Kitobni o'qish: «Опасности большого города», sahifa 3

Неуловимый Тендерлойн³

А Тендерлойна нет. И никогда не было. То есть такого, какой можно обмерить рулеткой. По сути, слово это подразумевает условие или качество, как, скажем, «предосудительный» или «душа в пятках».

Ему приписывались границы и пределы, я знаю. Реалисты болтали «от Четырнадцатой до Сорок второй улицы» и «западнее» и т. д. Однако более широкое значение этого слова я храню при себе.

Подтверждение моей интерпретации этого знаменитого существительного «бойня» в роли определения я получил от Билла Джереми, одного моего приятеля с Запада. Билл живет в городишке на рубеже края луговых собачек. По временам Билл уступает потребности поддержать традицию «имбирного пива, обжигающего глотку», как выразился один шекспировский шут.

На этот раз Билл прихватил эту свою потребность в Нью-Йорк. И она навалилась на меня. Ну, вы знаете, что это означает.

Я не преминул показать Биллу дупло, высверленное в зубе города, которое вот-вот запломбируют золотой подземкой, и музей Идена, и Утюг, и трещину в окне гостиной Рассела Сейджа, а также старичка, который мальчуганом запустил камень, сотворивший эту трещину. И я спросил Билла, как ему Нью-Йорк.

– Может, ты исходил из лучших побуждений, – сказал Билл с мягким упреком, – но ты покатил по избитой колее. Счел меня за оптовика, покупающего нижнее белье для универсальной бакалеи в Сосновом Сучке, штат Северная Каролина, верно? Или за младшего партнера фирмы «Двуколер и Грин» в Джиджиукоми, штат Арахис, приехавшего для осенних закупок джинсов, женского белья и точильных камней? Не ублажай меня, будто друга-бизнесмена. По-твоему, – не унимался он, – мое дикое необузданное томление по развлечениям большого города можно насытить зрелищем восковых фигур или остроугольными творениями архитектуры? А ну-ка, вытащи потрепанный конверт со списком достопримечательностей на нем и вычеркни Бруклинский мост и пролетку, в которой Морган возвращается домой, и все остальные, потому что я займусь этим в одиночку. Тендерлойн, вот что меня манит, Жаркое «Из Вырезки» в моем вкусе.

Биллу Джереми свойственна манера что говорить, то и делать. А потому я не стал и дальше прельщать его мостом, или Карнеги-Холлом, или Мемориалом – достопримечательностями, которые щедрый душой старожил Нью-Йорка сберегает неосмотренными для своих друзей.

И под вечер Билл без всякой защиты ринулся на Тендерлойн. На следующий день он пришел, закинул ноги на мой письменный стол и поведал мне о том, как все происходило.

– Тендерлойн этот, – сказал он, – нечто среднее между дурацкими цирковыми номерами и соревнованием по пешему хождению. Передвижной праздник, что-то вроде Пасхи или попытки есть спагетти палочками на манер китайцев.

Вчера вечером я убрал всю свою наличность, кроме девяти долларов, под край ковра и отправился в путь. У меня имелось меню на эту Вырезку, и там указывалось, что начинается Тендерлойн от Четырнадцатой улицы и тянется до Сорок второй, с Четвертой авеню и Седьмой по бокам. Ну, я двинулся от Четырнадцатой, чтоб ничего не упустить. По улицам в большом числе спешили люди. И я подумал: Вырезка ну просто шипит на сковороде. Если не поторопиться, как бы не остаться без места на представлении.

Главные толпы, казалось, шли туда, ну, и я пошел туда.

А затем они вроде бы пошли сюда, ну, и я пошел сюда. У типуса в легком пальто и с сизым подбородком, который прислонялся к фонарному столбу, я спросил, где этот самый Тендерлойн.

«Вот туда», – говорит он и тычет левым безымянным пальцем.

«А как мне его узнать, когда я дойду?» – спрашиваю я.

