заставляла ее добавлять внизу листа «писала внучка Ксюша», потом строго спрашивала – добавила? – Да – обманывала Ксю и быстрей сворачивала листок.

– Так ты тот, военный, – протянула Ксю. Мишка быстро взглянул на нее, открыл было рот и ничего не сказал, прислушиваясь.

В замершей тишине отчетливо послышался поезд. Стук колес разносился, как отсчет времени. Поезд подал тоскливый гудок, потом еще один. Колеса, касаясь тонких железных рельс, вели свою нехитрую песню, которая невидимой нитью прошивала насквозь, вела за собой. Затаив дыхание, Ксю и Мишка слушали этот мотив. Когда звук растворился вдали, они глубоко вдохнули и посмотрели друг другу в глаза.

– Уехать бы, – сказал Мишка. – Господи, как я хочу уехать. Знаешь, чтобы начать с чистого листа. Оставить все здесь.

– Почему же не уезжаешь?

– Как я семью брошу, – Мишка покачал головой, снова закурил. – У меня все здесь. Мамка, батя. Сестры, брат. Племянники. Не оставишь же их. Так, иногда, поезда наслушаюсь и выбираюсь, бывает, куда поинтереснее. Брожу там, гуляю.

– Можешь перемещаться? – у Ксю загорелись глаза. – Далеко?

– Так, – Мишка выпустил носом дым. Поразмыслил. – Да хоть куда, на самом деле. Одному скучно. С Митькой раньше выбирались, а теперь он мне говорит: оставь ты меня, дай посидеть спокойно, что я там вообще не видел? Я ему: Африку что ли видел? Пирамиды? Сфинкса? Уйди, говорит, со своей Африкой.

– Я видела сфинкса, – ляпнула Ксю и покраснела.

– Так это и правильно! – Мишка развернулся, обоими локтями уперся в деревянную рамку, запрокинул голову в небо. – Надо смотреть как можно больше, пока время есть. Слонов, небоскребов, океанов. Не всем же это дается.

– Слоны? – снова пошутила Ксюша.

Мишка встал нормально, усмехнулся.

– Да, слоны. Пойдем, не то простудишься.

В комнате на диване сидели маленькая Таня и Сима. Примеряли бусы из баб Дашиной синей шкатулки с треснутой крышкой. Ксю вспомнила, что уронила эту самую крышку об пол, и так было грустно, так жалко, когда та распалась на две половинки, что она безутешно рыдала, пока мама не склеила части прозрачным и крепким «Моментом».

– Мне, мне, – говорила Таня, наматывая на себя одну нитку за другой. Обвивались вокруг тоненькой шеи красного цвета пластмассовые бусины, черные ромбики гематита, деревянные звездочки, граненые шарики горного хрусталя. Все вместе походило на многослойное, странное и прекрасное ожерелье. Заметив, что Ксю смотрит, девочка выпрямилась и захлопала в ладоши. – Красиво?

– Очень! – Ксю присела рядом. Мишка повел глазами и прошел спиной сквозь стену, исчезнув с глаз.

Сима растягивала в белых пальцах длинную цепочку. Смотрела на Танюшку ласковым и беспокойным взглядом.

– Хочу бусики с ягодками, – доверчиво сказала Таня, поворачиваясь перед зеркалом, – и чупа-чупс.

– С какими ягодками? – спросила Ксюша, вытаскивая из шкатулки длинную гранатовую нить. Растянула ее на пальцах, показала Симе: – Это вот мои любимые. Я была готова их носить просто не снимая.

– С вишенками, – Таня обернулась и забрала у нее бусы, мимолетом коснувшись холодной маленькой ладошкой.

– Бабушка тебя звала, – скрестив над животом тонкие руки, медленно сказала Сима и блеснула глазами.

Ксюша подскочила и хотела повторить Мишкин трюк, но рука натолкнулась на обои и не желала идти дальше.

– Когда я уже научусь? – пробормотала она с досадой и под насмешливым Симкиным взглядом прошла через дверной проем в зал.

За столом по-прежнему сидели, и снова было удивительно, как всем хватает места. Баба Даша верховодила: деятельно раздавала тарелки под горячее, разливала компот, спрашивала, не надумал ли кто чаю и, казалось, делала это все одновременно. Дед Коля похлопал по дивану рядом с собой и Ксю села.

– Замуж-то собралась? – спросил дед, подцепляя на вилку длинный огурец из банки.

– Нет пока.

– Потом поздно будет.

Дед захрустел огурцом, а Ксюша почувствовала знакомое раздражение, начавшее подниматься внутри: замуж, дети, чего ты там хочешь, дурью маешься, вот и все. Нет, они с Данькой думали пожениться, но пока что не то чтобы копили на свадьбу или приличную совместную жизнь, пока что просто жили, потому что вдвоем было – нормально, приемлемо, удобно, понятно. Свадьба маячила рядом близким светлым пятном, Ксюша лениво смотрела платья и рестораны, прекрасно отдавая себе отчет, что это – на потом, на будущее, не сейчас.

– Не поздно, – сердито сказала она, – мне двадцать пять только стукнуло. Это еще детский возраст.

– Ну ну, – подначил дед Коля и многозначительно обвел глазами собравшихся за столом: послушайте, люди добрые. – У твоей бабки уже второй в эти годы на подходе был.

– Ой не ври, – одернула баб Даша, разливая горячий кипяток по кружкам. – Это Валентину я рано родила, а Ваньку в 26, Иринку и вовсе в 32, так старородящей и записали. Как вышло, так вышло, что тут года считать. Да и время сейчас другое, надо это учитывать.

– Одинаковое время, – упрямился дед, – просто рожать не хотят. О себе всё думают.

– Ну а чего бы о себе и не подумать? – вступилась тетя Шура. – Я вот застудилась вся по молодости, прожила, чай, без детей.

– Как это без детей? – спросил скрипуче дедушка с кустистыми бровями. – Ты племянников воспитала и низкий тебе за это поклон.

– Да мы же там всем миром, – покраснела тетя Шура, – сиротинушек. В один год и матери и отца лишились.

Громкий звон разлетевшегося вдребезги бабушкиного фарфора заставил всех привстать за столом и посмотреть. Неловко улыбающаяся Сима присела с уцелевшими на ее руках парой тарелок рядом с сияющими белыми срезами осколками и заметила в сторону:

– Хотела в сервант поставить. Как неудачно вышло.

Рядом ней опустилась на колени тетя Ира – Ксю не заметила, когда она подошла. Сдувая с глаз темную челку, белыми руками с крупными кольцами, она принялась составлять из осколков блюдца, как мозаику собирала. Ксю выбралась из-за стола, стала ей помогать.

– Вы хотите починить? – догадалась.

Тетя Ира быстро взглянула на нее серыми печальными глазами. Кивнула.

– Край к краю, – сказала, – цветочек к цветочку, листочек к листочку, это несложно. Вот тут каемочка золотая, мы с Валей, мамой твоей, тоже однажды этот сервиз уронили. Пыль протирали в серванте, вытащили всё – тарелки, чашки, блюдца. Так все и грохнули. Мама нам по заднице веником-то надавала, – тетя Ира повеселела. – Как у Жени дела?

Сима повела глазами, встала со своими двумя тарелками и прошла к серванту, по пути потрепав дядю Диму по плечу.

– Женя ничего, – сказала Ксюша, догадавшись, что они, похоже, снова не общаются, – повысили, кажется. Она теперь молодежный отдел курирует. Машину недавно купила.

– Пусть не гоняет, – помрачнела тетя Ира и хлопнула в ладоши. С хрустящим звоном разбитые тарелки начали соединяться, пока не выросла стопка совершенного целого, без единой царапины, сервиза. – Иди, посиди еще, я тут управлюсь.

Ксюша неохотно поднялась, вернулась на место рядом с дедом Колей. Вытянув губы трубочкой, тот дул на чай.

– Работаешь? – спросил, покосившись на нее с улыбкой.

– Да.

– Это правильно, – дед звучно отхлебнул из кружки, – это полезно.

– Уволиться хочу.

– А чего? – спросила тетя Шура, разворачивая карамельку. – Тяжело? Ты где работаешь?

– В рекламном агентстве, – неохотно ответила Ксю и сразу пояснила: – Визитки делаем, сувенирную продукцию, баннеры печатаем. Надоело. Думаю, продажи – это не мое.

– А что твое? – с ехидцей спросил дед, напомнив ей маму.

– Не знаю, – Ксю машинально захватила со стола конфету и зашуршала оберткой, огорченно кусая губы. Сами по себе такие вопросы были обычным делом, родственники постоянно их задавали. Ксюша давала себе зарок не расстраиваться, держаться спокойно, но не всегда получалось. – С людьми, может, работать. Организовывать что-то. Я Данькиной сестре со свадьбой помогала, – она уже поднесла конфету ко рту, да так и замерла.

– Вот она нынешняя молодежь, – вклинился дядя Дима, – работают в тепле, не голодают, а все им не нравится. В наше время выходной получил вовремя уже праздник. В семь утра пришел на завод, в девять вышел – ну что поделать, если надо.

– Да и как-то все успевали, – поддержала бабушка Настасья, – и скотину держать, и в огороде управляться, и на танцы бегать.

– Я всю жизнь на одном месте работал, – важно объяснял дед Коля тете Шуре, – не нравится, так что же делать? Где тебе медом намазано?

– Таня, положь конфеты! – беззлобно ругался дядя Паша. – Вот мать увидит! Пей компотик.

– Не хочу! – уворачивалась от стакана Танюшка и лезла под стол с барбарисками, шуршащими зелеными обертками.

Ксюша аккуратно опустила шоколадку на стол, повертела головой, вглядываясь в лица родственников, будто надеясь, что кто-то сдвинется в сторону, а за ним окажется Данька.

– Что ты, Ксюшенька? – заботливо спросила баба Даша, оказавшись рядом.

– Так, – Ксю похлопала по карманам, пытаясь отыскать телефон. В курточке, наверное, остался. Извиняясь, она встала из-за стола, начала протискиваться вдоль дивана. Бабушка Даша шла за ней, удерживая в руке графин, на дне которого влажно поблескивали вишни. Снова оказались в прихожей.

– Данька должен зайти, – через плечо говорила Ксю, встряхивая курточку. – Он зайдет, и мы к его дедушке пойдем, Григорию Владимировичу. Помнишь, я рассказывала? Григорий Владимирович на улице живет такой, с растительным названием. Полевая? Луговая? Постоянно забываю…

– Степная, – подсказал Мишка, стоявший у косяка.

– Точно, – обрадовалась Ксю и, наконец, ухватила скользкий бок телефона. – Она сразу ведет к площади Понтитова. Там еще памятник…

– Понтитову, – улыбнулся Мишка.

– Да, – закивала Ксюша и шумно, облегченно вздохнула, когда экран загорелся в ответ на нажатие.

– Так может вы бы пока погулять сходили? – баба Даша пристально посмотрела на Мишку. Тот пожал плечами и, взяв у нее графин, высыпал себе на ладонь горсть мокрых ягод. – Миша, в самом деле, сходите. Покажешь, что у нас нового.

– Ой, ба, – отмахнулась Ксю, прижимая телефон к уху. – Данька скоро придет. Вместе с ним и сходим.

– Да когда он еще придет? – баба Даша отобрала графин у Мишки и прошла мимо него на кухню.

Телефон молчал. Гудков не было. Ксю с недоумением смотрела на темный экран. Потрясла мобильник.

– Сети нет, – сказал наблюдавший за ней Мишка, сплевывая в свободную ладонь косточки от вишни. – Перебои какие-то. Может, правда пройдемся?

Ксюша пожала плечами и, не отвечая, ушла на кухню, к окну. Экран телефона совсем погас. Замерз – догадалась она. Давно пора купить новый мобильник, но здесь в памяти столько фотографий, паролей – все некогда сохранить отдельно. А зарядку, кажется, она не взяла. Данька еще говорил ей кинуть в сумку пауэрбанк, может быть, она и кинула – только в его сумку.

Ксюша подняла голову и увидела, что бабушка на нее смотрит.

– Да что ты, бабушка, – ей сразу стало стыдно. Приехала, часа не прошло, а она уже с телефоном. Ксю быстро к ней подошла.

– Ничего, ничего, – баба Даша вытерла кончики глаз вышитым полотенцем, – какая же ты уже большая, Ксюшенька, красивая такая. Глазами на прабабушку свою походишь, на мою маму. Она молодая померла, хорошенькая. Жить бы да жить. Времена тогда другие были. В ваше-то время, может, и выходили бы. А тогда – раз, родила меня и померла. Перекрестить только успела.

Баба Даша спохватилась, махнула рукой, мол, не бери в голову, нашло что-то, закружило.

– Билет-то на поезд где? – спросила деловито.

– Здесь был.

Ксюша вытащила из кармана свернутый пополам розовый билет.

– Надо за пропуском тебе не забыть зайти, – засуетилась бабушка, – а то не выедешь. Погоди, кликну Мишку. Проводит.

Задумавшись, баб Даша так и прошла сквозь стену, прямо в зал. Ксюша погладила обои в крупных пионах и пошла в прихожую убрать телефон на место. Засунула его во внутренний карман. Подумала, что Данька будет звонить, услышит механический голос «Абонент недоступен», все сразу поймет и поторопится. Когда Ксю застегивала молнию, задребезжал дверной звонок. От неожиданности она вздрогнула. Рука возле курточки замерла и все, что у нее получалось это стоять и слушать. Трескучий громкий звук шел сплошной, врезающейся в мозг, парализующей трелью. Ксюша встряхнулась и, чтобы прекратить его, скорее сделала шаг в двери, пытаясь нащупать замок, открыть, дать Даньке по шее за такие экспромты и обнять его, пожалуй, скорее обнять.

Звонок прекратился, но продолжал звучать в ушах, и Ксю на секунду замерла, чтобы убедиться, что стало тихо и ей это не кажется – замолкли даже голоса в зале. На своем плече она почувствовала чью-то легкую руку. Обернулась недоуменно.

– Подожди, – сказала Сима, аккуратно протискиваясь между ней и дверь. Она оказалась так близко, что Ксю почувствовала запах луга и чего-то такого ягодного, сладкого, и ярко перед глазами встало летнее утро, молочный туман, стелющийся тонкой ватой по влажной траве, росчерк в светлеющем небе далекой птицы. Сима повернулась к ней спиной, приподнялась на носках и заглянула в глазок. Чувствуя неловкость, Ксюша сделала шаг назад.

– Сима – это сокращение от какого имени? – спросила, сжимая ладонью ладонь.

– Серафима, конечно, – отозвалась девушка, все вглядываясь в стеклянный окуляр, не в силах разглядеть кто там – что там? – за дверью.

Ксю обняла себя руками. Медленно дышала. С ужасающей отчетливостью и холодеющими кончиками пальцев поняла – там не Данька. По коже прошел легкий мороз. Захотелось закутаться в большое одеяло, и чтобы пришла трехцветная кошка, посмотрела своими зелеными глазами-фонариками, разогнала темноту.

– Есть такие ангелы, серафимы, – сказала Ксю, со второй попытки снимая с крючка курточку и накидывая ее себе на плечи. – У них шесть крыльев. Врубель еще рисовал.

Сима опустила круглую заслонку и обернулась к ней. Смотрела.

– Там никого нет. Дети, наверное, балуются.

Ксю ей не поверила. Начала торопливо обуваться. Сима стояла, положив правую руку на узкую железную каемку у двери, а левую на свой живот, словно бы втянувшийся и не такой круглый. Согнувшись, Ксюша завязывала шнурки на ботинках, поглядывая на Симины ноги, обутые в чистейшие розовые носки, стоявшие на лоснящемся от грязи резиновом коврике. Выпрямилась.

– Ты все? – спросила Сима на опережение.

– Да.

– Мишка на балконе. Сходи.

Ксю сердито сощурилась, но подумала – ладно, пусть он ее проводит, расскажет что-то по пути, экскурсию в конце концов проведет. Она резко отодвинула деревянную занавесь, как была, прошлась по комнате, обогнула стол с родственниками, поглядывающими на нее поверх хрустальных салатниц, отодвинула бисерную завесу и снова оказалась в тишине и полутьме маленькой комнаты. Олени на ковре смотрели на нее ожидающе и печально, замерев в паре сантиметров над озерной гладью, навсегда забыв, зачем им сдались эти голубые шелковые нитки, почему так хотелось когда-то опустить к ним голову, чуя носом запах пыльной воды. Богородица на иконе – безыскусная, позеленевшая от времени, чуть повернула к ней Свой едва обозначенный лик, скрытый в тени бумажных цветов, скорбно щурила глаза-черточки. На диване поблескивали бусы, оставленные Танюшкой, сбегали вниз граненой, едва заметной, змеей.

Ксюша щелкнула выключателем, чтобы желтый свет скорее затопил комнату и рассеял все недомолвки, обличил фантазию темноты; но лампочка мигнула и потухла, не загоревшись. Единственный проблеск – жемчужный отсвет неба сквозь прозрачный тюль у открытой на балкон двери. Ксю шагнула туда и с облегчением увидела Мишку, распахивающего окно. Рассохшаяся рама отчаянно скрипела и жаловалась на такое резкое обращение, но парень не обращал на нее никакого внимания.

– Ты пришла, – обрадовался он, пододвигая трехногий стул к парапету. – Идем гулять. Смотри. Делаешь раз, – Мишка встал на стул и поставил ногу на оградку балкона. – Я бы перемахнул, но тебе так удобнее будет, да? – Мишка перекинул через стенку и вторую ногу. Теперь он сидел на узком краю, удерживаясь руками. – И вниз? Поняла? Делаешь два. Вниз.

– Прыгать? – уточнила Ксю, завороженно глядя на кроны деревьев у первых этажей, на макушки фонарей, блестящую от прошедшего дождя асфальтовую дорожку.

– Именно, это несложно, я поймаю, – Мишка развернулся к ней корпусом, посмотрел прямо в глаза. – Веришь мне?

– Верю, – сказала Ксю, но соврала.

Словно не догадываясь об этом, он ей подмигнул и ухнул вниз – вот только что был здесь, а теперь летит к земле, вытянув вверх руки. Мишка приземлился на обе ноги, даже ничуть не спружинил, просто встал, будто там и был. Он запрокинул наверх лицо и махнул ей рукой.

Ксюша потрогала рукой стул – шатается. Придерживаясь за край балкона, забралась на него, качнулась туда-сюда, рассматривая стоящие напротив стеклянные банки с вареньем. Малина, черника, крыжовник? Ничего не разобрать. Высунулась слегка в открытое окно, почувствовала на лице мокрый воздух, холодный ноябрь, бесконечную пустоту и испугалась. Подалась назад и уже начала падать, зажмурившись, успевая с облегчением думать, что окажется в знакомой полутьме, через которую пройдет назад, к обычной входной двери, сбежит по лестнице вниз, прикрывая рукой ссадину. Потом улыбнется Мишке, молча извиняясь, ведь он, конечно, прибежит к подъезду, чтобы попенять ей, что если она хочет стать в Березове своей, то надо и быть, как своя. Ксю подхватили чьи-то тонкие руки, обняли за талию, и в следующий момент она поняла, что падает, но только вперед, хотя вообще-то не падает, а летит, ведь вокруг ничего нет, кроме мягкого воздуха и присвистывающего ветра.

Ксю открыла глаза, чувствуя спиной теплую грудь, попыталась запрокинуть голову.

– Не вертись, – строго сказала Серафима, мерно взмахивающая огромными яркими крыльями, летящая вместе с ней.

– Мишка там, – Ксюша провожала взглядом Мишку, идущего, не торопясь, по дорожке, засунув руки в карманы брюк.

– Найдется.

Сима летела вдоль широкой дороги, плавно спускаясь, пока не оказалось, что дорога – это на самом деле река, темная и почти недвижимая, матово блестящая, текущая густо и тяжело. По берегам ее тянули к воде гибкие ветви развесистые ивы и плели свое колкое кружево многочисленные кустарники, уже облетевшие, похожие на то, какими их выделывают на гравюрах по металлу. Сима выбрала для приземления маленькую полянку у реки. Опустилась легко, разжала руки. Когда Ксюша обернулась, то она была уже совсем обычной – без крыльев и сияющих золотом глаз. Поглаживала свой живот. На улице, в каком-то лесном углу, без верхней одежды и обуви на нее было зябко смотреть.

– Какой у тебя месяц? – спросила Ксюша, расстегивая курточку.

Серафима переступила своими розовыми носочками, улыбнулась.

– Не надо, – ответила, угадав ее намерение, – мне не бывает холодно. Хотя у нас тут многие мерзнут, – она повела по воздуху рукой, разглаживая что-то невидимое, и вытащила из мерцающего небытия большой платок с красной каемкой по краю. Свернула его треугольником и накинула Ксюше на плечи, устроила под капюшоном. – Месяц? Четвертый. Отличный месяц. Самый лучший месяц. Мне он всегда нравился.

– У тебя уже есть дети?

– Да, два мальчика, – Сима села на землю, вытянула ноги к реке. – Муж говорил, хватит, больше никого не надо, а я говорила: как это никого? А девочку? Маленькую такую девочку. Дареночку. Качать ее будем, наряжать будем, в куклы играть, любить. Уговорила его. Радовалась, – она смотрела на воду недвижимым светящимся взглядом, – ты себе представить не можешь, Ксюша. Так и хожу все, радуюсь, нарадоваться не могу.

Ксюша опустилась рядом, чувствуя, как греет Серафимин платок.

– Я ведь мухлюю, Ксюша, – Сима положила на живот маленькую ладонь, и он начал уменьшаться, и платье стало по фигуре, – нам тут можно меняться, как хочется. Все выбирают время, которое нравится помнить. Как видишь, я делаю вид, что беременная. Останавливаюсь на улице, бывает, смотрю на небо, живот круглый глажу и слышу, как Ванька мастерит что-то во дворе, а мальчишки рядом с ним вертятся, кричат, и я могу дверь открыть, выйти к ним, обнять, и мы все вместе, и ласточка под крышу летит – птенцы там у нее. Счастье такое, до слез.

