Kitobni o'qish: «Потерялась. Счастлива»
Остывшая подгоревшая с левого бока булочка, задорно хрустит на зубах, подкидывая мне изюм вместо сыра. Нет, я не горе хозяйка, которая увлеклась соцсетями и сожгла завтрак, обед, ужин, дом и сарай соседей. Я просто неудачница, проживающая каждый свой день как бесконечную пятницу тринадцатое. Сломать каблук пока бежишь на автобус и печально смотреть как твоя сумка уезжает зажатая дверьми? Легко. Чтоб вы понимали – меня и мои вещи давно запомнили на автобусной подстанции, в полиции и любимых магазинах. Забыть вкуснейший обед на другом конце города в тот день, когда ближайшие кафе закрылись на санитарный день или карантин, потому что хозяин улетел на Луну? Это про меня. И так всегда. Ну, почти. Если в моей жизни и был день хуже этого, то к вечеру его пинком выкинут с пьедестала.
Булочка снова противно хрустит на зубах, не вызывая желания проверить что же там за скорлупа яиц угодила в тесто. Не хочу ничего знать. Я закрываю глаза в попытке отключить сознание и раствориться в солоноватом аромате море с привкусом водорослей. Всё равно это вкуснее сгоревшей булочки, за которую между прочим уже сцепились чайки. Если я ненавижу изюм, то это ещё не значит, что я останусь голодной и пожертвую еду крикливым птицам!
Холодное, скользкое и очень гладкое нечто облизывает пятку. О, вот и лохнесское чудовище подоспело. Где ж ему ещё обнаружиться, как не возле меня? С тихим вздохом я поднимаю ноги и заглядываю в воду. Двух чудовищных глаз, что удивительно, там нет. Есть только лампочка, покачивающаяся на мелких волнах. Прозрачная такая, какие обычно разлетаются у меня в руках при попытке вкрутить их в люстру. Только вот вместо цоколя у этой лампочки вполне себе миловидная крышка, как у бутылки. И сложенный вчетверо листик вместо нити накаливания.
Достать что ли? Вроде бы и не очень холодно сегодня, если нырну, то до офиса добегу. Кроме своей невезучести я ещё безумно любопытная. Катя говорит, что это основная причина моей невезучести, но я ей не верю. Я могу упасть в море, даже если не полезу за лампочкой, а так хоть не обидно будет.
Ну же, ещё чуть-чуть! Пальцы едва касаются стекла, но стоит наклониться ещё ниже, и добыча оказывается в моих руках. Есть! Будет моим сегодняшним трофеем. Мокрая, скользкая, но притягательная бутылочка ободряюще звенит под напором ногтей, когда я всеми силами пытаюсь раскрутить помятую крышку. Может кому-то на далёком острове нужна моя помощь, а я тут даже записку прочесть не могу. Крышечка не сдаётся даже под натиском зубов и я сдаюсь, забрасывая её в сумку. Конечно, я могла бы её разбить, но от чего-то сама бутылочка кажется мне значимой, важной. Настолько важной, что я даже не заметила, как у меня выкрали булку. Курицы летучие!
Телефон негромко пищит, сообщая об окончании обеда. Носки с трудом натягиваются на влажные стопы, неприятно липнут и с противным скрипом засовываются в кроссовки. Мерзость какая. Когда-нибудь я не забуду взять полотенце. На работу я не тороплюсь. Зачем, если уже опоздала? Будильник заводить на нужное время я тоже когда-нибудь научусь.
Холодный ветер заставляет волосы плясать, залеплять глаза, лезть во все мыслимые и немыслимые места. Давно пора их обрезать. Визг колёс, нецензурные выражения и, наконец, поддавшиеся моим пальцам чёрные пряди, заставляют ойкнуть. Желтая машина, ошалелый водитель и испуганные пассажиры. В память вгрызается номерной знак «Х793АМ», который мог ли бы выбить на моей могиле в назидание потомкам. И в газете бы напечатали громкий заголовок «Хам, который сбил девушку, переходящую на красный».
– Ты сумасшедшая?! – звучит самая вежливая среди нецензурной брани фраза, пока я глупо пялюсь на такси.
Голос меня не слушается, издавая сипение вместо «извините», и я сбегаю с места происшествия, прячась за внушительными вращающимися дверями. Почему-то умереть мне совсем не страшно. Водителя только жалко. Может и правда сумасшедшая? Пятый этаж, на который я уже лет семь взбегаю пешком, потому что устала застревать в лифте. Сумка, в спешке брошенная на стол, и её задорный звон. Как будто у меня есть что-то бодрящее и горячительное для оставшейся половины рабочего дня.