«Хры! – говорит он, будто его тошнит. – Проще простого! Увидишь белобрысого дурня, который угощает деваху в блузке за девяносто восемь центов сандвичем с сыром и имбирной шипучкой, а вокруг пять капралов Армии спасения ждут мелочишки. Там будет наяривать фонограф, а десять фараонов – готовить налет на энту забегаловку. Вот так и узнаешь».

Тут я спросил типуса, а где я, собственно, сейчас.

«В двух кварталах от Помпы», – говорит он.

Ну, я иду дальше, и ничего тебе похожего в смысле греховных наслаждений. Тут я сворачиваю и упираюсь в еще одну авеню. Шестая, прикидываю. А люди все еще идут туда-сюда, сначала выдвигают вперед одну ступню, а затем другую в той безбожной и распутной манере, из-за которой, думается мне, Тендерлойн и получил свою фривольную репутацию. Трамваи катили мимо самым нечестивым и нераскаянным образом, а непотребные даго раскалывали каштаны для поджаривания с дикой бесшабашностью, которая очень даже напомнила мне о том, что творится в Париже. Который во Франции. Беспутные чистильщики сапог спали на своих табуретах, а посвист жареного арахиса, завлекательный и дьявольский, раздавался среди беспардонных кутил, прислонявшихся к опорам тента.

Парень в цилиндре и с медными пуговицами слезает со своей крытой двуколки и говорит мне: «Кеб, сэр?»

«Где этот самый Тендерлойн, полковник?» – спрашиваю.

«А вы в самой что ни на есть его середке, сэр, – говорит он. – Вы как раз стоите на самом грешном углу Нью-Йорка. Всего в десяти шагах отсюда прошлым вечером у парня с тачкой обчистили карманы; а коли вы тут на неделю, так я могу показать вам, как по меньшей мере две развеселые компании прокатятся при лунном свете в заказном трамвайчике по нью-амстердамской линии».

«Послушай, – говорю, – я хочу отвести душу. Девять металлических кружков с изображением Свободы протирают дырки в подкладке моего кармана. Так что подскажи мне что-нибудь по-настоящему недостойное, буйное и прямо-таки нашпигованное культурным и потрясным грехом. Что-нибудь, что шибает в нос пороками большого города, чтоб мне было чем гордиться, когда я вернусь домой. Или в тебе нет ни капли гражданской гордости?»

Кучер двуколки почесал подбородок.

«Как раз сейчас, босс, – говорит он, – все попритихли. Дан намек, что у Джерома с сигаретами нелады. В другой-то раз… Э-эй, – говорит он, будто его осенило, – а как вам ночные рестораны? Полно электричества, босс, и людей, и веселья. Иногда они там прямо-таки хохочут. Приезжие очень даже посещают наши рестораны».

«А, ну тебя, – говорю. – Сдается мне, что ваш хваленый Тендерлойн просто говяжья вырезка и ничего больше. Немного перчика и непотребства и шумной лихости – вот что мне требуется. Если же ты ничего такого предложить не можешь, так полезай назад на козлы своей полуколымаги.

У нас на Западе ресторанов хоть завались, – говорю я ему, – где мы едим жратву при искусственном освещении и в сопровождении смеха. Где хваленый порок вашего несправедливо порицаемого города?»

Он опять почесал подбородок.

«Так, по-моему, босс, – говорит он, – где он был, там и есть. Только вот Джером… – И тут его опять осеняет. – Вот что, – говорит он, – лучше не придумать. Садитесь-ка в мой кеб, и я отвезу вас в Бруклин. Моя тетя устраивает нынче карточный вечерок, – говорит он, – потому как Майклс О’Рейли нынче занят, ведет слежку за плавательным бассейном – кто-то его надоумил, что это подводная бильярдная⁴. Вы в юкр играете? Кеб обойдется в три пятьдесят за час. Залезайте, босс».