Сима повернула к ней голову и Ксю увидела, что лицо у нее спокойное, тихое, и легкая улыбка на губах.

– Счастья много в жизни, Ксюша, это я потом поняла. Березы шумят, мама колыбельную поет, на танцы позвали. Сама потом качаешь ляльку и напеваешь, как с молоком впитала, – Сима закрыла глаза, сложила руки перед собой и негромко запела: – Стали гули ворковать, стал мой мальчик засыпать, а баю-баю-баю, баю-баюшки, баю.

Серафима замолчала.

– Люли-люли-люленьки, – Ксюша сначала произнесла это не напевно, а просто, потом припомнила мотив: – люли-люли-люленьки, прилетели гуленьки, стали гули горкотать, стали думать и гадать…

– Стали думать да гадать, – подхватила Сима, – чем нам дочку воспитать? Чем нам дочку воспитать…

Они переглянулись с Ксюшей, улыбнулись друг другу и вместе закончили:

– А мы кашкой с молочкой, да сметанкой с творожком. А-а-а, люли-люли, бай-бай, бай-бай, бай-бай.

Ксю зевнула в рукав, рассмеялась, потерла глаза, почувствовав, что, в самом деле, сейчас бы лучше легла, уснула под колыбельную и шорох катящихся волн, и спала крепко, как в детстве, чтобы проснуться от того, как солнце щекочет нос, и от маминой руки, гладящей ее волосы: пора вставать, моя хорошая, пора вставать.

– С утра я открываю глаза, – сказала Ксюша, – смотрю на Даньку, думаю – спит. Завтракаю, потом на работу иду, еще куда-то иду, иду. Думаю – зачем? Что нужно, то? Куда я должна прийти?

– На Степную ты хотела, – Мишка прошел сквозь кусты и присел рядом с ними на корточки. – О, смородина.

Он легко поднялся и сорвал озябший лист с тонкой веточки, сжал в ладони. Ксюша услышала настойчивый запах мятого смородинового духа, горячего солнца, черной влажной земли. Огляделась: а вокруг лето. Небо отражается в реке, река в небе и всё от того в голубой прозрачной дымке. Блестит трава. На кусте горят бусины ягод в аккуратных маленьких гроздьях. Мишка упал навзничь под смородину.

– Я, знаете, много где успел побывать, – сказал, жмурясь на солнце, высвечивающем веснушки на его бледном лице, – везде по-разному люди живут. Места всякие бывают. Но я так скажу: лучше всего мне было в детстве, когда жара, мамка у окна вышивает, стрекоза мимо летит. Я смородину прямо с куста брал, – Миша поднял руку, – ел ее, кислую. А в груди так мелко-мелко замирало что-то, весело так как-то было, казалось, что всегда это все будет, и петь хотелось, и прыгать, и нырнуть глубоко под воду, плыть, пока воздуха хватит, в легких не заколет, вынырнуть потом, отдышаться и в небо смотреть. Облако-конь, облако-дом, облако-дым.

Мишка опустил руку. Сразу стемнело. Пропало лето, прошло. Только в ладони у него остался смятый лист. Он поднялся, отряхиваясь. Земля с легким шорохом сбегала с его рубашки, штанов, успев высохнуть на минутном солнце. Сима тоже встала, подняла за собой Ксю, по песчаному берегу подвела к реке. Вода закрутилась, повинуясь ее руке, мелко всплеснула, разошлась в сторону и стала окном. По ту сторону показалась поездная платформа, с серо-красным железным аншлагом станции-километра, за которым стояли пожухлые высокие сосны и худые ели, тихонько покачивающиеся, прислоняющиеся друг к другу макушками и что-то шепчущие. Проезжая такую станцию с мыслями: «Кто здесь выходит? Куда идет по тропинке от платформы? Что находит там, по ту сторону леса?», всегда возникает желание спрыгнуть со ступенек своей электрички, ведь только на электричках есть эти тянущие душу минутные безымянные остановки; и выйти однажды там и, хотя бы раз в жизни, узнать, что ты оставляешь позади.

– 67-й километр, – сказала Серафима со значимостью в голосе. – Вам нужно там выйти.

– Билет до конечной, – возразила Ксю, пытаясь расслышать, о чем же говорят деревья. – Что там?

– До конечной пусть едет Мишка, – глаза Симы снова вспыхнули золотом. Вода пришла в движение, плеснула прозрачно на лесное окно раз, другой, третий и платформа, аншлаг, сосны становились все бледнее, пока не исчезли совсем.

– Ты поедешь тоже? – удивилась Ксю, обернулась к брату.

Мишка пожал плечами.

– Я еще не решил, – прищурившись, огляделся. – Надо идти.

– Я домой, – сказала Сима, – мы придем проводить.

Ксюша ее обняла и поспешила за Мишкой по скользкой дорожке, тянувшейся блестящей полосой вдоль кустов. Скоро они вышли на широкий тротуар, освещенный ровным рядом фонарей. Заиндевевшие лужи приятно хрустели, когда случалось на них наступить, ломались белым льдом. Казалось – неверный шаг и упадешь, и вроде бы ничего в этом страшного, но падать – это не лететь по мягкому воздуху, а больно ударяться, потом неловко вставать, озираясь: видел кто? Мишка замедлил шаг, обернулся:

– Извини, я обычно один хожу.

– Все в порядке, – Ксюша пыталась быть бодрой. – Я тоже люблю быстро ходить. Просто скользко.

– Тут самая короткая дорога.

Перешли пустынный перекресток большой дороги и оказались во дворах. Ксю смотрела на панельные пятиэтажки, окружившие их, взявшие в плен. Почувствовала, как становится трудно дышать, будто кислород заканчивается, испаряется из ее легких. Все эти простые фасады, расчерченные на одинаковые прямоугольники; эти аляповатые своей разноцветностью и неоновыми вывесками торговые центры продуктовых и мебельных, поглядывающие вокруг с равнодушным самодовольством; эти желтые барьерные ограждения, уже выцветшие и облезшие, хотя зима еще не успела начаться. Выступающие из студеного вечера здания и их окружение казались буквальными, утверждающими себя, выросшими прямо из серого асфальта: плоть от плоти бетона и алюминиевого композита – вечные при хорошем уходе. Безмолвные свидетели бесконечной тоски.

– Не люблю хрущевки, – призналась она, обегая глазами ровные ряды окон. – Город из-за них такой печальный. Непритязательный.

– Какой-какой?

– Такой, которому ничего не надо. Ни на что не претендующий. Знает, что все так себе, но лучше делать не будет. Смотри, как близко стоят друг к другу. Балконы все одинаковые, под копирку – белый пластик, выступ под цветы и кошек, отделка вагонкой, сушилка для белья. А внутри, я тебе обещаю, – Ксюша развернулась и пошла спиной вперед, – внутри у нас шкафчик для всяких инструментов, банок и забытых игрушек, на полу стоит велосипед или снегокат, а в одном из углов гантели.

– А цветы? – мягко спросил Мишка.

– Цветы зимой на кухонных подоконниках, – Ксюша пошла, как положено, – кошек, правда, выпускают погулять, но они быстро возвращаются.

– Что насчет пепельниц?

– Не существует. Это наглядно показывают лужайки под окнами.

– Камень в мой огород? – понял Мишка.

Ксюша показала ему язык и продолжила мысль:

– Шторами только и отличаются эти окна. Еще посмотри вокруг: всё в проводах. Электрическая сеть, а мы и рады. Нам только, чтобы светло было, плита работала, Интернет. Цивилизация, куда ни кинь.

– Это все так, – задумчиво сказал Мишка, поднял руку и повел над домами, – лепнины нет, эркеров, атлантов. Смотришь и вроде одно и то же. Где красота-то? Архитектурный изыск, какой-никакой? Хоть бы картинку что ли нарисовали. Граффити, во. Только не такое, как на заборе, а художественное. Вот я иду мимо, смотрю вокруг, люди мимо бегут, звякают в пакете то ли минералкой, то ли соком, а может и водкой, что скрывать. Потом там за окнами думают чего-то, говорят, живут. А я иду и смотрю, какое над всем небо. Ты тоже приглядись.

Ксюша с неохотой посмотрела вперед на просвет между домами, где расходился оранжевый закат, подбитый розово-лиловой полосой горизонта. Свет заходящего солнца бронзой горел в каждом стеклопакете бежевых панелек, заковывая их в сияющие доспехи, и это было, пожалуй, красиво и грустно. Перед тем как наступит ночь, бывает, появляется подобное чувство – того, что все заканчивается, как этот день, и поделать с этим ничего нельзя – нужно просто смотреть.

– Людей нет на улицах, – заметила невзначай Ксю, стряхивая с себя мысли, что принес закат.

– Все на крышах, – беззаботно ответил Мишка и предложил: – Давай тоже повыше поднимемся, – и запрыгнул на ближайший фонарь, встал, балансируя на узком плафоне.

– Я так не умею, – напомнила Ксю и не почувствовала от своего признания обычной неловкости от того, что здесь все могут что-то интересное, кроме нее.

– Ты попробуй, – Мишка приземлился рядом с ней. – Представь, что у тебя на подошвах пружины или, что когда ты поднимешь руки вверх, то полетишь. У нас тут ограничений нет. К этому тяжело привыкнуть, но все может быть. Давай, держи меня за руку. Повторяй за мной: я могу ходить по небу.

– Я могу ходить по небу, – она засмеялась, крепко сцепив с братом пальцы.

– Делаешь раз…

– Ну это уже можно не повторять. Поднимаемся по лестнице.

Ксюша смотрела в Мишкины глаза и видела, что они серо-голубые, отливающие озерной гладью и сном, и поднималась за ним ступенька за ступенькой. Казалось, под ногами упругий тонкий батут, который вот-вот порвется, но Мишка держал ее за руку и двигался дальше, а она просто шла за ним. Только ступив на крышу, Ксю поняла, что они в самом деле прошлись по воздуху.

– Класс! – она захлопала в ладоши, в восторге подпрыгнула и попыталась зависнуть, но ничего не вышло.

– Пойдем займем место.

Крыша была заполнена людьми – в основном молодыми. Разговоров, на удивление, велось мало. Кто-то сидел на краю, кто-то прохаживался туда-сюда. Ксю шла за братом, стараясь ни с кем не столкнуться – это требовало ловкости: некоторые возникали прямо из воздуха и, невозмутимо подмигивая, оглядывались и спешили дальше. Один молодой человек, хлопая большими крыльями, залетел на крышу с рыжим шпицем. Отпустив собаку, он одернул задравшуюся футболку, а крылья пропали.

Мишка прислонился к бортику по соседству с девушкой в черном пальто поверх зеленого платья в клетку.

– Здравствуй, Лида.

Девушка обернулась, и улыбка засветилась у нее во всем лице.

– Миша, ну какой ты молодец, что пришел! – Лида его обняла, и Мишка осторожно обнял в ответ, положив подбородок на узкое ее плечо и закрыв на секунду глаза. По всей его позе, усталой печали, тенью отразившейся на лице, сжатым в нитку губам, Ксю поняла: что-то не так. Он открыл глаза и выпустил Лиду из рук и принял насмешливый вид.

– Это Ксюша, – показал на нее рукой. – Мы с ней родня. Я привел ее посмотреть на закат.

– Я Лидия, – важно сказала девушка, перекидывая через плечо длинную темную косу, – это вы хорошо придумали. Знаете, Ксюша, мы часто сюда поднимаемся. У нас тут у каждого есть любимая крыша. Нам нравится эта. Здесь просторно. И мы с Володей живем неподалеку. Мы с Мишей старые друзья.

– Со школы? – успела спросить Ксю.

– Да, мы учились вместе, – Лида живо обернулась к Мише, и тот согласно кивнул. – А с Вовой вы служили только, до этого не встречались?

– Да.

– Ксюша! В Берёзове лучшие крыши во всем мире! Я, когда сюда приехала, Миша меня первым делом потащил на крышу. Я еще, знаете, была немного расстроена, переезды всегда давались мне нелегко. Володя всю жизнь надо мной смеется по этому поводу, – Лида взмахнула кистями рук и повела глазами, намекая, что у каждого свои странности. – А Миша меня на вокзале встретил, родители тоже…

– Вы одна приехали? – показывая, что следит за нитью разговора, зевнула в кулак Ксюша.

Лида в замешательстве перебросила косу через другое плечо, хлопнула ресницами, посмотрела вдаль, видимо, припоминая вычурные часы вокзала, гулкий перрон, перестук отправлявшегося с третьего пути поезда.

– Да, – спохватилась она, – сначала я приехала, попозже Володя. Так вот, – Лида взяла Ксю под локоть и развернула к закату, – не забывайте смотреть. Мы чемодан мой на квартиру закинули и сюда. Я села, реву, слезы по щекам размазываю, вроде и рада, что приехала – семья тут вся моя, не виделись давно, но и по дому как-то скучаю.

– Вы не любите переезды, – вовремя подтвердила Ксюша, глянула вперед и забыла все слова: Березов лежал перед ней весь, как на ладони, превратившись в сказочный город из стеклянного шара. Низко плывущие облака достраивали шпили и башни плоским кровлям панельных домов, а в синеватом полумраке разноцветно, холодным и теплым светом, горели окна. Закат теперь заливал все небо прозрачным огнем и, вторя ему, вспыхивала пламенно река, продолжая свое неторопливое движение.

– Не люблю переезды… – Лида оглянулась на нее с заблестевшими глазами, покачала головой, – Красивый у вас платок. А Миша тогда и говорит: ладно тебе, Лидка, закат же везде наступает – и там, где мы сейчас, и там, откуда уехали.

Лида положила руку ему на плечо и внезапно показалась очень-очень взрослой – ссутулилась, погрустнела, вздохнула.

– Привет, Вовка, – гася окурок о парапет, в сторону сказал Мишка.

Из воздуха соткался парень лет около тридцати, в синей рубашке под серым пиджаком, светлых брюках. Смущенно улыбался тонкими губами, смотрел виновато.

– Есть сигаретка? – пожал Мишке руку, обнял. Протянутую папиросу курить не стал, помял в пальцах, засунул за ухо. – Да, такие дела, брат.

– Это Ксюша, – бесцветно представил Миша и отвернулся, делая вид, что заинтересован догорающим небом.

– Я очень рад, – Володя поклонился, обнял одной рукой жену и показался Ксю приятным и даже чем-то похожим на Даньку, когда он был чем-то захвачен и торопился скорей рассказать. – Мишка, мы уезжаем.

– Я понял.

– Поехали с нами, – предложил Вовка.

– Правда, Миш, – поддержала Лида. – Поезд ночной, успеешь собраться. Времени предостаточно. Купе одно попросим, будем сидеть всю дорогу, вино распивать – мы гранатовое взяли, южное, отличное вино, вспомним молодость. Начнем все заново. Ну, может жизнь нас снова раскидает, но попытка не пытка. Надо попробовать.

– У вас тоже на четыре шестнадцать состав? – спросила Ксю, вытащив свой билет и разглядев там время.

– Да, этот, – кивнул Володя.

– Нам же еще пропуск получать, – хлопнул себя по лбу Мишка. – Идем скорее искать твоего ненаглядного, а то осталось-то тут.

– Мих, давай помогу, – Володя тоже заволновался, переводил взгляд то на Мишку, то на Ксюшу. – Чем помочь, скажи? Пока мы здесь. Я всем, чем смогу, всем, я… – он расстегнул пиджак, захлопал себя по карманам, – Давай позвоню Тимохину, чтобы вас дождался.

– Да ты чего, – удивился Миша, – я и сам могу.

– А ищете-то кого?

– Даньку, – ответила Ксю, – мы с ним к его дедушке приехали. Он на улице Степной живет.

– Рядом с памятником, – посмотрела на нее Лида.

– Понтитова, рядом с памятником Понтитова, – слегка раздраженно сказал Мишка. – Туда сейчас и пойдем.

Володя неожиданно взял Ксюшу за руку.

– Мишка мне жизнь спас, – серьезно сказал, – да и не только мне. Я уже думал – отбегался, последние минуты дышу. Во все глаза смотрел: трава-то какая, травинки все эти, муравьи. Один схватил иголку, потащил, в муравейник, наверное, потащил, куда еще-то, подпорку там сделать или погрызть, может, хвоя же полезная, там бор недалеко был, оттуда иголку-то поди и принесло; я на него смотрю, думаю, все мы муравьи тут, под солнцем ходим, банально так думаю, конечно, это Мишка стихи какие-то все время читал, звезды считал по ночам, я даже письма его просил со мной писать, красиво у него выходило. Смотрел я на траву, зеленая, густая, жалко ее кровью заливать, отравится земля, не вырастет ничего больше, а там дальше пшеничное поле, Господи, прости, колосится на ветру. Душу защемило, а Мишка встал вдруг в полный рост.

– Ну хватит, – оборвал брат. – Было и было. Встал, лег, зачем ей это. Не надо. Позвони лучше, правда, Тимохину. Вдруг я не успею.

Ксюша хотела возразить, что она бы послушала эту историю, но Мишка уже пожал руку товарищу, обнялся с Лидой, и кивнул ей следовать за собой. Ксю успела только помахать рукой. У парапета, где ждал ее брат, она оглянулась – Лида и Володя стояли, обнявшись, смотрели им в след.

Мишка взял Ксюшу за руку.

– Спускаемся по лестнице. Делаешь раз…

В этот раз, прыгая по упругим воздушным ступенькам, Ксю даже успела посмотреть вниз и немного обмереть от восторга. Высота была не та, чтобы казались игрушечными детские городки, качели, скамейки, редкие машины и кусты у дороги, но все равно выглядело это чуть иначе, а сама способность ходить вдруг по невидимой смеси азота и кислорода, пригодной раньше только для дыхания, завораживала. Ксюша поймала себя на том, что получает от этого удовольствие. Внутри воцарились мировое спокойствие и тишина. На краю сознания мелькнула мысль, что если она даже и сорвется сейчас, полетит вниз, то просто разобьется на осколки, и придет тетя Ира и соберет ее, как мозаику, как странный пазл своими белыми пальцами, и будут блестеть на них агаты и бирюза. Воздух то чуть пружинил, то становился плотнее. Дураку понятно, что умея ходить по небу, стоит лететь вверх: слои атмосферы – иллюзия, влажный туман, сбрызнутый апельсиновым соком убегающего солнца. Дальше воздух замерцает, заструится шелковой тканью, и падет первозданная темнота со свечками звезд, удерживаемых чьей-то рукой без перстней, во имя Отца и Сына и Святого Духа. Ксюша запрокинула голову, а Мишка выпустил ее пальцы возле фонаря и показал на него глазами, и она сразу поняла, что делать – встала на плафон, раскинув руки в стороны, как акробатка, а потом сделала сальто и оказалась на земле.

– Схватываешь на лету, – похвалил он. Ксю шутливо поклонилась. Немного кружилась голова.

В окошке детского домика с зеленой треугольной крышей виднелся край желтой скамеечки. В пристроенной рядом песочнице, поблескивающей инеем на деревянных бортиках, лежало забытое ведерко – пластмассовое, фиолетовое, отлитое формочкой для замка. В Ксюшином детстве таких ведерок быть не могло, как и таких домиков, куда удобно забегать, играя в догонялки или прячась от неожиданного дождика, или сидеть там с куклами – да мало ли что можно придумать. Ксю помнила здесь пустырь, поросший репейником и крапивой, где по узким протоптанным тропинками они бегали с ребятами, стараясь не коснуться голым плечом жгучих листьев. Понятное дело, все-таки порой касались и разглядывали затем набухающие на коже розовые полоски ожогов и нещадно били палками крапиву по длинным упрямым стеблям, а она ломалась не сразу, тихо шуршала, сгибаясь ниже с каждым ударом, горевала по-своему, что бросят ее здесь сохнуть и рассыпаться, и никаких не получится из нее рыболовных сетей, веревок, рубашек для лебедей. Городки-кораблики и городки-космические корабли с горками, гулкими туннелями, канатами и переходами между этажами появились здесь позже вместе с плиточными тротуарами, прорезиненными спортивными площадками, гипсовыми фигурками персонажей мультфильмов.

– Мы находили здесь железные буквы «Е» или «Ш», как посмотреть, – легко вздохнула Ксюша, присела на деревянный бортик песочницы и начала горстями насыпать в ведерко мерзлый песок вперемешку со снегом, – они просто так валялись. В детстве всегда так: находишь что-то непонятное, но сразу понимаешь – это ценное, это важно, это нужно всем, и тащишь себе с этой уверенностью. Правда, дома лучше никому не показывать. Я однажды блестящий камень показала – валялся на щебенке, блестел красиво, ну чистый бриллиант – показала его маме, а она сразу: что ты притащила? Неси, где взяла, камней нам тут не хватало.

– Вы к бабушке сюда в гости приезжали? – Мишка присел рядом.

– Да, – Ксюша утрамбовывала замерзшими пальцами песок. – Еще мы тут жили недолго. Здорово было. То есть, в целом, не то, чтобы здорово – у папы с работой проблемы, Сашка маленькая, я того меньше, но как-то все хорошо или, может, нам так казалось. Помню, ходили с дедушкой в универсам за Понтитовым – дед называл его родственничком, пойдем, говорит, к родственничку – брали там булку и скармливали голубям, а бабушке не говорили. Секрет такой у нас общий был. Потом мы уехали, но мне нравилось сюда приезжать. Березов как будто не меняется.

– Правда?

Ксю вслед за братом посмотрела на лисицу с вороной, горки и качели для малышей в виде дельфинов.

– Не совсем, – она ловко перевернула ведерко и постучала по нему ладонью, – ну дома там за рекой строятся, если ты про это, супермаркетов больше стало, пункты выдачи в каждом доме, кофешопы с лавандовым латте.

– Рафом, – усмехнулся Мишка. – Почти как собака лает. Р-р-раф.

– Не лайся, – Ксюша сделала большие глаза, затем посерьезнела и положила себе на грудь раскрытую ладонь: почувствовала твердость корпуса телефона во внутреннем кармане. – Вот здесь. Да ты же понимаешь? Вот здесь Березов для меня не меняется. Тут бабушка и дедушка. Тетя Шура, дядя Дима. Баба Настасья, – она замешкалась, стукнула еще раз под перевернутому вверх дном ведерку.

