Kitobni o'qish: «Жить настоящим. Истории ветеринара о том, как животные спасли его жизнь (от звезды сериала «The SUPERVET»)»

Name: Жить настоящим. Истории ветеринара о том, как животные спасли его жизнь (от звезды сериала «The SUPERVET»)
Author: Ноэль Фицпатрик
ISBN: 978-5-04-197061-1

Ноэль Фицпатрик

Shrift:

Noel Fitzpatrick

HOW ANIMALS SAVED MY LIFE: Being Th e Supervet

by New World Library. Aired with permission of New World Library,

Novato, CA. www.newworldlibrary.com

First published by Trapeze, London

Во внутреннем оформлении использованы элементы дизайна:

Foxy Fox, Anastasiia Gevko / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

Пролог: конец

Вспоминая свою работу сельским ветеринаром в Ирландии, больше всего я скучаю по сияющей зелени, которая буквально обжигает глаза радостью. Зелени со вкусом дождя, опьяняющего наслаждением. Дождь в западной части Ирландии имеет другой вкус – словно у тебя пересохло в горле и Господь пролил воды Свои с небес прямо тебе в рот. В Западном Корке дождь приходит с Атлантики и льет с такой силой, что, когда я ехал на своей потрепанной и ржавой старенькой «мазде» на приличной скорости, дождь заливал ветровое стекло сплошным потоком и я прекрасно видел, куда еду, хотя дворники давно сломались. Мне приходилось открывать все окна, чтобы они не запотели, а на пассажирском сиденье всегда лежала стопка газет, чтобы вытирать стекла.

Тем утром тучи напоминали огромные комки мокрой ваты. Они буквально придавливали зелень деревьев и травы к земле, испещренной ручьями и озерцами. Радиосигнал на прибрежных горных дорогах был неважным, но у меня имелась кассетная магнитола, и сейчас я слушал Crazy в исполнении блестящего вокалиста Сила. «В мире, полном людей, лишь немногие хотят летать», – мурлыкал я себе под нос, проезжая один из множества поворотов на извилистой горной дороге. Петь или танцевать я не умею, но, сидя на потрепанном водительском сиденье с продавленными пружинами, я ухитрялся делать и то, и другое. Дождь лил стеной, поднимался туман, намокшие живые изгороди царапали ржавые бока моей желтой «мазды», на каждом ухабе машину обдавало водой. Я положил локоть на открытое окно: мне казалось, что я могу коснуться облачного одеяла, обнявшего это утро прохладным, влажным объятием. А потом какой-то небесный волшебник взмахнул палочкой, туман рассеялся, дождь прекратился, поднялось солнце, и передо мной, как шкатулка со сверкающими драгоценностями, распахнулась долина. Я с восхищением смотрел на роскошную радугу, которая медленно проявлялась на сияющем небе.

И тут я увидел его – маленького мальчика лет десяти, не больше. Он сидел на обочине дороги под большим деревом, и слезы текли по его лицу. Я остановился, вышел из машины, спросил, все ли с ним в порядке, а потом увидел, что на руках он держит маленького коричневого кролика. Мальчик ничего не говорил, лишь укачивал маленький пушистый комочек. Я повторил свой вопрос, но мальчик опять промолчал. Тогда я сел рядом с ним и долго сидел, глядя на него. Мне хотелось погладить кролика, обнять мальчика, но я сдержался. Мне было ясно: кролик умирает.

Наконец мальчик поднял на меня печальные большие глаза и спросил:

– Вы же ветеринар, правда?

Я кивнул.

– Вы можете его спасти?

Я покачал головой. Мальчик снова затих. Он печально склонился над своим умирающим другом и беззвучно заплакал.

Мы сидели молча. Капли дождя падали на нас с листьев дерева. Я не в первый и не в последний раз дивился величию всего, что меня окружало – краткосрочности и хрупкости нашего существования в этом мире. Я поднял глаза. Над нами высился каштан. Когда мне было столько же лет, сколько этому мальчику, я часто забирался на большой каштан в родительском саду, на котором мечтал о приключениях собственного супергероя – Ветмена. Я отправлял его во все концы земли спасать страдающих животных. Меня неожиданно охватила сильнейшая тоска: я понял собственное бессилие, ведь я не мог спасти кролика этого мальчика.

Я вырос на ферме, где прагматичное отношение к животным было нормой: мы жили рядом с ними, старались ухаживать за ними в меру сил, мы их убивали и ели. Кролики были сущим наказанием для фермеров: они поедали ценный урожай. Но для этого мальчика маленькое пушистое создание на руках было целым миром. Я знал это по собственному опыту: я сам заботился о мышах и котятах и часто сидел в темном амбаре, обнимая любимого пса Пирата и рассказывая ему свои истории. Мы с Пиратом были чужаками в обоих наших мирах. Такие души, как у нас с ним, связаны в жизни и смерти, болезни и здравии. Я видел в животных мыслящих существ – существ, которые чувствуют, мыслят и испытывают желания в точности как люди. А сейчас мы с мальчиком сидели у дороги, страдая от одинаковой внутренней боли и переживая общую безмолвную скорбь.

Я вспомнил морозную ночь 1978 года, когда мне было десять лет, и на залитом лунным светом поле я потерял своего первого пациента. Тогда я не сумел спасти ягненка на нашей ферме в Баллифине. Я чувствовал себя бесполезным и жалким. Прошло четырнадцать лет, и вот я сидел на холодном ветру рядом с мальчиком и его умирающим кроликом и испытывал те же чувства. Я десять лет учился, чтобы стать хирургом-ветеринаром, дал клятву заботиться обо всех животных, а сейчас мог сделать лишь одно – усыпить маленькое существо, чтобы оно больше не страдало. Так же, как в детстве, мне захотелось вырвать эту крошечную жизнь из лап смерти и вернуть надежду маленькому мальчику. Но я не мог. Даже если бы мог, делать этого не следовало. Еще на заре своей карьеры я убедился, что бывают случаи, когда ничего нельзя сделать.

После долгой паузы мальчик посмотрел на меня и спросил:

– Мистер, а что будет дальше?

Я помолчал, положил руку ему на плечо и сказал:

– Мне кажется, нам нужно помочь ему на этом пути… Верно?

Мальчик кивнул, но повторил свой вопрос:

– Но что будет дальше, мистер?

Я помедлил, не зная, что ответить, но потом наклонился вперед и прошептал:

– Ты хочешь знать, что будет после того как он уйдет?

Мальчик кивнул.

Этот вопрос. Что будет дальше? Я сидел под каштаном на склоне холма в Западном Корке, и маленький мальчик спрашивал меня о смысле всей нашей жизни.

В ветеринарной школе к таким вопросам не готовили. Что все это значит? Зачем все это? Для чего? Может быть, мальчик просто хотел знать, что делать с телом бедного кролика после эвтаназии, но в моей голове возникли все эти «большие вопросы». Ответов на них у меня не было, но я вдруг ощутил свою огромную ответственность: сказанное мной может навсегда изменить отношение этого мальчика к жизни и смерти.

Я по-прежнему не знал, что ответить. Я смотрел на прекрасную долину, реки, озера, деревья, горы. Солнце играло на поднимающемся тумане, постепенно скрывающем безмятежную, идиллическую картину. Я смотрел на далекую гору на горизонте, и тут мне в голову пришла мысль – ее принес дождь, вкус которого я чувствую и сегодня.

– Видишь вершину горы, вон там?

Мальчик посмотрел на долину, на гору, на самую ее вершину, повернулся ко мне и кивнул.

– Ну вот, – продолжал я. – Хотя ты не можешь видеть другой склон горы, ты точно знаешь, что там есть что-то большое и прекрасное… Верно?

Мальчик долго молчал. Мы оба смотрели на горизонт, словно видели его впервые. Мне очень понравилась собственная метафора. Я надеялся, что сумел научить мальчика думать не только о своем земном существовании, но и о чем-то более высоком и вечном – там, за мостом радуги. Я напрочь забыл, что большинство десятилетних мальчишек не воспринимают метафор. В таком возрасте мне было трудно воспринимать даже буквальные описания. Мальчик очень, очень долго смотрел на гору, а потом перевел глаза на меня и сказал:

– Конечно есть, мистер! Ведь там Данменвей!

И с тех пор Данменвей в графстве Корк навечно останется для меня небесным раем.

Я хирург, и каждый день своей жизни шагаю по тропе между жизнью и смертью, и тропа эта ведет к вершине горы. Я пытаюсь обрести какой-то покой и надежду.

Я усыпил бесчисленное множество животных. Хотя слова сочувствия и симпатии в таких ситуациях зависят от обстоятельств, но после происходит одно и то же перед моими глазами разворачиваются человеческие жизни. В момент ухода любимого животного имидж, который мы поддерживаем перед друзьями, родными и обществом, рушится. И остается сущность человека, которую он делил с этим животным и, возможно, не делил ни с одним человеком. Все, что казалось нам таким важным, теряет смысл, а в нас пробуждается нечто такое, чего мы даже не осознавали.

Для некоторых животное – это всего лишь кролик, собака или кошка. Но для меня и для людей в моем кабинете – животное и наша забота о нем – это именно то, что делает нас по-настоящему человечными. В такой момент перед нами проносится вся наша жизнь: развод, радости и трагедии детей, уход любимого человека, работа, о которой мы мечтали и никогда не нашли, неприятный начальник, партнер, которого мы воспринимаем как должное, наша собственная смерть и то, ради чего нужно жить… Все это проносится перед глазами, когда держишь в руках лапу друга, чья жизнь постепенно угасает. Это абсолютная любовь: среди людей такая любовь большая редкость. Эта любовь делает нас лучше и не дает совершать дурные поступки. Эта любовь спасает нас от самих себя. Такой любви и чувству единения с животными я посвятил свою жизнь, поскольку она не раз спасала мою жизнь.

* * *

Работая над этой книгой, я особенно остро осознал это единение. Я чуть было не умер. Лапа животного в очередной раз провела меня по пути просветления, но слишком поздно я пережил величайшее пробуждение в своей жизни. Мир понял, что значит затормозить, нажать на кнопку «стоп» и полностью замереть. Неожиданно все наши серьезные проблемы оказались крохотными перед лицом огромной угрозы человечеству со стороны крохотного вируса – коронавируса (COVID-19).

Я продолжал разговаривать с тем мальчиком под каштаном на обочине. Он рассказал, что спас маленького крольчонка, когда комбайн разорил гнездо и всех его обитателей. Он сделал для кролика небольшой домик. Отец не понимал, почему сыну так дорог обычный кролик (надо сказать, что этот мужчина ничем не отличался от моего отца). И этот мальчик, и я выросли на настоящих фермах, где не было ни времени, ни места для таких «детских чувств». Но я повзрослел, стал ветеринаром, продолжил обучение, стал настоящим специалистом и профессором. И с каждым днем я все острее понимал, что, хотя научные знания и профессиональные навыки очень важны, все ученые степени блекнут в сравнении с мотивацией моего воображаемого героя Ветмена, который хотел помочь всем животным и показать человечеству, что единение всех живых существ сделает нашу планету намного лучше.

Чем больше человек узнает, тем высокомернее он становится, если ставит эго выше сочувствия. И я сам давно отдалился от детской убежденности, что любовь и здравый смысл всегда побеждают. Книжные знания появились, потому что тот, кто об этом писал, был убежден в их истинности. Если бы год назад я написал, что пандемия остановит мир, люди сказали бы, что это фантастика. Однако на лекции по «Единой медицине» в октябре 2019 года я сказал именно это. Фантастика стала реальностью, пандемия проложила смертельный путь по планете – истины переписываются каждый день.

Сегодня это может показаться фантастикой, но я всегда верил, что, только ухаживая за животными, мы сможем ухаживать и за собой.

Медицинские профессии – и человеческая, и ветеринарная – должны объединиться в Единую медицину. Мы должны переписать свое восприятие «истины» в медицине. Не сделав этого, мы рискуем исчезнуть как вид; из-за высокомерного отношения к болезням, экосистемам и среде обитания, влияющей на наших друзей-животных, от которых мы зависим. Мы считаем себя высшими мыслящими существами, потому что умеем решать проблемы. Мы тратим триллионы долларов на открытие новых планет и одновременно продолжаем уничтожать собственную планету. Но достаточно крохотного вируса, и надутый шар нашего высокомерия лопнет. Неслучайно вирус получил название «короны»: он мгновенно стал жестоким хозяином нашей планеты. Одержать победу над болезнью мы сможем, лишь объединив усилия, лишь начав изучать болезнь у человека и животных и искать общие лекарства в рамках Единой медицины.

Я часто думаю, многие ли из тех, кому мы доверили управление нашими странами, поступают правильно. Животные не осуждают нас. Они принимают нас целиком и позволяют быть самими собой. Они верят, что мы поступаем правильно. Мы можем учиться и развиваться, опираясь на эту особую, простую, абсолютную любовь: это может спасти нас от самих себя. Каждый из нас может стать счастливее, эффективнее, лучше в работе. Мы можем стать более твердыми лидерами, более заботливыми партнерами, более позитивными, страстными и способными к сочувствию. Мы можем стать менее раздражительными, можем меньше беспокоиться и думать о материальном мире.

Я верю, что моя любовь к пациентам и моим любимым спутникам – бордер-терьеру Кире и мейнкуну Рикошету – спасла меня от эгоистического, самодовольного желания быть Суперветеринаром. В повседневной жизни и работе животные снова и снова показывают, что они могут помочь нам стать теми, кем мы хотим стать, – нам нужно только прислушаться.

* * *

Кролик того мальчика умирал от миксоматоза – в годы моего ирландского детства эта болезнь была эндемичной. Миксоматоз вызывал вирус, который передавался от бразильских зайцев тапети. Бразильские зайцы адаптировались к жизни с вирусом, а для европейских кроликов болезнь часто становилась смертельной. Миксоматоз передается кроликам через промежуточного хозяина – комара, блоху, вошь или клеща – и ведет к мучительной смерти, свидетелем которой я много раз бывал. Коронавирус тоже вызывает мучительную смерть, и вирус этот был передан нам животным-хозяином, летучей мышью. Далее он уже передается через промежуточных носителей вируса. Пока что мы ничего не можем утверждать с полной уверенностью. Мы знаем лишь, что будущее медицины и спасение планеты зависят от четырех факторов: этики, доказательности, эффективности и образования.

Мы должны разработать систему образования в человеческой и ветеринарной медицине так, чтобы «объединенные усилия» повысили доказательность эффективности любого исследования или лечения. Это и есть единственный поистине этический подход. Я точно знаю, что следующему поколению придется расплачиваться за пренебрежение к естественным болезням животных, будь то инфекция, рак или любая другая болезнь. Мы пренебрегаем уроками, которые могли бы получить в сотрудничестве человеческой и ветеринарной медицины, в Единой медицине. Ставки слишком высоки, чтобы мы могли и дальше игнорировать очевидные доказательства, которые природа буквально бросает нам в лицо. Мы должны прислушаться к животным, потому что они могут спасти наши жизни и жизни наших детей.

Я написал эту книгу по единственной причине. По той самой, которая заставляет меня работать, консультировать, браться за скальпель в операционной, держать за лапу поправляющегося пациента, писать научные статьи или тексты лекций. Именно по этой причине я сделал Единую медицину главной целью моей жизни и работы. Я хочу помочь человеку или животному прожить лучшую жизнь, стать лучшим «существом». Я верю, что все животные и люди – существа, соединенные чем-то более великим, чем все мы. Это великое выше суетного желания стать Суперветеринаром, выше всего, чего я смогу достичь в своей жизни. Но если моя книга поможет одному человеку или одному животному, этого будет для меня достаточно.

* * *

Мальчик передал мне обмякшее тельце кролика. Бедняга уже еле дышал. В багажнике машины я сделал ему последний укол – прямо в сердце. Самый быстрый способ в таких обстоятельствах. Да, ужасный, но необходимый и мирный одновременно. Я показал мальчику тельце, он кивнул. Слезы струились по его щекам.

– Он обрел покой, – сказал я. – Мне его забрать?

Мальчик кивнул.

– С тобой все хорошо? – спросил я.

Мальчик смотрел на меня. Глаза его расширились от страха неизвестности. Я положил руку ему на плечо и прошептал:

– Все будет хорошо.

Когда я садился в машину, мальчик неловко толкнул меня локтем и смущенно прошептал:

– Спасибо, что побыли со мной, мистер. Спасибо, что не пожалели времени.

Он повернулся и зашагал к ферме. Я положил кролика на стопку газет на пассажирском сиденье и покатил в новый день.

Не знаю, что произошло с тем мальчиком. Не знаю, сыграли ли какую-то роль в его жизни мои поступки и слова. Но тот день полностью изменил мое отношение к рождению, смерти и тому мгновению, которое мы называем жизнью.

Это все – время, а время – это все, что у нас есть. Но что мы делаем с нашим временем?

Спасибо, что позволили мне поделиться с вами тем, как животные спасли меня от пустоты в жизни и глубокого мрака, в котором я не видел ни луча света. Спасибо, что начали задумываться над великой истиной: в этом путешествии мы идем плечом к плечу – вы, я, люди, животные.

Могу лишь надеяться, что наш общий кризис COVID-19 принесет единство вместо изоляции, сочувствие вместо безразличия, солидарность и единение вместо одиночества. В этом мы едины. Мы всегда едины – в начале и в конце.

1
Усвоение

“Мы должны усвоить эту идею совершенства. Очень немногие тратят время, пытаясь достичь совершенства”.
Барак Обама

Усвоение идеала, убеждения или системы ценностей делает их неотъемлемой частью отношения к жизни, образу мыслей и становится центральным качеством вашей личности, поведения и образа жизни. Если бы я потратил на усвоение любви и успеха хотя бы половину времени, потраченного на боль и неудачи, я стал бы потрясающим человеком.