– Вот самое лучшее, что я нашел на самом грешном углу Нью-Йорка. Ну, я и зашагал в самую шумную сторону: не отыщу ли что-нибудь среди фарисеев. Все, насколько я мог видеть, выглядело безгрешнее гамака на летнем пикнике учителей. Люди просто ходили туда-сюда и разговаривали про выставки хризантем и оратории, наслаждаясь незаслуженной репутацией самых грешных беспутников на континенте.

– Жаль-жаль, Билл, – сказал я, – что Тендерлойн тебя разочаровал. И тебе не выпал ни единый случай потерять хотя бы доллар?

– Выпал-выпал, – сказал Билл. – Я умудрился обронить доллар на краю этого грешного района. Иду по бульвару и вдруг слышу жуткий ор и крики, будто происходит что-то стоящее, вроде хорошей заварушки у нас на Западе. Какой-то парень вопил во весь голос, ругался почем зря и призывал всякие проклятия на что-то там.

Доносились эти крики из-за больших дверей высокого здания. Вот я и двинул туда посмотреть, повеселиться. Что ж, думаю, все-таки отхвачу кусочек этой самой Вырезки. Ну, вхожу… и вот тут-то я доллар и обронил, а они – хвать! И забрали его на блюдо.

– А внутри это что было, Билл? – спросил я.

– Один парень, когда мы вышли, растолковал мне, – сказал Билл. – Это была церковь, и проповедник, один из тех, что занимаются политикой, обличал пороки Тендерлойна.

Тяготы несопричастных

И вновь сегодня Лоренс Холкоум остановил трамвай на некой улице в лохмотьях окраины города и сошел. Холкоум был видным преуспевающим бизнесменом сорока лет, человеком высокого общественного положения с завидными связями. Его уютный пригородный особняк находился в пяти милях дальше по трамвайной линии от улицы, где в последнее время он столь часто выходил из вагона, идущего оттуда.

Кондуктор подмигнул постоянному пассажиру и многозначительно кивнул в сторону быстро удаляющейся фигуры Холкоума.

– Чуть не каждый день, – заметил кондуктор.

Холкоум опасливо спускался вниз по крутому переулку, кишащему маленькими оборвышами и замусоренному брошенными на произвол судьбы жестянками. Он остановился перед домиком, обнесенным забором вместе с клочком каменистой земли и двумя-тремя растущими на ней кривыми тенистыми деревьями. Дородная женщина средних лет стирала белье в лохани сбоку от двери.

Она подняла голову и улыбнулась улыбкой толстушечьего узнавания.

– Доброго вам вечера, мистер Холкоум, опять, значит, вы к нам. А Кэти в доме, сэр.

– Вы говорили с ней обо мне? – спросил Холкоум вполголоса. – Вы постарались помочь мне получить ее согласие, как обещали?

– Ну, а как же, уж поговорила. Да только, сэр, сами знаете, девушки они девушки и есть. Чем больше их уговариваешь, тем больше они фордыбачат. Образумить ее могут только ваши уговоры, ваши собственные. А уж как мне-то хотелось бы, чтоб по-вашему вышло. Я уж твержу ей, твержу, предложения лучше вашего ей не дождаться, сэр. Она-то хорошая девушка, и умелица, что на кухне, что в гостиной, и попрекнуть ее совсем нечем, разве что танцы любит, и оборочки, и ленточки, так ведь оно и понятно при ее-то молодости и красоте, я так говорю, хоть я ей и мать, мистер Холкоум. Так вы потолкуйте с Кэти опять, может, на этот раз дело и сладится, разве что Дэнни Конлан, безобразник этот неуемный, опять ее против вас настроил.

Холкоум чуть побледнел, и на секунду его губы крепко сжались.

– Я уже слышал про этого парня, про Конлана. Почему он вмешивается? Почему он стоит у меня на дороге? Что-нибудь между ним и Кэти? Кэти к нему неравнодушна?

Миссис Флинн испустила вздох, как спускающий пары локомотив, и хлопнула мокрым одеянием по стиральной доске с такой силой, что Холкоум в шести футах от нее получил щедрую порцию брызг.