– Лиз, ты чего такая? Всё в порядке? – Вадик сидит за своим столом, закинув руки за голову.
Он редко отрывается от компьютера, даже ест сидя за ним. Идеальный сотрудник, готовый помочь в любое время дня и ночи. Правда в начале ты выслушаешь его трехэтажное мнение о себе, но с программистами иначе никак.
– Я бы посмотрела на тебя, если бы тебя сбила машина.
– Машина? Сбила? И ты ещё на работу пришла? – он взволнованно встаёт, будто размышляя тащить меня к врачу или оказывать первую помощь самому.
– Не сбила и ладно, Вадим, у меня тут дело важнее есть. Бутылку с запиской на обеде поймала, а открыть не могу. Вдруг кому помощь нужна, а мы про машины говорим.
– Да что вообще может быть важнее твоей жизни? – он недоумённо качает головой, пока я торопливо шарю рукой в сумке, всё время натыкаясь не на то.
Расческа, зарядка, коробочка с леденцами, которую я ищу три дня. Приходится отвлечься, чтобы угостить Вадима и взять самой. Ананасовый. Ненавижу ананасы. Кошелек с последними двумя сотнями рублей, сломанная гигиеническая помада и, наконец, бутылка. Широко известный в узких кругах программист смотрит на это издевательство в виде лампочки с таким лицом, словно ожидает появления джина.
– Вот.
– Вижу, что «вот», – он протягивает руку, забирает пародию на бутылку и легко раскручивает заевшую крышку. Одним движением Вадим вытряхивает сложенную бумажку, протягивая мне. Голубые глаза глядят с усмешкой, но мне всё равно.
Трясущимися руками и в ожидании приключений, я разворачиваю записку, чтобы тихонько выругаться сквозь зубы.
– Ты теперь выглядишь как ребенок, которому подарили на новый год не любимую куклу, а дурацкую вязанную шапку на три размера больше.
– На, читай, – я практически швыряю записку ему в лицо, прекрасно понимая, что он ни в чём не виноват и не мог подменить записку.
Вадим невозмутимо ловит и читает вслух, выразительно, едва сдерживая смех:
– «Потерялась. Счастлива. Не ищите». Это её ты спасать собиралась? – Вадим не выдерживает и смеётся в голос. Смех у него приятный, но всегда раздражающий, потому что чаще всего Вадим смеётся надо мной.
– Да уж.
Кого и надо спасать так это меня.
– Лизка, тебя Николай Андреевич вызывал ещё до обеда, а я забыла, – Светочка, самая ужасная секретарша и в то же время самая умная женщина из всех моих знакомых, подкрадывается со спины, стараясь заглянуть в записку.
Видимо давно пора научиться у неё притворяться дурочкой. Может и работать меньше придётся.
– Зайду, – с натянутой вежливой улыбкой отвечаю я. Меня и правда надо спасать.
Заходить туда мне, конечно, не хотелось. К начальнику мои походы всегда заканчиваются или плохо, или очень плохо. Если этот день и мог стать хуже, то достаточно было оказаться в тошнотворно зелёных стенах, сидя на покосившемся дырявом стуле. Спасать. Меня точно надо спасать.
Глубокий вдох и даже медленный выдох облегчения не приносят. Приходится натянуть вежливую улыбку, побарабанить костяшками по двери и, не дожидаясь ответа, вломиться в кабинет. Николай Андреевич никогда не любил ждать, но что-то мне подсказывает, что в этот раз ждать не хотела я. Он бы предпочёл, чтобы Ольга Васильевна успела спрыгнуть с краешка его стола. Женщина сильно краснеет, что делает из очень хорошенького бухгалтера невероятную красавицу. Я улыбаюсь ещё шире, старательно делая вид, что никто в офисе не знает об их романе.
– Вызывали?
– Да, Лизавета Викторовна, проходите.
– Я вас услышала и всё сделаю, Николай Андреевич, – очень усердно делает невинный вид Ольга, а я стараюсь не рассмеяться глупо и безудержно. Если меня не собирались уволить сейчас, то после этого смеха однозначно выставят.
– Лизавета Викторовна, присаживайтесь, – Николай Андреевич властно махает рукой, поправляя свой отвратительный жёлтый в синюю полосочку галстук.
Его бока едва помещаются в огромное кресло диспетчера аэропорта. Им в таких креслах удобно хоть целые сутки сидеть. По крайней мере именно так Николай Андреевич всем рассказывает, проводя в своём стуле не больше двух часов в день.