Главным качеством для меня, которое я надеюсь усвоить, остается цельность. Для меня цельность – это честность и твердые моральные принципы. Цельность – это ответственность за свои поступки, личные и профессиональные. Это готовность смотреть в зеркало и не лгать себе. Это способность объективно оценивать свои мотивы: почему я поступаю так, а не иначе? Если я буду лгать себе, то как бы я ни маскировал эту ложь, чтобы обмануть свою моральную (или аморальную) совесть, я все равно буду лгать себе и всем другим.

Когда речь идет о благополучии животного, доверенного моей заботе, и о моей ответственности перед его опекунами, мой моральный компас направляет меня единственно правильным путем. Я искренне убежден в своей абсолютной цельности. С той же честностью могу сказать, что в своей жизни я не раз оступался, потому что мне не хватало той же концентрации и уверенности, как и в профессиональной ветеринарной деятельности.

Я понял, что проблем в отношениях в последние тридцать лет можно было избежать, прояви я хоть чуточку больше любви, доверия, близости и уважения. Теперь я стараюсь учиться у мастеров – животных, которых мне доверили лечить, и у моих домашних любимцев Киры и Рикошета. Собака и кот каждый день дают мне уроки любви, заботы и цельности. Пшеничная Кира с густыми бровями (уже слегка поседевшими, как и у ее папочки) – мой верный компаньон и уютное одеяло вот уже тринадцать лет. Она прошла вместе со мной самые сложные годы моей карьеры, когда я создавал свою клинику, клинику Фицпатрика. А недавно у меня появился верный приятель Рикошет – огромный черный комок меха и кошачьего величия. У него замечательные огромные ярко-желтые глаза. Своими гигантским лапами, достойными панды, он держит мое сердце и занимает в нем достойное место. Он – настоящий вихрь любви. Он будит меня утром своими ласками и поцелуями, а по вечерам мы обнимаемся, пока оба не заснем. Я безумно люблю их обоих.

Если бы я хоть на секунду был с ними нечестен, то меня никто не лизнул бы в лицо и не ткнулся бы прямо в глаз мокрым носом. Они почуяли бы мое ханжество, если бы я не пошел на обещанную прогулку, не накормил бы в обещанное время или раздраженно отмахнулся бы от их любви. И они сразу же заявили бы мне, что я должен немедленно прекратить вести себя подобным образом. Опекунство над собакой или кошкой требует полной преданности и верности своему слову, даже если настроение, в котором вы давали обещание, давно изменилось. Для меня такая честность и является «усвоенной» цельностью.

Изо дня в день жизнь и смерть пациентов находятся в руках хирурга Если я хоть на секунду потеряю цельность, то потеряю все. Если же у меня есть усвоенная цельность, я всегда найду смелость сделать все необходимое, чем бы это мне ни грозило. Это нужно нам всем. И животные могут нас этому научить.

* * *

В висках у меня стучало, сердце отчаянно колотилось и готово было выпрыгнуть из груди, в животе скрутился тугой комок. Я не мог дышать, потому что у меня перехватило дыхание. Охранник Тони закрыл дверь. Я осмотрелся вокруг – голые белые стены и ничего лишнего. Все сверкало чистотой и простотой – стол, стул, диван, туалет, душ, даже шторы. Небольшие светильники давали приглушенный, мягкий свет – несомненно, это было сделано для создания спокойной и комфортной атмосферы, необходимой для подготовки к тому, что ждет впереди. Но мне в тот момент эта атмосфера казалась зловещей. Я выключил свет, лег на диван и с ужасом уставился в потолок.

Мысли мои унеслись в другой мир, где не было острых углов, а лишь мягкие, размытые очертания. Я вернулся в свое детство в Баллифине, на свою узкую белую кровать, которая, стоило лишь мне повернуться, издавала пронзительный скрип, словно одинокая мышь. В этой комнате темнота отличалась от той, что я ощутил ночью, вернувшись с морозного поля, где не сумел спасти ягненка. Тогда моя жизнь изменилась навсегда. Я все еще чувствовал приглушенный свет, хотя и закрыл глаза. Я уже не знал, он снаружи или внутри моей головы. Я просто лежал неподвижно, оглушенный собственной беспомощностью. Спустя почти сорок лет, 25 ноября 2018 года, я снова чувствовал, что недостаточно хорош, недостаточно силен и недостаточно смел.

Той ночью в детстве я смотрел на миллионы звезд в бескрайнем небе и чувствовал себя бесполезной пылинкой. Я нашел самую яркую звезду и поклялся ей, что когда-нибудь стану достаточно сильным, смелым и умным, чтобы достать ее с неба и сохранить ее свет в своей душе.

А вскоре в моем детском воображении появился Ветмен.

Он бродил по джунглям в поисках растений для новых лекарств
И обнаружил возле озера огромный кратер.
Огромная, яркая звезда упала на Землю,
И в волшебной звездной пыли, осыпавшей все вокруг,
Ветмен нашел молекулы любви.
Любовь живет на звездах!
Ветмен назвал эту пыль волшебной бионической пылью
И сделал из нее наполненный любовью клей,
Который мог заделать все трещины и поломки, – все стало блестящим и новым.
Его волшебная бионическая пыль залечила все раны.
Если бы мы могли просто поверить в любовь,
Она излечила бы и нас тоже.

В реальной жизни все два часа, что я провел на сцене лондонской арены О2 перед несколькими тысячами людей в рамках турне Supervet Live, я пытался впитать в себя свет гигантской звезды, сиявшей на экране за моей спиной, и передать его всем своим слушателям, чтобы они понесли его в мир. Но говорить и даже шептать я не мог, ибо полностью потерял голос. В два последних месяца по выходным я выступал на огромных аренах, но никогда еще не испытывал такого леденящего ужаса. Возможно, это из-за того, что я видел на этой сцене множество замечательных выступлений. А может быть, просто онемел, потому что всю жизнь готовился к этому моменту и теперь не знал, как справиться. Но как бы там ни было, все произошло из-за того, что я снова превратился в ребенка, мечтавшего о Ветмене – спасителе мира. Впрочем, скорее всего, я просто вымотался: перед кульминацией я уже выступил более двадцати раз – трижды в Питерборо и Брайтоне только за последние тридцать шесть часов. Силы иссякли. Я не мог сдержать дрожи безумного страха и ощущения полной бесполезности своего существования. Я свернулся в клубочек на диване в темной комнате, как когда-то ночью на ирландской ферме. Мне казалось, что все мои мечты рушатся на глазах.

Я не мог выйти на сцену – нужно было отменять выступление. Если бы все случилось раньше, когда меня окружали члены нашей группы… Но было слишком поздно: зрители уже собирались на арене. Я снова и снова пытался повторить одну скороговорку собственного изобретения. Смысла в ней не было никакого, но она помогала мне разговориться перед выходом на сцену. Звезда моего детства стала моим талисманом, когда я писал тексты для шоу и одновременно занимался своей обычной ветеринарной работой. Мне нужно было вспомнить, зачем я все это делаю, но я не мог произнести ни слова.

В дверь постучали. Приехал фониатр. Эта женщина помогла огромному множеству таких же, как и я. Тем, кто находился на грани отмены шоу. Я наклонился, и она вколола мне витамин В₁₂. Доктор сказала, что все будет хорошо. Она выписала мне 60 мг преднизолона, и я проглотил лекарство, словно на Тайной вечере. Ситуация казалась мне мелодраматичной. Доктор исчезла так же быстро, как появилась. Она была чудесным ангелом, посылаемым тем, кто вот-вот должен был потерпеть крах на глазах публики. Я точно знаю, что поступать так слишком часто нельзя, иначе можно подорвать собственное здоровье. Но финальная джига Лепрекона любви стоила того.

Я лежал на спине на диване. На этом диване до меня лежали все те, кто выступал на этой сцене, – с уколами или без. Я закрыл глаза и гадал, думали ли все эти люди о хрупкости нашего существования в суете жизни.

Многие вещи в своей жизни мы воспринимаем как должное, пока не лишаемся этого.

Как все эти артисты справлялись со страхом сцены? Как им удавалось выступать перед тысячами слушателей вечер за вечером? Какова была сила их веры, что они справлялись с этой задачей? Они зарабатывали этим на жизнь с самой юности, я же бесконечно учился, занимался своей работой: орудовал скальпелем, а не музыкальным инструментом. Но, будучи хирургом, я отлично понимал всю остроту надежды и одиночества.

Я думал о собственной смерти, хотя выход на сцену вовсе не был вопросом жизни и смерти. А что будет, если лекарство не сработает? Что, если я онемею от страха, выйдя на сцену О2? Я не ощущал ожидаемой эйфории от финала турне. Я знал, что это выступление должно стать величайшим публичным выступлением моей жизни, но я ничего не чувствовал (и не только от местной анестезии в горле). Меня парализовал страх провала. Я не представлял, что произойдет дальше.

А потом случилось чудо: животным в критическом состоянии я неоднократно делал уколы больших доз стероидов, но до этого вечера никогда не испытывал ничего подобного на себе. Надеюсь, больше мне такое средство не понадобится, но тогда это было прекрасно. Примерно через час после приема лекарства мертвая хватка на моей гортани ослабела. Я смог произнести свою скороговорку, а через полчаса был готов выступать. Через два часа я вышел на сцену. Шум, свет, действие. Слушатели разразились аплодисментами. И все закрутилось.

Во время выступления я рассказывал историю моей жизни, надеясь вдохновить тех, кто переживает трудные времена или мечтает о звезде, как мечтал я много лет назад. Мне хотелось передать слушателям силу усвоения позитивных мыслей, чтобы они поверили: все возможно, кто бы ни пытался убедить их в обратном. Я говорил о надежде и искуплении через абсолютную любовь, которую мы делим с животными; рассказывал о своем детстве на ирландской ферме; о том, как меня мучили в школе, где я чувствовал себя чужаком; рассказывал о дружбе с Пиратом; о появлении Ветмена, который спасал всех животных, да и меня тоже. Я рассказывал об учебе в ветеринарной школе, экзаменах, обо всем, что происходило в студенческие годы, когда я демонстрировал вязаную одежду. Я рассказывал, как поехал учиться в Филадельфию, потому что был убежден, что там живет Рокки. Я смеялся вместе со слушателями, когда вспоминал свои первые шаги на драматическом поприще и участие в телевизионных сериалах, а также в (не самом эпичном) фильме «Корабль-призрак».

Мы вместе прошли мой путь. Я рассказывал о работе ветеринара в сельской глубинке Ирландии, где мне пришлось сделать первую ортопедическую операцию на кухонном столе в доме фермера Ларри. Ларри оставил мне драгоценное наследство, заметив в тот день: «Все кажется невозможным, пока не случится». Этот афоризм и сегодня остается для меня источником вдохновения. Я уже вспоминал тот вечер, как корова окатила меня экскрементами, когда я занимался ее копытами при свете фар трактора. Рассказал, что решил, выковыривая коровьи экскременты из ушей, – ветеринария сельскохозяйственных животных не мой путь.

Рассказывал, как непросто было найти свой путь в дебрях профессии, поскольку почему-то не проявил достаточно сообразительности, чтобы пройти интернатуру или резидентуру; рассказывал, как недовольство существующим положением дел ведет к инновациям и прогрессу, но одновременно накладывает тяжелый груз этической ответственности и грозит тяжелыми неудачами; рассказывал о бионических искусственных конечностях у собак и кошек и о том, как это могло бы помочь моему дяде Полу, вынужденному терпеть боль и страдания от примитивного деревянного протеза. Эта история и привела к созданию телевизионного шоу «Супервет». Программа стала выходить в 2014 году на четвертом канале и навсегда изменила мою жизнь. Мы сняли более 110 эпизодов.

В заключение я говорил о том, как в первом в истории анатомическом театре в Италии в 1637 году параллельно изучали людей и животных, но потом человеческая медицина и ветеринария пошли разными путями, так никогда и не соединившись вновь. Я говорил об успехах и неудачах в хирургии животных и людей, о том, что создание Единой медицины пойдет на пользу всем пациентам. Я говорил, что такой подход станет прогрессом планеты, ведь сейчас мы продолжаем эксплуатировать животных, не предлагаем им ничего взамен и ставим некоторые виды на грань исчезновения. Я говорил о своей вере в мир, основанный на сочувствии и уважении, о своем вкладе по приближению этого будущего. Я хотел, чтобы все слушатели унесли с собой частицу звездной пыли любви Ветмена, ощутили ее силу и поверили, что она поможет им воплотить свои мечты в жизнь.

В конце выступления на сцену вышла Кира и, как всегда, украла мой успех: она была настоящей звездой и, в очередной раз, удостоилась настоящей овации. От имени Киры я поклонился под рефрен песни One More Light группы Linkin Park. Песня была написана в честь памяти Честера Беннингтона, певца группы, который покончил с собой из-за болезненной зависимости, депрессии и безнадежности.

За свою жизнь я усвоил все виды боли. О некоторых я рассказал, другие остались погребенными в глубинах времени.

Многие из нас притворяются, что нам все по плечу, мы живем и сохраняем некое подобие здравомыслия, чтобы никто не догадывался о наших травмах.

Но в душах большинства из нас продолжают жить демоны. У некоторых эти демоны настолько приближаются к поверхности, что даже самая невинная мелочь вызывает раздражение – так лошадь, которую когда-то напугал человек в длинном пальто, будет вечно шарахаться от мужчин в такой одежде. Кто-то пытается подавить шрамы травм детства, похоронив их в глубинах души. Нам кажется, что другого способа справиться с ними не существует.

Когда в нашей жизни происходят катаклизмы, старые раны обнажаются, и мы переживаем эмоциональную боль и ее тяжелейшие последствия. В таких ситуациях у нас есть выбор. Мы можем впустить свет и искать помощи, а можем бежать сломя голову, разбрасывая грязь, как коты, закапывающие собственный туалет. Мы не возвращаемся, потому что там воняет. По своему опыту могу сказать, что первый выбор самый трудный, ведь свет высвечивает наш тайный ужас.

Глубоко усвоенные детские травмы и самые глубокие шрамы начинают кровоточить, когда их вскрывает какой-то удар или жизненные обстоятельства. Я не сомневаюсь, что мои родители были супергероями, в жизни которых не было места лжи. В сельской католической ирландской глубинке они делали для меня, четырех моих сестер и брата все, что было в их силах. В центре их жизни лежал труд, непоколебимая вера в Бога и цельность семьи. Я усвоил эти ценности. Мама проходила по несколько километров, чтобы принести воду из колодца или молоко с местной фермы. А ведь в это время она была беременна, и двое маленьких детей шагали рядом с ней. Отец всю жизнь работал, ведь Бог послал его на эту землю, чтобы он ухаживал за животными и возделывал пашню. В довольно замкнутой среде фермы я рос «настоящим мужчиной». Я знал, что не должен поддаваться слабостям. Бог посылает нам испытания и страдания, о которых не следует говорить, даже если боль очень сильна.

Йога учит нас, что мы рождаемся с кармическим наследием ментальных и эмоциональных паттернов – самскара (на санскрите «сам» означает «полный», а «кара» – «действие»). Мы проходим через эти паттерны снова и снова в течение всей жизни. В этом смысле я унаследовал шрамы отца и сдирал корочку вновь и вновь, надеясь заслужить одобрение, чего так и не случилось. Я хирург, и моя работа – лечить физические травмы. Но я понял, что воздействие травм эмоциональных куда тяжелее. Мне они причинили такую боль, от которой меня не могла бы избавить никакая операция. Я боролся с ними сорок лет – все время учебы и работы.

Сенсорная информация поступает в мозг, в тот его участок, который называется таламусом, а оттуда – в новую кору, являющуюся мыслящим или рациональным мозгом, а также в небольшой миндалевидный орган серого вещества, расположенный между полушариями мозга – мозжечковую миндалину. Мозжечковая миндалина – это центр реакции «дерись или беги». Она управляет эмоциями и настроением, страхом, гневом, агрессией и печалью. Мы переживаем их, а затем они хранятся в гиппокампе, расположенном за миндалиной. Гиппокамп получает информацию от миндалины и отвечает за обработку эмоциональных реакций и долгосрочной памяти, чтобы человек мог распознать те же триггеры и избежать их в будущем. Это одновременно и хорошо, и плохо. Если эмоциональная запись гиппокампа распознает стимул как потенциально болезненный, миндалина получает сигнал запустить реакцию «дерись, беги или замри». А это вызывает еще более сильную эмоциональную реакцию, совершенно спонтанную и острую. И реакция эта подавляет рациональные мысли новой коры, о чем мы можем впоследствии пожалеть.

В 1996 году Дэниел Гоулман написал книгу «Эмоциональный интеллект. Почему он может значить больше, чем IQ». В ней он использовал выражение «угон мозжечковой миндалины» – так он назвал мощную эмоциональную реакцию, которая может оказаться совершенно непропорциональной вызвавшему ее стимулу.

Мне кажется: большинству медиков каждый день приходится подавлять реакцию ”дерись, беги или замри“, иначе ни один хирург не смог бы взяться за скальпель.

За годы жизни моя мозжечковая миндалина усвоила немало боли, как и у всех нас. Когда шрамы воспаляются, мы поддаемся влиянию эмоций, а не разума: мозг взрывается от шума, смятения, депрессии, страха и деструктивного поведения. Это моя «травматология» с самого детства. В ней собрались все пращи и стрелы суровой жизни. Хотя я и не знал этого, но пуля была готова поразить меня в самое сердце, и «угон» был неминуем.