– Не спрашивайте меня, что у девушки в сердце, и я вам не солгу. Ее родная мать знает не больше, чем вы сами, мистер Холкоум.

Холкоум вошел в домик. Кэти Флинн, засучив рукава, утюжила оборки муслинового платья. Порицающие мистера Холкоума за то, что он спустился из собственных сфер на низкую орбиту этой звезды, конечно же прикусили бы языки, доведись им увидеть Кэти. Красота ее была высокосортного и убедительного рода. Темные ирландские глаза, коса иссиня-черных волос толщиной в руку, пунцовые губки, складывающиеся в унисон каждому ее настроению и обрамленные ямочками, фигурка сильная и грациозная, лучащаяся жизнью и энергией – словом, Кэти Флинн принадлежала к тем, кого ищут, за кого борются.

Холкоум вошел и остановился возле нее, пока она продолжала гладить, и смотрел на легкую игру мускулов под атласной кожей ее округлых рук.

– Кэти, – сказал он, и в его голосе под искательной нежностью пряталась некоторая тревога. – Я пришел за ответом. Незачем повторять то, что мы обсуждали так часто, вы же знаете, как я хочу, чтобы вы дали мне согласие. Вам известны мои обстоятельства и положение и что у вас будет все самое наилучшее, все, чего вы ни попросите. Скажите «да», Кэти, и сделайте меня сегодня самым счастливым человеком в городе.

Кэти поставила металлически лязгнувший утюг и оперлась локтями на гладильную доску. В ее огромных сине-черных глазах искрящаяся веселость в сугубо ирландском духе преобразилась в меланхолическую задумчивость.

– Ах, мистер Холкоум, право, не знаю, что и сказать. Я знаю, вы будете добры и поселите меня в доме, какой только можно пожелать. Я и рада бы сказать «да», правда-правда. Я уж совсем решила ответить вам так, но вот Дэнни… уж очень он против.

Опять Дэнни! Холкоум прошелся по комнате, нетерпеливо хмурясь.

– Да кто он, Кэти, этот ваш Конлан? – спросил он. – Всякий раз, когда вы уже готовы согласиться, он встает между нами. Или он хочет, чтобы вы так всегда и жили в этом домишке, как угодно его величеству? Почему вы его слушаете?

– Я ему требуюсь, – сказала Кэти голосом избалованной маленькой девочки.

– Ну, вы требуетесь и мне, – властно сказал мистер Холкоум. – Если бы я мог повстречаться с этим замечательным мистером Конланом, столь убедительно речистым, я мог бы обсудить с ним этот вопрос.

– Он был чемпионом нашего города по боксу в среднем весе, – сказала Кэти шаловливо.

– Ах вот как! Ну, меня, Кэти, это не пугает. Правду сказать, я бы, пожалуй, предложил ему несколько раундов, с вами в качестве приза, хотя и давненько не надевал перчатки.

– Ой! Вон он! – воскликнула Кэти, и глаза у нее испуганно расширились.

Холкоум поглядел за дверь и увидел идущего от калитки молодого человека. Шагал он с небрежной самоуверенностью. А лицо у него было сурово-воинственным, но и симпатичным. Кепку он нахлобучил на один глаз. Он вошел в дом и остановился в дверях комнаты, где находились его соперник и яблоко раздора.

– Опять пристаете к моей девушке, а? – пробурчал он хрипло и зловеще. – Мне это не нравится, понятно вам? Я ей так и сказал. И вам так говорю. Она останется здесь. За десять центов я вам физию расквашу. Поняли?

– Послушайте, мистер Конлан, – начал Хол- коум, пытаясь избежать argumentum ad hominem⁵, – внемлите голосу рассудка. Только справедливо дать Кэти возможность решить самой. Так ли уж честно препятствовать ей поступить как она предпочтет? Если бы не ваши вмешательства, она давно была бы со мной.

– За пять центов, – гнул свое несгибаемый мистер Конлан, сбавляя цену, – я вам физию расквашу.