– Семья, – подсказал Мишка.

Ксю кивнула и, слегка пошатав, осторожно подняла ведерко вверх. Замок из холодного песка и снега поблескивал кварцем в свете, падавшем от фонаря, и походил на настоящий башенками с зубцами, намеченными полукруглыми окнами и воротами. Он рассыпался через считанные секунды после того, как появился, и никто его не остановил.

Ксюша аккуратно поставила ведерко на бортик, отряхнула ладони и засунула их в карманы курточки. Зазвенел возле ее груди телефон. Доставать его не хотелось – искать молнию под платком, расстегиваться, вылавливать скользкий бок аппарата, но трель звонка звучала беспокойно и раздражающе, как это обычно бывает, и пришлось неловкими пальцами торопиться, тянуть собачку замка, чувствовать зябкий ветер, проникший за пазуху, брать смартфон.

– Не поняла, – Ксю смотрела на черный экран, а телефон исходил навязчивой, бегущей по кругу, мелодией. Нажала на кнопку «Включить/Выключить», бесполезно прикладывала палец к сенсору – все без толку.

– Ну его, – сплюнул Мишка, но смотрел с тревогой.

Ксю рассеянно поворачивала телефон туда-сюда, то непроницаемым зеркалом верха, то силиконовым чехлом под малахит с обратной стороны. На боковые кнопки уже нажимала просто так, по очереди: звук, выключение, звук.

– Можно? – Мишка вынул мобильник из ее ладони и неожиданно уронил. Телефон принял удар о тротуарную плитку одним из углов и, кажется, остался цел: звонить не перестал. Мишка покачал головой и наступил на него тяжелым ботинком. Ксю охнула. Мелодия приобрела агонизирующий хрипящий оттенок, показавшийся в темном вечере на пустынной детской площадке даже уместным.

– Почему он не перестает? – спросила Ксю, стараясь не смотреть на дисплей в паутине белесых трещин, напоминающий сейчас маленькую замерзшую лужу, разбитую чьим-то шагом.

– Похоже, кому-то очень надо с тобой поговорить, – Мишка наступил на смартфон еще раз и треск, похожий на шорох, подсказал, что в нем не осталось ни единой целой микросхемы и модуля, способного оживить аппарат. Брат подобрал остатки телефона с земли, кинул его в ведерко и принялся насыпать туда горстями песок, оставшийся от замка.

– Ты не соберешь его? – опомнилась Ксюша.

– Нет, – утрамбовав жесткой ладонью песок, Мишка отнес формочку в домик и, глянув на Ксю, сделал вид, что закрывает дверь на ключ.

Памятник Михаилу Понтитову возвышался над кронами деревьев, глядел вдоль проспекта из-под каски, простирал вперед руку, будто хотел схватить в кулак небо. Они вышли на круглую площадь, одетую в брусчатку, и смотрели теперь снизу вверх на его чугунную фигуру, стоящую на облицованном серой плиткой постаменте.

– Тебя назвали в честь него, да? – вдруг догадалась Ксю, переводя взгляд с памятника на Мишку. Ей хотелось как-то нарушить молчание, в которое они погрузились, быстро пересекая сквер, словно оба боялись того, что из домика с зеленой крышей их вдруг догонит звонок из разбитого телефона и уже не будет причин не взять трубку. – Нашего героического предка.

– Я – это он, – смешно сказал Мишка и отвернулся, отвлеченный пролетающим голубем. – Низко летит. У нас есть хлеб?

– Только конфеты, – Ксю достала леденцы. Человек на постаменте серьезно смотрел. Голуби сидели на его протянутой руке.

– Тогда идем, – Мишка закурил, сощурился, – хватит разглядывать.

– Он, кажется, закрыл собой пулемет или типа того?

– Типа того, – эхом откликнулся Мишка.

– Повторил подвиг Матросова.

– Ну да. Матросова. Два дурака.

– Сам ты дурак, – вспыхнула Ксю, задетая его равнодушием больше, чем шутками и тем, что он оставил ее без мобильника. – Они людей спасли! Пожертвовали собой! Ты бы так смог?

Мишка слегка побледнел. Затушил папиросу о край чугунной урны.

– Куда уж мне, – улыбнулся привычно ехидно, глядя вниз, на стальное дно, отсвечивающее серым небом и дождем, – какой из меня герой. Так-сяк.

– Туда-сюда, – поддержала Ксюша, выдохнула и дружелюбно толкнула его плечом. – Да ладно. Я бы тоже не смогла. Страшно.

– Нормально, – Мишка развернулся, чуть ссутулился и протянул в сторону руку. Ксю сначала подумала – это он ей, а потом разглядела раскрошенное: шоколадный чокопай. Белый голубь слетел с каменного плеча и приземлился ему на ладонь.

Ксюша смотрела, как птица важно клюет шоколадную крошку, слегка покачиваясь на руке и немного вздрагивая крыльями. Мишка терпеливо стоял, посматривая на проспект и о чем-то размышляя.

– Мне кажется, – подала голос Ксю, – что голубям такое нельзя.

– Почему? – хмыкнул Мишка, встряхивая рукой. Потревоженный голубь встрепенулся, взмахнул крыльями и отлетел. – Если вкусно, сразу нельзя?

Он достал из кармана брюк носовой платок в цветочек и тщательно вытер запачканную шоколадом ладонь. Цокнул языком, оглядев ткань, осторожно свернул и спрятал обратно.

– Это вредно.

– Двум смертям не бывать, – отмахнулся Мишка.

Ксюша обошла памятник, чтобы лучше рассмотреть невысокую мемориальную стену с именами погибших бойцов, установленную по краю площади. За стеной виднелись здания крытого рынка, Дворец культуры со звездой на шпиле желтой башенки, дома.

– Тут были деревья, – сказала она подошедшему брату, – за стелой. Много деревьев. Я боялась туда заходить, но как-то мы с Сашкой пошли одни в универсам, и она меня уговорила. Тропинка вывелась нас прямо до ДК. Мне показалось, что он заброшен, а смотри, кажется, там горит свет?

– Отремонтировали, – пожал плечами Мишка, – а деревья жалко, что вырубили. Мне они тоже нравились. Еще, терпеть не могу, когда тополя кронируют. Жалко.

– И мне, – согласилась Ксю, вспомнив аллеи, напоминающие воткнутые в землю толстые бревна, и ворох сваленных тонких веток, которым уже не зеленеть и не шуметь под ветром. – Говорят, что они опасные, но все равно.

Когда они с сестрой вынырнули из зеленой полутьмы зарослей, чтобы перешагнуть через поваленный забор в разросшиеся лопухи, тогда ДК показался Домом не культуры – ужасов. Выбитые окна, режущие осколками стекла струящуюся из них темноту, серые колонны с поеденной временем штукатуркой, фасад со следами гари и длинными трещинами, на которые хотелось налепить лейкопластырь. Нет, не для того, чтобы удержать разрушение – оно уже подточило основы, его не остановить; а для того, чтобы сказать старому и больному забвением бывшему Дворцу культуры – мне жаль. Ступая по лопухам и бутылочному стеклу, они с Сашкой пробрались к самым окнам. Сквозь решетку увидели лепнину потолка, поблекшие синие стены, розетки, уроненный шкаф. Дверь, конечно, оказалась закрытой, но в своих снах Ксюша ее открывала и ходила по пустым коридорам, кабинетам и залам, пытаясь найти название для того, что она видит. Повзрослев, поняла. В брошенном ДК жили тоска, смирение и чуть-чуть, сохранившейся мозаикой, оставшейся на шпиле звездой – надежда.

Ксю смотрела на здание и не могла отвести глаз. В окнах двигались люди, а может, тени – трудно было понять, но даже с расстояния она заметила, что фасад беспечно-желтый, выделяющийся в густых сумерках светлыми стенами и белоснежными колоннами. На шпиле сияла золотом звезда и казалась своей в вечернем небе. Настоящий маленький дворец.

– Эй, – Мишка аккуратно развернул ее от стены и вида за ней, – мы тут вообще все ремонтируем. Реставрационная программа «Наследие». У вас такая есть?

– Нет, – неуверенно сказала Ксюша.

– Зря, – вздохнул Мишка, – идем.

Улица Степная широким рукавом отходила от проспекта, стараясь следовать своему вольному имени. Сталинки в три и четыре этажа не теснились друг к другу, оставляли вокруг пространство для тихих садов с беседками, скамейками и даже маленькими, дворовыми, фонтанами. Возле веселого фонтана-слоненка Ксю хотела сделать селфи – каждый раз делала, но вспомнила, где сейчас ее телефон. Вспомнила, огорчилась и почти тут же забыла, увидев пожилого мужчину на лавочке у подъезда.

– Григорий Владимирович, – обрадовалась она и посмотрела на Мишку. – Это же Григорий Владимирович!

Ксюша заторопилась к старику. Тот сидел под фонарем, положив обе большие руки на прочную палку и разглядывая пестрых бабочек, кружащихся над отцветающей клумбой.

– Ксюша, – не удивился он, подняв на нее добрые карие глаза, – вот ноябрь, а бабочки. Удивительно, да?

– Тебе же они всегда нравились, Гриша, – сказал Мишка, неслышно подошедший и вставший рядом. Он вынул из рук старика палку и воткнул ее в землю возле скамейки. Деревянный стержень чуть задрожал, пошли трещины по полированной коре, а потом вдруг выстрелили зеленые побеги и старая палка, словно золушка, превратилась в молодое деревце, и зашумело тонкими ветвями.

– Я видел тебя во сне, – задумчиво сказал Григорий Владимирович, выпрямляясь и складывая на коленях опустевшие ладони. Билась венка на заштрихованных морщинками висках.

– Люблю ходить по снам, – серьезно кивнул Мишка, – тебе какой-нибудь особенно запомнился?

– Да, там, где я будто совсем малец, и мы с родителями идем в Парк культуры и отдыха. Там гуляния, День Победы, духовой оркестр гремит из Дома железнодорожников – лучший оркестр тогда был, звучный; все танцуют, смеются. Дети со сладкой ватой. Мне тоже взяли. Мамка нарядная такая, в бусах любимых, платье зеленое, батя тоже при параде – пиджак достал с медалями, все чин чинарем. И тут ты из-за елки выходишь, подходишь к нам, и все плачут – ты, мамка, батя. Я, глядя на вас, тоже заревел. А ты мне и говоришь – не реви, усы намокнут. Так смешно сказал. Дальше не помню, но хороший вообще сон был, добрый. Я Риточке его потом еще рассказал, – Григорий Владимирович приподнялся, вытянул вперед подбородок, подался вперед, высматривая жену. Объяснил: – Она в магазине сейчас. Внук же приехал. Надо чем-то кормить.

– Данька, – с облегчением выдохнула Ксюша и зашла в подъезд. Мишка сел на скамейку рядом со стариком.

Ксю поднялась на знакомый третий этаж, потянула за ручку двери, но та оказалась заперта. Она нажала на звонок раз, другой, потом просто оставила палец на черной кнопке и, прижав лоб к железной двери, слушала дребезжащую трель. Чувствовала легкое беспокойство – что он так долго? Звонок стрекотал, и она слышала, как он отдается в квартире, а шагов с той стороны как не было, так и нет. Ксюша убрала палец и в наступившей тишине посмотрела в темное окно. Может быть, скоро пойдет дождь. В ноябре по стеклу часто стучат капли.

Ксюша пнула дверь, занесла над ней сжатый кулак, и она открылась.

– О, привет, – как ни в чем не бывало сказал Данька, почесывая подбородок. – А я в наушниках. Пытаюсь настроить старикам телевизор. Вроде недавно покупали, а рябит.

– Почему ты за мной не зашел? – спросила Ксю и уткнулась ему в грудь, обняла, глубоко задышала. Данькин парфюм перебивал вечный запах кофе, витающий по квартире: дед Гриша был готов варить его чуть ли не каждый час, и насыщенный аромат арабики всегда ощущался здесь, как нечто само собой разумеющееся, впитавшееся в стены.

– Куда не зашел? – удивился Даня, гладя ее по плечам.

– К бабушке. Я ждала, что ты зайдешь, вместе пойдем к твоим.

Данька растерялся, сделал шаг назад, внутрь квартиры, потянул ее за собой в гостиную. Коллекция бабы Ритиных фарфоровых зверей пристально следила за ними из серванта, просвечивали острые ушки.

– Ксю, я, – он взял ее за руки, покачал головой, – я забыл. Слушай, я совсем забыл. Прости, – Ксюша села в кресло, а он поднял большие наушники, посмотрел на них и отложил в сторону. Засмеялся, взъерошил себе волосы, потер кончиками пальцев виски. – О чем говорить. Я даже деду забыл сказать, что приеду. Они меня вообще не ждали. Звоню в дверь, открывают – Данечка, как ты здесь? Данечка, что ты?

Данька изобразил, как бабушка всплескивает руками, охает, суетится. Ксю слабо улыбнулась, успокаиваясь. Черная футболка с картинкой планеты и шуткой про гравитацию обрисовывала, обтягивая, его широкие плечи и свободно падала на торс – футболке уже года три, столько они встречаются. Ксюша дарила ее на первый Данькин день рождения, встреченный с ней, сама выбирала рисунок, фразочку, распечатывала все на принтере и наносила термопрессом. Ему понравилось. Носил футболку часто, а печать все не выцветала. Когда она сказала, что увольняется, он пошутил, что теперь придется закупить все оборудование на дом.

– Ты помнишь, что нам ночью на поезд?

Даня сел на диван, нахмурился.

– Слушай, я приехал в толстовке, она заляпанная чем-то, кетчупом или типа того, я бабушке ее отдал постирать, а билет был там, в кармане.

Он подскочил, быстрым шагом пошел в прихожую, оттуда в ванную. Ксюша молча следовала за ним. Данька снял со стены салатовый тазик, поставил его на пол, открыл дверцу стиральной машины и вытащил свою толстовку, выкрученную и выжатую. Он встряхнул ее, расправил, сунул руку в левый карман, потом в правый и достал полинявший билет.

– Ох, – сказала Ксю, испугавшись. Взяла билет в руки, пытаясь разглядеть, что там осталось. Верхняя часть бумаги разлохматилась, место посадки читалось плохо, на сгибах потерялись буквы.

– Да ладно, – пожал плечами Данька, перекидывая толстовку через бельевую веревку над ванной, – продублируем в кассе, если что. Почему мы в этот раз электронные не взяли? Вот в чем вопрос.

– Мишка сказал, что надо пропуск еще получить, – сказала Ксюша, осторожно сворачивая Данькин билет и убирая в карман своей курточки.

– Что за Мишка?

– Брат мой троюродный, – пояснила, задумалась, – или четвероюродный. Он меня провожал сейчас. Пойдем познакомлю. Там твой дедушка ему что-то рассказывает.

– Да, сейчас, – Данька вернулся в зал, щелкнул пультом, и по серому экрану заскользили веселые радужные линии. – Не понимаю, что не так. Хотя подожди, – он согнулся над телевизором, а когда выпрямился, по первому каналу довольно четко и громко показывали «Клуб веселых и находчивых», – провода местами поменял. О, смотри, полуфинал. А мы что, четвертушку последнюю пропустили? Команды какие-то незнакомые.

– Даня, – строго сказала Ксю, и он показал ей язык и выключил телевизор. Потом подошел, поднял с кресла за руки и поцеловал. Постояли, обнявшись, с минуту, пока не она не опомнилась. – Одевайся, там холодно.

Данька зевнул, потер глаза. Окинул комнату взглядом – коричневая полированная стенка, запылившийся хрусталь на открытой полке, глянцево блестящие фигурки из фарфора – сова, кошка, лисица, серый конь в яблоках, серый волк. За приоткрытой дверцей шкафа виднелись длинные блеклые платья, темной пряжи кофты, и слышался запах нафталина.

– Этот шкаф – отличное место для пряток, – поделился он, пробуя закрыть дверь. – Залезаешь, садишься на дно, укрываешься шалью и вуаля, ты теперь тоже шаль. Главное не чихнуть. Хотя меня всегда быстро находили. Прятаться особо негде – шкаф, балкон, под диваном. Машка в шкафу боялась прятаться, ей все моль мерещилась. Она за шторами любила и телевизор…

– За телевизором? – Ксю проследила Данькин взгляд и увидела, что на экране без звука продолжается передача.

– Кнопку заело, наверное.

Ксюша первая схватила пульт, с силой нажала на красную кнопку, а потом подошла и выдернула из розетки провод.

– Давай одеваться, – попросила она Даню, вытирая вспотевшие ладони о джинсы, за руку вывела его из гостиной. Прикрыла дверь, продолжая поглядывать сквозь волнистое стеклянное окошко на искаженные, но узнаваемые очертания предметов.

Данька накинул на плечи курточку, обмотал шею шарфом. Начал искать ложку для обуви. Ксюша ждала, боясь отпустить круглый набалдашник. Громко, прямо по натянутым нервам, щелкали, отсчитывая секунды, старые часы в прихожей.

– Ты не помнишь, почему мы выбрали именно этот поезд? – спросил он, отчаявшись отыскать рожок. – Отродясь ночным отсюда не ездили.

– Почему-то выбрали, – пожала плечами Ксю. Ей показалось, что при новом взгляде в замутненное пространство комнаты, на телевизоре загорелся красный огонек.

– Так может задержимся? Отдохнем. Бабушка обещала пирожков настряпать. Нет, ну ты можешь и не есть, но я вроде не худею. О, еще про ватрушки говорила с творогом. Ну как, не убедил?

Данька закончил зашнуровывать кроссовки и весело на нее смотрел. Ксюша не могла понять, шутит он или говорит серьезно. На всякий случай покачала головой и, видимо что-то было в ее глазах такое, что заставило его подняться и выйти из квартиры. Они закрыли дверь, спустились по лестнице. Григорий Владимирович и Мишка чистили апельсины, падающие спелыми мячиками с бывшей палки-трости. На лавочке лежало три фрукта, а остальные оранжево катились по земле и асфальту, останавливались, распадались на дольки, семечки их падали вниз и сразу же прорастали светлолистыми померанцевыми деревцами.

– Даниил, – представился Данька, протягивая руку.

– Миша, – Мишка поискал глазами, обо что бы вытереть ладонь в апельсиновом соке, вытер ее о штаны и ответил на рукопожатие. – Ну что же, пойдемте, молодые люди.

– Езжайте на автобусе, – посоветовал Григорий Владимирович, – за нашим домом остановка. Я обычно с нее уезжаю.

– И то верно, – согласился Мишка. – Так быстрее получится.

– Так мы, может, сами дойдем? – не понял Данька. – Я в этом городе вырос. Надеюсь, не заблужусь.

– К Тимохину навигатор не приведет, – усмехнулся брат, быстро глянув на Ксюшу, – а у вас времени до поезда не так много, чтобы бродить.

– На следующем уедем, – Данька снова зевнул. – Или на послеследующем. А, Ксю? Что скажешь? Давай в кино лучше зайдем, потом шампанского бахнем, поспим до обеда. Я в отгуле, ты не работаешь. Что нам?

Ксюша взяла Даньку за руку, переплела с ним пальцы, молчала. Молчал и Данькин дед, и Мишка – только смотрели оба с одинаковым любопытством. Конечно, хотелось и горячего карамельного попкорна в темноте кинозала, и поцелуев на задних рядах, а потом идти вдвоем по ночным улицам и знать, что завтра никуда не надо вставать, бежать, а можно медленно просыпаться, не торопясь вставать, знать, что впереди длинный-длинный осенний день, радоваться этому. Где-то вдалеке протяжно загудел паровоз. Ксю вздрогнула и очнулась.

– Нам надо домой, – твердо сказала она.

На остановке, освещенной парой желтых фонарей, оказалось пусто. Электронное табло, отслеживающее автобусы в режиме реального времени, светилось матовой серостью, из которой следовало, что транспорт не собирается никогда приходить. Несмотря на прогноз, экран понравился Ксюше своей умиротворенной неподвижностью – практически буддийской.

– Плохо ходят, – словно извиняясь, заметил Мишка. – Большинство то летает, то перемещается. Вроде как и автобусы с машинами не нужны.

– Для кого же тогда транспорт? – Данька насупленно сидел на скамейке и мерз. Ксюша накинула ему на плечи Симин платок.

– Для туристов, – охотно ответил Мишка. – Катают, показывают достопримечательности. У нас же удивительный город на самом деле, есть что посмотреть. Да и кстати, некоторые перемещаться не любят – не будем и все тут, говорят, так они тоже на автобусах ездят или баранку крутят. Не понимаю, конечно, но хозяин – барин.

– А ты как?

– Перемещаюсь. По городу везде могу, подальше уже сложнее, но пять – десять раз в год стараюсь выбираться. По стране не сказать, что много где был – ну в Москве там, Санкт-Петербурге понятно, на Байкале, в Сочи, в Казани. Урал весь посмотрел – Северный, Средний, Южный. Мне особенно в горах понравилось, даже возвращаться не хотел, а со мной такое редко бывает. И города у нас все приятные – так бы там и гулял целыми днями. Вот в Ревде на слиянии рек очень хорошо.

– За границей тоже бывал? – перебил Даня.

– Да, в Грузии был, Таиланде, Китае. Из последнего в Испании.

– О, Сашка в прошлом году туда ездила, – Данька обернулся к Ксюше, почти их не слушавшей. Постучал ей по колену. – Сестра твоя Сашка.

– Ну да, ездила, – согласилась Ксю, – магнит нам привезла и веер.

– Вино еще.

– Вино как вино.

Мигая фарами, к остановке приближался автобус. Он шел ровно, тихо, почти что бесшумно. Подкрадывался, как кот. За лобовым стеклом, похожим на огромный темно-синий фонарь, угадывалась фигура водителя. Белела табличка «Заказной». Мишка быстро оказался на краю остановки, махнул рукой. Автобус остановился. Дверца посередине его белого прямоугольного туловища отошла в сторону.

– Айдате, – пригласил Мишка.

– Заказной же? – не поняла Ксюша.

– Подвезут.