В детстве я никогда не уезжал далеко от дома. Наша семья лишь раз в год отправлялась на море в Трамор. По воскресеньям я был алтарником в церкви. Я учился в маленькой местной католической начальной школе с совершенно бессмысленной программой, чего никто не замечал или просто никто не хотел говорить об этом. В 1985 году перешел в среднюю школу. Мне было одиннадцать лет, и я оказался совершенно не готов – ни академически, ни эмоционально – к суровой атмосфере школы для мальчиков, куда дети съезжались со всех концов Ирландии. И все они были образованны и знали жизнь гораздо лучше меня. Я быстро понял, что я – другой. Другие мальчики тоже это поняли и начали травить меня. Некоторые одноклассники находили удовольствие в том, чтобы швырнуть меня в заброшенный карьер, а потом кинуть сверху мои учебники и велосипед. Мне приходилось выбираться из грязи и вонючих отбросов. Поняв, что физическое насилие на меня не действует, одноклассники нашли другой способ мучений – они рвали мои тетради и учебники, в которые я вкладывал всю душу. Мучения продолжались, и я становился все более замкнутым и с головой уходил в учебу. Я засиживался в школе допоздна, надеясь, что все разойдутся и я смогу спокойно вернуться домой. От этой травмы я бежал всю свою взрослую жизнь – лишь тридцать лет спустя я смог пролить целительный свет на эти раны, рассказав о них в книге «Слушая животных» и в своих выступлениях во время турне. Но эмоциональные шрамы быстро не проходят – очень скоро они снова обнажились и стали кровоточить.

В турне Supervet Live я приобрел потрясающий опыт, в поездках по Великобритании и Ирландии встретился со множеством замечательных и поразительно скромных людей. Их было слишком много, чтобы я мог всех назвать. Маленькая девочка смотрела нашу программу, проходя курс химиотерапии. Старик откладывал деньги полгода, чтобы побывать на нашей программе – он обнял и поблагодарил меня, сказав, что теперь может умереть счастливым. Мальчик в инвалидном кресле связал для меня шарф, а когда мы встретились после выступления, он повторил те же слова, что мальчик с кроликом в Корке: «Спасибо, что уделили мне время».

Время – это все, что у нас есть. Хотел бы я потратить меньше драгоценных мгновений на волнение из-за того, что могло и не случиться. Всем нам это не помешало бы. Когда мы забываем свою истинную цель, то тратим слишком много времени на ложь о том, что важно, а что нет. Я думал, что понял свою истинную цель, но тогда не представлял, что очень скоро все, во что я верю, рухнет. Быть Суперветеринаром – значит погрузиться в океан боли.

* * *

Вечером, совершенно обессиленный, я возвращался с арены О2, съежившись на заднем сиденье. Машину вел Тони – мой водитель, охранник, будильник и верный друг. Я думал, как мне повезло, что в моей жизни произошло это потрясающее событие. Мне выпала честь напрямую обратиться к множеству людей и рассказать им о фундаментальной истине: спасение человечества заключено в уважении к животным и друг к другу.

Во время турне я чувствовал: мне повезло стать ветеринаром и каждый день ощущать абсолютную любовь и надежду на установление связи между человеком и животными. Я думал о том, как напряженно трудился, чтобы пережить этот момент; как много учился; сдавал бесчисленные экзамены; работал по шестнадцать часов семь дней в неделю; переживал финансовые трудности и брал займы для создания клиники; у меня случались неудачные операции; нес большую ответственность за 250 своих коллег и подчиненных; жертвовал личной жизнью, но это был мой собственный выбор. Оглядываясь назад, я понимал, что не хотел бы другой жизни. Я реализовал свою мечту: обеспечил животным новейшие достижения медицины и добился справедливого сотрудничества с медициной человеческой. Какая у меня прекрасная жизнь! Голос у меня снова пропал, я был измучен, но в то же время чувствовал, что мне безумно повезло, и я не променяю этого ни на что другое.

На следующее утро я вернулся к своей обычной работе в клинике. Медсестры подшучивали над моим «отпускным» турне. Их веселило, что я полностью потерял голос, но мне не хотелось отвечать на их подколки. Я знал, что день будет тяжелым, потому что придется усыпить чудесного двухлетнего палевого лабрадора Монти, – резкий контраст с атмосферой турне. С вершин восторга я рухнул в пучину отчаяния.

Монти страдал от острого остеоартрита, поразившего обе передние лапы. Собака не отвечала ни на лекарственное, ни на хирургическое лечение. Я испробовал все, но безрезультатно. Пес страдал, и мы с его семьей решили больше его не мучить. Выступая на арене О2, я постоянно думал, что не сумел спасти Монти. Я говорил о надежде, но сердце мое обливалось кровью, ибо я давно знал Монти. Он стал моим другом, и я должен был усыпить его сам, держа за лапу, и поддержать его семью во время прощания.

Входя в кабинет, я знал, что меня ждет печальный долг. Когда в дверь позвонил наш менеджер Брайан, я подумал, что он хочет меня поддержать, поздороваться после завершения турне или подшутить над моей немотой, но по его лицу я понял, что дело было в чем-то другом. Обычно яркие шотландские глаза Брайана потускнели, а приподнятое настроение сменилось зловещей вялостью. Я сразу понял, что меня ждут дурные известия, но не предполагал насколько дурные. Брайан сел напротив, печально посмотрел на меня, глубоко вздохнул и протянул плотный белый конверт с ярко-синими буквами RCVS. Никто из ветеринаров не радуется подобным посланиям: они всегда несут дурные известия.

RCVS – Королевский колледж ветеринаров-хирургов – главный управляющий ветеринарный орган Великобритании. Я глубоко уважаю эту организацию и бесконечно благодарен ей за возможность заниматься любимым делом и помогать животным-компаньонам и всем, кто их любит. Я горжусь честью быть послом ценностей этой организации и делать все, что в моих силах, чтобы поддерживать ее моральный кодекс, доброе имя и хорошую репутацию ветеринаров в обществе. Но в тот момент сердце мое оборвалось. Я непонимающе смотрел на Брайана. Даже если бы я мог говорить физически, то не знал бы, что сказать. Брайан тихо сказал:

– Простите, что принес дурные известия.

Это письмо с кучей документов он получил несколько дней назад, но, зная, что это меня страшно расстроит, и не желая нарушать программу турне, он дождался сегодняшнего утра. Четыре ветеринара (ни с кем из них я не был знаком лично и никогда не встречался) обвинили меня во врачебной нечистоплотности. Они утверждали, что я действовал не в интересах животного, которого, по их мнению, следовало сразу усыпить. Меня обвиняли в «чрезмерном лечении» на грани «экспериментирования». Авторы письма утверждали, что я действовал из эгоистических побуждений: меня больше интересовала самореклама в программе «Супервет», чем здоровье и благополучие моего пациента. По их мнению, мои действия пагубно сказались на репутации профессии ветеринара в глазах общества. Авторы письма потребовали полного дисциплинарного расследования. В зависимости от исхода мне грозило временное отстранение от работы, а то и полный запрет на занятие ветеринарией, хотя эта профессия была для меня смыслом жизни, сколько я себя помнил.

Мозг мой и весь мой мир взорвались. Мозжечковая миндалина вспыхнула. Вскрыв конверт, я быстро просмотрел содержание документа – в четырех самостоятельных, но взаимосвязанных заявлениях утверждалось, что я виновен в профессиональной нечистоплотности, а моя деятельность вредит репутации ветеринара. Я только что два месяца колесил по всей стране, чтобы укрепить репутацию ветеринаров и рассказать об абсолютной любви к животным и природе, воплощением которой эти люди являются. Я прервал тур на две недели, чтобы прочитать лекцию в американском Финиксе, куда меня пригласил Американский колледж ветеринаров-хирургов (ACVS). Я всю жизнь мечтал об этом приглашении. Тогда же я выступил в Барселоне на конгрессе Европейского общества ветеринарной ортопедии и травматологии (ESVOT). Главной темой моей лекции была мысль о том, что мы не всегда должны что-либо делать только потому что можем это сделать. Одна из лекций была озаглавлена так: «Революция или эволюция? Этика и инженерия бионической биологии». В ней я говорил об этических аспектах развитой ветеринарной хирургии и об острой необходимости разработки строгих правил профессии, основанных на четырех столпах – этика, доказательность, эффективность и просвещение.

Двадцать восемь лет я посвящал каждый день своей жизни и все мои силы животным, доверенным моей заботе. Я всегда помнил о людях, которые любили животных и заботились о них, о своих коллегах-ветеринарах, которых я знал и любил, особенно о тех, кто работал в нашей «Фиц-семье». Я влез в колоссальные долги, чтобы создать из разрушенной фермы свою клинику. Из-за работы у меня не сложились личные отношения. Я переживал тяжелые стрессы и депрессии. Я просто физически не мог тратить больше времени на то, чем, по мнению жалобщиков, я не занимался.

Я всю жизнь хранил верность своей клятве: делать все, что в моих силах, чтобы облегчать боль и страдания животных. И сейчас меня обвиняли в том, что я этого не делал.

Неужели я действительно обычный шарлатан и ханжа? Я не мог с этим смириться. Для меня это было абсолютно неприемлемо: это полная противоположность тому, за что я выступал и боролся.

Брайан обнял меня и ушел. Я выбрался из-за стола и рухнул на постель. Спальня была в моем кабинете, ведь более десяти лет я проводил в клинике большую часть времени. Я уткнулся лицом в подушку и зарыдал, подушка промокла от слез, а я не мог мыслить здраво. В тот момент мне хотелось выбежать из клиники и никогда больше не возвращаться. Я уткнулся лбом в подушку. Почему это случилось? Как такое вообще могло случиться? Что это означало? Может быть, то, что я считал совершенно ясной целью жизни, было всего лишь мифом, потому что окружающие считали меня мошенником и алчным эгоистом?

Такова была цена суперветеринарства.

В центре жалоб был случай черепахи Германа по имени Гермес. Черепаху назвали так, потому что в 2016 году ее обнаружили в картонной коробке в одноименной компании по доставке. История Гермеса и того, что произошло после его появления в нашей клинике, легла в основу четвертого эпизода двенадцатой серии «Супервет», вышедшей в свет 4 октября 2018 года. Гермес жил у Хелен, медсестры отделения интенсивной терапии, одного из самых чутких людей в мире. Она спасла черепаху и взяла к себе. Гермесу было всего пять лет, и он мог прожить еще лет сорок, а то и больше. Но во время спячки три его лапы сожрали крысы. Он попал в руки прекрасного ветеринара, специалиста по лечению экзотических животных. Он обработал раны на культях и некоторое время занимался лечением инфекции, а затем обратился ко мне с вопросом, нельзя ли сделать что-нибудь еще.

Две передние лапы были удалены на уровне нижнего конца плечевой кости, а одна задняя – на уровне нижнего конца бедренной кости, чуть выше колена. Имея только одну нормальную конечность, Гермес не мог двигаться. Хелен понимала, что качество его жизни резко ухудшилось, но она жила рядом с ним и заботилась о нем. Я видел, как черепаха позитивно общается со своей мамочкой – Гермес явно не собирался сдаваться. И поскольку черепахи живут долго, Хелен тоже не собиралась сдаваться.

Такие моменты всегда эмоциональны. Я постоянно сталкиваюсь с подобным в своей клинической практике, и это всегда очень тяжело. Родители питомцев почти физически ощущают боль и страдания своих любимцев и очень переживают, когда те получают травмы. Задача ветеринара-хирурга – быть адвокатом животного вне зависимости от чувств родителей. Но в то же время мы должны понимать эмоциональную и психологическую травму родителей животного и относиться к ним с сочувствием.

К сожалению, мы не можем помочь всем. Кроме того, есть животные, которым не следует помогать. Недостаточно иметь возможность что-то сделать – нужно понимать, служат ли эти действия интересам животного. И тут возникает профессиональная этическая дилемма. Ветеринария развивается, появляются новые приемы и возможности, а это еще более усложняет принятие решения, ведь если в коробке лишь две конфеты, выбор гораздо проще, чем когда конфет десять. К сожалению, ветеринарная медицина никак не может решить эту дилемму: понятных и ясных рекомендаций в этом вопросе не существует.

К моменту знакомства с Гермесом я выполнял протезирование ампутированных конечностей уже более десяти лет – без ложной скромности мог сказать, что обладаю опытом в этой области, опытом всех «за» и «против» этой процедуры гораздо большим, чем любой другой ветеринар мира. Я видел хорошо и плохо сделанные протезы и у людей, и у животных. Мы многому научились в этой области. Насколько мне было известно, на черепахах подобные операции никогда не проводились, но у Гермеса просто не было другого выхода. Протезы для культи, когда в протезе делали выстеленную мягким материалом выемку, куда помещалась культя, были известны уже сотни лет. Но Гермесу такой протез не подходил, поскольку он втягивал лапы под панцирь, а с протезом это было бы невозможно. Раньше я делал для черепах колеса. Небольшие колесики, вращающиеся в разных направлениях и прикрепленные к нижней стороне панциря, могли бы ему подойти, если бы у Гермеса имелось хотя бы две лапы, но с одной лапой и этот вариант отпадал. Черепаха могла бы жить в своем состоянии, но ни Хелен, ни ее ветеринар, ни я не считали такой вариант этичным и подходящим. У нас было лишь два варианта: сделать для Гермеса бионические протезы, скрепленные с сохранившимися костями, или дать ему мирно умереть.

Конечно, имплантация протезов для Гермеса была связана с определенными проблемами и риском, как, впрочем, любая операция. Ветеринар продолжал лечить инфекцию культей. Поскольку заживление у черепах происходит медленно, Гермеса привезли ко мне не сразу. Операция также требовала времени на подготовку. Мы волновались, что этот процесс окажется слишком долгим и качество жизни черепахи будет слишком плохим, чтобы мы могли продолжать. Кроме того, оставался риск возвращения инфекции. Более того, даже если бы теоретическая возможность сделать миниатюрные импланты для крохотных костей черепахи существовала (а мы знали, что никто прежде ничего подобного не делал), операция обещала быть очень сложной и могла привести к механическим повреждениям. Кости и кожа могли не нарасти на импланты.

С такими же точно осложнениями сталкиваются не только люди, но и собаки, кошки, но на сей раз ситуация усугублялась временем реабилитации, мелкими размерами костей и другими неизвестными факторами. Если бы Хелен решила продолжать, операция и послеоперационный уход потребовали бы командных усилий – усилий множества ветеринаров, моих интернов и сестер, а также клинической команды клиники, где ранее наблюдался Гермес. Пришлось бы привлечь основного ветеринара Гермеса, поскольку он специализировался на экзотических животных и точно знал, как ухаживать за черепахой и выполнять медицинские манипуляции. Принимая во внимание все это, нам предстояло ответить на основной вопрос: будет ли решение об операции этически верным?

Когда люди сталкиваются с подобными решениями, они часто спрашивают: «А что бы сделали вы?» Раньше я отвечал откровенно и говорил, как поступил бы, если бы речь шла о моем домашнем любимце. Сегодня же я не могу ответить на этот вопрос, так как мой ответ может быть воспринят как «принуждение». Многие обращаются ко мне, потому что уже прошли через множество других ветеринаров, которые приложили все усилия, но решить проблему так и не смогли. Некоторые из них не соглашались с моими решениями, которые могли бы вселить надежду и утешение в родителей животных. Сегодня я могу сделать только одно: доступно и объективно объяснить юридическому опекуну животного все варианты и изложить перспективы дальнейшего существования, а также этическую сторону дела.

Мы с Хелен обсудили положение черепахи, а также вопрос о том, не является ли эвтаназия в этическом плане наиболее приемлемым исходом. Решение о выполнении операции целиком зависело от Хелен. Конечно, ее ветеринар и я могли бы отказаться от лечения и рекомендовать эвтаназию, но мы не могли принудить Хелен усыпить Гермеса.

Хелен решила согласиться на операцию.

Операция была проведена в ноябре 2017 года. Установкой трех бионических протезов в лапы Гермеса занимался я, наша команда интернов, несколько медсестер и консультант, профессионально занимающийся экзотическими животными. Мы тщательно продумали операцию и с технической, и с медицинской точки зрения, а также с учетом особенностей послеоперационного ухода. В одной из палат мы построили специальный теплый и светлый бокс для Гермеса. Операция была очень сложная: каждый из крохотных имплантов имел небольшую втулку и две маленькие пластинки, соединяемые с плечевой и бедренной костью 1,5-миллиметровыми винтами, а также платформу для закрепления костей, на которой могла нарастать кожа, и еще одну втулку, к которой прикреплялась искусственная конечность. Внутренний имплант – это эндопротез, а внешняя лапа – экзопротез. Вместе эндо- и экзопротез образуют «бионическую конечность». Аналогичные импланты мы использовали для кошек и собак. Операция шла по плану. После операции мы наблюдали за Гермесом – раны его заживали хорошо, и он отправился домой. Целую неделю он энергично пытался подняться вплоть до того, когда мы прикрепили ко втулкам его новые лапы.

К нашему глубокому сожалению, через два месяца, когда Гермес находился дома, у него произошел отказ внутренних органов, и ночью он умер. Без вскрытия мы не могли узнать причины его смерти. Хелен и все мы были крайне расстроены. Мы все очень любили Гермеса (особенно Хелен), но нас утешало то, что он находился в самой теплой атмосфере, какую только можно представить. Никто из нас не сожалел о сделанном. Мы знали, что сделали для нашего маленького друга все, что было необходимо. Если бы он не умер от непредвиденной и не связанной с операцией причины, Гермес мог бы намного пережить меня. Телевизионные камеры следили за его жизненным путем. Мы рассказывали о его состоянии в нашей программе. В конце же, как мы делали всегда, мы подготовили для него небольшую карточку соболезнований.