– Понимаете, Лизавета Викторовна, в последнее время ваша работа не соответствует нашим требованиям. Всё сделано как-то не так, очень много ошибок, даже постоянные клиенты отказываются от наших услуг…
Он замолкает, устало потирая жирную потную шею. Я киваю, закусив губу, чтобы не ляпнуть какую-то гадость. Клиенты уходят не потому что моя работа плоха, а потому что с прошлого месяца цену на услуги заломили вдвое выше обычного.
– Так что, Лизавета Викторовна, надо бы нам с вами расстаться, – Николай Андреевич смотрит выжидающе своими глубоко посаженными мутно-синими глазами, пока до меня доходит смысл слов.
Муха. На его дорогущем столе бегает самая обычная жирная муха. Никогда не думала, что муха будет интереснее моего увольнения.
– Я понимаю, что это всё очень неожиданно, Лизавета Викторовна, но…
В голове звенит не приговор начальника, а слова из записки. Потерялась. Счастлива. Где бы и мне так потеряться?
– Заявление будет у вас на столе через час, – я встаю, подгоняемая одной мыслью: сбежать отсюда как можно скорее, чтобы больше не слышать этого раздражающего «Лизавета», что раз за разом слетает с мерзких потрескавшихся губ.
Я быстрым шагом возвращаюсь за свой стол, совершенно не думая о работе. Потерялась. Счастлива. Вот что настойчиво крутится в моей голове, словно пытаясь что-то сказать. Может и я буду счастлива?
Компьютер беспощадно тормозит, когда я дрожащими пальцами вбиваю пароль, промахиваясь мимо нужных клавиш. Наверное, впервые в жизни я рада, что всем плевать на меня и друг на друга. Никаких тебе лишних вопросов, сочувственных взглядов. Я просто потерлась в потоке чужих мне людей. Что я здесь делала до сих пор?
Заявление на увольнение открывается с третьей попытки. Простые банальные слова, собранные из тридцати трёх букв алфавита, почему-то отзываются радостью в сердце. Принтер бодро жужжит, печатая один за другим три листочка. Первые два я обязательно испорчу.
Верхние строчки я заполняю довольно быстро, радуясь ровным буквам с завитушками, что так легко выплывают из под кончика шариковой ручки. Рука замирает лишь после слов «причина увольнения». Потолок. Какой безумно интересный кривой потолок с мигающей лампой. Интереснее, чем варианты в моей голове. Начальник велел выметаться? Наскучила серая и убогая жизнь в офисе? Предложили зарплату выше? Хочется наконец-то пожить для себя, а не для блага общества?
Я верчу ручку меж пальцев, не сразу замечая, что на автомате вывела засевшие в мозгу слова. Теперь моё заявление на увольнение гордо гласило «причина увольнения: Потерялась. Счастлива». Это что ещё за ерунда? Сминаю бумажку, принимаясь заново заполнять чистый бланк.
– Лизка, ты куда собралась?! – Вадим стоит с развернутым комком бумаги и возмущённо шепчет. Кажется, это я на автомате бросила ему в лицо своё заявление.
– Уволили меня, но можешь считать, что я сама ушла, – меня распирает от радости, но я не понимаю почему. Искать новую работу, проходить собеседования, жить на отложенные деньги…
– И куда ты ушла?
– Куда-то, – честно отвечаю я. – И вообще, не хочу сегодня ни работать, ни обсуждать это.
Откуда во мне столько наглости и смелости, которых никогда не было? Я быстро заполняю второй бланк заявления, без стука врываюсь к начальнику, припечатывая бумажку поверх руки Николая Андреевича и уверенно заявляю:
– Увольняйте, на сегодня я свою работу закончила. И ушла домой, да.
Он смотрит на меня так, словно видит впервые. Я разворачиваюсь и подхватив лишь сумку выбегаю из офиса. Диковатый смех распирает изнутри, когда я понимаю, что забыла потёртую тёплую кофту в офисе. Впрочем, она никогда мне не нравилась. В крови явно бурлит адреналин или ещё что-то такое химическое, потому что мне хочется творить безумства одно за другим. Маленький огонёк, который до этого усердно поливался водой, вдруг заглотил канистру бензина и вспыхнул ярким костром. Даже деревья в конце лета вдруг показались мне такими зелёными-зелёными, как в далёком детстве. Деревья, автобусы, дороги.
Как я оказываюсь возле дома Кати не имею ни малейшего понятия. С чего взяла, что она именно сейчас, именно сегодня будет дома посреди рабочего дня – тоже. Но на короткий звонок дверь быстро открывается, являя мне удивлённое лицо подруги детства.
– Лета? Ты откуда? – детское прозвище ласкает слух, вызывая бесшабашную улыбку.