Ксюша поднялась по высоким ступенькам, сказала неловкое «Здрасьте» пассажирам на синих сиденьях с высокими спинками, выбрала ряд посвободнее и села к окну. Данька опустился рядом с ней и сразу задремал, стоило автобусу тронуться с места. Куда сел Мишка, она не посмотрела, но услышала приглушенный женский голос:

– Ну ладно Володька со своим катаются, все показывают ему здесь. Ты-то куда?

– Я тоже со своими, – отозвался Мишкин голос.

Женщина кашлянула в кулак, очевидно, раздумывая над ответом, и показалась в проходе, оказавшись девушкой-экскурсоводом в желтой кепке.

– Теперь, когда все здесь, давайте знакомиться, – жизнерадостно сказала она, прохаживаясь по длинному ряду между кресел. Виднелось ее круглое скуластое личико, на котором разлетелись широкие брови над подведенными черным башкирскими глазами. Рыжие, с красноватым отливом, длинные пряди падали ей на плечи. – Меня зовут Яся. Наш водитель Харитон Иванович, и мы рады вас приветствовать в нашем прекрасном славном город Берёзове, передавайте листочек по рядам, впишите себя, сегодня мы с вами постараемся проехать по самым важным объектам. Если вдруг вы решите, что экскурсий хватит, не стесняйтесь, звоните в колокольчик, мы вас высадим, ну или вы сами можете исчезнуть в любой момент. Это совершенно нормально. Никто на вас не обидится. Мы за то, чтобы вам было комфортно. Да? Какой-то вопрос у вас, молодой человек? Колесо обозрения в программе есть, вы все верно запомнили. Оно сейчас с подсветкой, очень красиво. Получаются замечательные фотографии. Если кого-то нужно сфотографировать, скажите мне.

Яся прошла мимо, и от нее повеяло нагретой на солнце корой, хвоей – теплым деревом и костром. На бейджике, подпрыгивающем на синей ленточке на шее, Ксю успела прочитать: «Ярослава Костина» крупными черными буквами. Автобус мчался по лесопарку.

– Вот вы смотрите в окно и думаете: березы-осины, чего тут интересного? – спрашивала Яся в микрофон, негромко, но убедительно.: – А я вам скажу. Если от дороги пройти в лес в северо-северо-западном направлении, то вы обнаружите превосходный беличий домик. Вообразите – крыша с трубой, наличники, оградка – все резное, просто загляденье. Смастерил своими руками Никита Егорович Перелыгин. Никита Егорович, приподнимитесь, пожалуйста. Выходите в проход.

В передней части автобуса с места встал смущенный мужчина в рубашке в полоску. Яся сунула ему в руки микрофон, что-то тихо сказала. Перелыгин поднял кулак с коробочкой динамика ко рту.

– Так как дело было, – заговорил он приглушенно, касаясь губами пористой жесткой поверхности, – в школе конкурс объявили на лучший беличий домик, ну, чтобы как в сказке у Пушкина, теремок сделать для белки с алмазами.

– Изумрудами! – поправили мужчину.

– Да, ну то есть, какая разница? – Никита Егорович усмехнулся и, отодвинув микрофон, кашлянул в кулак. – У нас ни того, ни другого. Хотя потом Лизка – ну, дочка моя, притащила домой стекляшки какие-то, вставила их в грецкие орехи – ну, в скорлупу, а скорлупу покрасила золотой краской. Она в школу искусств ходит, мы ей покупаем всякие краски, да. Но стекляшки там разные были, не только зеленые, я хочу сказать. Красиво вышло.

– Ты про домик давай, – крикнули Перелыгину с задних рядов.

– Про орехи тоже можно, – девушка с голубыми дредами поднялась из ряда кресел возле Перелыгина и повернулась к «галерке», прищурив глаза. Ксюша отметила про себя смелый макияж – длинные красные стрелки, сиреневые губы. Она на такой никогда не могла решиться, а потом как будто выросла из того благословенного тинейджерского возраста, на который все готовы закрывать глаза и признавать с доброй насмешкой. Возражений в автобусе больше не нашлось, девушка кивнула рассказчику, мол, чисто, помех больше нет, но садиться не стала, оперлась худыми руками о спинки сидений, склонив голову, стала слушать дальше, изредка поглядывая из-под косичек на автобус.

– Так я ей говорю – Лизке, дочке, давай посмотрим в Интернете, как делается. Ну, начали мы смотреть, примерять, а там какие-то скворечники, а не теремки. Теремки тоже, конечно, есть, но не то. Я, значит, в строительном теса понабрал, в гараже выточил все. Стали собирать. Лизка придумала, чтобы труба была, чтобы заборчик. Вечером она мне читала разное про белок – что они едят, где живут, как правильно домики эти вешать. Слушайте, неделя точно у нас на этот теремок ушла. Мы там еще игрушечную белку за забором поставили для наглядности – у нас была маленькая, ну из мультика, которая все время с орехом бегает, вот ее и поставили и орехов своих Лизка рядом положила. Хотели еще как-то с музыкой сделать, чтобы она песенки пела, а времени мало уже оставалось. Первое место тогда нам не дали, там дворцы какие-то победили, но конфет подарили и флешку еще. Мы потом этот теремок взяли и пошли повесили в лесу, как Лизка читала.

Никита Егорович задумчиво посмотрел в окно.

– Там береза такая растет мощная. На нее и повесили. Орехов положили настоящих, семечек, морковки сушеной. На следующей неделе приходим – все съедено. Так всю зиму и ходили, белок привечали – смешные создания, хвосты пушистые. Очень нам с Лизкой нравятся. Я теперь хочу в белку научиться превращаться и буду тут в лесу жить.

– Спасибо, Никита Егорович! – с чувством сказала Яся, забирая у мужчины микрофон и жестом приглашая его садиться. Звук аплодисментов наполнил автобус, Данька с неохотой открыл глаза.

– Надо добыть кофе, – пробормотал он. Платок сполз с его плеч. Ксю поймала ткань и повязала себе на шею.

– В лесопарке Берёзова историй встречается больше, чем деревьев, – Яся шла по проходу, и пассажиры разворачивались вслед за ней. – На недавней экскурсии Алла Петровна Слободина показывала нам шалаш, который она построила с братом, ей тогда казалось, что это просто лучшее место в мире – тихо, спокойно, играй, сколько хочешь. А вот ее брат Василий Петрович больше всего запомнил отсюда тропинку до клуба, да… Кто-то собирал здесь грибы, кто-то бегал кросс, кто-то потерял сережку, кто-то клады прятал. Вот ты что запомнил?

– Я тут как-то с девушкой гулял, – послышался Мишкин голос, – мы в парке на танцах были, я ей сказал, что могу речку переплыть, она говорит – докажи, а чего не доказать? Вот мы через лес и пошли. Луна есть, но идти все равно темно, ветки еще в лицо лезут. Она меня за руку держит, говорит жаль, не Ивана Купала, папоротник не зацветет, не посветит тут. Я говорю – да и не надо, это к беде же, ну его, папоротник. Мы из леса уже выходить стали, речку слышно, по берегу спускаемся, и видим, что желтый свет какой-то из-под земли. У меня как иголка в сердце воткнулась, но я же не один иду, так что вида не показал. Дошли дотуда, я присел, а это фонарик кто-то обронил, а он возьми да и включись – еж, что ли, какой пробежал, не знаю. Я его поднимаю, а лежит он аккурат на папоротнике. Вот такая история.

– Речку-то переплыл? – спросил тот же голос, что поправлял про изумруды.

– Туда и обратно, – крикнул Мишка бодро, – а потом еще раз!

– Ну это ты уж врешь, – благодушно отозвался голос.

– Так какой для тебя лес, Михаил Савельевич? – сквозь просвет между сиденьями Ксюша видела, как Яся стоит, облокотившись на спинку, и смотрит на Мишку с улыбкой. – Страшный или бедовый?

– Да не, – откликнулся Мишка, не вышедший в проход, – ерунда. Я больше помню, что как речку переплыл, мы под деревья зашли обратно, и Лида говорит – дурак ты, и целует, и отворачивается тут же, и смеется. Я фонарик там же и уронил. В темноте-то эти дела сподручнее.

По всему автобусу раздался понимающий смех, раздались редкие хлопки. Яся ловко развернулась в проходе, и Ксю поймала взгляд ее глаз – цветом, как иголочки голубой ели, только с прозеленью и мягче, печальные удивительные глаза.

– Раз уж вы стоите, Кира, – обратилась Яся к девушке с дредами, – посмотрите, мы правильно приехали?

Кира вскинула голову, прищурила свои яркие глаза и улыбнулась сиреневыми губами, увидев в окне сияющий круг колеса обозрения, вспыхивающего по спицам разноцветными огнями от центра к внешней границе.

– Моя мама боится высоты, – продолжая улыбку, сказала она, – но отпускать меня одну на колесо ей тоже не хотелось. Мне тогда лет семь было. Мы в кабинку заходим, а кабинки не застекленные, просто дверца закрывается, и сразу вверх едешь, а между бортиками и крышей пустота. Мама за поручень держится и меня за руку держит, сама глаза закрыла. Поднимаемся потихоньку. Я смотрю – вот мы выше деревьев, вот на уровне домов, вот уже выше и дальше едем. Город лежит такой внизу игрушечный и облака рядом, на вату похожи. Я говорю: «Мама, возьмем внизу сладкую вату?», она кивает, глаза открыла, смотрит на меня, – Кира зубами стащила с запястья резинку-пружинку, принялась убирать дреды в хвост, – и, ну нельзя, конечно, но я у сиденья наклеила сердечко такое маленькое, что это наша кабинка. Весь тот день с мамой вдвоем провели. Такое редко случается. Она у меня работает много. Она воспитатель в детском саду, вечно подменяет кого-то или одна на группе с утра до ночи. Мы с дедушкой – у нее только я и дедушка, ее папа – мы сами со всем справляемся, готовим там, прибираем, учимся, чтобы все, как надо. Я, правда, однажды не выдержала, пошла татушку набила, дреды сделала. Захотелось. Думала, мама ругать будет, а она привела меня в парк, сладкую вату купила, в кабинку нашу сели. Смотрит на меня и говорит: «Все хорошо, Кирочка, ты не боишься, и я не буду».

Кира медленно опустилась в свое кресло. Автобус качнуло сначала в одну, потом в другую сторону и, выглянув в окно, Ксю заметила, что они не спеша поднимаются над землей, а за ними вереницей следуют покачивающиеся легкие кабинки колеса обозрения. С высоты было видно, как разбегаются во все стороны дорожки фонарей, похожие на огненные ручейки, прорезающие густую синюю темноту из зданий и деревьев. Вброд не перейти. Ксюша посмотрела выше – в небе сияла луна, подсвечивая вокруг себя облака и становясь ближе с каждой секундой. Траектория их движения не оставляла сомнений: в какой-то момент автобус окажется напротив небесного светила.

– Кира! – позвала она, приподнявшись и пытаясь понять, где сидит девушка. – Наклейки!

Кира поднялась с места, нашла ее взглядом и прошептала одними губами:

– У меня нет.

Яся протянула блеснувшее розовыми стразами сердце:

– Возьми.

Кира схватила наклейку и принялась отдирать длинными ногтями бумажку с задней стороны, чтобы освободить клейкую поверхность.

– Кира! Кира! – болел за нее весь автобус. – Ты сможешь! Давай!

Она пробовала подцепить край несколько раз и, когда по салону разлился белый нежный свет, у нее получилось. Кира запрыгнула на сиденье, легко высунулась в форточку, протянула руку и успела прикрепить сердце на лунный диск, распугав облака.

Автобус пошел на снижение. Луна отдалялась и становилась все меньше, а стикер и вовсе быстро превратился в розовую точку и исчез с глаз, но пассажиры знали, что он там есть и все, на что падает лунный свет, теперь немного Кирино и их.

По Ксюшиному плечу постучали. Она оглянулась и увидела, что ей передают бумагу и ручку. Ксюша пристроила на коленке тонкий лист, и при первой попытке написать свое имя проткнула его насквозь острым кончиком. Поискала глазами, придумывая, что подложить.

– Столик, – шепнули ей сзади.

– Спасибо, – шепнула Ксюша в ответ, отодвинула защелку откидного столика на сиденье впереди, неровно вписала под столбцом незнакомых имен и фамилий: «Ксю и Данька» и, улыбнувшись своей выходке, передала список дальше.

Машину качнуло, Данька завалился вбок, осоловело помотал головой и сел прямо. Экскурсовод не шелохнулась, чуть вздернув маленький подбородок, она смотрела на своих подопечных, пересчитывала по головам. В автобусе погас свет.

– Посмотрите направо, – велела Ярослава негромко, забыв про микрофон, но ее услышали. Голос раздавался рядом с каждым. Все повернули головы, чтобы увидеть серую панельную девятиэтажку, расчерченную голубыми полосами от первого до последнего этажа по подъездам. Вдоль дома тянулись кусты – сирень, наверное, подумала Ксюша, – и редкие деревья. Девятиэтажка стояла молчаливо и тихо, без света в окнах, погруженная в зыбкую темноту.

Яся перегнулась через сиденье, рядом с которым стояла, и коснулась кончиками пальцев окна. Стекло исчезло. В автобус волной хлынула темнота, убегающая от светлого неба и луны. Ксю с тревогой наблюдала, как она затапливает пол, поднимается выше – невесомая, неотвратимая.

– Думаете, это первое высотное здание Берёзова? – спросила Яся риторически, в своей манере. Ее голос прошелестел, как тихий ветер. – Нет. Эту девятину построили пятнадцатой или двадцать первой, никто не считал. Их в то время много возводилось. Инна прожила в ней всю жизнь, правда?

– Да, – сказал женский голос с хрипотцой.

– Надо заметить, что расположение у дома очень удачное – видно его буквально отовсюду, да еще стоит на перекрестке. Сколько людей проходило мимо него за все эти годы – считать не пересчитать. Инна Геннадьевна, расскажите нам, что вы делаете в ноябре?

– В ноябре?

– Да, вот уже когда середина месяца, дожди превращаются в снег, ветер завывает, все ходят то ли грустные, то ли злые, с такими колючими глазами из-за недосыпа.

Женщина молчала в замешательстве. Яся ее не торопила. Темнота плескалась у колен, тянуло холодом, немели ноги.

– Я зажигаю гирлянду, – неуверенно заговорила Инна. Встала – мелькнул темный силуэт. Дотянувшийся луч луны высветил серебром прядь ее волос. – У меня есть гирлянда такая из цветочков, то есть это фонарики, но их стеклянные лампы мне всегда напоминали цветы. Они даже выключенные красивые были. Горели так нежно: розовым, лимонным, белым светом. Я их в детстве называла подснежники. Когда мне мама первый раз сказку про месяцы читала, я так их и себе и представляла, потом ей говорила, давай зажжем подснежники. На коробке с ними еще снеговик был нарисован в красном шарфе, нос-морковка и руки в красных варежках, а на боковой стороне крупно: «электрическая елочная гирлянда Салют». Почему «Салют»? Наверное, по-новогоднему потому что. Я последние годы елку уже не ставлю. Вешаю гирлянду на окно. Пусть всем светится.

– Какое ваше окно?

– А вот это, – Инна Геннадьевна показала рукой, – на четвертом этаже, крайнее.

Сейчас же в темном прямоугольнике вспыхнули розовые цветы, потом стали белыми, желтыми, замигали через один. Словно только и ждали этого разноцветного сигнала, в девятиэтажке одно за другим начали загораться окна, и через считанные секунды дом ожил, засветились в квартирах лампочки на потолках, разномастные светильники на полках, торшеры и ночники. Темнота растворилась. Автобус тронулся с места.

– Долго нам еще ехать? – тихо спросил Данька, наклонившись к Ксю.

– Пока не приедем, – ответила за нее Яся.

– Да-а, – протянул он, разминая затекшую шею, – нам просто еще на поезд сегодня. Вот если бы завтра поезд, то катались бы и катались, а так мы торопимся.

Ксю хлопнула его по колену, выразительно подняв брови. Данька усмехнулся.

– Даниил Игоревич, – Яся стояла на ступеньках у двери посередине автобуса и поигрывала своим бейджем. – А вы бы куда хотели поехать?

– На набережную. Даже не так. Я бы сейчас хотел на кораблик. Жаль, что в ноябре они у нас не ходят. Мы тогда только с Ксюшкой встречаться начали, в Березов приехали – ну оказалось, что у нее тут бабушка с дедушкой, у меня вообще все, я же местный, мы про это и разговорились, в первый раз. Это Антохин день рождения же был? – Данька обернулся к Ксюше за подтверждением, дождался кивка. – Он его на квизе отметить решил. А там вопрос был что-то про космонавта, и мы с Ксю одновременно – номер десять, у нас же тут площадь целая в честь него. Я такой – оба-на, откуда знаешь? Через неделю, в общем, вместе уже сюда поехали, и я ее позвал на кораблике кататься. Май, кажется, был? Вода еще такая зеленая. Я одуванчиков нарвал штук сто, попросил сестру венок сплести. Она красиво умеет.

Данька чуть покраснел. Ксю уткнулась лбом в его плечо.

– Вы бы Ксюшкины глаза видели, когда я ей раз – и венок на голову, зеленее реки, клянусь. Так и поплыли. Правда, Машка закрепила его плохо, начал разваливаться на отдельные цветочки. Мы его побросали весь в волну, которая за корабликом расходится.

Харон Иванович заложил крутой вираж, и Ксю вдруг поняла, что они едут по мосту, нет, не так – они пересекают мост поперек и едут прямо в ограждение. В горле мгновенно пересохло и все, что она смогла, это закрыть глаза. Удара никто не почувствовал. Машина прошла сквозь бетонный забор, зависла в воздухе, начала падать, и, с треском сломав лед, опустилась на реку.

Стоя в оранжевом жилете, Яся лихо свистнула.

– Давайте обойдемся без паники и постараемся не замочить ноги, – сказала она в микрофон, – автобус абсолютно герметичен. Мы все в безопасности. Просто немного поплаваем.

Вода плескалась на уровне окон, и Ксю увидела, как там, качаясь на волнах, проплывает желтый пушистый одуванчик. Она вскочила на ноги и увидела прямо над собой открытый люк.

– Подсади, – велела Даньке.

На крышу Ксюша выползла неловко, недолго полежала, набираясь духу, и осторожно поднялась на ноги, раскинув в стороны руки. Теперь ей отлично виднелось, как проплывают мимо сотни одуванчиков. Конечно, это были уже не те цветочки из ее венка, что они бросили в воду весенней реки. Мимо шли настоящие речные цветы, из которых никто ничего не плел и не делал вина. Ксю опустилась на четвереньки, поползла и увидела, что до воды далеко – около метра или что-то вроде.

– Попробуй гирляндой, – подсказала ей Инна Геннадьевна, высунувшись из люка и протягивая сияющую светом пластмассовую нить.

Ксюша с недоумением растянула ее в руках, попробовала кинуть, но фонарики, мигая, сразу стали тонуть, и она достала их из воды, бросила рядом с собой. Из люка показалась голова Мишки, потом его плечи, а потом уже и он сам.

– Посторонись, – спокойно сказал брат.

– Ты что, – испугалась она.

– Я переплываю речки туда-сюда и обратно, – улыбнулся спокойно, – но вот что, если я далеко отплыву, кинь гирлянду, пусть светит.

Придерживаясь за край крыши, Мишка спустился вниз, оттолкнулся от автобуса и прыгнул, скрылся под толщей темной воды и прозрачных пластин льда. Почти сразу же вынырнул, широко раскидывая руки, поплыл к цветам. Ксю, как зачарованная, наблюдала, как он подгребает к себе охапки одуванчиков на длинных стеблях, складывает их на ледяные осколки вокруг себя, подталкивает их в сторону автобуса, и они послушно плывут со своим золотым грузом белым караваном по черному мокрому шелку.

– Спускайся, – крикнул он ей, – только не касайся воды.

Ксю сразу поняла, что он имеет в виду. Она глубоко вздохнула, посмотрела прямо на него и шагнула с крыши. По мягким ступенькам воздуха смогла дойти до льдин с цветами. Вода плескалась совсем рядом с ее ботинками, пыталась дотянуться своим влажным языком. Ксю наклонилась, движимая наитием, начала собирать цветы в Симин платок. Касаясь ткани, одуванчики мгновенно забывали воду, становились яркими и лохматыми.

– Хватит? – спросил Мишка и нахмурился. – Иди. Я сейчас.

Ксю оглянулась и увидела, что течение относит от нее светящийся автобус с любопытно выглядывающими людьми и растерялась, не зная, в какую сторону надо двигаться. Невидимый батут под ногами дрогнул, напрягся. Ксю торопливо пошла, чувствуя, что дорожка все больше похожа на скользкий непрочный лед, брошенный на черную полынью, – совсем как тот, что плывет внизу. В автобусе погас свет, он превратился в темную спину сказочной царь-рыбы, холмом приподнявшуюся над водой и в любой момент готовую вернуться на дно в свое царство-государство, где русалки в жемчужных ожерельях водят хороводы, а золотые рыбки учатся тому, как не попасться на мотыля.

Погасли свечки-звезды. Мрак стал всеобъемлющим, совершенно космическим, раскинулся вверху, внизу, по сторонам. В таком нетрудно потеряться и упасть. Раствориться, как забытая песня в череде лет и веков. Настоящее прекрасное далеко – это молчание, разлитое в эфире, это тишина над пашнями, полями, городами, странами и континентами, это темная река, баюкающая в волнах бессловесных своих обитателей, покуда на ней распускаются ледяные цветы, несущие белый сон.

Замерцал розовый огонек в двух шагах от нее, и Ксю удивилась, отвлеклась, пошла на него. За одним огоньком обнаружился другой, третий, сияющими каплями они тянулись друг за другом куда-то ввысь. Следуя за ними, Ксюша очутилась вдруг в Данькиных руках.

– Чокнутая, – злился Данька, – ты куда полезла вообще?

На его побелевшем лице ярко выступали красные пятна на скулах. Он нервно сглатывал, искал еще слова.

– Держи гирлянду! – вскрикнула Ксюша, заметив, что нитка с огоньками, оставленная без присмотра, сползает вниз.