* * *

Естественно, те четыре ветеринара видели этот случай по телевизору. Они ничего не знали о ситуации, поскольку ни Хелен, ни ее ветеринар, который и посоветовал ей обратиться ко мне, не имели никаких претензий к нашей клинике и ходу лечения черепахи. Все мы действовали в интересах Гермеса. Я советовался с видными специалистами и получил все необходимые консультации.

Четыре же ветеринара восприняли мои действия совершенно иначе. Поскольку в программе я объяснил, что мы впервые попытаемся провести подобную операцию черепахе и не можем гарантировать результата, они сочли операцию «экспериментальной». Они утверждали, что я провел экспериментальную операцию, поскольку был заинтересован в рейтинге своей телевизионной программы. Я сказал Хелен, что шансы Гермеса можно оценить как пятьдесят на пятьдесят, и жалобщики утверждали, что я ввел ее в заблуждение своим непрофессиональным поведением.

Эти четыре ветеринара считали, что я не думал о благополучии животного, а хирургическая процедура ради участия в телевизионной программе была жестокой, непрофессиональной, неэтичной и неправомерной. Они утверждали что Хелен по эмоциональным причинам не могла объективно оценить, что будет лучше для Гермеса. Сами же они полагали, что для избавления черепахи от боли и страданий ее следовало усыпить. Они заявляли, что эвтаназия – это «профессиональная привилегия» ветеринаров, которой не обладают обычные врачи, и мой моральный долг как ветеринара-хирурга заключался в том, чтобы прибегнуть к этому единственному средству.

Более того, эти четыре ветеринара заявляли, что я порчу репутацию ветеринарной профессии, выполняя рискованные операции ради телевизионного успеха, что не служит общественным интересам. По их мнению, поскольку я выступаю по телевидению, то несу еще большую ответственность за жизнь животного, хотя все мы приносили одну и ту же клятву. Они заявляли, что общество следует оградить от меня, причем не только в Великобритании, но и во всех странах, где показывают шоу «Супервет». Один из них заявил, что эта программа заставляет его стыдиться нашей профессии, поскольку в ней проявляется неуважение к качеству жизни и демонстрируется наглое «чрезмерное лечение». Он добавлял, что если ветеринары и дальше будут терпеть эту программу, то возникнет риск подрыва доверия ко всем профессионалам в этой области.

Я же считал, что сделал для прекрасного животного все, что было в моих силах; провел обычную консультацию по поводу высокотехнологичной операции; работал в сотрудничестве с ветеринаром, специализирующимся на экзотических животных, и привлек еще одного узкого специалиста по экзотам, чтобы оценить медицинские потребности Гермеса, подобрать анестезию и процедуру послеоперационного ухода. Если бы я считал, что нужно что-то еще, или мне сказали бы, что я должен получить письменное разрешение комиссии по этике на помощь Гермесу, я бы, конечно, сделал это. Я сделал бы все что угодно, лишь бы избежать той боли, какую причинили мне эти обвинения. Теперь же RCVS должен был решить, кто прав, а кто виноват. И единственным, кто заплатит за это решение, буду только я.

Ситуация осложнялась тем, что операция Гермеса была беспрецедентной. Правил по использованию бионических протезов у черепах не существовало, но я приложил все усилия для качественной подготовки процедуры. После того, как Хелен выразила желание сделать Гермесу протезы конечностей, мы с лечащим ветеринаром признали, что это общепринятая процедура, поскольку она многократно и успешно выполнялась на других животных. Многие операции выполнялись в Великобритании либо впервые, либо с неизвестным исходом. Ветеринары часто оценивают перспективы успешного исхода как пятьдесят на пятьдесят, а то и меньше. Такое случается и в обычной, и в специализированной практике. И тем, кто отвечает за животное, часто приходится принимать решение об операции в подобных обстоятельствах.

Те четыре ветеринара утверждали, что я должен был настаивать на «рекомендованной» эвтаназии, хотя Хелен знала все варианты и риски и категорически возражала против такого исхода. И тут возникает вопрос: действительно ли группа ветеринаров или ветеринар-хирург, в холистическом плане, лучше знают, что будет полезнее для животного, чем его реальный опекун? Если так, тогда нам следует составить четкое и недвусмысленное руководство на будущее, потому что если ветеринар не имеет права «активно рекомендовать» лечение, но может «активно рекомендовать» эвтаназию, то поможет ли такая позиция опекуну животного принять взвешенное решение? И понравятся ли клиенту ветеринары, которые не имеют права предлагать реальные решения, но могут настаивать на эвтаназии? В моей практике были случаи, когда я советовал эвтаназию, хотя семья и опекуны животного были против. Я понимал, что люди слишком эмоционально вовлечены в ситуацию, но правильнее будет отпустить их верного друга с миром. Порой в таких ситуациях страсти накалялись. Клиенты и ветеринары твердили, что я плохой человек. Ветеринар не может настаивать на эвтаназии, так как у опекуна животного есть право обратиться за другими консультациями. С юридической точки зрения эвтаназия должна быть только их решением. Ветеринары, подавшие на меня жалобу, были с этим несогласны. Они считали, что эвтаназию следовало настоятельно рекомендовать, а от лечения сразу отказаться. Конечно, общество по предотвращению жестокого обращения с животными иногда забирает животное у хозяина и либо лечит, либо усыпляет его по решению суда. Ветеринар не обладает такими полномочиями, но в экстремальных обстоятельствах может сообщить о действиях хозяина властям. Никто из ветеринаров, работавших с Гермесом и Хелен, не считал ситуацию требующей юридического вмешательства. Все считали, что и она, и вся ветеринарная команда действуют в интересах пациента.

Ветеринары никогда не делают операций животным, потому что они сами или опекуны животного «хотят» этого. Когда мы становимся ветеринарами, то становимся и адвокатами животных. Животные не могут говорить и по-разному переносят боль: некоторые страдают молча, другие же яростно протестуют против малейшего вмешательства. По каким параметрам оценить боль кошки, собаки или черепахи? Существуют научно утвержденные и повсеместно используемые шкалы оценки боли, но как применить их при работе с рептилиями из семейства сухопутных черепах? Да и действительно ли подобная шкала – лучшее средство оценки боли любого животного? Возможно, опекун животного лучше понимает, какую боль испытывает его питомец? Или это лучше знает ветеринар? Или два-три ветеринара? А может быть, все зависит от опыта ветеринара? Или ветеринарная комиссия по этике знает все лучше любого хозяина? Эти вопросы должны вставать при решении вопроса о медицинском или хирургическом вмешательстве, а также об эвтаназии во всем мире. Когда я делал операцию Гермесу, никаких указаний от RCVS по необходимости созыва комиссии по этике в подобных обстоятельствах не поступало. Если бы они были, то я, конечно, подчинился бы. Конкретной и централизованной системы оценки состояния пациентов, одобренной комиссией по этике, до сих пор не существует. Нет системы, к которой можно было бы обращаться при принятии решения о высокотехнологичной операции в ветеринарной практике. Я много раз обращался за подобной помощью, но окончательное решение так и не было принято. Если бы подобная система существовала, я мог бы регулярно пользоваться ею в своей практике, и таких жалоб, как в деле Гермеса, попросту не возникало бы. Одобрение можно было бы запросить заранее, и в случае отказа я мог бы сообщить об этом клиенту, тем самым избавив себя от критики из-за отказа в лечении или из-за чрезмерного лечения. Но пока что решение в самых экстремальных ситуациях остается за конкретными ветеринарами-хирургами, опекунами животного и ветеринарным консилиумом. Только так мы можем принять решение о том, что будет лучше в конкретной ситуации.

Главной проблемой для жалобщиков и RCVS было время – Гермесу действительно пришлось довольно долго ждать операции, чтобы культи зажили и инфекция прошла. Они считали, что он страдал, не имея надежды на излечение. Мы с Хелен и ее ветеринаром наблюдали за состоянием Гермеса в этот период, и у нас было совершенно иное мнение. Из нескольких месяцев своей жизни Гермес провел в моей клинике восемнадцать дней – девять дней после чистки ампутационных культей и девять дней после имплантации протезов. Но жалобщики считали, что я с этической точки зрения был ответственен за весь период его лечения, даже не связанный с моей операцией.

Хелен много лет работала с черепахами и хотела, чтобы я сделал для Гермеса все возможное. Ее ветеринар, который также имел большой опыт работы с черепахами, как и я, полагал, что Хелен, обращаясь ко мне с просьбой об операции, действовала не под влиянием эмоций, а из желания сделать для Гермеса все, что в ее силах. По роду своей работы она понимала, что ситуация очень сложная. Если бы Гермес был обречен страдать без надежды на излечение, если бы возникли новые осложнения, она без колебаний согласилась бы на эвтаназию. Все это было понятно с самого начала.

Когда я беседовал с Хелен о Гермесе, наш разговор записывало телевидение, как и многие другие в течение долгих месяцев. Мы фиксировали многие случаи из нашей практики. Очень часто эвтаназия не попадала в программы по просьбе семей, и это совершенно понятно. Что бы ни говорили критики, наша программа не показывала обычную ветеринарную практику, где встречаются самые разные случаи. Она была посвящена нашей клинике и сугубо специализированной помощи. В тех случаях, когда могли помочь лекарства, к нам не обращались. Если я понимал, что моему пациенту операция не показана, то просто выписывал лекарства и отправлял домой. Такие случаи в программу не попадали, так как они исчерпывались одной консультацией, а для программы необходимо было поэтапное развитие.

Во-вторых, у телекомпании и канала были свои задачи. Им нужна была телевизионная программа, которую захотели бы смотреть зрители, которая соответствовала бы правилам вышестоящей организации. Редактор и директор шоу решали, чему уделить больше времени – операции или кошке в плавательном бассейне. Короче говоря, я просто занимался своей работой изо дня в день – в присутствии камер и без них. «Супервет» – это программа не о науке, а об абсолютной любви. Это не шоу «вот сколько это стоит». Наша программа была рассчитана на совершенно другую аудиторию. Мне было бы интересно увидеть шоу, в котором сравнивались бы цены на услуги ветеринарных практик различных брендов и ветеринарных клиник. Я с радостью принял бы в нем участие. Думаю, такая программа многих бы удивила. Конечно, нас критиковали бы, но большинство зрителей смогли бы правильно оценить ее содержание.

Как я уже говорил, главная моя цель – нарушить статус-кво во имя лучшего отношения к животным. Чтобы это произошло, мне была нужна как можно более широкая аудитория. Я пытался действовать через научные публикации, лекции и повышение квалификации. Но все это ничего не меняло. Телевидение же и связанный с ним интерес СМИ, а также книга и рекламное турне могли что-то изменить. Я работал над первым сезоном «Супервет» вместе с моим добрым другом, режиссером и оператором Джимом Инклдоном, потому что знал, что мне нужна глобальная платформа для пропаганды Единой медицины и справедливости к животным. Все, что я пытался сделать, было основой для «перемен, которые я хотел бы видеть в мире», путем реализации этих перемен в собственной жизни, как когда-то сделал Махатма Ганди.

Учитывая формат «Супервет», показать процесс принятия каждого решения и каждого вмешательства было просто невозможно. Но эпизод с Гермесом был единственным доказательством, использованным четырьмя жалобщиками. Если проводить любое расследование, опираясь на научно доказанные принципы, за что активно выступали я и четыре жалобщика, а также на многолетнюю академическую подготовку и опыт работы, которыми мои оппоненты, несомненно, обладали, то непонятно, почему они решили положиться на сокращенный телевизионный вариант, а не пришли в клинику и не обсудили со мной свои сомнения относительно того, что я стараюсь делать для своих пациентов и для ветеринарной медицины? С научной точки зрения такой поступок не имеет рационального смысла. Авторы жалобы объяснили свое нежелание поступить так «полной тщетностью». Даже если бы они попытались, я не стал бы их слушать. Надо же! Критическое самоедство – это практически моя религия и в личной, и в профессиональной жизни; так что им явно следовало попробовать! Они же сочли меня слишком высокомерным эгоистом, чтобы я мог к кому-нибудь прислушаться. Да, чтобы стать хирургом, выступать по телевидению и выходить на сцену, человеку необходимо эго, если же эго окажется выше моральных принципов, хирургу нечего делать в профессии.

Мой главный оппонент несколькими неделями ранее прочел лекцию для ветеринаров, в которой неоднократно упоминал программу «Супервет» и показывал случай Гермеса, называя его «явным примером чрезмерного лечения» и пренебрежения этическими протоколами. В конце лекции ему устроили настоящую овацию, что жалобщики сочли убедительным доказательством профессиональной поддержки контроля над моей профессиональной деятельностью. Должен сказать, что практически в то же самое время я читал лекции в Финиксе и Барселоне на ту же тему. Я говорил о том, что в ветеринарной медицине следует уделять большое внимание этическим вопросам для защиты прав и благополучия животных. Мы говорили об одном и том же, но с абсолютно противоположных точек зрения. Моя мама Рита всегда говорила, что «гордыня ведет к падению», поэтому я не горжусь собственными достижениями – я настолько хорош, насколько успешной будет моя следующая операция. Но я очень горжусь своей профессией и счастлив участвовать в создании ветеринарной школы при Университете Суррея. Я работал с бесчисленным множеством студентов-ветеринаров, интернов, молодых специалистов и медсестер. Старался помочь им всем в меру своих сил. Я горжусь программой «Супервет» и командой, которая приложила огромные усилия к ее созданию. Думаю, можно сказать, что наша программа была хорошо принята зрителями. Люди поняли, что я стараюсь сделать для животных и тех, кто их любит, все, что в моих силах. Я беседовал с тысячами людей, лично и через электронную почту, интересуясь их мнением о нашей программе и турне; получил сотни писем от детей, где они писали, что решили стать ветеринарами, медсестрами, врачами и заботиться о животных и людях.

А теперь меня обвиняли в том, что я позорю свою профессию. Я был буквально раздавлен. Я свернулся клубочком на кровати, как тот напуганный мальчик сорок лет назад на ферме в Баллифине. Я думал только о боли отказа, непонимания, отчуждения и страха. Мне было трудно понять точку зрения жалобщиков. Я знал, что они поступили так, как считали правильным: их тоже беспокоило благополучие животного. И я их понимал, хотя и не разделял их точку зрения. Теперь же RCVS должен был провести расследование этой жалобы.

* * *

В Рождество и Новый год, а также большую часть 2019 года я провел за сбором документов и материалов для юридической команды в мою защиту. Меня поддерживала мама Гермеса, Хелен, а также ветеринар, лечивший черепаху. Меня поддерживали мои интерны, медсестры и коллеги-ветеринары, поскольку все понимали, что мы действовали в невероятно сложных обстоятельствах. Когда я не занимался юридическими вопросами, меня терзали страхи и сомнения, я плохо спал, мне тяжело было сосредоточиться. Порой мне казалось, что я больше не хочу быть ветеринаром, и это мучило меня. Оглядываясь назад, я понимал, что ирония судьбы в том, что всего несколько месяцев назад я колесил по всей стране, рассказывая о Ветмене и надеясь, что слушатели ощутят свет этой звезды. Но сейчас я сам больше не видел этого света: впереди был только мрак.

* * *

Тем ноябрьским утром 2018 года, когда слезы мои высохли, я лежал, сжимая в руке письмо из RCVS. Меня буквально парализовало, простыня промокла от холодного пота. У меня не было ни ментальных, ни физических сил, но нужно было подниматься. Мне нужно было действовать. Семья Монти ожидала в приемной, я должен был пройти в свой кабинет и усыпить собаку. Единственным лучом света в этом непроглядном мраке стала мысль, что я могу поддержать в тяжелый момент родителей Монти – прекрасных, добрых и любящих людей. Они пережили очень тяжелый период, и Монти все это время был членом их семьи. Он поддерживал их, а теперь они проявляли по отношению к нему величайший акт доброты – позволяли умереть достойно и без мучений.

Телефон на столе разрывался, но я не подходил. Я знал, что мне звонят из приемной: Монти и его семья готовы. Я должен был нести смерть, но понимал, что это мой моральный долг. Я должен был выйти к этим людям и заверить их, что они поступают правильно. В глубине души я понимал, что и с Гермесом поступил правильно. Мне казалось, что я рухнул с обрыва, что все тело мое покрыто синяками. И я сделал то, что делал в подобных обстоятельствах всю свою жизнь. Я заглянул в свою душу и встретился с Ветменом, который всегда поступал правильно, потому что сердце его состояло из звездной пыли абсолютной любви. И нашел его. Он всегда был со мной. Я поднялся, умылся, переоделся и спустился в кабинет.

Я поцеловал Монти в лоб. Мама и папа держали его голову, а я взял его лапу и сделал укол пентобарбитала. Жизнь Монти постепенно угасла. Родители его обняли меня, поблагодарили за все, что я сделал. Они успокоились, поняв, что сделали для своего любимого друга то, что нужно было сделать. Говорить я не мог. Я вернулся в свою спальню, лег на кровать и снова заплакал.

2
Сейчас

”Не нужно разыскивать истину в далеких краях. Достаточно всего лишь заглянуть в глубины того, что у тебя уже есть – есть сейчас“.
Экхарт Толле

Единственное, что по-настоящему важно, – это сейчас и те, кто живет настоящим. Они живут в вечности, потому что момент сейчас – это момент всегда. Так было, так есть и так всегда будет. Нет смысла жить прошлым, не стоит жить только ради будущего – можно принять прошлое и повлиять на будущее, но если нести прошлое в будущее, то всегда будешь делать то, что делал всегда, и получать то, что всегда получал.