Мне кажется, что я вновь та маленькая девочка, которая мечтала быть танцовщицей, ездить по всему миру и смеяться каждый день обязательно по два часа. И мы с Катей, совсем как тогда, не выговариваем имена друг друга, сокращая их совершенно нелепо.
– Ри, я хочу каре.
Катя обладает потрясающим талантом не задавать лишних вопросов, когда нужно просто действовать. Я сажусь на трехногую табуретку за покосившимся резным столом. Вязанная из плотного джута вазочка для фруктов с красными сладкими яблоками, стоит на расстоянии вытянутой руки и манит мои пальцы. Гладкий красный бочок отзывается потрясающим ароматом. Сладковатая яблочная свежесть и пряность корицы.
От Кати всегда пахнет яблоками и корицей, возможно потому что она до умопомрачения их любит. Настолько, что на третьем курсе на день рождения я подарила ей килограмм пять отборных яблок, как из сказки про Белоснежку, и килограмм восхитительной цейлонской корицы. Катя визжала от восторга так громко, что на левое ухо я слышала с трудом ещё сутки.
– Длина? – это был единственный вопрос о причёске, который интересует Ри каждый раз, когда она меня стрижёт.
– По мочку ушей. Нет. Самые короткие по мочку ушей, а пряди подлиннее до родинки на шее, – я указываю на крупную родинку в форме арбузной семечки.
Зубцы расчески бережно проходятся по длинным прядям, оставляя за собой толпы мурашек на коже. Мимолётный душ из сотни отверстий пульверизатора освежает, бодрит, заставляя цепенеть. Металлический скрежет и лёгкий ветерок от уверенных движений ножницами приносит какое-то облегчение, даёт выдохнуть. Мне даже кажется, что я не дышала всю дорогу и до этого момента. Совсем.
– Лет, если тебе так жалко волос, то давай я тебе просто чёлку сделаю.
Жалко? Мне? Я недоумённо смотрю на подругу через отражение в окне. А вижу себя. Зарёванную.
– Режь, – я шепчу уверенно, твёрдо, а сама так и мечтаю завизжать «остановись». – Меня уволили.
– И ты поэтому решила свои косы обрезать? – Катя недовольно цокает языком, но продолжает работать. Иногда мне кажется, что Катя мои волосы любит больше, чем я сама.
– Нет. Понимаешь, я хочу потеряться!
Конечно, она сейчас ничего не понимает. Но как объяснить, что я хочу потеряться и быть счастливой? Может, я уже потерялась?
– Если потеряешься, то обязательно найдись. И вообще, у меня пирог в духовке, отпразднуем твою свободу, – слишком непринуждённо и легко улыбается Катя, продолжая колдовать ножницами.
С каждой прядкой волос почему-то уходит боль, печаль и тоска. Словно неудачи покидают моё тело, улетучиваются, оставляя место только для лёгкости и улыбок. С волосами я теряю не себя, а всё, что было «чужим».
Нелюбимая работа, раздражающие коллеги, бесконечные попытки сказать мне, что я иду не туда. Живу как надо, как принято. Офис, хорошая зарплата, ненавистный, кроме Вадима коллектив, ужасный начальник, который никогда ни в чём не виноват. Если подумать, то ничего плохого со мной не случается только когда я иду домой или на очередные мастер-классы по выходным, а вот путь на работу и весь рабочий день…ну, вы знаете.
Металлический лязг стихает и остаётся только гудение машин во дворе. Как хорошо.
– Всё. Осталось просушить и уложить. Только подожди немного, надо шарлотку вытащить.
Ждать мне не очень хочется, поэтому я щурюсь, вглядываюсь в окно, пытаясь уловить хоть какие-то черты своего отражения. Смотреть на себя новую страшно. Я не меняла ничего в своей жизни уже лет семь, как закончила институт так время и замерло. Те же юбки и платья, поношенные кофты, растрёпанная коса или пушащийся хвост. Туфли со сбитыми носами, коричневые от въевшейся грязи кроссовки, которые когда-то давно были белоснежными. Я смотрю в окно так, словно там сейчас отражусь не я, а какое-то мохнатое чудовище.
– Мне срочно нужно зеркало, я же умру от любопытства! – не выдерживаю я этих гляделок с мутным отражением.
Катя вытаскивает выпечку из духовки, погружая кухню в рождественский запах корицы, яблок, тепла и уюта. Разве можно быть настолько волшебной? Могу ли я стать волшебницей, как она? Дожидаться пока Катя снимет свои варежки-прихватки с котами нет сил. Под её возмущенный визг, я скрываюсь в ванной.