В глазах Холкоума появился блеск отчаянной решимости. Он увидел, что есть только один способ убрать эту помеху со своего пути.

– Мне сообщили, – сказал он спокойно и твердо, – что вы боксер. По-видимому, вы считаете физический бой решением любого вопроса. Так вот, Конлан, я не чемпион, но я буду драться с вами до конца в любое время в ближайшие три минуты, и поглядим, кому достанется девушка. Если я выиграю, она переедет ко мне. Если же выиграете вы, то пусть будет по-вашему и больше я ее беспокоить не стану. Согласны?

В суровых голубых глазах Дэнни Конлана вспыхнуло внезапное восхищение.

– А вы в порядке, – признал он с грубоватой откровенностью. – Вот уж не думал, что вы из таких. Вы в порядке. Предложение самое что ни на есть честное, и я составлю вам компанию. И подчинюсь результату согласно условиям. Пошли, и я покажу вам, где это можно будет устроить. Вы в порядке.

Кэти попыталась вмешаться, но Дэнни заткнул ей пасть. Он повел Холкоума вниз по склону в глубокий овраг, укрывший их от посторонних взглядов. Сумерки как раз сменялись темнотой. Они положили на землю пиджаки и шляпы. Такая вот ситуация в размеренном существовании Лоренса Холкоума, брокера по недвижимости и закладным, представительного бизнесмена безупречных жизненных привычек и положения в обществе! Боксировать с кулачным профессионалом в овраге на нищей окраине ради дочери ирландской прачки!

Бой был коротким. Протянись он дольше, Холкоум проиграл бы, поскольку из-за длительного перерыва в тренировках и его дыхание и владение приемами заметно пострадали. А потому он с самого начала форсировал бой. Трудно сказать, чему он был обязан своей победой над бывшим чемпионом в среднем весе. Возможно, ему посодействовало то, что нервы и глазомер мистера Конлана все еще оставались в расстройстве после недавнего загула. Вдобавок Холкоума подбодряла всевластная потребность победить – побуждение более могущественное, чем инстинкт гладиатора, более глубокое, чем все аспекты галантности и превосходящее даже неотразимое влияние самой любви. Ну, а третьим счастливым добавлением, бесспорно, послужил случайный удар в торчащий подбородок средневеса, от которого указанный боец повалился в мусор оврага и остался обездвиженным, пока Холкоум, стоя над ним, неторопливо отсчитывал его поражение.

Дэнни, пошатываясь, поднялся на ноги и показал себя истинным спортсменом.

– Вы в порядке, – сказал он. – Но если бы мы не сговорились на одном раунде, кончилось бы по-другому. Девушку вы забираете. Я слово держу.

Они взобрались назад по склону.

– Все улажено, – объявил Холкоум, – мистер Конлан снимает свои возражения.

– Верно, – подтвердил Дэнни. – Он в порядке.

Холкоум отделался только оцарапанным подбородком, слегка покрасневшим от сокрушительного, но неточного апперкота левой Дэнни. Лицо Дэнни хранило следы поражения. Один глаз совсем заплыл. Губа кровоточила.

Кэти показала себя истинной женщиной. Такие не бросаются увенчивать победителя в турнире за их благосклонность. Жалость – на первом месте. Победителю приходится ждать своих лавров. Но он их получает. Кэти кинулась к побежденному чемпиону с утешениями и занялась его синяками. Холкоум безмятежно смотрел на это и улыбался без малейшей ревности.

– Завтра, – сказал он Кэти, держа голову прямо. Его глаза сияли.

– Завтра, как хотите, – ответила Кэти.

Холкоум брезгливыми шажочками проделал путь вверх по холму среди лохмотьев и устаревших жестяных вместилищ. Подошел его трамвай, сияя электрическими огнями и набитый пассажирами. Холкоум вскочил на заднюю площадку и остался стоять там. Он оказался рядом с Уэзерли, другом и соседом, который тоже построил дом в пригороде в нескольких кварталах от его особняка.