Но по какой-то непонятной причине мой разум часто отказывается жить сегодняшним днем. За пределами операционной я постоянно думаю о том, что сделал в прошлом и что может случиться в будущем с животными, доверенными моей заботе. И это тоже влияет на мою личную жизнь. Мне приходится делать над собой усилие, чтобы жить настоящим. Я пробовал медитацию, йогу, дыхательные упражнения, приемы психологического вмешательства. Я читал книги, смотрел психологические видео, слушал диски и подкасты о спокойствии и якорях. Иногда добивался какого-то успеха, но чаще всего терпел крах. Мне недоставало терпения, силы воли и ментального спокойствия, чтобы погрузиться в собственный разум и пробыть там дольше нескольких секунд. Хотя тело мое живет настоящим, не давая забыть о своих болях и проблемах, разум постоянно пребывает в других местах и моментах. Конечно, я прекрасно понимаю, что должен делать – я должен успокоиться, понаблюдать за мыслями и тревогами, словно это проплывающие по небу облака, принять их без осуждения, как незваных гостей, которых не следует кормить своей энергией. И отпустить. Но до недавнего времени такие усилия отвлекали меня настолько, что я просто не мог отпустить. И поэтому до самого недавнего времени сейчас от меня ускользало.

Впервые мысль о том, чтобы жить настоящим, пришла ко мне в Дублине, в конце 80-х годов, когда я был студентом. Однажды я занимался в парке и увидел неподалеку буддиста, сидящего на коврике. В Дублине не так уж много людей в буддистских одеяниях, поэтому он сразу привлек мое внимание. Он казался таким спокойным, а меня одолевали тревоги из-за учебы и экзаменов. Думаю, он заметил мое состояние и спросил, что я изучаю. Мы разговорились. Он оказался очень приятным, спокойным человеком. Я внимательно слушал его рассказ о «сати», то есть об осознании, основе буддизма, и о первых семи факторах просветления. Он рассказал мне о «дхарме», то есть о пути праведности, который делает жизнь и вселенную возможными. В буддизме есть понятие «самадхи» – полное единение в объекте медитации, и это последний из восьми элементов Благородного пути. Конечно, в то время я совершенно ничего не знал ни об этом пути, ни о дхарме, ни о самадхи, ни о сати. Тот человек предложил мне задуматься, на верном ли я пути. Если я твердо уверен в этом и могу наполнить своей уверенностью настоящее, вытеснив оттуда постоянную тревожность, моя жизнь изменится. Я был твердо уверен в своем пути: я подумал о Ветмене, обо всем, чего хочу достичь в своей профессии. И волны страха отступили. Я действительно сумел успокоиться. Вскоре тот человек свернул свой коврик и ушел, сказав на прощание: «Наслаждайся жизнью сейчас: это все, что у тебя есть».

Я был несколько озадачен, но, как это часто бывает, быстро забыл о его словах и продолжал жить дальше. Но спустя несколько лет мне попались книги писателя и духовного наставника Экхарта Толле, и они вновь напомнили мне об осознании сати, самадхи и просветлении. Толле переживал тяжелые моменты тревожности. Его часто одолевали мысли о самоубийстве, он страдал от депрессии. И вдруг в двадцать девять лет ему явилось откровение, которое полностью изменило его жизнь. В этот важнейший момент Толле понял, что для душевного покоя достаточно осознать себя здесь и сейчас. Магия «сейчас» его покорила. Он научился забывать о сознательном «я» и полностью погружаться в «я» бессознательное. О своем опыте Толле рассказал в книге «Сила Момента Сейчас». «Я услышал слова ничему не сопротивляться так, словно они были произнесены в моей груди, – писал он. – На следующее утро я проснулся, и все вокруг было таким мирным. Покой царил вокруг, потому что больше не было «я». Только ощущение присутствия или «бытия», только наблюдение и взгляд». Я жаждал обрести такое осознание настоящего.

Конечно, умение жить настоящим – неотъемлемая часть работы хирурга. Стоя за операционным столом, я на сто процентов живу моментом. Я полностью поглощен процессом: разрез на коже, выделение фасций, отделение мышц, сохранение нервов и кровеносных сосудов, пересечение кости и правильное размещение фрагментов, наложение винтов и установка имплантов. Почти бессознательно я одновременно анализирую множество альтернативных вариантов. Хирург всегда должен быть готов к неудаче, но и должен быть готов ее предотвратить. В операционной я напрочь забываю о своих тревогах и беспокойствах, потому что это мой мир и здесь все находится под моим контролем, даже если шансы мои невелики. Мир вокруг может рушиться, а я все еще буду разбираться в анатомии своего пациента. Я живу настоящим, когда в своем кабинете выслушиваю семьи животных и самих животных. А рассказать они могут очень многое. Пока опекуны рассказывают мне, что произошло, я наблюдаю за пациентом: мне важны самые мельчайшие движения, подергивание уха, гримаса морды, облизывание губ, дрожание лапы, нежелание двигаться, неприятие прикосновений, характер походки, легкая шаткость, выворотность пальца, опущенный ниже, чем следует, хвост, слегка склоненная набок голова, взгляд, говорящий о боли или недомогании.

А вот за пределами клиники, в личном пространстве, все меняется. Здесь мне понятна депрессия Экхарта Толле. Но до недавнего времени я не понимал его внезапного пробуждения для высшего света. Я много лет пытался усвоить настрой Толле, но мне было очень трудно принять себя и жить настоящим: никак не удавалось заглушить свое сознательное «я» и принять бессознательное. Ведь я был ветеринаром-хирургом, и процесс принятия решений у меня основывался на рациональном мышлении, зажатом между эмпатией и сочувствием. Я мог ставить бесконечные клинические диагнозы по всем проблемам собственной жизни и без сомнений рекомендовать себе самые превосходные и эффективные лекарства – только если бы сумел жить настоящим. Теперь я понимаю, что большая часть моих эмоциональных проблем даже не требовала радикального «хирургического вмешательства» – вполне достаточно было бы щедрой дозы препарата «сейчас». Но понимать и делать – совершенно разные вещи. Обычно мои тревоги были связаны с тем, что я сделал или должен был сделать, а также с тем, что я смогу, буду должен или не должен сделать в будущем. Уверен, что я не один такой.

Беспокойство окружало мое ”сейчас“ туманом ”вчера” и ”завтра“ и не давало насладиться тем, что было прямо передо мной в данный момент, а ведь через мгновение все исчезало навсегда.

Я находился в состоянии постоянной готовности, как кот, наблюдающий за снующей мышью и готовый мгновенно броситься на нее. Мои мысли были готовы для броска на следующее изобретение, новое решение проблемы, новую грандиозную идею по изменению мира, вместо того чтобы посвятить хотя бы несколько минут собственному спасению.

Нам, современным людям, несвойственно жить настоящим. Нас многое отвлекает. Нам все доступно по первому требованию – социальные сети, лента новостей на телефоне, газеты, радио, телевидение, музыка, фильмы. У нас появилась пища быстрого приготовления, мгновенные свидания, мгновенное удовлетворение и мгновенная слава, но все это отвлекает нас от истинного чуда умения жить настоящим в полной мере. Когда мы постоянно держим в руках телефон, способный в любую минуту отвлечь нас звуком нового сообщения или звонка, неудивительно, что нам так трудно ценить обычное «сейчас». Мы склонны вновь и вновь возвращаться в прошлое или страшиться будущего, но такое поведение – симптом и причина проблем психического здоровья. Все это создает мощное магнитное поле, которое выталкивает нас из настоящего. Мне хотелось бы, чтобы появилось лекарство, помогающее осознанно жить настоящим. Такое лекарство избавило бы меня от многих психологических кризисов, порожденных чувством неадекватности и низкой самооценки. К моему большому сожалению, сегодня социальные сети и комментарии окружающих лишь усиливают эти чувства.

Думаю, все мы можем припомнить дни своего детства. Тогда время тянулось бесконечно, забот у нас не было. Мы сидели на морском берегу или забирались на высокие деревья, и жизнь казалась одним огромным, безграничным отрезком времени. Я помню, как ребенком забирался на гору Слив-Блум, которую всегда видел из окна своей комнаты. Я замечал все: ощущение земли под ногами, капли дождя или солнечные лучи на лице, ветер в волосах… Я помню, как забирался на огромный каштан в нашем саду и мысленно отправлял Ветмена на очередную миссию. Но когда мы становимся старше, жизнь ускоряется и мы забываем о том, что фиалки созданы, чтобы их нюхать. Время, а вместе с ним и наша сущность, утекают в бездонную пропасть, а нам остаются лишь капли на ее краях.

По собственному опыту могу сказать, что собаки и кошки постоянно нюхают фиалки. Животные всегда живут здесь и сейчас, до последней капли впитывая радость настоящего. Именно умение слушать животных и забота о них помогли мне осознать собственный вариант «момента сейчас» Экхарта Толле. Для меня жизнь и работа с животными – это прямой путь к осознанности и к умению жить настоящим.

Когда я вхожу в состояние осознанности? В те несколько минут, когда животное приходит в себя после анестезии, когда я остаюсь с ним один на один после операции. Если рядом со мной сидят Кира или Рикошет, то мне не приходится сознательно подниматься выше размышлений о прошлом или будущем. Этот процесс вообще не требует усилий. В такие моменты животные помогают мне успокоить разум – это происходит автоматически, практически как дыхание. В такие моменты я мгновенно забываю обо всех тревогах и живу здесь и сейчас. Я понял, что в моей жизни и раньше были моменты осознанности настоящего, но за бесконечным шумом повседневных тревог я не обращал внимания на эту благодать, до которой так легко было дотянуться. Ах, если бы я тогда задержался настолько, чтобы понять это!

Недавно я понял, что единение с животными позволяет мне полностью погружаться в спокойное и осознанное место своей души. Для меня поиски смысла, покоя, принадлежности и осознания «настоящего» в чистом сознании – это переживание именно такого «сейчас». Раньше повсеместные призывы к «осознанности» казались мне чем-то неопределенным. Я не мог избавиться от мыслей и чувств, связанных с прошлым, и принять их без оценки и осуждения. Мой разум всегда был полон, но осознанность ему была чужда. Я знаю, что для многих бывают полезны разные формы осознанности и медитации – от дыхательных упражнений до состояния медитативного сознания. Но меня любые попытки старательной осознанности страшно бесили. Усилия убивали намерение на корню.

Недавно я увлекся ведической традицией, которая выявляет более фундаментальную связь с единением и вселенским сознанием. Особенно меня привлекли труды Махариши Махеша Йоги и Мооджибабы. Концепция единого вселенского сознания кажется мне разумной, потому что я вижу в ней отражение великого единения вселенной: единения с природой, животными и со всем, из чего мы состоим. Я лишь недавно научился замечать, что единение, которое я безо всяких усилий ощущаю с животными, – это моя связь с вечностью. В этом отношении умение жить настоящим кажется мне сродни медитативному состоянию вечного сознания самадхи, описанному в буддизме и йоге. Именно об этом говорил мне много лет назад монах, которого я встретил в Дублине. Конечно, в этих культурах присутствовало глубочайшее уважение к животным – к части единого сущего.

Все это заинтересовало меня в связи с недавними событиями моей жизни (я расскажу об этом позже). В процессе усвоения искусства жить настоящим я понял, что шрамы травм прошлого мешают мне обрести душевный покой. В ведической традиции эти шрамы называются самскары, то есть психологические отпечатки. Такие шрамы-отпечатки влияют на мое самовосприятие и на то, что я делаю каждый день. Мое состояние по умолчанию – это постоянная настороженность и готовность защищаться. Мне очень трудно отдыхать. Я никогда не даю собственному разуму ни пространства, ни времени, чтобы исцелиться, восстановиться и думать мудрее, а не быстрее. Оглядываясь на детство, я понимаю, что тревожность и неспособность жить настоящим (как и многие другие обусловленные реакции) я унаследовал от своего отца. Он был фермером. Животные, трава и земля были его воздухом. И он был трудоголиком. По воскресеньям он немного отдыхал, но делал это только потому, что так установлено Библией. Если нужно было запасать силос, собирать ячмень, чинить изгородь на пастбище или кормить скот, он брался за работу: Бог простит. Я рос с внутренним ощущением того, что нельзя тратить даром ни секунды, потому что всегда есть новые дела. Я должен был постоянно полоть турнепс, пасти овец, кормить скот, чистить скотный двор или коровник. Ни минуты нельзя было тратить даром, потому что, как говорил папа Шон, дьявол всегда найдет дело для праздных рук!

Лишь недавно я понял, что трудовая этика, унаследованная от отца, – это обоюдоострое оружие. С одной стороны, именно она сделала меня тем, кто я есть сейчас. С другой стороны, я стал трудоголиком, таким же, как отец, который терзался муками совести за любую минуту отдыха. Как сейчас помню: он обнаружил меня спящим на поле турнепса, куда я ушел на прополку. Я заблудился в снах. Отец сказал, что я – бесполезный бездельник, что спать на работе – страшный грех. Я навсегда запомнил тот случай, и он повлиял на меня и позитивным, и негативным образом. Отец не знал, а я узнал гораздо позже, когда погрузился в поиски смысла жизни, что Бог живет везде – особенно в тишине и покое. Для отца Бог жил в церкви и в четках – этого ему было вполне достаточно.

В детстве у меня не было приятелей по играм. Когда я жил на ферме, рядом не было других детей, а в начальной школе нас было совсем немного. Некоторые одноклассники приходили на мой день рождения, но конфеты и сладости раз в год не научили меня жить моментом. Конечно, мама и отец старались сделать для меня все, что было в их силах. Когда я поступил в среднюю школу, то сразу понял, что намного отстаю от одноклассников. Если я не начну учиться изо всех сил, не отрывая задницы от стула, мне никогда не добиться успеха. Значит, и в школе я не мог тратить даром ни минуты. Мы учились шесть дней в неделю, а уроки я каждый день делал до часу ночи, в том числе по воскресеньям и в каникулы. Я постоянно беспокоился за какое-нибудь сочинение или экзамен. Конечно, я слегка расслаблялся и жил настоящим на уроках биологии у мистера Мюррея или во время опытов на уроках физики с братом Морисом. Но все это было «умствование», активное сознание, и даже в такие моменты меня терзала тревога, что я не смогу достаточно хорошо справиться с заданиями.

Брат Морис недавно умер. Я очень скучаю по моему другу и наставнику. Он верил в меня и помогал добиваться максимально возможных результатов. Мне удалось увидеться с ним и немного поговорить через окно дома престарелых, где он провел последние недели своей жизни. Как только коронавирусные ограничения были сняты, я смог ненадолго приехать в Ирландию. Я стоял во дворе, в маске, соблюдая строгие правила социального дистанцирования, а брат Морис протянул руку и приложил ладонь к стеклу, словно прощаясь. Я повторил его жест, наши ладони соприкоснулись через стекло. Слезы навернулись на глаза, я понимал, что это последнее прощание. Брат Морис тоже это понимал. «Спасибо, что не забыл меня, Ноэль, – сказал он. – Спасибо, что пришел. Уверен, что у тебя все хорошо: ты всегда старался изо всех сил. Я очень благодарен тебе, Ноэль». Я поблагодарил его за учебу и заботу, за все хорошее, что он для меня сделал. Я всегда буду благодарен этому человеку. Даже в тот момент, когда эксперимент в его лаборатории у меня не получался, он улыбался и говорил: «Спасибо, Ноэль, на сегодня достаточно хорошо! В следующий раз получится лучше». Для брата Мориса «сейчас» всегда было достаточно, а в следующий раз я старался изо всех сил.

На протяжении всей учебы и карьеры я тяжело переживал неудачи, воспринимая их на личном уровне. С тех пор мало что изменилось. Хирург всегда должен обладать острым чувством перспективы и смирения. Я очень благодарен судьбе. В те моменты, когда все идет хорошо, мне тяжело радоваться собственным победам. Недавно я понял, что слишком много времени пребываю в негативном настрое. Я никогда не прощаю себя даже за мелкие промахи. А еще мое недавнее прозрение: во мне живет глубоко укоренившаяся потребность все контролировать. Это помогло мне стать хирургом, несмотря на все трудности и барьеры. Но в реальной жизни это мне не помогает – наверное, поэтому в личной жизни, где контролировать все обстоятельства просто невозможно, у меня все сложилось не так удачно. Это следовало бы понять раньше, но жизнь моя сложилась иначе.

Лишь недавно осознал еще одну особенность, унаследованную от отца: я всегда предпочитаю общество животных обществу людей. Я решил стать ветеринаром, а не врачом, не потому что не хотел иметь дело с людьми, у которых так много жалоб, а потому что ощущал глубокую связь с животными. Отец думал, что я поступил в ветеринарную школу, потому что вырос на ферме, и надеялся, что я стану сельским ветеринаром. Но все было не так. Моя связь с животными строится на сочувствии, эмпатии и интуиции. С людьми у меня так не выходит, даже с самим собой. Не уверен, что когда-либо испытывал такую же чистую, незамутненную, абсолютную любовь к другому человеку, какую всегда ощущаю к собаке, кошке или другому животному. Как и у отца, моя преданность животным имела пагубные последствия для личной жизни. Тем, кого я любил, было трудно понять, почему я не могу быть с ними всей душой. Крах личных отношений во взрослой жизни – это моя вина. Но сейчас я стараюсь изо всех сил – работаю над собой.

Но есть еще одно обстоятельство, и я думаю, что не одинок в этом. Думаю, многие из нас виновны в той же невнимательности – по крайней мере, время от времени.

Как часто вы полностью жили моментом общения с любимым человеком, матерью или ребенком? Повторялось ли это чувство каждый день вашей жизни?