Данька наступил на нее ногой, обреченно хрустнуло стекло.

– Сдались они тебе? Скажи мне, зачем они тебе сдались?

Ксю села на крышу, стряхнула одуванчики на железо.

– Буду плести венок. Вытащи Мишку.

– Я уже здесь, – Мишка подтянулся на руках и забрался, отряхиваясь. – Держи еще.

Он уронил несколько цветков на колени Ксюше и полез внутрь автобуса. Данька сматывал гирлянду в клубок и не смотрел на нее. Ксю начала сплетать тонкие гибкие стебли. Не получалось. Доходила до четвертого соцветия и венок рассыпался. Руки дрожали. От реки тянуло промозглой сыростью.

– Дай сюда, – Данька сел рядом, – вот так надо. Меня Машка учила.

Ксюша смотрела, как он плетет, венок становился все больше – солнечный, мягкий снаружи, упругий, немного липкий от молочного сока, внутри.

– По воде надо пускать венки, – сказала Ксю, касаясь его плеча. – Когда мы плыли на кораблике, я подумала, что пущу венок, и если он не утонет, то мы с тобой будем вместе.

– А он распался еще до воды.

– Да.

– Это глупости, Ксюх, – Данька скрещивал и затягивал стебли в узлы, – но, если ты хочешь – пожалуйста. Пустим венок.

Ксюша смотрела на головки одуванчиков, плотно прижатые друг к другу, и чувствовала, что они будто тихонько сияют сами собой, и лучики этого света проникают к ней в грудь, в сердце, в душу, и становится тепло.

– Свечки еще в венки так-то вставлялись, чтобы по фэншую, – сказал Даня все еще резко, но уже не сердито.

– Свечки?

– Я на фотках видел.

– Но у нас их нет, – Ксюша растерянно огляделась.

Автобус мерно покачивался на волнах. Гирлянда снова поползла вниз, Данька поймал ее рукой.

– У нас есть кое-что получше, Ксения.

Ксю взяла в руки тяжелый венок, где одуванчики переплелись с электрическими подснежниками, и, чуть покачав, без тени сомнения бросила его в воду, потому что знала, что волшебные цветы утратили весь свой хрупкий покров и давно уже стали легкими, атласными и живыми. Данька обнял ее со спины, и они стояли на крыше автобуса, глядя, как сияющий круг отплывает все дальше и дальше, превращаясь в мерцающую звездочку на колышущемся небосклоне воды.

В автобусе было теплее, чем снаружи. Харон Иванович ткнул большую голубую кнопку на панели, автобус вылетел из воды, и тут же оказался на ровной дороге, бегущей между домами.

– Остановите у школы, – попросил Мишка.

Автобус мягко замер. Отворилась дверь по центру салона. Ксю поднялась вслед за Данькой, почувствовала, что пассажиры смотрят на них. Кира стояла на своем сиденье на коленях, сложив руки на спинку кресла. Инна Геннадьевна сидела вполоборота, скинув ноги в проход. Замер стоя Перелыгин, неловко держась за багажную полку. Выглядывали и с задних рядов – людей оказалось необычно много и самых разных: стариков и просто пожилых людей, среднего возраста мужчин и женщин, молодых ребят, детей. Все казались немного уставшими, каким обычно бываешь после интенсивной экскурсии с посещением музея, колокольни, концерта самодеятельных народных артистов и мастер-класса по кукле-оберегу. Кто знает, сколько они уже катаются в этом автобусе, а сколько им еще предстоит. Не получалось толком посмотреть им в глаза, не о чем было спрашивать незнакомцев, но казалось, что все они молча желают им удачи, и поэтому хотелось их обнять.

Данька первым сбежал по ступенькам.

– Спасибо, – сказала Ксю, замирая на проходе над лестницей к двери и оглядывая пассажиров, последней посмотрела на экскурсовода. Скрестив руки на груди, Яся стояла в начале автобуса, рядом с Харитоном Ивановичем, курившим в окно. Затемненное стекло за ней казалось синим, шло волной. Покачивалась вверху у зеркала заднего вида зеленая елочка-ароматизатор. – Спасибо, что подвезли. До свидания.

Ксюша спустилась по ступенькам, встала рядом с Данькой на тротуар.

– До свидания, – эхом откликнулась Яся и надела задом наперед свою желтую кепку.

Мишка помахал ей рукой, вышел из автобуса. Ксю отвернулась на секунду, чтобы поправить платок, подняла голову, а он уже мигал задними фарами на повороте.

– Так, – сказал Мишка, – уже недалеко.

Прошли мимо двора с качелями, заброшенного сада, памятника Ленину, салютующему всем проходящим, шлющему привет в будущее. Перешли большую асфальтовую дорогу и оказались на маленькой, ведущей к школе типового проекта, что глядела окнами на двор с яблонями и большой, вытянутой формы пустырь, по которому младшие классы летом бегают, а зимой ходят друг за другом на лыжах. Ксюша подумала, что училась в подобном здании и что довольно много таких школ все еще существует повсеместно – невзрачных и унылых, где дай Бог, вставили пластиковые окна и повесили в актовом зале экран. По примеру брата она попробовала взглянуть на небо – ночное и тихое и вспомнить, нравилось ли ей что-то в учебе, занявшей одиннадцать лет. На ум приходили только глупости: пицца в столовой, детская стенка для скалолазания в спортзале, ручки с перьевыми наконечниками, подоконник, заставленный растениями в кабинете биологии, зацветающими по весне вразнобой. И геологический кружок, который вела Вера Афанасьевна, учительница географии – седая, кудрявая, с темными глазами, в вечных свитерах под горлышко и черной прямой юбке до щиколоток. Когда она говорила, то во рту у нее весело блестел вставной зуб. От Веры Афанасьевны Ксюша узнала, как распадается на волокна асбест, какой твердости топаз и что пирит – золото дураков. Вместе с кружком она ездила на туристические сборы, где учили разводить костер, ставить и складывать палатки; ходила в походы в поисках окаменелостей и побеждала на олимпиадах. Летом приезжала в Березов, отправлялась к реке на скалы и вполголоса здоровалась с камнями по именам – сланец, известняк, порфирит, туф, гранит. Звучало так, будто заклинание произносила. Касаясь твердых прохладных спин в пятнах оранжевого лишайника, Ксю чувствовала, что знает какой-то секрет, может с ними говорить, и еще, что все – камни, и они вышли из этой земли и этого не отнять.

– Даня, ты в какой школе учился? – спросила Ксюша.

– В пятой физмат гимназии, – гордо сказал Данька, искоса взглянул на Мишку, – а ты?

– Я в обычной, – Мишка размашисто шел, – считать-писать научился и хорошо.

– А универ какой заканчивал?

– Никакой.

– Почему? – Данька от удивления запнулся, посмотрел на Ксюшу с вопросом в глазах. Она пожала плечами.

– Ну так.

– Нет, ну подожди, как сегодня без вышки? – продолжил допрос Даня.

Мишка остановился, усмехнулся, полез в карман за сигаретами, и Ксюша подумала, что он нарочно хочет закурить, выпустить носом дым и сквозь него припечатать ее парня чем-то обидным и понятным, что кому-то надо работать, лампочки вкручивать, диваны носить, стоять у станка – быть полезным винтиком, кем-то буквальным и настоящим, пока они бряцают по клавишам, строят виртуальные миры и ловят единорогов.

– Я сначала родителям помогал, – сказал брат спокойно, вертя в руках полупустую сигаретную пачку, – потом пошел в училище. Взяли на трубный завод помощником волочильщика. Тяжелая работа, но ничего, мне нравилось. В армию сходил, долг Родине отдать. Вернулся, снова на завод пошел, а тут – раз, снова Родине должен. Ну, куда деваться, – Мишка смял в пальцах белый картон, убрал обратно, посмотрел прямо в Данькины глаза. – Некуда, Даниил, деваться, когда Родина-мать зовет.

– Извини, – стушевался Данька, сделал шаг назад, – я не подумал.

– Нет, не извиняйся, – в серых Мишкиных глазах мелькнули сталь и грусть, – я с тобой согласен. Одним надо учиться, как можно больше и как можно лучше. Узнавать как-то этот мир, уметь его понимать. Другим нужно за это право воевать. Я не скажу, что мне нравится, но ничего. Все говорят, что я уже заплатил, все, чист, могу спокойно ехать на четыре стороны. Я не еду. Думаю – вдруг она снова позовет, а меня нет. Непорядок.

– Брось, – Ксюша коснулась его плеча, – порядок-непорядок. Это твоя жизнь. Сделай так, как считаешь нужным. Ты же хочешь уехать? Поехали с нами?

– Тимохин арендует тут помещение, – уклонился Мишка от ответа и показал рукой на здание в один этаж с забранными металлическими жалюзи окнами, – говорит, нравится ему вечная атмосфера школьной поры.

– Еще раз, – Данька взял Ксюшу за руку, – к кому мы идем, напомните?

– К начальнику, – Мишка потянул за ручку железную плоскую дверь, и та беззвучно отворилась, приглашая войти в холодный коридор со стенами из синих рифленых стеклоблоков, – Тимохин вроде начальника. Выехать можно только с его разрешения.

– Как в океанариуме, – прокомментировал Даня, заходя и заводя за собой Ксю.

Она молча с ним согласилась. Мишка догнал их. Дверь медленно закрылась, и ощущение аквариума вокруг усилилось. Внутри поселилось невольное ожидание, что сейчас стекло прояснится, в него ткнется носом мурена или распластается скат, показывая белую плоскую изнанку. А может быть, прямо на них выплывет из голубого сумрака стайка разноцветных рыб, пройдет рядом косяком – почему бы и нет. Ксюша не сдержалась и прикоснулась к стеклу, чтобы убедиться, что это не лед, но сразу не поняла. Так и шла, ведя рукой по стене, считая кончиками пальцев крохотные, выпирающие ребра.

Высокий и усталый Тимохин, заложив руки в карманы, стоял у окна. На плечи начальника была накинута темно-зеленая мешковатая куртка из той породы, в которой можно гулять по городу, а потом сразу ехать на дачу. Ксю подумала, что именно так он и хотел поступить, но планы поменялись, и теперь Тимохин вынужден смотреть на ровные пластинки жалюзи: с внутренней стороны на них оказались зеленые тропики и прыгающий по камням водопад. В комнате кроме него никого. Обстановка простая, будничная. У стен – дээспэшные шкафы цветом под ольху с открытыми полками, на которых одна за другой теснятся серые толстые папки. Большой стол примыкает к подоконнику и, хотя не достает по высоте, кажется его продолжением; на столе аккуратно разнеслись, с одной стороны – подставка-органайзер с множеством ручек и с другой – стационарный телефон с круглым циферблатом для набора. Рядом с начальником показывает высокую спинку и красно-зеленый вязаный коврик деревянный стул. Свет здесь самый обычный, исходящий с потолка от квадратной встроенной лампы – неприхотливой жилицы всех офисов и банков. Стены обряжены в светло-бежевые обои и поэтому коридор, откуда они зашли, выглядит на их фоне нарисованным провалом в синюю бездну.

– Мишка, Мишка, Мишка, – Тимохин вертел в пальцах карандаш, – что так долго? Кого привел? Если бы Володька не позвонил, я бы уже спал. Да, пожалуй, спал.

– Это Ксюша и Данька, – Миша подтолкнул их к столу. – Им нужен пропуск, чтобы выехать.

– Здравствуйте, – сказала Ксю с запозданием.

– Пропуск в лучшее место, – задумчиво протянул Тимохин, быстро на них посмотрев острыми голубыми глазами. Он сел на стул и начал качаться. – А я вот считаю, что лучшее место именно здесь. Хочешь летаешь, хочешь плаваешь или вот яблоки, вы пробовали местные яблоки? Я не скажу, что это мед, я не способен лгать, но это неплохо, да, это более-менее. Если повезет, попадется крепкое и съедобное, с кислинкой, из такого можно испечь пирог, налить себе крепкого черного чаю с молоком, выйти в сад, смотреть на пчел у цветов.

Данька открыл рот, но Тимохин упреждающе махнул рукой и ткнул в него кончиком карандаша.

– Вы хотите сказать, что сад есть не у всякого, что пчелы могут и не прилететь. Да. Но поверьте моему опыту, пирог к чаю лишним никогда не будет. И потом, а как же воображение? Вот вы смотрите на мои жалюзи и видите там водопад. Я же могу увидеть все что угодно.

Тимохин начал щелкать пальцами.

– Парамарибо, – изображение поменялось, но никто не успел всмотреться, – Рейкьявик, Гавр, Сысерть, в конце концов! – Тимохин оглянулся на корпуса чугунолитейного завода из красного кирпича и щелкнул пальцами еще раз, возвращая водопад. – Вы были в Сысерти?

– Нет, – осторожно сказала Ксю, неуверенная, настоящий ли это вопрос.

– Рекомендую, – горячо сказал начальник, – а ты, Миш, был?

– Да, с Митькой как-то доезжали, – откликнулся Мишка.

– Ну и как? Еще поедешь?

– Не знаю.

– А вы в Сысерть едете? – поинтересовался Тимохин, разворачиваясь к ним.

– Да нет же, – возмутился Данька, – мы домой едем. У нас вот билеты. Я, правда, свой постирал, посмотрите? Ничего?

Ксюша вытащила из кармана курточки билеты и положила на стол перед начальником. Тимохин перестал качаться на стуле и пододвинулся ближе.

– Совершенно верно, – подтвердил он, – ничего. Ничего на вашем билете нет – ни даты, ни имени, ни пункта назначения.

– Я поменяю в кассе, – неуверенно сказал Даня, – или новый куплю.

– На четыре шестнадцать? – Тимохин посмотрел в сторону. – Не думаю. Мест нет.

– Но мое же место свободно?

– Предложим. Но занять его без билета вы не сможете.

– Так вот же билет.

– Я бы сказал, что это больше похоже на открытку. Плотный картон, остатки позолоты, флер духов или жвачки, не могу разобрать, – Тимохин принялся нюхать билет, пронзая Даньку засветившимся взглядом.

Наблюдавший от коридора Мишка подошел к столу, достал из заднего кармана брюк потертый розовый билет, на котором хорошо виднелась печать.

– Я с ним поменяюсь. Пойдет?

Тимохин искоса посмотрел на легший перед ним лист, вздохнул, помассировал переносицу. Закрыл глаза.

– А ты как уедешь?

– Никак.

– Это никуда не годится, ты же знаешь, – теперь Тимохин смотрел на Мишку. Тот молчал.

Начальник возвел глаза к потолку, пересчитал квадраты покрытия, пожевал губами, пододвинул к себе постиранный билет и стал на нем быстро писать. Из верхнего ящика появился солидный, забрызганный чернилами, штамп. Тимохин поставил яркую синюю печать сначала на Данькином, потом на Ксюшином билетах, Мишкин просто отодвинул в сторону.

– Получите.

– Спасибо, – сказала Ксю, убирая их билеты в карман. – Большое.

Тимохин усмехнулся.

– Яблоки, – сказал, поднимаясь, – пеките пирог с яблоками зимой и летом.

Он не стал проходить сквозь стену, просто исчез, оставив после себя запах сухой осени, поспевшей антоновки и упавших ранеток, согретых солнцем.

Вокзал не спал, как ему и положено, светился огнями окон, фонарями перрона, разгонял желтым светом снежную полутьму. Светло-серый, приземистый, с круглыми часами под треугольной крышей – трудно назвать его красивым, но все же Ксюша ощутила прилив нежности, поймав и установив взглядом, что не просели от времени бежевые колонны, не потускнела золоченая лепнина карниза и никуда не делся у левого флигеля киоск с шоколадом, газировкой и лапшой быстрого приготовления за зарешеченным фасадом.

– Всегда тут покупала что-то в дорогу, – вздохнула она с улыбкой, когда завиднелся белый бок магазина, – что-то вредное для зубов и фигуры.

– Хочешь что-то? – встрепенулся Данька. – Ехать долго.

– Нет, – отказалась Ксю, и поняла, что не сказала ему ни про Симу, ни про ее указание выходить на 67-м километре. Они поднимались по лестнице, минуя вокзал. – Слушай, Дань.

– Ты погляди, там целая демонстрация, – воскликнул он, отпуская ее руку, – все твои? Никогда в таком количестве не видел. Мои, наверное, тоже подойдут.

На перроне собралась вся Ксюшина семья, пришли даже старенькие бабушки, по виду которых никто бы не заподозрил, что они могут далеко ходить. Дядя Паша стоял на одной ноге, опираясь на костыль, а Танюшка прыгала вокруг него, с хохотом уворачиваясь от матери. На шее у девочки поблескивали бусы с малиновой искрой в глубине. Сима обнимала себя белыми руками и переминалась с ноги на ногу в своих розовых носках. Да что Сима, неодетыми и необутыми пришли все. Мокрый снег ложился им на непокрытые головы, на плечи, прикрытые тонкой тканью кофт, на голые руки – на него никто не обращал внимания. Не оставляя следа, снег скатывался вниз и падал на серый асфальт и красил его в белый цвет.

Баба Даша прижимала к груди руки, смотрела на Ксюшу с Данькой глазами полными слез. Крестила их слабой рукой.

– Поезжайте, поезжайте, детки, – говорила она, – а мы вас будем ждать, не сомневайтесь. Скоро увидимся.

– Скоро, скоро, – поддакивал дед Коля, заглядывал Ксюше в глаза, – ты уж не сердись, если что, внученька. На старых грех сердиться. Маме, папе привет.

В ворота прошел Григорий Владимирович, поддерживая под руку бабу Риту. Оба выглядели помолодевшими и веселыми.

– Да это же просто чудо, а не апельсины! – закричал он, завидев Мишку. – Сразу десяток лет долой!

– Витамины, – важно кивнул довольный Мишка.

– Данилушка, – запричитала баба Рита, отряхивая Даньке курточку, – ты уж питайся там получше, ладно? Ксюшенька, следи за ним. Одевайтесь теплее оба, не морозьтесь. Нас приезжайте навещать. Мы всегда рады. В апреле, поди, уж вас ждать? После Пасхи?

– После Пасхи, да, – раздались голоса тети Шуры и бабы Настасьи. – Снег сойдет и самое то.

– Вы уж постарайтесь, – поддержала баба Даша.

Серафима поймала Мишку за руку.

– Ты тоже поедешь, да? – спросила.

Он отвел глаза.

– Я проводить до станции.

– Ну до какой станции, давай до конца, – Сима ободряюще улыбнулась, просияла глазами, – а я на следующем за тобой.

К ним подошла пара из мужчины и женщины лет сорока с небольшим. В их лицах, фигурах, во всем облике мелькало что-то знакомое, но неуловимое. Они будто отличались, но вместе с тем походили на многих родных сразу. У женщины были светлые Симины глаза, круглое лицо, как у бабы Даши и самой Ксюши, а улыбалась она – ну совсем как тетя Надя из города с озером. Мужчина же был вылитый дядя Дима, только моложе. Обнимая бабушку через плечо, Ксю догадалась, что это, похоже, Мишкины родители.

– Все правильно, – размеренно и негромко говорил Савелий, положив тяжелую ладонь на плечо сыну, – так и надо. Я тебе давно говорил, не смотри на нас. Мы с матерью всегда тобой гордились, всеми вами гордились, потому что любим вас. Вы наши дети и всегда ими будете. Ты это запомни и увези. Другое не надо.

Мать подошла близко к Мишке, обняла его, прижала к себе, и на руках у нее вдруг очутился годовалый младенец, строго глядящий серыми глазами.

– Люли-люли-люленьки, прилетели гуленьки, – ласково начала женщина петь, – садились на люленьку. Стали гули толковать, стали гули толковать. Как нам Мишу утешать. Стали гули ворковать. Стали гули ворковать. Стал мой мальчик засыпать, – она опустила низко голову, прижалась губами ко лбу ребенка и шепотом повторила: – Стал мой мальчик засыпать.

– Мама, – сказала Сима грустно.

Женщина посмотрела на нее сухими глазами, улыбнулась светло, опустила руки. Полетело вниз лоскутное одеяло, но не успело упасть на перрон, Мишка ловко его поймал, протянул обратно матери.

– Мы тоже скоро приедем, – обняв одеяло, сказала она, – обещаю.

– Бывай, брат, – молодой и усатый дядя Дима крепко жал Мишке руку, – прости, если что не так. Счастлив был тебя видеть. Правда. Надеюсь, ты съездишь в Африку, ну, по-настоящему, знаешь. Пришлешь мне открытку?

– Со слоном?

– Да хоть с кем, – дядя Дима смотрел ему серьезно в глаза. – Мишка, спасибо, что везде со мной ездил. Я специально так много командировок брал. Все хотел тебе показать.

– Да, я так и понял, – Мишка засмеялся, – и спасибо тебе за это, Мить, и за то, что разговаривал со мной постоянно. Здорово мне это нравилось.

Поезд загудел совсем близко, все замерли, а он уже показался из-за угла – ослепляющий прожектором в центре зеленого лба, гремящий и чуть поскрипывающий. Локомотив промчался мимо. За ним бесконечной серо-красной лентой шли вагоны. Состав лязгнул и остановился.

– Если вы хотите ехать, то можете уже подниматься! – крикнула круглая и сердитая проводница, постукивая себя по бедру сумочкой с флажками.

– Бегите, бегите, – зачастила баба Даша, подталкивая их к вагону.

– Это наш вагон? – попробовала поинтересоваться Ксюша, но посмотрела на сосредоточенные и решительные лица родственников и перестала разговаривать. Она первая поднялась по ступенькам и остановилась в тамбуре, разглядывая перрон и столпившихся на нем людей сверху вниз. Данька поднялся следом.

– Ты едешь или я поднимаю платформу? – резко спросила проводница у Мишки, тот на секунду замедлился с ответом. Оглядел замершую семью с тревогой, ожиданием, затем будто внутри у него что-то оборвалось, он махнул рукой и запрыгнул в поезд. Проводница поднялась следом, грозно поглядывая на них из-под берета, пробурчала «толпятся тут», подняла платформу и, словно ждал только этого, поезд плавно тронулся с места.