Теперь из зеркала совершенно чужими глазами на меня смотрит другая я. Вроде и волосы те же, только короче, глаза всё ещё карие, но какие-то не такие. Живые. Влажные пряди лежат хаотично, растрёпанно, будто я сбежала из зоопарка, где меня усиленно полоскали в своём озере белые медведи.
– Да стой ты! Я же не закончила! – Рина смотрит на меня возмущённо, как кондитер на торт, который забирают на витрину с недоделанной кремовой розочкой.
Её волосы всегда были разными. Одним махом она избавлялась от длины до талии, постригаясь под мальчика. Никто не удивлялся, если сегодня она приходила на занятия с фиолетовыми волосами, а завтра – с синими кудрями, как у Мальвины. Я так не могу. Или теперь могу?
– Мне нравится, – твёрдо заявляю я, ещё сама не до конца понимая что же я имею ввиду – прическу или «потерянную» себя.
– И что мне с тобой делать, Елизавета Викторовна? – Рина всплескивает руками, но сердитой не выглядит.
– Поить чаем и кормить чудесной шарлоткой, что же ещё. Волосы высохнут сами. Только чай завари, пожалуйста, малиновый.
– Ты же его терпеть не могла? – Катя смотрит на меня с неподдельным ужасом, будто вчера её лучшую подругу похитили инопланетяне и ей подсунули какого-то склизкого и с щупальцами
– Нет, он очень вкусный. Просто слишком дорогой и я всегда стыдилась просить именно его, – признаюсь я в первую очередь самой себе.
– Лизка, ты сегодня какая-то не такая, – очумело шепчет Катя, всё же прикасаясь тыльной стороной ладони к моему лбу, проверяя температуру и степень сумасшествия.
– Я просто получила послание, – широко улыбаясь я рассказываю Кате про бутылочку, записку, увольнение.
Пока мы говорим, в моей кружке плещется чуть кисловатый малиновый чай с лимоном и пластинкой имбиря, с тарелки кусочек за кусочком исчезает вкуснейший пирог, а с души укатывается тяжелый камень.
– Что дальше? – с восторгом спрашивает Катя.
Кажется, я впервые в жизни делаю что-то настолько решительное. Пьянящее чувство восторга плещется внутри как волны, окатывающие мягкой пеной.
– Буду искать работу.
Катя долго и задумчиво смотрит на яблоки, размышляя о чём-то своём. Или моём.
– А что если тебе не надо её искать?
– Тогда у меня быстро закончатся деньги и…
– Нет, я не о том. Что если работа, которую ты любишь, у тебя уже есть?
– Есть? Но я же уволилась, – Катя говорит загадками, заставляя даже забыть, что не я ушла, а меня «ушли».
– Тебя когда-то твои бумажки вдохновляли? Лета, чем ты занимаешься каждый вечер?
– Прихожу с работы, больше часа отмокаю в ванной, ем что придётся, а потом смотрю сериалы, – я пожимаю плечами, будто Рина всего этого не знает и без меня.
– И больше ничего? – прищур зеленых с тёмными крапинками глаз становится всё хитрее, подталкивая меня к пропасти надежды.
– Нет, но… – и я замираю, понимая, что вообще-то я всегда делаю кое-что ещё. Кое-что красивое и нужное, то чем у меня завален весь дом. – Корзины из джута.
Конечно же! Вязание из джута под любимые фильмы. Друзей и родственников ими завалила, у самой ставить даже некуда.
– Что если их продавать? Может просто в интернете или найти какой-нибудь магазин, который их купит… – Катя говорит мечтательно, запивая скатывающиеся с языка слова пряным чаем.
– А если ничего не получится?
– Если ничего не пробовать, то точно ничего не получится! – она улыбается своими чуть кривыми, но очень белыми зубами, подсказывая, что нельзя всё время жить эту жизнь как рак отшельник, прячась в свой домик. Особенно когда он идёт ко дну.
Катя ещё долго сыплет идеями о том, как мне развить свой бизнес, сделать из хобби прибыльную работу, а я лишь улыбаюсь в кружку вкуснейшего малинового чая, понимая, что впервые живу.
Возможно, сегодня вечером я позвоню Вадиму, приглашая его на кофе с шоколадом и мороженым. Возможно, именно Вадим поможет сделать сайт для продажи джутовых корзинок. Возможно, я наконец дам ему шанс стать кем-то большим, чем просто коллегой. Возможно, и я когда-нибудь отправлю свою бутылку с испорченным заявлением на увольнение. Возможно, совсем скоро я тоже потеряюсь и буду счастлива. А может быть я уже счастлива?