Да, порой мы влюбляемся без памяти, и, целуясь под уличным фонарем, полностью погружаемся в сладостный момент. Мы живем настоящим в общении с матерью, отцом, братом и сестрой, и моменты эти уходят в вечность. Мы полностью погружены в настоящее при рождении ребенка, когда нас поражает величие «сейчас». У родителей наверняка немало таких моментов, связанных с жизнью ребенка. Я пока этого не испытал, но продолжаю надеяться. И все же в жизни каждого из нас бывают моменты, когда любовь проходит или просто теряет свою силу. Вам никогда не случалось находиться рядом с кем-то, кто предпочел бы быть в другом месте, потому что вместо общения он пролистывает ленту социальной сети в телефоне? Бывали моменты, когда родители или близкие буквально сводили меня с ума. Я сомневаюсь, что есть дети, которые дарят своим родителям исключительно радостные и счастливые моменты.

В экстремальных обстоятельствах родители, родные, любимые люди и дети могут причинить боль, разбить вам сердце на миллион осколков и оставить в душе мучительную пустоту. С другой стороны, часто ли собака или кошка заставляли вас желать оказаться где-то в другом месте, а не рядом с ними? Уверен, что нечасто. По личному опыту могу сказать, что кошка или собака разбивают вам сердце, лишь когда болеют, получают травму, страдают от боли или умирают. Чаще всего повседневное общение собаки или кошки с семьей или опекунами – это чистое золото абсолютной погруженности в настоящее.

В своем кабинете мне каждый день приходится утешать людей, жизнь которых разбита, потому что их любимая кошка или собака страдает или умирает и им приходится прощаться со своим дорогим другом. С годами я делаю все более и более сложные операции и крайне редко выполняю простые, рутинные процедуры. Каждый день меня просят шагнуть в будущее, придумав решения, которых пока не существует. И это переводит осознание настоящего на совершенно новый уровень, причем не только у меня, но и у «человеческих родителей» животного. Это особенно остро ощущается, когда семьи уже побывали у нескольких ветеринаров и пришли ко мне с чувством, что я их последняя надежда. В таких обстоятельствах сердца людей абсолютно связаны с их друзьями-животными. Члены семьи переживают настоящее вместе со своим лучшим другом так, словно от этого зависит их жизнь. А все повседневные заботы и тревоги отступают на задний план и кажутся совершенно незначительными. В такие моменты я чувствую, как животные и люди полностью погружаются в настоящее.

Всю мою жизнь мне было проще общаться с животными. Думая об этом, я понимаю, что крайне редко нервничал рядом с агрессивными питомцами. Животные всегда вселяют в мою душу мир и покой, а вот рядом с людьми я часто нервничаю. Нужно немало времени, чтобы я начал доверять кому-то настолько, чтобы проводить в его обществе значительное время. Я остерегаюсь людей. Мне даже в детстве было трудно общаться с людьми – предпочитал одиночество или общение с животными на ферме. Девушка появилась у меня, когда мне был уже двадцать один год. Мне все еще неловко в небольших группах, хотя в больших коллективах я чувствую себя вполне комфортно. В отношениях с людьми меня спасали театр, фильмы, музыка. Именно эти виды искусства позволяли мне погрузиться в настоящее – вместе с другими людьми или без них.

Оглядываясь назад, я думаю, что душа моя всегда тянулась к искусству, а не к науке. Все редкие моменты погруженности в настоящее в детстве были связаны с животными или с супергероями, литературой, драмой или музыкой. Я всегда наслаждался погружением в старые черно-белые фильмы; завороженно следил за приключениями Человека на шесть миллионов долларов, а позже Рокки на экране нашего старенького телевизора, куда нужно было кидать монеты; зачитывался комиксами про Росомаху. Я путешествовал с Ветменом по своему придуманному миру или забывал обо всем за чтением книг Оскара Уайльда. Наверное, поэтому я и стал «творческим», а не прямолинейно мыслящим ученым. Я никогда не видел границы между искусством и наукой.

Во взрослой жизни мое стремление учиться в театральной школе было продиктовано желанием понять, как язык становится жизнью. Но я, наверное, даже не понимал, что мне хочется целиком погрузиться в настоящее и научиться понимать человеческие отношения. В детстве я не мог бывать в театре, но во взрослой жизни (до того как COVID-19 закрыл мировые театры) я старался ходить туда как можно чаще. Я мог полностью погрузиться в художественное великолепие сюжета, в который артисты вдыхают настоящую жизнь. В определенной степени драматический театр сделал меня лучшим хирургом в театре операционном, потому что показал моему разуму, как раскрываться для возможностей. Конечно, наука требует от хирурга полного погружения в настоящее, но искусство порой показывает более удобный и легкий путь к новому мышлению. Возможно, ключ в науке через искусство: в абсолютном настоящем, в осознании, что мы часть всего сущего и часть абсолютно уникальная в огромном множестве. Прекрасно ли это? Только вы можете пережить настоящий момент своей жизни – это художественный и научный факт!

Драма придала мне уверенности, чтобы стать тем, кем я всегда мечтал и мечтаю до сих пор. Операции не случайно выполняют в «театре». Это не ошибка. В операционном театре из поврежденной биологии через чудо медицины творится магия. В XVII веке анатомическое вскрытие человека или животного в анатомическом театре было реальным живым представлением для студентов и зрителей, которые собирались на скамьях, установленных на возвышении по бокам от стола. Театр, драма, кино (особенно фильмы о супергероях) вселяют в меня уверенность, необходимую для выполнения сложных новаторских операций. Их роль вполне сопоставима с ролью научной литературы. Но из всех видов искусства главным моим спасением всегда была музыка. Всю жизнь музыка была для меня самым прямым путем к настоящему. Я так много времени копаюсь в собственной голове, сосредоточившись на пациентах, что без регулярных концертов, каждую пару недель, давно обратился бы к наркотикам или алкоголю – словом, кроме трудоголика, стал бы еще каким-нибудь «…голиком». Ветеринарная хирургия – это не только виртуозное владение скальпелем, но еще и искусство эмоционального психолога. Если ветеринар принимает на себя боль неудачи, боль клиентов и боль пациента, не говоря уже о неуверенности, слабости, страхе и отчаянии, то ему верная дорога в психушку – я был близок к этому.

Слушая музыку, я всегда живу настоящим, полностью погружаясь в эфирный океан звуков. В детстве я нашел на свалке старый приемник Sony, сделал антенну из старых плечиков, включил и впервые услышал по Radio Luxembourg выступление Led Zeppelin. Неожиданно весь «тайный» мир радиоволн стал моим. Запершись в спальне с радиоприемником, я мог забыть о своей отверженности и погрузиться в иной мир. Музыка позволяла переживать любое чувство, видеть любые образы по моему выбору. Я мог забыть о страданиях и боли и обрести исцеление на волне настоящего. В юности у меня не было друзей, с кем можно было поговорить, поэтому я часто искал утешения в магических мелодиях, штопающих дыры моего страдающего разума.

От гениальных Led Zeppelin, Pink Floyd, The Doors, The Who и Джимми Хендрикса к року Queen, Simple Minds, AC/DC, Iron Maiden и Def Leppard; к поэтике Genesis, The Police, David Bowie, The Cure и Dire Straits; к поп-радостям Мадонны, Duran Duran, Spandau Ballet, Wham! и Рика Эстли и дальше к гениальным The Rolling Stones, Depeche Mode, Брюсу Спрингстину, Майклу Джексону и Принцу и, конечно же, к величайшей рок-н-ролльной группе всех времен – U2. Каждую субботу по вечерам я снова и снова слушал их альбом The Unforgettable Fire на стареньком проигрывателе с неважной иглой. Под эту музыку я писал сочинения, чертил графики и учил уроки. На всю жизнь запомнил волшебные шорохи, царапины и скрипы иглы по винилу. Песня Pride (In The Name Of Love) идеально выразила мое отношение ко времени: «Человек приходит во имя любви, человек приходит и уходит». Я всегда знал, что мое время на этой земле окончится. Я пришел и уйду. И все же в детстве мне хотелось, чтобы время бежало быстрее – когда одноклассники принимались меня мучить, я сознательно отстранялся от настоящего. Иногда момент был слишком невыносим, чтобы проживать его, и я привык уходить куда-то еще. Когда у Боно спросили, что вдохновило его на эту песню, он сказал журналисту, что однажды старик сказал ему: «Не пытайся победить мрак светом. Просто сделай так, чтобы свет стал ярче». Эти слова заставили Боно задуматься над тем, что пытался сделать Мартин Лютер Кинг: объединить людей, несмотря на разделяющие их различия. Эта песня о гордости человека, поступки которого продиктованы осознанием ценности человеческой жизни.

А у меня это осознание распространялось и на жизнь животных, как источник спасения для меня и всего человечества. Эта песня стала гимном моей юности. Я решил стать защитником животных во имя любви, потому что, если мы не научимся ценить нашу общую планету и собственную общность, если не начнем заботиться о животных прямо сейчас, у нас не будет мира, каким мы его знаем, и не будет любви, необходимой для будущего.

А сегодня коронавирус, который передался от животного человеку, напомнил всем нам о близости между миром человека и миром животных. Сегодня все больше людей понимают, что судьба животных неразрывно связана с нашей судьбой. Глобальные проблемы кажутся очень далекими от настоящего момента, и мы не осознаем их значимости, пока они не оказываются буквально перед нашим носом. Мы не обращаем внимания на сохранение животных и среды их обитания, пока вирус не начинает разрушать нашу жизнь, потому что мы разрушили жизнь животных. И тогда мы все осознаем. Прямо сейчас. Мы не замечаем лесных пожаров, связанных с глобальным потеплением, которые уничтожают тысячелетние леса и убивают миллионы животных, пока огонь не подбирается к нашим домам и не заполняет наши города дымом. И тогда мы все осознаем. Прямо сейчас. То, о чем мы забываем, занимаясь повседневными проблемами, становится нашей повседневной проблемой. Пандемия коронавируса заставила нас задуматься о взаимодействии с планетой, заботе о животных и о человеке. Во имя любви. Повторяя слова Боно, скажу, что это событие «соединило людей, несмотря на все разделяющие их различия».

Я с детства очень остро ощущал взаимозависимость человека и животных. Общение с животными на ферме и особенно дружба с Пиратом была для меня утешением. Во взрослой жизни такое же утешение дарили мне пациенты. Но самым главным событием моей жизни стали отношения с Кирой и Рикошетом. Они утешали меня, когда я падал в пучину отчаяния, депрессии, переживал тяжелое чувство неадекватности и глубокой боли. Они удерживали меня в настоящем и в буквальном смысле слова спасали мою жизнь.

Когда мне нужно почувствовать настоящее, я всегда могу положиться на Киру. Она лучшее лекарство от стресса. Почувствовав какую-то угрозу легкости момента, она изучает мое настроение, а через несколько секунд валится на спину и подставляет мне пузико, чтобы избавить меня от всех волнений и тревог. Если это не удается, она плюхается на попу и поворачивает голову так, чтобы своими прелестными ушами сгладить любую проблему, которая омрачает мое настроение. Потом она обнюхивает мою голову и лижет мои щеки, чтобы определить мое дурное настроение на вкус. А если и это не помогает, она просто начинает бегать кругами вокруг меня. Этот продуманный распорядок действий всегда возвращает меня в настоящее, сколь бы сильна ни была моя депрессия. Кира спасает меня – не позволяет мне даром тратить драгоценные минуты, которые следует посвятить радости от ее общества.

* * *

Я начал писать эту книгу в начале февраля 2020 года. Тогда в моей жизни появился Рикошет. Всегда мечтал иметь мейнкуна, но, учитывая мою загруженность, боялся принять на себя ответственность за еще одно живое существо. Я боялся, что не смогу дать коту и собаке достаточно любви и внимания.

Но решение было принято за меня. Я могу быть профессором ортопедической хирургии и достаточно хорошим в своей профессии, но я трудоголик, человек замкнутый и эмоционально «трудный». Мне тяжело говорить на личные темы, и я не всегда был честен с собой и другими людьми в этом отношении. Я не самый легкий в общении человек и только что пережил один из самых трудных периодов своей жизни. К счастью, моя чудесная подруга Микаэла нашла лекарство. Она нашла роскошного пятимесячного дымчатого котенка мейнкуна. У него был дефект передней лапы, ушная инфекция, косоглазие и «необычный» характер. Коту нужен был дом и человек, который любил бы его таким, какой он есть, и помогал бы в случае необходимости. «Они идеально подходят друг другу», – подумала Микаэла, увидев котенка, и оказалась совершенно права. Это была любовь с первого взгляда. Так у меня появился огромный пушистый мейнкун с роскошным рыжеватым воротником. Я назвал его Рикошетом в честь кота, который в моем детстве сопровождал Ветмена в его первых приключениях. Ну и конечно, не последнюю роль сыграло то, что ирландское имя кота звучало так – «Рик О’Ши».

Оглядываясь назад, я понимаю, что Рикошет был послан, чтобы спасти меня: в момент нашей встречи я отчаянно нуждался в спасителе. Процедура рассмотрения жалобы в RCVS выбила меня из колеи больше чем на год. Это было очень тяжелое психологическое испытание. Хотя я не сделал ничего предосудительного, необходимость постоянно участвовать в разбирательствах омрачала жизнь. Постоянный стресс, измотанность от недосыпа, обострение хронических болезней и эмоциональные проблемы брали свое. Я достиг психологического дна, и никакая терапия и советы мне не помогали. Помог мне только мой новый друг – кот Рикошет. Но впереди меня и его ждали еще более тяжелые времена. Бывшие опекуны Рикошета делали для него все, что было в их силах, но, как только он оказался у меня, я почувствовал, что ушная инфекция у кота – это не что-то заурядное и обычное. Его здоровье меня серьезно беспокоило. Кота лечили антибиотиками, но болезнь не проходила. Ухо приходилось чистить каждый день, и процедура эта коту не нравилась. Кроме того, кот был косым, что придавало ему дополнительное очарование. Но я задумывался, не связаны ли проблемы зрения и ушная инфекция. А еще у него была странным образом вывернута левая передняя лапа, и походка Рикошета напоминала балетную. Это не раздражало кота, и он радостно носился по всему дому, не задумываясь над своими проблемами, но мне нужно было убедиться, что с ним все в порядке. Как следует прочистив коту ухо, я обнаружил, что в слуховом канале растет большая красная опухоль. И она же распространилась на кошачий нос. Меня охватил ужас: история повторялась. В 2013 году у меня в носу обнаружили редкую форму опухоли мягких тканей. Ничто так надежно не возвращает нас в настоящее, как рак. Вся жизнь проносится перед глазами, потому что будущего может и не быть.

Я сразу понял, что у Рикошета опухоль проросла сквозь барабанную перепонку и распространилась из черепа. Томография подтвердила мои страхи: опухоль располагалась в барабанном пузыре, яйцеобразной полости внутри черепа. Давление внутри пузыря у Рикошета было настолько высоким, что стенки аномально утолщились – их размер увеличился в десять раз; полость, которая в нормальном состоянии должна быть пустой, теперь была заполнена тканью. К сожалению, это разрастание вызывало у кота сильную боль и дискомфорт. Опухоль явно была агрессивна – мы подумали, что она проросла не только в слуховой канал, но и в нос. Учитывая возраст и породу кота, опухоль, скорее всего, должна была быть доброкачественной, но состояние все равно оставалось весьма неприглядным. Мы отлично знали об «особых потребностях» Рикошета, но никто из нас не предполагал масштаба проблем. Чтобы Рикошет выжил, нужна была операция, причем чем быстрее, тем лучше.

Подобная операция не мой профиль – я сразу же обратился к настоящим специалистам Джерарду Маклахлану и Лорану Финджи из клиники хирургии мягких тканей и онкологии. Джерард – радиолог. Он заглядывает внутрь организма с помощью разных приборов и делает снимки, необходимые для уточнения диагноза и определения тактики операций. Лоран – хирург-онколог, специализирующийся на опухолях мягких тканей. После осмотра они определили, что в барабанном пузыре Рикошета появился воспалительный полип, который вызвал нарастание внутричерепного давления. Причина возникновения таких полипов неизвестна – возможно, это врожденное состояние, а может быть, результат воспалительного процесса после хронической вирусной или бактериальной инфекции. К сожалению, установить это невозможно.

Когда звуковые волны проходят по слуховому каналу или внешнему уху и достигают барабанной перепонки, возникает вибрация трех крохотных косточек – молоточка, наковальни и стремени. Вибрация усиливает звук, который достигает среднего уха, поднимается по полукруглым каналам, а внутреннее ухо (улитка) преобразует звуковые волны в нервные импульсы посредством звукового нерва. Среднее ухо связано с носоглоткой посредством слуховой, или евстахиевой, трубы. Благодаря этому воздух из зева входит в среднее ухо и выходит из него, что нормализует давление. Именно из-за этого механизма у нас «закладывает» уши, когда давление резко меняется. У Рикошета полип полностью заполнил пузырь и продолжал агрессивно расти, словно злобный инопланетянин, распространяющий свои щупальца на все, до чего может дотянуться. Он прорвал барабанную перепонку, проник в слуховой канал и заднюю стенку носоглотки. Приборы Джерарда все отчетливо показали. Мы видели уродливую опухоль внутри и вне черепа. Бедняга Рикошет!