Не обратив внимания на окрик, Ксюша высунулась в открытую дверь, держась за длинный поручень, и поняла, что снег уже идет стеной, не давая толком разглядеть ни вокзал, ни людей на перроне. На своих огненных крыльях Сима взлетела ввысь, заставляя расступиться снежный воздух, и вместе с ней Ксю увидела, как длинной составной змеей поезд набирает ход, идет все дальше и дальше, посвистывая и гудя, мерно покачивая боками-вагонами, освещая себе путь сверкающими глазами фонарей.

– Заходите уже что ли, – заворчала проводница, отодвигая ее от двери, – документы далеко не убирайте, будет повторная проверка.

Узкий коридорчик провел их мимо туалета, рабочей рубки и купе проводника и продолжился дорожкой между синих полок внизу и вверху. Вагон не новый, но и нельзя сказать, что уж совсем древний – обычный плацкарт.

Ксюша села на нижнюю полку к окну в ближайшем свободном купе и подумала, что странно путешествовать налегке, без вещей. Горел приглушенно свет. В скользящей за окном темноте проносились еле различимые то лес, то поля. Людей в вагоне было немного. Несмотря на поздний час, не спали. Играли в карты и дорожные шашки-шахматы, читали, просто лежали или сидели. Ксюша поймала взгляд своего отражения в черном стекле, а еще увидела, что девушка на боковушке разглядывает их с любопытством через круглые очки в пятнистой оправе. Она обернулась, и та чуть смутилась, сделала вид, что читает журнал.

– 67-й километр далеко? – негромко спросила Ксю Мишку, опустившегося на полку напротив, но ближе к проходу.

– Я сам не был, слышал, что час ноль семь от Берёзова, – откликнулся брат, поглядывая вдоль прохода. – У нашего поезда там нет остановки по расписанию, но она будет. Надо быстро выпрыгнуть.

Сидевший рядом с ней Данька сощурился.

– Куда-куда выпрыгнуть?

Мишка стрельнул глазами по сторонам. Понизил голос.

– Говорят, надо спуститься вниз от платформы, через лес пройти и выйти на другую ветку. У вас там пересадка на другой поезд. Все делаем быстро, понимаете?

– Не понимаю, – устало вздохнул Данька, – уже же едем, куда еще переходить.

Ксю задернула шторку. Она тоже не понимала, но верила Мишке, Симе, бабе Даше.

– Ксюша, – Мишка смотрел прямо на нее, – вы не спите, поняла? Вот ни на секунду глаза не закрывайте. Говорят, что сон нападает такой, что просто не жить.

– Да кто говорит-то? – снова не выдержал Данька, уперся локтями в колени, подался вперед.

Мишка не пошевелился.

– Люди.

– Окей, – сказала Ксю, – не спать, выпрыгивать на станции, бежать. Хорошо. Мы поняли.

– Нет, – упрямился Даня, посмотрел на Ксюшу. – Ладно. Во втором поезде можно будет поспать?

– Не знаю, – усмехнулся Мишка, – люди про это уже ничего не говорят.

Проверять билеты пришла приятная женщина в зеленой выцветшей курточке с нашивкой СОП. Она невозмутимо положила на верхнюю полку три комплекта белья и присела рядом. Ксюша отдала ей билеты и поняла, что не помнит, где лежат паспорта. Проводница мельком посмотрела на Мишкин билет, забрала себе, просмотрела Ксюшин, быстро глянув на нее из-под густых наращенных ресниц, и долго читала то, что написал Тимохин на Данькином билете.

– Ну ладно, – наконец сказала она, как бы признавая за ними право находиться в вагоне, и спрятала их квитки в кармане, – туалеты находятся спереди и сзади, курить можно только в заднем тамбуре или на станциях, обращайтесь за чайной продукцией, – проводница поднялась было с места, но затем снова села, – да, начальник поезда едет в седьмом вагоне.

– Спасибо, – хором сказали они втроем.

Женщина благодушно улыбнулась, встала и отправилась дальше по вагону.

– Тимохин говорил, что мест нет, – заметила Ксюша, – а в вагоне свободно.

– Да, у нас как, бронируют заранее, – объяснил Миша, – и по проездным много ездят. Я после службы так и ехал до дома.

– Далеко служил? – заинтересовался Данька.

– На Карельском направлении.

– И как там у финнов? Холодно?

– Не сказал бы, – Мишка почесал подбородок, – нам было жарко, как в аду.

– Летом?

– Лето тоже было.

– А звание у тебя какое? – Данька качал ногой и смотрел на белый носок кроссовки.

– Ефрейтор.

– Долго служил?

Мишка усмехнулся.

– До конца, – мимо прошла добрая проводница, напевая себе под нос, – я за чаем.

Он ушел, а Ксю толкнула Даньку в бок.

– Ну что ты лезешь? Видишь, он не хочет разговаривать.

– Ауч, – сказал Данька, – почему не хочет? Отвечает же.

– Ты бы еще спросил, убил ли он кого-то.

– Ну что я, совсем что ли.

Мишка смотрел на них, стоя в проходе, размешивал в стакане чай золоченой ложкой. Звон отдавался, казалось, по всему вагону.

– Да, – сказал он задумчиво, – кого-то.

– Не надо, – попросила Ксюша.

Мишка криво улыбнулся с потемневшими глазами. Свет замигал, а затем пополз из белого плафона лампы языками огня, загудело над головой. Потянуло гарью, тиной и кровью. Вагон медленно выцветал, становился горячим и черным. Мишка сел, а вернее упал на сиденье, белый, обреченный, с перевязанной тряпкой головой. Запачканными в красном пальцами продолжал размешивать чай. Потом вдруг замер и расхохотался.

– Сахар забыл, – сказал, посмотрев пустыми глазами.

Девушка в очках поднялась, сжимая в руках маленькую банку, заполненную чем-то темным, со сладким запахом. С потолка сыпался пепел на ее синее длинное платье.

– У меня есть варенье. Будете?

– Спасибо, – Ксюша взяла у нее баночку, села рядом с Мишкой, вытащила из его пальцев чайную ложку. Говорила: – Ты ничего не забыл, просто сахар закончился. Но смотри – варенье. Клубничное, да? – она взглянула на девушку, зачерпывая и закидывая в стакан полную ложку мелких ягод, связанных друг с другом густым сиропом. – Смотри, настоящая лесная клубника. Еще смотри – чайный пакетик, вода. Все просто. Баба Даша всегда заваривала чай сразу с сахаром. Молоко заливала сверху. Я вообще молоко не очень люблю, но у нее пила. Она мне его на ночь давала, говорила, так спать лучше. Мы с ней ложились спать на диван в маленькой комнате, я у стенки, где олени висят. Она меня одеялом укрывала, обнимала и пела колыбельную. Ну, ты знаешь, – Ксюша задумчиво покивала себе, глядя, как раскачивается на крючке белое полотенце, запела тихо: – Люли, люли, люленьки. Прилетели гуленьки.

Мишка смотрел на нее, не отрываясь, отходил. Вагон стал обычным, и он тоже. Шумно отхлебнул чаю. Перевел взгляд на девушку.

– Вкусное варенье.

– Мое любимое, – согласилась та легко, села и, поставив локоть на столик, подперла подбородок ладонью, представилась: – Леся. Мы эту ягоду, – она показала на баночку, которую Ксю все еще держала в руке, – мы ее называем голубяна. Я не знаю почему, не спрашивайте. Голубяна и все тут. Люди говорят лесная клубника и мне странно слышать.

– Звучит красиво, – Ксюша пересела к ней на боковушку.

– А вот и здравствуйте, – сказал Мишка в сторону, – а вот и я, не ожидали?

В проходе появилась сначала Лида, потом Володя. Мишка пододвинулся, заняв место у окна, и сел вполоборота, поставив звякнувший жестяным нарядом стакан на стол. Ребята опустились рядом. Улыбались.

– Все вместе едем, Миша, – сказала Лида, оказавшаяся посередине, ровно напротив Даньки, – как я рада. Здравствуй, Даниил.

– Привет, – настороженно отозвался Данька, с вопросом в глазах посмотрев на Ксю.

– Это Лидия и Владимир, – пояснила она. – Вам далеко ехать?

– Да как сказать, – откликнулась Лида, – с поездом всегда так, садишься, и кажется долго, а потом раз уже и приехал.

– Это если ты не едешь во Владивосток, – отметил Вовка.

– Я бы съездила.

– И я, – поддержала Ксюша.

– Ну можно, – согласился Данька. – Вы что-то без вещей.

– А мы с чистого листа все, – сказала Лида и взяла Володю за руку. – Много хорошего здесь было. Буду скучать по Березову, речкам, лесу, – Лида посмотрела на Мишу, – по дому нашему, улицам, как оркестр играет по праздникам. Хотя, может, и не буду. Я звук оркестра с собой увезу, и он во мне тихонечко играть будет. Родилась же я с музыкой в душе, значит, так и останется навсегда.

– Длинное слово, – улыбнулся Мишка. – А я, думаю, родился с любовью к смородине, – провернул в пальцах мятый лист. – Вроде не нравится, а ешь и перестать не можешь. Как это называется?

– Обжорство, – подсказал Вовка.

Все засмеялись.

– Нет, вот если так сохранять что-то навсегда, я бы Лиду сохранил, с ней все лучше, чем без нее, – Володя сцепил с женой пальцы, подмигнул.

– А я думаю, что с компасом внутри родилась, – сказала Леся, блестя карими глазами из-под очков и вылавливая пальцем ягоду из варенья, – все меня тянет всю жизнь куда-то идти, плыть, лететь. Вот верьте не верьте, я дожидаться никого не стала, записку написала «Увидимся через двести лет! Ваша Леся», на холодильник прикрепила и на вокзал помчалась. Дядя мне – куда ты, оглашенная, а меня нет уже. Уехала.

Из соседнего купе высунулся мужчина с усами-щеточками под длинным носом.

– Я всю жизнь печку люблю топить, особенно березовыми дровами, сухими, – сказал он, будто невзначай, но с вопросом.

– Садитесь к нам, – пригласил Мишка, махнув ему рукой.

– Спасибо, – мужчина занял место рядом с Данькой. – Наложишь много дров, кору запихнешь, потом спичку поднесешь, и красный огонь как побежит по поленьям! Вот хочу что-то вспомнить хорошее и сразу перед собой вижу, как огонь в печке трещит, а уголья такие яркие, сказочные, вот-вот Поскакушка выпрыгнет. Все ждал ее. Один раз прикорнул у печки, так мне показалось, что дождался. Сама маленькая, платье синее и платочком машет – ну точь-в-точь, как написано. Сказали потом, что угорел. Ну да Бог с ними.

В проходе нарисовался симпатичный молодой человек, загорелый, с выгоревшими на солнце в лен волосами.

– Валентин, – быстро кивнул он всем, обозначая свое присутствие, сложил локти на ступеньки у поручней, – слушаю я вас тут. Все замечательно с тем, что вы увозить собрались. Но вот вопрос. А смысл жизни-то что? Ради чего мы все все…? – Валентин замолчал, потянул Вовку за рукав рубашки. – Давай сейчас наглядно, вот ты родился. Но с рождения не надо, стань, будто года три.

Володя пожевал губами и исчез. Вместо него появился малыш в синем комбинезоне, сидящий на полу с леденцовым петушком. Мальчик оглядел всех Вовкиными темными глазами и укусил конфету за гребешок.

– Вот ты растешь, расти давай, – Вовка начал меняться, удлинялись руки и ноги, а Валентин продолжал комментировать: – Думаешь там себе чего-то, будто все про эту жизнь уже понял. На танцы ходишь, кино смотришь, с автоматом ползешь.

Володя стал самим собой и с укоризной на него взглянул. Петушка отложил на столик.

– Дальше давай, – подстегнул его Валентин, – вот тебе сорок, пятьдесят, шестьдесят, семьдесят лет. Хотел бы ты увидеть себя таким в свои восемнадцать?

Короткостриженый, седой и сгорбленный Владимир пожал плечами, пригнулся, чтобы вглядеться в отражение в окне, но не вышло – глаза затянуло пленкой.

– А чего, – неловко улыбнулся он и приставил ладонь рупором к уху, – чего говоришь? Не слышно.

Валентин хлопнул его по плечу, прокричал:

– Давай обратно, обратно давай.

Вовка потряс головой, встряхнулся и стал, как был – около тридцати, подтянутым, зорким.

– Я к чему это, – Валентин почесал подбородок, заросший мягкой светлой щетиной, – все это время думаешь: кто я? Почему я? Кем хочу стать, когда вырасту? И ведь непонятно. Так всю жизнь и думаешь, мечешься чего-то, волнуешься, кризисы переживаешь, а потом тебе – раз и семьдесят, и все уже прошло, все глупо, прожито зря.

– Ерунду говоришь, – вскинулся Вовка, засовывая конфету за щеку, – вот леденец же был, и мороженое у папы в руках, и яблони цвели, и все такое, и ехал ты потом однажды грязный и довольный, что все закончилось, дышал майской ночью, счастлив был, а если хоть раз счастлив, то уже все не зря. Не случилось что ли с тобой такого, Валька?

Валентин смятенно оглянулся, посмотрел на свою широкую руку, словно хотел там проследить всю жизнь, какой бы она ни была.

– Ходили мы в поход, – сказал, кашлянув, – как обычно, поднимаешься, дышишь, головой особо некуда крутить. Знай, идешь, чтобы не отставать, за лямки рюкзака держишься, думаешь, хоть бы все прицепил правильно. Вот поднялись уже на закате, свет такой малиновый, я назад оглянулся, а там – горные склоны до горизонта, елочки, курумы, речка блестит, туман легкий над землей и дальние холмы такие синие, будто морские вершины. Вот тут счастье на меня упало, аж дух перехватило, когда я понял, что люблю это все, смотрел и дышать не мог.

Валя сел на полку рядом с мужчиной с усами, держась за грудь, дрожащей рукой вытащил из кармана горсть камней.

– Земля моя, – стиснул кулак, – горы мои. Только их с собой и забрал.

Слюда и змеевик, гранит и яшма просыпались из его ладони, упали и выросли из них горы, вознеслись до неба вершинами, коснулись облаков и солнца. Дрожал прозрачный воздух. По тропе в лесу шел человек в панамке с большим рюкзаком. На бесконечно сиреневой от иван-чая поляне он остановился и так и стоял, улыбаясь.

– Вот в походы-то я не ходил, – сокрушенно вздохнул Мишка, разбивая иллюзию.

– Лови, – Валентин бросил ему крапчатый розоватый гранит.

– Да это твое же, Валька, – брат задумчиво смотрел на камень, поднял голову, прищурился с хитрецой, – пусть Даниил с Ксенией идут.

Данька поймал перекинутый ему камень, зевнул, машинально убрал в карман.

– Даниилу не помешал бы кофе, – сказал он, зевая еще раз, закрылся рукой, – простите.

По проходу от начала вагона приближалась вторая – недовольная проводница и гремела ведром, до половины полным мутной водой. Она остановилась, оглядела всех поочередно, звучно поставила ведро на пол так, что вода плеснула из-за бортов и тягуче упала, поблескивая на желтоватом покрытии.

– Ноги, – сказала отрывисто, грозя шваброй, как копьем, где вместо острого наконечника серая мягкая тряпка – старая и пористая.

Все послушно подняли ноги вверх. Проводница уронила тряпку сначала в ведро, потом на пол и сосредоточенно прошлась шваброй под столиком и в пространстве между багажными отсеками. Замерла, чуть наклонившись, пытаясь понять: чисто уже, мокро? – решила, что влажная уборка в этом купе удалась, и принялась выжимать тряпку руками в желтых резиновых перчатках. Своим цветом они так резко выделялись на фоне серого ее халата, что казалось, будто перчатки сами по себе выжимают тряпку, а затем обхватывают швабру за черенок.

– Не балуйте, – погрозила им желтым пальцем проводница, и уже было прошла дальше, подталкивая ведро ногой, как вернулась. – Знаете, что писать на заборах – это признак недалекого ума?

– Чего? – невозмутимо протянул Мишка, с самым что ни на есть глупым видом.

– Того, – у проводницы чуть сощурились глаза, – а писать на стенках в поезде – это штраф. Понятно?

– Понятно, чего непонятно, – поспешил сказал Вовка.

Проводница перевела на него недоверчивый взгляд, но Володя выглядел вполне себе благонадежно и чинно в своей рубашке и концертных брюках, и она нашла, что можно ему поверить.

– И не шастайте, – добавила она для острастки, – пока пол мокрый.

Ручка снова принялась позвякивать, прыгая вверх и вниз, когда ведро, движимое ее ногой, отправилось дальше.

Ксюша показала ей в спину язык и поднялась с места. Предложила:

– Давай я схожу за кофе. Должна же найтись одна кофемашина в целом поезде. Не найду, возьму тебе растворимый.

– Я могу пойти с тобой, – мужественно сказал Данька, покосившись на соседей, явно решивших повременить с перемещениями, пока линолеум не высохнет.

– Да сиди уж. Я скоро.

На двери купе проводников, как и положено, висело расписание. Мелко напечатанное, пестрящее линиями и крохотными буквами – чем дольше Ксюша в него вглядывалась, тем сильнее начинала болеть голова. Отчаявшись, она заглянула в служебное купе. За столом сидела добрая проводница и разгадывала кроссворд, опершись на зажатую между ее боком и стенкой поезда подушку.

– Родной город писателя Павла Бажова? – спросила проводница, подняв на нее глаза. – На букву «эс» начинается.

– Свердловск? – брякнула Ксюша.

– Не, длинно, – посчитала по клеточкам кончиком ручки проводница. Посмотрела задумчиво в окно. – Помню Свердловск. Сначала славим труд, а потом не понимаем, куда мы идем. Постмодерн, как он есть.

– Сысерть! – вспомнила Ксю.

– А?

– Родной город Бажова – Сысерть.

– Подходит, – проводница записала слово, и ее взгляд переместился на другую строчку.

– Вы откуда едете? – осмелела Ксю.

– О, ну мы-то всегда знаем, откуда и куда, – наставительно сказала женщина и почесала ручкой нос. – У нас же есть расписание. Без расписания мы не ездим. Конечно, иногда мы можем подзабыть с чего начали, потому что страна-то у нас большая и пересечь ее поперек не так просто, но мы справляемся, будьте уверены. У нас и международные поездки бывают, да. Получаем разнарядку и вперед. Мчим. Надо понимать, – подняла палец вверх проводница, – что поездов много. Идут по стране, трубят. Кто-то даже курсирует. Ты чай, может, будешь?

– Нет, спасибо, – Ксюша вспомнила, зачем она пришла, – а есть кофе? Кофемашина?

– Увы, деточка, – проводница сокрушенно покачала головой, – у начальника разве что.

– Седьмой вагон? – уточнила Ксю.

– Да.

– Спасибо.

Ксюша открыла дверь в тамбур и замерла там, слушая стук колес – один из лучших звуков на земле. Поезд летел, разрезая тьму, ночь, пространство и время, и колеса вели свой отлаженный разговор с рельсами, проложенными по вселенной.

На двери следующего вагона висела табличка «Не хлопайте». Ксюша прикрыла ее так тихо, как только смогла. Она зашла с заднего тамбура и сразу после закутка мусорных баков начались ряды полок. Лампочка здесь перегорела или вообще отсутствовала, в вагоне свет тоже не горел, только вдалеке, от первого купе падала желтая световая полоса.

Вместо людей на нижних полках лежали дремлющие кошки, сонные собаки; стояли на столах большие аквариумы с рыбами и террариумы с кем-то чуть поскрипывающим и шипящим, невидимым в своем убежище из песка и глины; переминались с лапы на лапу на самых верхних багажных полках дрозды, синицы, воробьи и птицы, названия которых Ксю не помнила или не знала совсем.

Ксюша осторожно пошла мимо. Птицы встрепенулись, следовали за ней, перепархивая с полки на полку. Рядом с четвертым купе она услышала писк под ногами, остановилась, присела на корточки. Там разгуливал достаточно крупный жук с красной спинкой, помеченной черными пятнами. Заметив, что его разглядывают, насекомое шустро пробежало по полу и забралось на стол.

– Жук-пожарник! – опознала его Ксю, вставая.

– Обыкновенный клоп-солдатик, – поправил воробей, севший на ее плечо.

– Кто пригласил эту птицу? – негодующе запищал пожарник. К своему удивлению, Ксюша прекрасно его разобрала, хотя пищал он тихо. – Никаких воробьев!

– Хочу и сижу, – заметил воробей и принялся демонстративно чистить перья.

Жук поднялся на задние лапы, сердито запыхтел, а потом стал бегать по столу.

– Каждую весну, – вещал он, то замирая у края, то отбегая в центр, – каждую весну гибнут миллионы клопов-солдатиков. Мы должны перестать закрывать на это глаза! Хватит делать вид, что ничего не происходит! Что вы можете нам сказать?

– Да, жуки погибают, – согласилась Ксю с невольной глупой улыбкой.

– И вы смеетесь!

– Послушайте, – Ксюша нахмурилась, – вы же сами кидаетесь под ноги, как тут не наступить?

– Конечно, – горько сказал клоп, – у сильного всегда бессильный виноват.

Ксю в растерянности огляделась. Внизу под столом колыхалось живое красно-черное покрывало. Такого количества пожарников она не видела даже на даче под палыми листьями. Казалось, все клопы внимательно прислушиваются к разговору. Вокруг собрались и зрители: в проходе сидели собаки, склонив разношерстные головы и вывалив языки. Присутствие друзей человека Ксю подбодрило. На плече к тому же продолжал беззаботно охорашиваться воробей, то и дело задевая крылом ее ухо.

Ей вспомнилась дорожка в майском парке, по которому она каждое утро ходила на работу. Жуки-пожарники бегали там постоянно, то поодиночке, то парами. Люди шли, любуясь, как нежно просвечивает на солнце молодая зелень, как светится голубое небо с разметавшимися легкими облаками, думали такие же легкие мысли про то, что все обязательно наладится, а то, что нужно – сбудется, и скоро наступит лето, а лето – это маленькая жизнь. Тянулся, вился за ними узор из красных капель – раздавленных клопов-солдатиков.