– Привет, Холкоум! – взревел Уэзерли, заглушая лязг трамвая. – Высматривал тут лакомый кусочек недвижимости? Как там миссис Холкоум и маленькие Холкоумчики?

– Лучше некуда! – завопил Холкоум. – Во всяком случае, когда я уходил утром. А твое семейство?

– Так-сяк. Обычные пригородные беды. Слуги не желают оставаться так далеко от города, торговцы возражают против доставки заказов в деревню, автомобили ломаются, ну и так далее. А почему у тебя такой довольный вид? Заключил сегодня выгодную сделку?

Лицо Холкоума сияло экстазом. Он погладил одной рукой царапинку на подбородке и наклонил голову к уху Уэзерли.

– Послушай, Боб, помнишь эту ирландочку, Кэти Флинн, которая так долго пробыла у Спэффордов?

– Слышал про нее, – сказал Уэзерли. – Говорят, она протянула у них год без единого свободного дня. Но я в такие волшебные сказочки не верю.

– Не сказочка, а факт. Ну, так сегодня я нанял ее в кухарки. Переедет завтра.

– Черт бы тебя побрал, счастливчик ты эдакий! – заорал Уэзерли с завистью и в голосе, и в сердце. – А еще живешь в четырех кварталах дальше нас!

Постскриптумы /1923/⁶

Чувствительный полковник

Солнце ярко светит, и птицы весело поют на ветвях.

Во всей природе разлиты мир и гармония. У входа в небольшую пригородную гостиницу сидит приезжий и, тихо покуривая трубочку, ждет поезда.

Но вот высокий мужчина в сапогах и в шляпе с широкими, опущенными вниз полями выходит из гостиницы с шестизарядным револьвером в руке и стреляет. Человек на скамье скатывается с громким воплем. Пуля оцарапала ему ухо. Он вскакивает на ноги в изумлении и ярости и орет:

– Почему вы в меня стреляете?

Высокий мужчина приближается с широкополой шляпой в руке, кланяется и говорит:

– П’ошу п’ощения, сэ’. Я полковник Джей, сэ’, и я понял, что вы оско’бляете меня, сэ’, но вижу, что я ошибся. Очень ‘ад, что не убил вас, сэ’.

– Я оскорбляю вас – чем? – вырывается у приезжего. – Я не сказал ни единого слова.

– Вы стучали по скамье, сэ’, словно хотели сказать, что вы дятел, сэ’, а я п’инадлежу к д’угой по’оде. Я вижу тепе’ь, что вы п’осто выколачивали пепел из вашей т’убки, сэ’. П’ошу вашего п’ощения, сэ’, а также чтобы вы вошли и де’нули со мною по стаканчику, сэ’, дабы показать, что у вас нет никакого осадка на душе п’отив джентльмена, кото’ый п’инес вам свои извинения, сэ’.

Не стоит рисковать

– Посмотрим, – сказал жизнерадостный импресарио, наклоняясь над географическим атласом. – Вот город, куда мы можем завернуть на обратном пути. Антананариво, столица Мадагаскара, имеет сто тысяч жителей.

– Это звучит обещающе, – сказал Марк Твен, запуская руки в густые кудри. – Прочтите, что там есть еще по этому вопросу.

– Жители Мадагаскара, – продолжал читать жизнерадостный импресарио, – отнюдь не дикари, и лишь немногие из племен могут быть названы варварскими. Среди мадагаскарцев много ораторов, и язык их полон фигурами, метафорами и притчами. Есть много данных, чтобы судить о высоте умственного развития населения Мадагаскара.

– Звучит очень хорошо, – сказал юморист. – Читайте дальше.

– Мадагаскар, – продолжал импресарио, – родина огромной птицы – эпиорнис, – кладущей яйца величиной в сто пятьдесят один с половиной на девяносто один с половиной дюймов, весом от десяти до двенадцати фунтов. Эти яйца…

– Не стоит читать дальше, – сказал Марк Твен. – Мы не поедем на Мадагаскар.