Пока Рикошета готовили к операции, я превращался в параноидального папочку, который всем только мешает. Меня часто удивляли люди, которые жаловались на то, что я выбрил слишком много шерсти на их кошках или собаках перед операцией. Но теперь и я тоже был безумно расстроен, когда Рикошет лишился своего роскошного, как у всех мейнкунов, воротника-жабо. Мы с Лореном выбрили место операции. Это мы делали каждый день, но на сей раз оперировать предстояло моего любимого друга, и ситуация была совершенно другой. Обычно операцию веду я, и мое слово главное. Но в тот день я был ассистентом Лорана. Я был счастлив довериться его знаниям и опыту. Лоран сделал разрез на коже и мышцах над барабанным пузырем, а потом просверлил большое отверстие в сильно утолщенной кости. Кость была твердой, как камень. Нам никогда еще не доводилось видеть такой толщины. Барабанный пузырь кошек отличается от пузыря собак или человека. В нем есть мембрана, разделяющая его на две части, соединенные щелью. Часть этой мембраны предстояло удалить, чтобы добраться до тканей, разросшихся в обеих частях. Лоран осторожно выскабливал и удалял аномальные ткани, тщательно сохраняя крохотные нити нервов на стенках пузыря: повреждения этих нервов могли привести к неприятным и постоянным побочным эффектам. Но если бы он проявил чрезмерную осторожность и удалил не все аномальные клетки, опухоль могла начать расти вновь. Такая тонкая операция требовала исключительного мастерства. Любой хирург способен просверлить кость и удалить ткани, но не каждый обладает мастерством и тонким чутьем Лорана.

Лоран спокойно работал и наконец удалил осьминога опухоли из уха Рикошета. Тело опухоли занимало большую часть пузыря, щупальце ее уходило в меньшую часть, еще одно – в слуховую трубу, а еще одно – через барабанную перепонку в слуховой канал. Для меня огромным облегчением было видеть, как эта «тварь» лежит на операционном столе и больше не терзает моего маленького друга. Мы изучили ткань под микроскопом. Это была изъязвленная сосудисто-волоконная связь, покрытая многослойным плоским и цилиндрическим эпителием с воспалительными клетками в строме, преимущественно лимфоцитами, клетками плазмы и макрофагами. Много научных терминов, но смысл прост – опухоль оказалась доброкачественной. И теперь Рикошет мог рассчитывать на долгую и счастливую жизнь. Я был безмерно благодарен коллегам. Хотя сам я скальпель в руках не держал, но в моей жизни было мало ситуаций, когда я настолько был бы погружен в настоящий момент. Я жил настоящим, когда Лоран делал операцию, когда я молился, чтобы с моим мальчиком все было хорошо, когда меня охватило глубочайшее облегчение, потому что он очнулся от наркоза на моих руках.

Я знал, что повреждение нервов может привести к временному или постоянному вестибулярному синдрому, параличу лицевого нерва, синдрому Хорнера или хронической инфекции. Когда Рикошет очнулся, стало ясно, что у него синдром Хорнера. Был поврежден симпатический нервный путь, управляющий движениями глаза. У Рикошета навсегда остался суженный зрачок, слегка опущенное верхнее веко, уменьшившееся глазное яблоко. Кроме того, белая перепонка третьего века прикрыла верхнюю половину его глаза. Через пару дней боли у него прошли, и он вышел в свет, но стал видеть его, как пират с повязкой на глазу. Впрочем, его это совсем не беспокоило. А вот специальный ошейник после кастрации раздражал его очень сильно. Он его просто ненавидел, и мне было очень жаль малыша. Тогда я еще не знал, что очень скоро окажусь в точно таком же неприятном ошейнике.

* * *

В то время мир только начал осознавать реальную угрозу таинственного нового вируса COVID-19. Неожиданно всему человечеству пришлось жить настоящим: коронавирус распространился по всему миру. Когда наша страна еще не перешла в локдаун, я чуть не погиб, но не от вируса. Я чуть не сломал себе шею. С детства понимал, что жизнь моя конечна, но никак не рассчитывал, что она закончится так быстро. Смерть подошла очень близко. Я получил серьезную травму. Можете представить мою благодарность и облегчение, ведь я могу рассказать вам об этом. Но в результате этой травмы я был вынужден долгое время носить настоящий ошейник. Впрочем, в отличие от Рикошета, я сохранил важные части тела, а поскольку шея моя была скована ошейником, я мог смотреть только вперед – именно это было нужно мне и моему коту.

Поначалу я страдал от ужасных болей, был прикован к постели и не мог работать. Я оказался в изоляции раньше, чем все остальные. Но прошло несколько недель, и большая часть населения Великобритании, за исключением тех, чья работа была необходима для жизни общества, была вынуждена запереться по домам. Никто не ездил на работу, не учился и лишь изредка выбирался до ближайшего магазина. Школы, университеты, магазины «несущественных» товаров, театры – все закрылось, мир замер, оказавшись на грани полного паралича. Ветеринарные клиники продолжали работать с соблюдением правил социального дистанцирования. В нашей клинике мы организовали чередующиеся смены, занимались только экстренными случаями и общались с клиентами на расстоянии двух метров. Впрочем, в начале локдауна я и без того был вынужден оставаться дома, восстанавливаясь после травмы. Но потом, когда я почувствовал себя лучше, в моей жизни впервые появились дни, когда я мог не оперировать, не давать консультации, хотя уже мог это делать. В нашей суетной жизни наступил неожиданный перерыв, словно кто-то нажал на огромную кнопку «стоп». И у всех, в том числе и у меня, появилось время для размышлений. Многие из нас погрузились в странное состояние лимбо. Нас охватили горе и страх, не только из-за масштабов смертей и страданий, но и из-за отказа от нормальной жизни, какой мы ее знали.

В отсутствие определенности мы были вынуждены жить моментом, проводить время наедине с собой, с собой настоящими, а не с теми, кем мы представляемся на работе или в социальных сетях.

Думаю, эта личная эволюция будет иметь далекоидущие последствия, даже когда вирус останется позади.

Я в эти дни работал над книгой. Изоляция заставила меня заняться болезненным самоосознанием. Это состояние оказалось более неприятным и сложным, чем я мог представить. Когда я работал, мне казалось, что я вполне самодостаточен. Но я никогда не оставался наедине с собой в полном смысле слова. Я постоянно думал о работе и поддерживал контакт с клиникой. Теперь же мне пришлось нырнуть в глубины разума, вспомнить все, что происходило в детстве и после. Многое я предпочел бы оставить в прошлом, но оказалось, что именно эти факторы влияли на мое отношение с настоящим сильнее, чем что-либо другое. Мне было свойственно вечное беспокойство. Вне работы и хирургии мне было очень тяжело: спасать чужие жизни намного проще, чем спасать собственную. Рикошет стал для меня настоящим утешением и после травмы, и в долгие месяцы локдауна. Мы с ним оба оказались запертыми в доме. Мы вместе писали эту книгу, влюблялись друг в друга, и между нами формировалась нерушимая связь, за которую я буду вечно благодарен. Мое психическое состояние было не лучшим, и Рикошет удержал меня от погружения в прошлое, депрессию и уныние, которые охватывали меня в прошлом при возникновении психологических проблем. Мы с котом изо всех сил старались смотреть в будущее. Он прыгал мне на колени, а я гладил его или целовал в лоб, вдыхая всю его усатую любовь. Кот пристально смотрел на меня прищуренным глазом и не перестал это делать, когда ему позволили избавиться от воротника. Я же оставался в физической и эмоциональной тюрьме. Я знал, что для исцеления мне нужно научиться жить настоящим, довериться интуиции, принять самого себя и забыть об оборонительной позиции. Хотя ситуация складывалась просто идеально, мне никак не удавалось успокоить свой беспокойный разум. Я изо всех сил сопротивлялся мыслям, бомбардирующим мой разум, но чем сильнее старался, тем настойчивее они становились. Зрение мое туманила невидимая вуаль тревоги прошлого и беспокойства о будущем. Я никак не мог жить настоящим.

Через месяц после операции я смирился с тем, что зрение Рикошета пострадало безвозвратно и он навсегда останется «Пиратом Рикошетом». Время тянулось невыносимо долго. Но прошло всего несколько недель, и я заметил, что пелена третьего века у него стала чуть менее заметной. А потом произошло чудо. Как-то утром он прыгнул на мою постель, чтобы разбудить меня, я сонно открыл глаза и – вдруг увидел, что на меня смотрят две огромные восхитительно желтые радужки! Я был поражен этим зрелищем. Мне показалось, что я еще не проснулся. Но тут луч солнца упал на мою постель и отразился в сверкающих глазах Рикошета. И в этот момент я ощутил сияние настоящего. Я еще не проснулся окончательно, но по всему моему телу разлилось удивительное тепло. А затем произошло нечто чудесное. В мгновение ока все изменилось. Словно с меня сдернули плотное, темное одеяло, которое придавливало меня всю жизнь. Оно исчезло вместе с третьим веком Рикошета. Я ощутил новый рассвет – и в буквальном, и в духовном смысле слова. Я проживал настоящий момент целиком и полностью. В моей голове не было ни одной мысли, кроме изумления, благодарности и охваченности настоящим. Я был невыразимо счастлив и абсолютно спокоен. Мне всего было достаточно, все было идеально.

Все эти годы я не понимал откровения Экхарта Толле – только это необычайное событие позволило мне понять, что, возможно, мне действительно будет достаточно ощущения «себя». Экхарт писал: «Покой снизошел, потому что больше не было «я». Было лишь ощущение присутствия или бытия». Рикошет вытянулся на моей груди всем своим немаленьким телом, прижался головой к моему подбородку и принялся мурлыкать, дыша в унисон со мной. Казалось, наши сердца бьются синхронно. Я обнял его, закрыл глаза и полностью раскрыл ему свое сердце. Я вдыхал свет, льющийся из окна и проникающий прямо в сердце. Мой беспокойный разум успокоился. Рикошет подарил мне покой настоящего. Только тогда я понял, что это такое – настоящее.

Животные, которых мы впускаем в свою жизнь, учат нас понимать самих себя, хотя мы не всегда готовы это признать. Животные разделяют наш восторг и наше отчаяние, они проживают нашу жизнь со всеми ее взлетами и падениями. Они наделяют нас мудростью, которая может открыться, только если мы замрем в моменте и услышим, увидим, почувствуем сердцем, а не обычными органами чувств. Если мы позволим забыть о себе, дадим настоящему раскрыться перед нами, то возникнет новое чувство, которое я и ощутил в тот момент. Я пережил освобождение от времени и пространства и постиг вечность. Это может случиться, только когда мы позволим всему остальному уйти, ведь все это совершенно неважно.

Мы воспринимаем себя слишком серьезно. Мы кажемся себе средоточием самого важного. Мы забываем, что человечество живет уже тысячи лет, но не знает, каким будет будущее. Настоящее – вот все, что у нас есть. Я привык думать, что я – это мои мысли, что мышление делает меня личностью. Но животные показали мне, что, лишь избавившись от сознательных мыслей, можно ощутить чистое сознание и жить настоящим. Если я позволю мыслям приходить и уходить и не стану привязываться к ним, то смогу освободиться и парить в покое и счастье. Это состояние выше мысли, потому что оно просто есть. Животные всегда просто есть, у них нет планов, они не испытывают постоянной потребности питать свои мысли вниманием, их не волнует, кто они и что.

Животные помогли мне понять самого себя, забыть о том, что думают обо мне другие, и жить настоящим. Оказалось, что я – это не мои мысли, а просто я. И я остаюсь собой, даже когда мысли исчезают.

Мы, во всей нашей бесконечной сложности, должны понять, что являемся хозяевами собственного сознания и сами строим свое настоящее. Мне нужно было понять, что предстоит выковать новые нейроклеточные пути ненависти, смятения, недоверия или гармонии, доверия и любви. Только я сам мог сделать этот выбор – никто не мог сделать этого за меня. Трансформация – это не некая далекая цель, но нечто такое, что происходит со мной здесь и сейчас. Я знаю, что мне очень повезло. Я ни на секунду не забываю, что у других людей жизненные обстоятельства могут быть гораздо тяжелее моих: у всех разное социальное или экономическое положение, семейные обстоятельства, личные отношения, психические или физические болезни. Кто-то живет в таком месте, где просто невозможно воспринимать происходящее как отражение своего истинного состояния. И все же я твердо верю, что вне зависимости от обстоятельств человек всегда может ощутить любовь собаки или кошки, и в этот момент в его душе зажжется свет. А когда свет зажжется в душе каждого из нас, то мир станет гораздо лучше. Как сказал Боно, вместе мы можем «заставить свет сиять ярче».

Кира, Рикошет и все животные в моем мире дали мне ключ к внутренней двери, и это избавило меня от боли, чувства вины, беспокойства, страха, тревожности, мыслей о прошлом и будущем. Они помогли мне возродиться в настоящем и избавиться от бесконечного шума разума. Рикошет и Кира – сияющие светочи моей жизни. Настоящее, которое я открыл для себя, требует, чтобы мы открыли сердца, закрыли глаза, обняли любимых зверей и дышали в их свете. Через эту любовь свет настоящего может изменить нашу жизнь и обязательно изменит ее. Животные хотят спасти нас – мы должны им это позволить. Я тридцать лет старался быть настоящим ветеринаром, и это позволило мне стать настоящим человеком. Я чувствую, что только сейчас начинаю понимать, как ладить не только с животными, но и с людьми. Животные научили меня меньше бояться интимной любви. Я понимаю, что не бывает подходящего или неподходящего времени для любви – есть только время здесь и сейчас.

Мы с Кирой старые друзья и знаем слабости и причуды друг друга. Сейчас Кира плохо слышит, у нее развивается катаракта. Я сижу за компьютером, а она прижимается к моим босым ногам, окутывая меня мохнатым одеялом настоящего. Рикошет же очень независим. Как все кошки, он сам определяет, когда хочет моего тепла, а когда нет. Когда я работаю за столом и слышу его громкое мурлыканье, то сразу понимаю, что приближается ракета его любви. Кот требует внимания прямо сейчас и не принимает никаких отговорок. Он ставит лапы на мою ногу, громко мурлычет, прыгает мне на колени, становится на задние лапы и ставит свои огромные передние лапы мне на шею, чтобы я отвернулся от экрана компьютера. Я сразу же подчиняюсь этой ласке влажного носа, этим мохнатым поцелуям – я погружаюсь в настоящее. Кот погружает меня в настоящее, чем бы я ни занимался. Он прижимается к моему носу своим носом, смотрит мне в глаза и заставляет меня заглянуть в собственную душу. Он мой ангел-хранитель, верный друг, спаситель, который снова и снова отводит меня от грани безумия. Теперь я хожу по своему дому шестью ногами, а то и десятью, если Кира проснется от дремоты и последует за нами.

К счастью, Кира приняла Рикошета как брата. Она плохо слышит, поэтому совершенно не возражает, когда он рвет газеты или гоняет по комнате свой звонкий мячик. Она даже помогала мне и Микаэле приучать Рикошета к поводку. Они очень любят гулять, вне зависимости от погоды. И мне вместе с ними тоже приходится выбираться на свежий воздух. Удивительно, но пока Рикошет не стал останавливаться на каждом шагу, чтобы понюхать маргаритки, мне и в голову не приходило это делать. Я почти забыл их запах. Сегодня я сознательно оставляю дома телефон и наушники, чтобы во время прогулок полностью погрузиться в звуки, виды и запахи. Мир, который мы создали, слишком стремителен и требователен. В нем так легко пропустить все самое интересное, что находится прямо под нашим носом, мы проходим мимо, погруженные в собственные мысли. Но Кира и Рикошет всегда живут настоящим, и каждый момент, проведенный в их обществе, полон радости и открытий. Стремительный поток жизни на время наших прогулок останавливается. Прошло больше сорока лет с того времени, когда я жил подобным образом. Рикошет еще сильнее, чем Кира, радуется великолепию природы. Его интересует все: каждый цветок, каждый шуршащий осенний лист на водной глади озера, каждый мшаник, каждый жук и каждая бабочка. И конечно же, каждая птичка или листок бумаги, плывущий по воде. Я вижу, как зачарованно он смотрит вокруг, и в этот момент мой взгляд становится таким же. А Кира обнюхивает что-то свое, и все вместе мы живем настоящим.

Коронавирусный локдаун заставил нас понять ценность настоящего, и это отчасти компенсировало все проблемы и неудобства. Семьи, которые оказались вынужденными жить плечом к плечу 24 часа в сутки семь дней в неделю, испытывали определенные проблемы. Но в то же время все мы поняли, как много значит для нас семья и любовь. Когда многие из нас не могли ходить на работу, ездить за покупками или отдыхать вдали от дома, ходить в спортивные залы, клубы, рестораны и пабы, нам пришлось придумывать себе простые занятия. Мы впервые в жизни задумались о своем общении друг с другом, с животными, с планетой. Нам не хватало соседей и коллег, но тем важнее стала для нас глубокая любовь наших животных-компаньонов, и это сделало нас более человечными, более добрыми, более способными к сочувствию и эмпатии. Мы стали лучше, живя настоящим вместе с ними. Мы должны запомнить эту соединенность, потому что мы делим одну планету. Когда все закончится, я надеюсь, что в суете повседневной жизни мы не забудем эту глубокую взаимосвязь.

В радости и печали, в хорошие времена и во времена плохие животные могут научить нас по-настоящему жить настоящим. Когда вы приходите домой после тяжелого дня и кошка начинает тереться о ваши ноги, а собака лижет в лицо, вы становитесь для них центром и смыслом жизни. В следующий раз замрите и не думайте, что у вас в холодильнике, забудьте о неотправленном письме и о том, кто нахамил вам сегодня днем. Погрузитесь в этот восхитительный момент общения со своим верным четвероногим другом – здесь и сейчас. Это чувство будет с вами каждый день вашей жизни. Оно поселится в вашей душе, если только вы сможете замереть на мгновение и с головой уйти в настоящее – и мохнатая лапа готова лечь в вашу ладонь и повести вас волшебным путем открытий.

3
Истина и доверие

”Политики должны доверять людям истину. Очень часто никто этого не делает“.
Лео Варадкар

Истина и доверие – фундаментальные столпы, на которых строится настоящая дружба и любые отношения. Истина – это кровь и плоть доверия: без крови нет жизни, без плоти нет действия. Без истины и доверия ни жизнь, ни действия не стоят затраченных усилий.