– Послушайте, – повторила Ксюша, и красно-черное покрывало вздрогнуло, – что если вам не перебегать дороги, а оставаться в траве?

Жук отбежал в центр стола.

– Нет, человек, – пропищал он, – есть то, что сильнее нас, а вот вы могли бы пойти нам навстречу.

– Как?

– Смотреть под ноги, – предложил клоп с одной стороны любезно, с другой подбавив в свой без того высокий голосок пронзительных нот. – Давайте помнить, что как класс мы старше, чем вы. Проявите уважение.

– Вы неприятно пахнете, – вступился черный пес с желтыми глазами. – Вас даже не ест никто, таких вонючих созданий. Вот вас и разводится тьма-тьмущая. Я хочу сказать, вы неприятные. Мне вас не жаль. Я бы сам наступил, если бы мог.

Воробей спорхнул с верхней полки, сел на стол и проглотил пожарника.

– Я ем, – скромно сказал он. – Они питательные.

Жуки кинулись врассыпную, растекаясь по полу дрожащим живым ковром. Ксю невольно взвизгнула и забралась с ногами на боковую нижнюю полку. Собаки залаяли, скаля зубы, и в этом лае угадывался смех. Ксю подождала минуту, пока внизу не осталось ничего кроме желтого цвета линолеума, и отправилась дальше, внимательно глядя себе под ноги.

В первом купе, за которым начинался коридорчик у кипятильника, сидел дедушка с мягким лицом и бесцветными глазами. Из широких рукавов пятнистой рубашки, накинутой на черную майку, виднелись восковые руки. В террариуме с зеленой искусственной травой на столике смешно стоял леопардовый геккон, положив правую переднюю лапу на стекло, а левую опустив вниз. Вид у зверька был задумчивый. По верхним полкам вперемешку с кошками бегали по простыням хомяки, декоративные крысы и шиншиллы.

– Знаете, – тихо говорил дедушка, поглаживая большую серую кошку у себя на коленях, – мир спасет не красота, а доброта, я думаю. Та, что и красоту сохранит. Не завидуйте, не трогайте чужого, не чините бед, стройте, но не разрушайте, берегите друг друга – вот так и мир наш сохранится, каким следует. Вы как считаете?

– Я согласна, – кивнула Ксюша серьезно, – вы хорошо сказали.

Постояла, думая, может он добавит что-то еще, но дедушка продолжил смотреть в стену и гладить кошку. Ксю вышла в тамбур, почувствовала, как тянет свежим холодом из щели под дверью и, поскорее миновав лязгающий промежуток между вагонами, открыла дверь в другой вагон.

Здесь оказались дети. Большинство спали, темнели на подушках маленькие головы и угадывались угловатые хрупкие тела под белыми простынями. В середине вагона горел синеватый свет, слышались приглушенные ломкие голоса. Ксюша зачарованно пошла туда, успевая увернуться от нависающих матрасов и мягких безвольных рук и ног. Там, за простыней, натянутой на манер занавеса между двух верхних полок, двигались темные тени.

– Привет, – сказала Ксю, отодвигая край простыни и разглядывая замерших мальчишек и девчонок, сидящих с ногами на полках. – Можно к вам?

– Садитесь, – вежливо откликнулся темноволосый мальчик лет десяти с внимательными глазами. К груди его белой футболки была приколота красная гвоздика. – Только не шумите. Нянечка спит.

Он показал куда-то вбок, и Ксюша понятливо кивнула, присела осторожно, чтобы не смять простыню. Дети не сдвинулись с места – нахохленные птенцы, а не дети. Над дорожным столиком висел сам по себе голубой огонь и прозрачные таинственные тени падали им на лица.

– Я Ксюша, – представилась она, – мы едем с Мишкой и Данькой на 67-й километр.

– Говорят, что там лес, – серьезно сказала девочка с лохматыми косичками, – в лесу водятся дикие звери. Надеюсь, вы быстро бегаете.

– Не очень, – Ксю попыталась заглянуть ей в глаза, похожие на мерцающие звездочки, – там же станции для поездов. Животные боятся грохота и света, а поезда как раз такие. Надеюсь, они не станут к нам выходить.

– Я не видела диких зверей, – пожала острыми плечами девочка, – откуда мне знать.

– Не пугайтесь, – вмешался мальчик, пригласивший ее сесть, – но на всякий случай, в самом деле, бегите быстрее.

– Ой, – девочка перебросила косички за спину.

– Куда вы едете? – спросила Ксю, пытаясь вглядеться в лица.

– Мы надеемся, что к морю, – обернулся к ней от окна серьезный вихрастый мальчуган, похожий на андерсеновского Кая. – Вы были на море?

– Да.

– Расскажите, расскажите, – раздалось несколько голосов.

Ксю растерялась и посмотрела прямо на огонек над столом. Голова чуть закружилась и она, движимая наитием, протянула к огоньку руку.

– Море большое, – начала она с банальности, – когда ты к нему подходишь, то даже себе не веришь, что на земле может быть столько воды, будто половина мира от тебя отрезана. Смотришь направо – вода, смотришь налево – вода, везде вода. А еще деревянные дорожки – пирсы, убегают туда, прямо в море, и ты думаешь, что они знают куда идут, движешься по ним, поглядывая по сторонам на море, а потом оказывается, что это был путь в никуда. Дальше – только по волнам, но этого мы не умеем или только я не умею. Мой брат Мишка отлично ходит по воздуху, он и меня учил, я теперь немножко могу, но в воду он велел не ходить… – Ксю задумалась, ведя рукой перед огоньком, потерявшим всякую форму, расплывшимся озерцом с мелкими барашками волн. – Море разное. Я видела его не так много. Балтийское видела – оно серое, холодное, даже смотреть на него зябко, я была в ноябре. Кстати, вот в таком же ноябре, только там было солнечно, под ногами чуть-чуть хрустел наст, а по улицам города гуляли кошки. Я села на колесо обозрения и, пока оно поднималась, смотрела на море – оно все тянулось и тянулось. Я еще подумала, только не смейтесь, – она обвела всех строгим взглядом, хотя дети даже не думали улыбаться, смотрели на воду, уходящую к желтой кромке горизонта, появившейся на окне, – я подумала, что если колесо сейчас упадет, то моя кабина станет аквариумом и рыбы с большими глазами будут заглядывать и смотреть на меня.

Ксю отвела руку, но море не исчезло. Оно продолжалось плескаться в окне, чудился даже соленый запах, которым пропитались деревянные сваи причалов и мелкая круглая галька, выброшенная на песок.

– Я однажды слышал море, – сказал Кай, пробуя пальцем стекло и улыбаясь, – оно шумело прямо у моего уха. Верите?

– Да, – Ксюше отчего-то стало грустно.

– С тех пор я все хотел на него посмотреть, – продолжал мальчик, – спасибо. Нянечка говорит только: ждите, ждите. Иногда ждать просто невозможно.

– Почему вы не спите? – запоздало спросила Ксюша, поочередно глядя на детей. Те не отводили глаз, не шевелились, молчали.

– Однажды мы не успели проснуться, – ответил за всех мальчик с гвоздикой. – Мы больше не хотим ничего пропустить. Мы хотим на море, – он протянул руку к столику, на него плеснуло холодной цветущей водой, он засмеялся.

Остальные дети тоже начали протягивать руки, чтобы дотронуться до воды. Ксю тихо поднялась, отодвинула шторку и вернулась в полутьму вагона. Поправляя простыню, она столкнулась с взглядом Кая, он внимательно на нее смотрел, и, перед тем как белая хлопковая ткань отрезала от нее детей в голубых тенях и начавшее капать на пол море, Ксюше показалось, что Кай умудрился прошептать ей «торопись».

Ксюша постояла минуту в тамбуре, прежде чем идти дальше, прижавшись лбом к холодному окошку двери. Стекло покрылось испариной от ее дыхания, запотело, побежали наперегонки вниз две маленькие капли. Стояла, хотя серьезный Кай просил ее торопиться, тянула момент перехода в другой вагон. Представляла, закрыв глаза, белый пляж, набегающую волну и детей, которых успела увидеть, там, на берегу – набирающих песок в формочки-замки, валяющих под большими зонтиками, бегущих в воду, поднимая фонтаны из брызг. Так и будет – ведь дети едут к морю, пусть так и будет, пусть.

Отделанные деревянными панелями стены, плотные зеленые шторы с кисточками на концах, прихваченные к низу золоченой лентой, зеленые же сидения и столы с солонками и перечницами – вагон-ресторан показался чем-то удивительным после обычных вагонов. Посетительница была всего одна – девушка, сидящая за чашкой чая. Ксю опустилась к ней за столик.

– Здравствуй, – сказала девушка, совсем не удивившись, и принялась рассматривать ее, помешивая в стакане чай. – Аня.

– Ксюша.

– Аня, – повторила та, вгляделась в свой чай, – Анна. Анна Витальевна, – она собрала распущенные по плечам волосы, подняла их наверх, оголяя шею. – Кидинова. Анна Витальевна Кидинова, – волосы снова рассыпались по ее плечам, распались на темные, с серебряными нитками, прядки. Она взяла чашку в руки. – А еще можно Анечка. Анюта. Аннушка, если на то пошло.

– Ксю. Ксюша. Ксения, – поддержала игру Ксюша. – Кто-то называет Ксеня, но мне не нравится. Вообще хотели назвать в честь прабабушки Аксиньи, но мама была против, что один в один имя повторяется, судьбу же можно повторить, и остальные суеверия, ну и решили назвать Ксюша. Похоже, да не то же.

Аня рассмеялась вместе с Ксюшей, протянула руку по столу и дотронулась до ее ладони.

– Ксюша. А по-иностранному?

– Аналог на иностранном? – Ксю покачала головой. – Не знаю. Не могу сходу вспомнить.

– Анна. Энн, Аннет, – с готовностью перечислила Аня, убирая руку и отпивая глоток из чашки. – Слышишь? Остается только имя. В этом все дело. Я вообще думаю, что на самом деле существуют только имена, летают себе вместе с ветром. Когда человек рождается, то имя, как ленточку, повязывают ему на ручку, а когда приходит время умирать, оно свободно и летит дальше, привязывается к кому-то другому, часто даже не к одному. А штука в чем, знаешь? – Ксю пожала плечами. – Что остальные люди продолжают глядеть ленточке вслед, а должны бы человеку, который ушел. Вот возьмем Павлика. Предположим, что не осталось тех, кто вместе с надписью на камне видел за его именем то, каким он был – веселым или угрюмым, запальчивым или тихим? Как он сидит в огороде и смотрит на цветущую картошку, гоняя во рту травинку, думает, что завтра с утра отправит внуков собирать колорадских жуков, и городские эти дети будут визжать, морщить носы и просить перчатки. Придет на могилу Павлика его правнук и для него он будет просто именем, закрепленным за памятником под рябиной, одним из тысячи таких имен.

– Нет, – возразила Ксюша, – я так не думаю. Даже если правнук не застанет деда Павла, то посмотрит на его имя, скажет своим детям, вот лежит мой прадед. Его кровь текла в моем деде, в моем отце, теперь течет во мне и в вас.

– А река течет, – Аня вздохнула, – ты добрая Ксюша, веришь в лучшее. Но имя все равно улетит. Когда-нибудь не останется никого, кто тебя помнит по-настоящему, а кровь – ну что кровь. Павлик может сплавляться по ней на каноэ от потомка к потомку, но потом все равно настанет время уйти. Поймать новую ленточку.

Аня вдруг решительно хлопнула в ладони, огляделась.

– Выпьешь со мной чаю?

– Спасибо, я бы с удовольствием, но откажусь, – Ксю с сожалением взглянула на запотевшие стенки стакана, подумав, что, может, это было бы и неплохо, только не хотелось ждать официанта, заказывать, второпях глотать кипяток, – ты не знаешь, далеко седьмой вагон?

– Понятия не имею, – Аня полезла в свою сумку и вытащила серую холстину. Приглядевшись, на ней можно было обнаружить черные широкие мазки, похожие на птиц – головки, крылья, неловкие туловища. Краска от времени стерлась, оборвалась, но общие очертания угадать получалось. Аня встряхнула ткань, подняла вверх, чтобы Ксю разглядела, сказала со спокойной гордостью: – Это утки! Видно? Утки. Валечка моя мне нарисовала.

– Хорошие, – согласилась Ксюша.

– Мы с ней рядом с рекой работали, на молотьбе в колхозе, – продолжила девушка, – бывало, по жнивью находили утиные гнезда. Яйца собирали и пекли на костре. Валя потом на железную дорогу пошла работать, а я в Березов собралась уезжать, говорю: оставь что-нибудь мне на память. Она уток-то и нарисовала. Я их на стену повесила, а поехала и с собой забрала. Знаю, вроде ни к чему, но пускай полетают еще рядом с моим именем. Все хотела кому-нибудь показать, а никто не шел.

– Приходи к нам, – пригласила Ксю, – мы там, через несколько вагонов. Плацкарт, где-то в середине. Пообщаемся. А тут, может, кто-то из сотрудников есть?

Аня постучала ложечкой по краю чашки, посмотрела ей через плечо.

– Ходит один, – сказала с неохотой, – сердитый какой-то. С волчьими глазами. Не спрашивай его. Я попросила штрудель, а он сказал, что яблоки все сгнили на ветках. Так и пью пустой чай. Пойдем вместе в твой вагон.

– Попробую сначала дойти до седьмого, – улыбнулась Ксюша, вставая, – Данька заснет совсем без кофе, а нам скоро выходить. Ты иди к нам. Я скоро буду.

Ксю закрыла за собой дверь вагона-ресторана, а затем шла и шла по холодным тамбурам, и было слышно, как уже не стучат, а лязгают колеса где-то внизу, совсем близко, под ненадежным тонким железом. Из щелей задувал ветер, проходил сквозь нее и грозился забрать с собой, когда она окончательно окоченеет, стоя у двери. Она сбилась со счету, пока шла. Все вагоны сливались в один своими резиновыми ковриками у дверей, поручнями, пассажирами, провожающими ее задумчивыми взглядами. Проводников больше нигде не встречалось. Их рубки и купе оказались крепко закрыты или даже заброшены – ни щелочки между полом и дверью, ни света. Капали холодными слезами на поддон забытые кипятильники. Ксюша шла дальше из упрямства. Думала – дойдет до конца и хотя бы посмотрит, как бегут и не могут догнать поезд рельсы, но состав не заканчивался.

Ксюша начала уставать. В одном из купейников, на красной с желтыми точками дорожке, ее поймал человек в фуражке, похожий на Тимохина быстрым взглядом и худым лицом. На жилистом его запястье поблескивали часы с пустым циферблатом.

– Куда идешь?

Ксюша смотрела на него бессмысленно. Она сама плохо помнила, куда шла. В голове непрерывно стучали поездные колеса, отдаваясь тупой болью в висках.

– За кофе, – сообразила она, наконец. – К начальнику поезда.

Человек вздохнул.

– А едешь куда?

– Мишка сказал надо выйти на 67-м километре.

– Понятно, – мужчина снял с руки часы, постучал по ним. – Скоро уже. Иди обратно, – сказал, застегивая ей на запястье ремешок, – как будет километр, они скажут, а кофе нет. Зерна закончились.

Ксю кивнула, развернулась и пошла назад, чувствуя, что уже смертельно от всего этого устала. В ожидании вагона с животными, Ксюша решила, что теперь к ответу ее призовут колорадские жуки и, стала готовиться заранее: да, вам тоже надо питаться, но имейте совесть, вы и ваши личинки не только противные, но и вредные. Вас травят химикатами, собирают в пластиковые бутылки – это ужасно и это все во благо картошки. Картошка тоже хочет жить. На этой мысли Ксю не сдержалась и хихикнула, но тут же поморщилась – голова все болела. Казалось, что звук хлопающих за ней дверей каждый раз расходится кругами внутри ее черепной коробки. Хотелось сесть, а еще спать. Отдохнуть. Она подумала, что в следующем вагоне будет свободное место, и можно там устроиться буквально на минуту. Долго нельзя. Где-то впереди ее ждут Мишка и Данька. Ксюша с отчаянием подумала про всю дорогу обратно – бесконечную череду дверей и узких проходов под извечный стук. Она сделала шаг в заходящийся тяжелым дыханием гармошечный простенок между вагонами. Воздух щекотал нос взвешенной снежной пылью. Ксю протянула руку вперед, а дверь открылась сама.

– Ты чего там? – спросил брат, курящий с Володей в заднем тамбуре. Мишка стоял, выпуская из губ маленькие колечки дыма, и, казалось, был всецело на этом сосредоточен. Володя курил просто, глубоко затягивался, до тлеющего фильтра.

Ничего удивительного, промелькнула у Ксюши легкая мысль, поезд – это змея, змея-полоз, несущая алмазный венец, рассеивающий тьму, раскидывающая свои кольца то так, то эдак, чтобы не растерять на выпирающем хребте самоцветы.

– Что делаете? – спросила она, сдержав желание их обнять.

– Танцуем, – развел брат руками.

– Холодно.

– Нормально, – откликнулся Вовка.

Ксю огляделась по сторонам. Стенки тамбура отливали серым блеском.

– Смотрите, что это там? – она приподнялась на носках.

За изогнутой красной ручкой стоп-крана мелко чернела надпись.

– «Здесь был Саня М.», – разобрала Ксю, вспомнила сердитую проводницу, – вот она про какие надписи говорила.

– Да, – Мишка приоткрыл дверь между вагонами и метко выбросил окурок в бегущую темноту. Вовка выкинул свой туда же. – Вот так однажды и выясняется, что все, что от тебя осталось, – это двадцатилетней давности надпись в каком-то тамбуре. Как вариант.

– Ленточка на привязи, – сказала Ксюша со смешком, массируя себе виски.

– Что?

– Нет, ничего.

Мишка вытащил из кармана короткий карандаш и огляделся.

– Это штраф, – напомнила ему Ксю, но так, не всерьез. – Где ты хочешь написать?

– Да хоть здесь, – Мишка привстал на носки и принялся чертить по серой краске потолка рядом с лампочкой, – авось не углядит.

– Потом мне дай, – азартно сказал Володя и снова напомнил ей Даньку, как на крыше. Ксюша даже вгляделась внимательней, но быстро поняла, что показалось. Вовка просто такого же роста, щурится так же, но это все частности. У Дани совсем другое лицо, светлее волосы и глаза. Все понемногу похожи друг на друга. Все люди братья, как-никак.

– Что написал? – спросила Ксюша, наблюдая, как Мишка отдает Вовке карандаш. Тот выбрал место у двери и, согнувшись, стал писать.

– «Пусть будет свет», – пожал плечами Мишка, – и подписался. Кстати, у меня же фонарик есть, в лесу-то поди темно идти.

– Ладно, – глядя на него, Ксю не могла понять, серьезно он говорит или нет. – А ты с нами поедешь на следующем поезде?

– Нет, – отозвался Мишка, не глядя ей в глаза, – на тот у меня нет билета.

Володя распрямился, принялся крутить в пальцах карандаш.

– Как ты тогда? – Ксюша представила привычные, домашние улицы Березова, укрытые снежным, сверкающим под фонарями, ковром, и как далеко они теперь.

– Пешком дойду. Что тут, раз плюнуть.

– Врешь, – тихо сказала Ксю, зная, что у Мишки нет огненных, да и вообще никаких, крыльев. Свой билет он уже отдал. Если спрыгнет с поезда, то останется на долгое навсегда рядом с шепчущими елками, пока не превратится в одну из них. – Почему ты не хочешь доехать до конечной?

– Вино закончилось, – попробовал пошутить Володя, но глаза остались серьезными.

– Да как не хочу, – брат слабо улыбнулся на шутку. – Я много про это думал. Что уеду, все позади оставлю, забуду. Потом думал, что не хочу забывать.

– Не забывай.

– Нет уж. Уезжая, уезжай. Это Сима остается, душу себе тянет, ждет чего-то. Ванька у нее давно уж уехал.

– Муж?

– Да. Он конкретный мужик. Приехал, руки всем пожал, говорит ей – пора и честь знать, а она ни в какую. Так и разошлись. Он не плохой, Ванька, нет. Просто ему надо дальше двигаться, не может на месте сидеть. Она ему обещала с детьми потом приехать, – Мишка пожал плечами, – а я все ждал чего-то. Видеть не мог этот поезд. Лида вон приехала, я знал, конечно, что Вовка скоро будет, – брат быстро посмотрел на друга, – но все равно рад был. Я вас обоих люблю. Помнишь, тебя встречали? Ты с поезда ссыпался, сначала ее закружил, потом мы обнялись. Я тогда подумал, что вот сейчас уеду и все, но страшно стало. Остался. Может и хорошо, что так. Видишь, пригодился вам.

– А что вы все думаете там дальше будет? – Ксю посмотрела сначала на одного, потом на другого. – На новом месте?

Мишка оперся спиной об холодную стенку, запрокинул голову, глядя на лампочку в упор. Медленно произнес:

– Что-то правильное. Движение – это жизнь. Надо двигаться. Надо жить.

Они зашли в вагон, молча вернулись на место. У Ксюши было чувство – будто она домой вернулась после путешествия вокруг света. Все вагонные гости ушли, только Лида и Данька лениво играли в шашки. Володя сел рядом с женой.

– Кино не будет. Кофе закончилось, – сказала Ксю.

– Ладно, – отозвался Данька и срубил последнюю пешку противника. – Баста.

– Молодец, – с улыбкой сказала Лида, протянула руку, погладила его по голове.

Данька недовольно дернулся. Ксю села рядом с ним, он ее обнял, положил голову ей на плечо.

– Эй, – Ксю ущипнула его за руку, зевнула. – Не спи.

– Подремлю пять минут, – пробормотал Данька.

Мишка молча посмотрел на них, подошел и дал ему сухую пощечину. Ксюша испуганно вскинула на него глаза. Данька вскочил.

– Какого?

Он хотел схватить Мишку за грудки, но тот легко увернулся, прошел под рукой и встал в проходе.

– Сказано же, не спать.

– Да задрали вы меня все уже, – заорал Данька на весь вагон, на лице у горело красное пятно, – едем непонятно куда, непонятно зачем.

– Движение – это жизнь, – сказала Аня, показавшись в коридоре со стороны рабочего тамбура. Одной рукой она держалась за поручень, другой придерживала свою сумку. – А у вас тут теплее.

Аня присела на Лесину боковушку. Сама хозяйка где-то гуляла, оставив на столе незакрытую банку варенья. Ксюша гладила севшего обратно Даню по плечу, пыталась говорить что-то вроде «Ну ну, ну да, ну». Данька сердито дышал, тер щеку. В кармане курточки у него зазвенел телефон.

– Этот, – повела гостья глазами, – волчий взгляд пришел сразу после тебя. Фыркал. Сказал передать, что кофе ночью вредно, но у него есть. Может сделать на вынос.

– Спасибо, – ядовито улыбнулся Даня, доставая мобильник, – я уже бодр. Странно.

– Что?

Ксюша вместе с ним смотрела в черный подрагивающий экран, требовавший выбрать кнопку – красную или зеленую. Номер неопознан. Посмотрела на Мишку – тот едва заметно кивнул. У Ксю захолодели руки.

– Думал, в поезде нет сети.

Прежде чем Данька успел ответить, Ксюша выхватила телефон, нажала отбой, но экран никак не отреагировал на ее нажатие.

– Дань, – сказала она, делая шаг назад и прижимая к себе гаджет, – это спам.

– Ну скинь, – откликнулся он, наблюдая за ней с интересом.

– Давай выбросим его в окно?

– Телефон?

Ксюша кивнула. Данька молча встал, улыбаясь растерянно и насмешливо, подошел к окну, с усилием открыл форточку, пригласил рукой. Ксю осторожно приблизилась, протиснулась мимо него, и он вдруг прижал ее к себе одной рукой, второй вынул смартфон. Телефон звонил, дрожал черным зеркалом.

– Выбросить? – повторил Даня.

– Да. Пожалуйста.

Данька вглядывался ей в глаза, молчал, кусая губы, спрашивал себя, когда уже закончится все это безумие, непонятная и беспорядочная круговерть последних часов. За окном завывал ветер, пригоршнями закидывая в вагон холодный воздух. Данька протянул руку с телефоном к форточке. Разжал пальцы. Звонок замолк. Ксюша закрыла глаза, обняла его.

– Давай, Даниил, покажу уток, – предложила Аня, вытаскивая холстину. – Даня. Данила. Всё? У тебя вообще мало имен.

– Что? – растерялся Данька.

– Посмотри, – предложила Ксю, – очень крутые утки.

– Мировые просто утки, – поддакнул Вовка, одобрительно кивнув головой.

Циферблат на часах, подаренных начальником поезда, засветился голубым. Ксюша прислушалась: никаких звуков нет. Мишка взял ее за руку, оглядел часы со всех сторон, покивал сам себе.

– Хорошая штука, – он полез в карман и достал оттуда видавший виды карманный фонарик, – пусть у тебя будет. Возьми.

– Зачем?

– Темно же в лесу. Даня…

– Ну?

– Не сердись. Вставайте, пойдем.

В рабочем купе спала добрая проводница, подложив под голову кроссворд. Как Ксюша успела увидеть, разгадан он был примерно наполовину. Вышли в тамбур. Чувствовалось, как поезд нехотя сбрасывает ход.

– Оставайся, – вдруг сказала Ксю, обнимая Мишку, – тебе надо ехать дальше. Не стоит в этот лес, потом назад.

– Я знаю, – сказал брат тихо. Пожал руку Даньке. Серьезно сказал: – Торопитесь. Все получится. Главное, не раздумывайте и не сомневайтесь.

– Когда будете бежать, не забывайте о дыхании, – подсказал Володя.

– Берегите себя, – выдохнула Лида, обняла их. – Торопитесь.

Поезд остановился. Мишка открыл ключом дверь, поднял откидную площадку и пропустил их.

– Всем пока, – Данька махнул рукой, спрыгнул первым, за ним Ксю.

– Ксюша! – Мишка сбежал по ступенькам наполовину, не спускаясь на платформу, хотя на долю секунды ей показалось, что он тоже выйдет, и она одновременно и обрадовалась, и испугалась за него. Брат стоял на ступенях. – Мы все с тобой! Всегда!

Поезд тронулся. Мишка стучал рукой по себе, попадая то по плечу, то по груди, но это было не важно. Ксюша поняла, что он хотел сказать.

Они с Данькой сделали шаг назад, зачарованно глядя, как грохочет и проносится мимо череда вагонов. Близился рассвет – тьма вокруг стала неуверенной, рассеянной, на глазах превращалась в сумерки.

– Мы почти на месте, – не веря себе, сказала Ксюша, поворачиваясь и продлевая взгляд вдоль платформы. На сером железном щите, подбитом снизу красной полосой, виднелись крупные белые обозначения: 67-й км. Добрались. Остались совсем одни. Теперь только успевать на следующий поезд. Другого выхода нет, если они не хотят плутать по лесу.

– Бежим, – твердо сказал Данька.

Спустились быстро по лестнице, идущей вниз, торопливо пошли по темной тропинке, петляющей между деревьев. Бежать не получалось. Под ногами то и дело попадались корни и пни. Елки сбрасывали им на плечи мокрый снег. Между деревьев плыли слабые зеленые огни – то ли фонари, то ли глаза. Ксю старалась не смотреть. Дышать становилось все тяжелее. Воздух, словно патока, с трудом заходил в грудь и саднил в горле с железным кислым привкусом.

– Вот черт, – Ксюша обернулась вслед за Данькой.

В просвете между елями еще виднелась лестница, уходящая на платформу. Там стоял большой серый зверь, глядящий на них желтыми глазами – уверенный и злой. Он обнажил белые клыки и медлил, топорщилась на загривке шерсть. Зверь знал, что им никуда не деться, он догонит их так скоро, что они успеют только вскинуть, слабые, мягкие руки, защищая горло. Вкрадчивая радость растекалась у него внутри в предчувствии недолгой гонки, страха жертвы, вкуса крови.

Даня загородил Ксюшу рукой, второй хлопал себя по карманам, пытаясь отыскать что-то полезное. Волк зарычал и сделал шаг вперед. Подвернулся гранит, подаренный походником Валентином.

– Попробую попасть в глаз, – пообещал он, размахнулся и кинул камень как можно дальше. Зверь не пошевелился, не чувствуя угрозы. Гранит улетел в кусты, не достав до него пары метров. Ксю взяла Даню за руку, глубоко вдохнула, подбирая про себя последние слова про то, что лучше бы они в самом деле пошли в кино, но ничего не попишешь теперь, пусть он ее простит, она ведь не со зла, она по любви.

Раздался глухой рокот, нарастающий из-под земли. Деревья раздались в стороны со стонущим треском. На их глазах поднимались ввысь горы, отделяя от Ксюши и Даньки огромного волка, лестницу, насыпь платформы. Зверь метался и выл. Хотя видеть его они перестали, но не могли отделаться от наваждения, как желтые глаза налились кровью, и он пытается карабкаться вверх по огромным валунам, уворачиваясь от сыплющихся вниз камней, срывается, оставляя на каменных боках белые длинные царапины, но затеи своей не оставляет.

– Уходим, уходим, – очнулась Ксюша.

Стараясь не оглядываться, снова быстро пошли вперед по лесу. Потревоженные елки наклонялись друг к другу все ниже и ниже, сбрасывая с иголок ночную темноту. Данька придерживал перед Ксюшей тяжелые ветви. Небо неуловимо светлело. Тропинка узкой ленточкой бежала впереди.

– Да он застрял, – сказал уверенно Данька, – такие горы вымахали.

Снова раздался вой – пробирающий насквозь, холодящий кровь. Волк готовился спускаться вниз.

– Он кого-то зовет, – поняла Ксюша и так испугалась, что не сразу смогла вдохнуть.

В подтверждение ее слов послышались волчьи голоса. Звери перекликались, договаривались между собой, как будут загонять, окружать, рвать. Данька схватил ее за локоть, потащил за собой. Вой приближался. Деревья старались их удержать, цеплялись за одежду острыми ветками, кидали под ноги узловатые длинные корни. Сполз с Ксюшиных плеч узорчатый Симин платок. Ксю попыталась поймать ускользающую ткань, но пальцы схватили пустоту. Она обернулась, увидела платок, пойманный елочной лапой в шаге от них и попыталась выдернуть руку.

– Оставь, – процедил Данька. Расстояние стало в два шага.

Первый раз Ксюше захотелось заплакать. Она никак не могла заставить себя отвернуться от елки, примерившей на себя белый, с красной каемкой, шарфик. Поднялся ветер, налетел, заставил деревья затрястись, качнуть ветвями. Не удержавшись на иголках, платок соскользнул вниз, лег на черную мокрую землю, растворился в ней. В том месте, где он упал, побежала вода – сначала ручейком, но недолго. Скоро ручей разлился широким потоком, а дальше побежал целой рекой.

– Даня, смотри! – окликнула Ксю, и он обернулся.

Серые крупные волки взволнованно ходили по берегу, то наклоняя головы вниз, чуя длинными носами речной ил, водоросли и ракушки, то вскидывая морды вверх с огорченным тонким воем. Река несла свои воды громко, бурно, говорливо – отчитывала зверей за самоуправство, плескала им под ноги холодной пенной волной. Развесистые ивы вставали одна за другой по обеим ее сторонам, протягивали к воде тонкие гибкие ветви, обещавшие зашуметь по весне густым зеленым звоном.

– Волки умеют плавать, – бросил Данька.

Тропинка изогнулась в очередной раз, засветился выход. Лесная тишина потревожилась торжественным гулом далекого поезда, спешащего изо всех сил.

– Бежим, – выдохнула Ксю.

Дыхание давно сбилось. Воздуха не хватало. Давило грудь и сердце заходилось так бешено, что болело. Ксюша старалась, как могла, держалась за Даньку, но в какой-то момент его упустила. Он вынырнул рядом, махнул рукой и они, задыхаясь, оказались перед лестницей, которую охранял волк.

Злость, вот что почувствовала Ксю внутри. Хотелось взять зверя за горло, давить изо всех сил, увидеть его распластанной шкурой, чучелом с пластиковыми дешевыми глазами. Жаль, что нельзя его не видеть и, походя наступить, как на какого-нибудь жука или клопа.

Зверь насмешливо осклабился, вывалив красный язык. Дышал он легко. Из пасти несло сырым мясом и яблоками. Остро пахла сырая шерсть. Поезд дал еще один гудок – близко. Волк дернул ухом.

Ксюша наткнулась в кармане на холодный корпус Мишкиного фонарика. Поймала взгляд желтых глаз. Подумала, вот все-таки удивительные глаза, будто светятся, совсем как гирлянды или окна в темноте, хороший такой свет. Бежал за ними столько времени. Нес кофе на вынос, но в зубах тяжело держать подставку с горячими стаканчиками, все упало, пролилось, и черная вода ушла в землю, чтобы выросли кофейные деревья и начальник поезда, проезжая мимо, смог нарвать для себя коричневых, терпко пахнущих, зерен.

– Люли люли, – сипло пропела Ксю и посветила в желтые звериные глаза фонариком.

Волк моргнул, отвернулся. Ксюша сделала шаг в сторону и посветила снова. Волк недовольно зажмурился. Она махнула рукой Даньке, и они медленно его обошли, начали подниматься спиной вверх. Зверь широко зевнул, лег. Ксюша положила включенный фонарик на ступеньку.

На серой платформе без аншлагов и указателей дул ветер. Почти рассвело.

– А что, если не остановится? – с тревогой спросила Ксюша.

– Не знаю, – Данька смотрел вперед.

Желтый свет подходящего поезда ударил их по глазам, а визг тормозов оглушил. В темном составе открылась дверь. Побежали туда, почти летели. Запрыгивая, Ксю почувствовала дрожь под ногами: поезд отправлялся.

– Данька, – в ужасе обернулась она.

Данька бежал рядом, уцепившись за поручень.

– Прыгай! – закричала Ксюша, протягивая ему руку, и так и села на диване, хватая воздух. В лицо ей ударил свет фонаря, забыли закрыть штору на ночь.

В голове стоял вязкий туман, в висках стучало. К горлу подкатывала тошнота. В квартире стоял неприятный навязчивый запах. Вяло кружились мысли про плиту, круглые черные конфорки, горящие спички. Сквозь шум в ушах поняла, что стучат в дверь. Даня лежал рядом, на краю дивана, не шевелясь. Ксюша испугалась, что он не дышит, попробовала толкнуть его, во рту пересохло, слова не давались.

– Дань, – беззвучно прошептала.

Смогла приподняться и похлопать его по щекам. Поискала глазами телефон – на серванте, далеко. Ксю поняла, что время стремительно уходит с каждым вдохом едкого кислого воздуха, проникающего ей в голову, в кровь, лишающего способности думать и шевелиться. Ксюша почти заплакала, но смогла сесть, медленно перебралась через неподвижного белого Даньку и сползла на пол. Держась за стенку, встала на ноги, побрела.

– Да он спит, – сказал громкий голос за дверью, – как пить дать. Спит.

– Григорий Владимирович! – запричитал женский голос. – Откройте!

В коридоре запах усилился. Ксюша боялась отпустить стенку. Боялась, что уже почти притерпелась к запаху. Если бы еще не кружилась голова. Она зацепила за угол салфетку с тумбочки, стащила ее, уронив на пол пластмассовый старый телефон. Прижала платок к носу и рту. Три шага до дверной двери оказались долгими, почти невозможными. Как молоточек, била одна и та же мысль: Данька не успел на поезд, Данька не успел, Данька… Ксюша из последних сил отодвинула задвижку, толкнула дверь и упала прямо на руки человека в темно-синей жесткой куртке.

– Данька, – прохрипела она, силясь поднять руку.

Мир вокруг взорвался цветом, шумом, грохочущими шагами. Ксюша потеряла сознание.

В больнице продержали недолго, но и то, каждый день приходили родители – то Ксюшины, то Данькины. В первый день, как разрешили посещение, завалились все разом. Вера Валерьевна – мама Даньки, села к Ксюше на кровать, спрятала лицо в ладонях и все плакала и повторяла:

– Господи, какая ты молодец, Ксюшенька, как ты смогла проснуться. Ксюша, спасибо тебе, спасибо, спасибо. Это ангел-хранитель вас спас. Храни тебя Бог.

– Не надо, Вера Валерьевна, – шептала Ксю, вытирая катящиеся по щекам слезы, – не надо, ну что вы. Я не знаю, как проснулась. Повезло.

Мама тоже плакала, гладила ее по голове мягкой рукой. Отец отворачивался к окну. Сашка делала вид, что занята расставлением на тумбочке всего необходимого для поправки здоровья – соков, шоколада, цветов.

– Батя кофе очень любил, – тихо говорил Игорь Григорьевич, сидящий рядом на свободной кровати, тер глаза ладонью. На него зашикали. «Игорь!» – укоризненно прошептала Вера Валерьевна. Ксюша подумала, что можно было бы и послушать эту историю.

Данька прислал ей ссылку на местные новости, где в короткой нелепой заметке писали про старика, забывшего выключить плиту на ночь, и счастливую случайность, благодаря которой приехавшие к нему в гости внуки остались живы.

– Я все равно на тебе женюсь, хоть ты и приходишься внучкой моему деду, – написал ей Даня со смеющимся смайлом. Ксюша знала, что шутил он через силу. Григория Владимировича спасти не удалось.

Григорий Владимирович очень любил кофе, продолжала она рассказ за Игоря Григорьевича, глядя вечером в больничное окно. Однажды к нему в гости приехали внук с девушкой. Молодые люди пошли в кино, смотрели там фильм на предпоследнем ряду – последний заняли совсем уж юнцы, целовались, потом гуляли под фонарями, а он не ложился спать и ждал их. Смотрел про то, как в Сысерти льют фарфор – всего-то надо чутка глины, шварца, каолина и полевого шпата. Риточка – бабушка Рита – любила белоснежные кружки и фигурки, просвечивающие на свету и звучащие как хрусталь. Да сами знаете. Дедушка достал старый альбом с фотографиями. Смотрели сначала на молодых бабу Риту и деда Гришу. В середине альбома попался древний кадр, где дед – маленький худенький и лопоухий мальчик с петушком на палочке, стоит под яблонями в саду, а рядом его отец и мать. Папка был в синей рубашке, говорил Григорий Владимирович, а мама в зеленом платье и волосы распустила. Я их такими теперь и во снах вижу. В парк ходим. Еще дядька веселый в том сне приходит, а мне лет семь там, может, восемь. А вот смотрите, смотрите! Это первейший друг моего папки. Герой Советского Союза! Мишка Понтитов! – ну, это папа его так звал. Узнаешь, Ксюша? Твой знаменитый родственник. Они служили вместе. Михаил Савельевич моему отцу жизнь спас. Рассказывал, что лежали они в траве, голову поднять боялись, пулемет строчил. С жизнью уже прощались, а Мишка вдруг встал… да, – старик рубил по воздуху рукой, мол, дальше вы знаете. Говорил дальше, как рад был отец Григория Владимировича, когда памятник герою поставили, каждый день готов был ходить туда. Это все брат Мишин – депутат Дмитрий Понтитов постарался. Какой человек был большой! Жаль, наследников не оставил здесь, уехали все. Ну что – такая жизнь. Бывает. Дедушка замолчал, глядя невидящим взглядом вперед, и Ксюша, переглянувшись с Данькой, сказала, что слышала от бабушки, что один фронтовой друг ее двоюродного деда много материалов про него сделал, в архив передал, в библиотеку, так это ваш отец, получается? Он, он, кивает довольный дед Гриша. Да вы засыпаете никак, ребятки? Ну, идите. Я поздно ложусь. Пойду кофе еще выпью, программку посмотрю, да тоже буду ложиться. Спокойной ночи, говорят они. Спокойной ночи, улыбается дедушка.

Выписали через неделю. Выйдя на больничное крыльцо, Ксюша застегнула курточку под горло и прищурилась: на солнце сверкали наметенные за несколько дней сугробы. Данька вышел следом. Присвистнул.

– Зима пришла, Ксю.

– Да.

Ксюшины родители и родители Даньки выбрались из машин, подошли к ним, оставляя на белом покрывале черные цепочки следов.

– Давайте, – сказала Ксюшина мама, – поехали домой. Что стоите? В одну машину вещи, в другую садитесь. С кем поедете?

– Мы хотим сперва на кладбище заехать, – кашлянула Ксю.

Вера Валерьевна вздохнула.

– Вещи тогда к нам, а вы поезжайте, – не растерялся Игорь Григорьевич. Подхватил пакеты.

Ксюша с Данькой сели в машину, попросили подбросить до магазина. Ксю сразу прошла в отдел, где в прозрачных ящиках лежали конфеты. Взвесила по сто грамм «Кара-Кума», «Красной Шапочки», чупа-чупсов – отдадут ли Танюшке все сразу? В кармане ее пальто лежали яркие бусы – нанизанная ягода на ягоду вишня – Сашка привезла, когда навещала. Вместе с ней в тот день заглянула и Женя. Смотрела на нее огромными серыми глазами, вела рукой по волосам, поблескивала в кольце бирюза.

– Красивый перстень, – сказала Ксюша.

– Мамин, – отозвалась Женя.

– Ты на машине?

– Да.

– Не гоняй, – Ксю строго погрозила пальцем. Женя засмеялась. Забыла у нее в палате розовый шарф. Потом звонила – бог с ним, оставь себе. У меня еще есть.

Подошла мама, заглянула к ней в корзинку.

– Да ты с ума сошла, Ксюшка? – спросила, удивившись. – Возьми барбарисок, карамелек. Не все ли равно птицам?

– Нет, мама, – мягко сказала Ксю.

– Баба Настасья «Кара-Кум» любила, – вздохнула мама, – в машине вас подожду.

Ксюша нашла Даньку в отделе с чаем и кофе. Он придирчиво разглядывал глянцевые упаковки, вытащил плотную серую пачку.

– Арабика, – взвесил в руке пакет. – Думаешь, до Пасхи ему хватит?

– Должно хватить. А бабе Рите?

– Чай. Она всегда пила чай.

Сели на заднее сиденье. Пакет поставили вниз. Мама обернулась с переднего сиденья, посмотрела на их лица и смолчала. На светофоре рядом с лесопарком, папа барабанил по рулю и вдруг весело сказал:

– Смотрите-ка, белка!

– Ох, Толя, – покачала головой мама, без интереса скользнув взглядом по коричневым стволам сосен. Распушив хвост, зверек сидел на ветке, сложив у груди лапки. Будто высматривал кого-то, стреляя по сторонам бусинками глаз. Когда выезжали на дорогу к кладбищу, мама, не умеющая сидеть в тишине, снова заговорила:

– Звонила Надюшка из Питера, сестра моей тети Арины, помнишь? Вы ей с бабушкой письма писали. Ты еще подписываться не хотела.

– Помню, – кивнула Ксюша.

– Рассказывала про сына, Мишку. Заговорили, что бабушка твоя Даша все просила кого-то из нас дочку Серафимой назвать, в честь матушки своей. Никто не назвал, сама знаешь. Умерла же она в двадцать пять, молоденькая, ну зачем это надо, я всегда думала. А Надя и говорит – дед Митя хотел все сына родить, чтобы Мишкой назвать в честь брата. Любил его сильно. Все пытался могилу его отыскать, но в тех топях черт ногу сломит. Сыновей Бог ему не дал, деду-то Мите, две девки у него – Вера и Арина: мать Надина.

– Ну, – согласилась Ксюша, показывая, что слушает. Положила голову Даньке на плечо.

– Вот Надя и назвала мальчика своего первого Мишкой. Говорит, решила уважить деда. Приметы на героев Союза не распространяются. Так и знаешь что?

– Что?

– Этот Мишка-то тоже военный. Служит в Карелии, – мама обернулась к ним с загадочным видом, – вот тебе и суеверия. Правда, тридцать ему уже исполнилось, охраняет, поди, дедов брат.