В мире фальшивых истин, альтернативных истин, полуправды и откровенной лжи мы часто теряем веру в публичных людей, которым должны были бы полностью доверять. У нас формируется иммунитет к властным фигурам, которые преподносят истину в собственных целях, отрицая доверие, опираясь на принуждение и страх. Стремление к власти и деньгам стало краеугольным камнем всего – от политики до преступного мира: в обществе, где предубеждения и ханжество победили честность и толерантность, наши политики играют на неуверенности и изоляционистской паранойе определенных слоев общества и игнорируют народное благо. Преступный мир часто становится последним прибежищем молодежи, которая тщетно ищет смысла, лидерства и признания, пусть даже ложного. Ненависть и насилие вытеснили любовь и цельность, а жестокость, наркотики, проституция и торговля любовью стали основой «доверия среди воров».

Я хирург, и главная моя ценность – доверие пациентов и клиентов. А вот в личной жизни вне профессии у меня все складывается не так хорошо. Положа руку на сердце, не могу сказать, что я всегда был абсолютно честен с собой и другими людьми. Мне всегда было трудно доверять собственному суждению и верить в людей. Думаю, что в этом отношении я не одинок, но я стараюсь измениться к лучшему.

Меня травили в школе, и детство мое было непростым. Неудивительно, что сегодня я с подозрением отношусь к мотивам окружающих. Я потерял веру в человека, и истина стала мне не важна, потому что, даже когда я рассказывал о травле нашим учителям, ситуация становилась только хуже. Для меня школа стала тюрьмой. Радость учебы и открытий омрачалась непрестанной эмоциональной, а порой и физической болью. Сердце мое разрывалось, когда я каждое утро входил в ворота школы. Я знал, что должен просто терпеть, учиться и надеяться на лучшее, когда я смогу свободно улететь в другие небеса, другие места и другое время. К сожалению, даже когда я уехал из родного дома в университет, мне было трудно доверять людям и находить друзей. Другие студенты веселились и развлекались, я же сознательно вел жизнь отшельника. Первые два года обучения в ветеринарной школе я ездил на велосипеде в кампус и домой, занимался карате и учился – ничего больше! Не лучшее начало для человека, который мечтает изменить мир и отстаивать права всех животных на земле.

Когда я задумался о своих проблемах с доверием, то снова обратился к Кире и Рикошету, потому что, по моему мнению, животные могут научить нас быть честными с самими собой и с другими людьми. Они учат нас доверять даже в самых трудных обстоятельствах, когда мы совсем падаем духом. Насколько я понимаю, обычный домашний кот или пес никогда не станет лгать о своих чувствах. Кира и Рикошет всегда говорят правду и бесконечно мне доверяют, словно от этого зависит их жизнь (впрочем, так оно и есть). Точно так же относятся ко мне и все животные, которых я оперировал. «Папочка, я голоден, я прошу у тебя пищи». «Папочка, мне страшно, приласкай меня». «Папочка, идет дождь, и я не хочу гулять, давай лучше посидим на диване». «Папочка, я написал на ковер и прошу меня простить». «Папочка, мне хочется, чтобы ты покидал мне этот большой блестящий комок фольги – прямо сейчас!»

Если люди сами не научили животное не доверять им, собаки и кошки будут абсолютно доверять своим опекунам. А вот собаке, которую жестоко избивали, которой приходилось два года спать в собственных экскрементах, очень трудно научиться доверять людям – на это может уйти несколько лет. То же можно сказать и о людях: тем, к кому плохо относились, трудно научиться доверию. Боль предательства может оказаться столь невыносимой, что весь мир человека замыкается. В прошлом я был на обеих сторонах этого уравнения – мне причиняли боль, и я тоже причинял боль. Мои отношения с окружающими были в миллион раз труднее, чем с животными, сколько бы терпения и понимания ни требовали животные. Но труднее всего мне доверять самому себе – тут мне еще предстоит большая работа. Собаки и кошки, с которыми я работаю, всегда честно говорят мне о своем самочувствии. Они могут быть напуганными, ласковыми или обозленными, но всегда говорят правду, и их эмоциональные реакции обычно связаны с прежним обусловливанием. Каждый мой пациент смотрит мне в глаза перед анестезией, ему приходится полностью довериться мне как хирургу. На их примере я понял, что доверие требует честности. Кто-то скажет, что я глупец, раз думаю об этом, но я твердо уверен, что у собак и кошек, которых я оперирую, есть чувства и мысли. Они разумны. Я понимаю, что согласие за них дают опекуны так же, как и в педиатрии. Но я убежден, что если ветеринар или медсестра полны сочувствия и восприимчивы, то между ними и животными складывается интуитивное, а не когнитивное доверие.

В 2019 году я за неделю встретился с политиком, ведущим предвыборную кампанию, лондонским социальным работником, имеющим дело с преступным миром и наркоманами, и с заключенным, который ухаживал за курами в тюрьме в Дорсете. Это стало настоящим приключением и путешествием в мир личного доверия и истины. Я чувствовал, что политик скрывает истину, чтобы завоевать мое доверие. Поскольку он занимался благотворительностью, связанной с животными, то считал, что я буду ему преданно доверять, уважать его и априори считать его честным человеком. Он ошибся. Я не проникся к нему уважением и не счел его честным. Мне показалось, что он использует благотворительность для продвижения собственной программы. Я чувствовал, что он ничему не научился у животных, которым должен был бы помогать. Это главное в уважении и доверии: их нельзя купить за влияние и услуги, а можно лишь заслужить временем и усилиями. Павианы инстинктивно понимают это в дикой природе, и наши домашние любимцы – от хомяка до лошади – это тоже знают. Я сочувствовал социальному работнику, который изо всех сил старался заслужить доверие подростков и объяснить им истину: насилие и распространение наркотиков не ведут к долгой и счастливой жизни. Я надеялся, что смогу показать этим мальчишкам иной вид доверия и истины, рассказав о том, чему научился в отношениях с собаками. Мне хотелось бы, чтобы они получили такой же опыт. Опыт, основанный на верности, уважении и честности. Нам с тем социальным работником больше всего хотелось, чтобы молодые люди развили в себе эти качества, но в их жизненных обстоятельствах это было очень трудно. Все они росли в неблагополучных семьях, в бедности, в среде, где наркомания и насилие были нормой жизни. Мы хотели, чтобы они были верны самим себе и честно смотрели в будущее. А для этого им нужна была смелость и самоуважение – только так они смогли бы не стремиться к самоутверждению в преступной среде. Конечно, это легче сказать, чем сделать в среде, которая исключительно враждебно относится к истине и доверию.

* * *

Я снимал программу «Спасение животных» для четвертого канала. В этот период я побывал в мужской тюрьме в Шафтсбери. Тяжелые железные ворота на мощном гидравлическом приводе, высокие бетонные стены, стальные барьеры, блокирующие свет. Поверх стен двухметровый барьер из колючей проволоки. Зловещая обстановка для альтруистического предприятия. Прежде я никогда не бывал в тюрьмах. Пройдя через несколько кордонов, я взглянул на крохотный кусочек голубого неба между тюремными зданиями и подумал, что не хотелось бы мне оказаться запертым в этих стенах. Я встретился с тремя заключенными, которые присматривали за курами. Им повезло: они могли видеть облака, дышать свежим воздухом и заботиться о живых существах. Кур привезли с промышленных ферм, яйца поступали на тюремную кухню. Разговаривая с этими парнями, я не мог сдержать улыбки: они явно питали любовь к своим подопечным. Я понял, что это самые обычные люди, как и я. Они не были отъявленными злодеями и жестокими людьми, но в свое время они приняли совершенно неправильные решения и совершили преступления, которые и привели их к катастрофе. Они предали истину и доверие к самим себе и к окружающим и расплатились за это свободой.

Я сочувствовал этим людям, потому что истина и доверие к себе – самая большая наша ценность. В прошлом я сам зашел в тупик, когда не был честен с собой, утратил доверие и верность личным принципам. Хотя я не совершил ничего незаконного, но морально пережил полный крах. Я понял, что если не могу доверять себе и своим жизненным решениям, то не могу рассчитывать на доверие других людей. Истина и доверие живут не в вакууме – они нужны всем нам каждую минуту и каждый день. Яйца у кур появляются не случайно, а в результате продуманного спаривания. Позже я получил письмо от Дэвида, одного из тех заключенных. Он только что освободился. Дэвид писал, что наша встреча стала лучшим событием в его тюремной жизни, потому что я отнесся к нему с добротой и уважением. Мне хотелось бы думать, что именно так я отношусь ко всем – в своем поведении я не увидел ничего особенного. Дэвид писал, что ему нравилось работать с курами, эта работа приносила ему радость, покой и возможность почувствовать нормальность жизни. Куры зависели от него, и это помогало ему сохранить самоуважение. Уход за ними позволял Дэвиду и другим заключенным хоть на время вырваться из тягостного заключения и из стен тюрьмы. Дэвид благодарил меня за программу «Супервет», которая очень помогла ему «за тюремными воротами». На это я и надеялся – моя программа сможет пролить свет даже в самых мрачных обстоятельствах.

Прекрасный актер Том Харди, которого я впервые увидел в лондонском театре в 2003 году, куда пришел с моим другом и наставником Малькольмом Друри, однажды сказал: «Прежде чем перейти улицу с односторонним движением, я смотрю в обе стороны. Такова моя вера в человечество». Согласен. А сегодня, когда я постоянно выступаю по телевидению, еще сильнее, чем прежде. Я весьма скептически отношусь к мотивам человечества. Телевидение ставит тебя в центр внимания. Неожиданно всем становится интересна твоя личная жизнь, сексуальность, партнер, финансы, даже твое нижнее белье. Это безумие. Неудивительно, что я ищу убежища в обществе животных. В конце концов, моим пациентам нет дела до того, кто я – гей или гетеросексуал, с кем я целовался до встречи с ними и после, принц я или нищий. Они чувствуют мое истинное «я» и быстро понимают, стоит мне доверять или нет.

Похоже, человеческая природа такова, что мы всегда хотим чего-то от других, предлагают нам это или нет, готовы дать или нет. Те, кто отдает свое время и внимание из чистого альтруизма, весьма редки. «А что я с этого буду иметь?» – такое отношение более распространено. Апатия и недоверие делают нас настороженными эгоистами, это печально.

Кошки и собаки же дарят свою абсолютную любовь и доверие сразу же, если только мы не дадим им повода пожалеть об этом.

Уверен, что большинство животных и людей не рождаются плохими: мы от природы склонны к альтруизму и доверию. Хорошие и дурные черты характера формируются в юном возрасте через взаимодействие с миром.

Я всю жизнь любил ветеринарию – с первой встречи с нашим местным ветеринаром мистером Макинерни. Он лечил животных на нашей ферме, когда я был ребенком. Я считаю, что нам очень повезло быть ангелами-хранителями бескорыстной любви животных-компаньонов. Я делал, делаю и буду делать все, что в моих силах, чтобы поддержать репутацию нашей профессии в обществе. Вот почему жалоба в RCVS так тяжело на меня повлияла. Если бы они решили, что я действовал не в интересах пациента, то попытка помочь Гермесу могла бы стоить мне лицензии и я лишился бы права помогать другим животным. Это были очень личные нападки. Больно было понимать, что люди хотят разрушить всю мою жизнь, перерезать мне артерии и вены. Ведь ветеринария была моей плотью и кровью, как для отца – земля и ферма. Жалобщики воспринимали истину совершенно не так, как я. Они не верили в то, что говорили и чувствовали я, мама Гермеса Хелен и ветеринар, лечивший черепаху. Из-за этих обвинений я почти полностью потерял веру в свою профессию.

Моя научная и хирургическая истина менялась по мере того, как я учился и приобретал новый опыт. Ставя диагноз, я тщательно изучал клиническую историю и обследовал каждого пациента со всех сторон. Если опекун говорил, что, по его мнению, у лабрадора Фредди проблема с задней левой лапой, и Фредди действительно поджимает дрожащую лапу, я не спешил восклицать: «Да, мистер Смит, я вижу, что вы правы. Похоже, это артрит пальца или инфекция когтевого ложа». Я исследовал все факты, чтобы определить свою истину. В силу опыта у меня сложилась целая мысленная картотека возможностей, и проблема с пальцем занимает в ней не первое место. У Фредди может иметься проблема хряща щиколотки, проблема с коленом – например разрыв крестообразной связки, дисплазия бедра или даже дегенеративная протрузия диска нижнего отдела позвоночника, которая привела к защемлению нерва. Правильно используемый опыт меняет истину к лучшему и укрепляет доверие. Для меня постановка диагноза – это доверие опыту, понимание собственных навыков и компетенций, вера в то, что я действую в интересах пациента и общества, храня верность своей клятве.

Истина – это не просто суть принятия хирургических решений, это основа любого научного предприятия. По опыту могу сказать: в ветеринарных клиниках слишком мало внимания уделяют не только этике, но и доказательности и эффективности лечения. Если бы Кире или Рикошету нужна была операция, я хотел бы знать все варианты лечения. Мне важно, сколько подобных операций провел специалист, насколько успешно, какова его профессиональная и специализированная подготовка. Важно знать и подробности послеоперационного ухода. Мне была бы важна полная прозрачность расходов: принадлежит ли хирургическое отделение той же клинике, где работает мой ветеринар, или другой. Я обязательно узнал бы, какое из мест предпочтительнее. Это вопрос истины и доверия, но, к сожалению, так бывает не всегда.

Сегодня мне приходится выполнять много повторных операций после лечения, которое почему-то пошло не по плану. Неудачи могут случиться всегда, но я твердо убежден, что, если говорить об этике и морали, разговор должен выходить за рамки высокотехнологичной помощи и охватывать все процедуры, в том числе и самые рутинные. Я могу усомниться в необходимости имплантации эндопротеза коленного сустава, потому что другой хирург или ветеринар уже провел несколько не самых удачных операций по поводу разрыва крестообразной связки. Мы должны рассматривать все подобные ситуации с точки зрения животных. Мы должны вести разговор на основе взаимной преданности, уважения и честности. Нужно быть честными друг с другом, чтобы наши клиенты твердо верили, что все ветеринары действуют исключительно в интересах своих пациентов, не стремясь получить больше денег, «испробовать нечто новенькое» или попасть на телеэкран, в чем обвинили меня и могут обвинить других. Давайте говорить открыто, потому что животные, которым мы служим, именно этого от нас и ждут. Истина хороша лишь настолько, насколько вы доверяете тому, кто ее говорит. Многие ли из нас верят тому, что пишут в газетах или Интернете? Только мы сами можем решить, кому и чему верить, но самое главное – это верить самим себе. Большинство из нас стараются окружить себя людьми, которые, по нашему мнению, говорят правду. Иногда мы окружаем себя «соглашателями», теми, кто толкает нас на путь, не соответствующий нашим основным ценностям. И это верный путь к заблуждению и катастрофе. Что, если истина изменится? Что, если вы обнаружите, что те, кому вы верили, на самом деле действовали в собственных интересах и оказались совсем другими людьми? Такое случалось с моими друзьями, которые вели публичную жизнь, случалось и со мной, до и особенно после того, как я стал публичной персоной.

В этом и заключена суть дилеммы доверия в медицине. То, во что мы верим сегодня, завтра может быть опровергнуто. То, что считалось лучшим методом в определенных обстоятельствах, может со временем измениться. Неизбежная эволюция медицины порождает новые истины через доказательность эффективности и этичности, причем процесс этот порой идет с удивительной скоростью. Многие ветеринары считают, что я слишком тороплюсь и иду на необоснованный риск. Но я уверен, что со временем все, о чем мы рассказываем в «Супервет», станет нормой жизни вне зависимости от критиков и «старых истин», потому что животным и тем, кто их любит, нужны решения медицинских проблем. Решения, которые мы можем дать уже сегодня. В конце концов, кто в медицине может точно определить, что есть «истина» и насколько ей можно доверять? Истинны научные публикации по доказательности и эффективности? Или истинны утверждения политиков и лоббистов? Или нужно думать об истине опекунов, членов семьи ребенка, или близкого человека, или кошки, или собаки? Или нужно доверять медикам и ветеринарам, не думая о мнении опекунов и общества?

Это ускользающая цель, поскольку доказательства постоянно обновляются на основании новых фактов. Нигде это не заметно лучше, чем в стремительно развивающихся знаниях о пандемии коронавируса. В начале глобального кризиса эксперты выдвигали теории о новой болезни, которые опровергались буквально через неделю. Медики, эпидемиологи, производители вакцин и лекарств, политики имели не только собственные взгляды, но и собственные интересы. Очень трудно понять, чьей истине можно доверять. Сегодня мы знаем больше, чем десять месяцев или десять лет назад, и наша «истина» изменилась. Когда я создавал свою клинику, то мечтал создать лучшую ветеринарную клинику в мире, где можно будет помогать всем и всегда. Речь шла не о зданиях из кирпича и цемента, построенных на банковский кредит, не о стрессах и бессоннице – речь шла о людях с честными сердцами и душами. Образцом для меня были доктор Уильям Уоррел Майо и его сыновья, Чарльз и Уильям Джеймс Майо, которые в 1914 году создали клинику Майо, всемирно известный американский медицинский центр. Они первыми признали ценность «суперспециалистов», потому что никто не может все знать и все делать хорошо, – вот почему Рикошета оперировал не я, а Лоран.

Чарли Майо писал: «Пожалуй, самым интересным периодом медицины были последние десятилетия. Развитие шло стремительно, новые знания появлялись буквально на глазах, и каждый год истина менялась под влиянием новых доказательств, что делало ее постоянно меняющимся фактором». Истина постоянно менялась в 1910 году и продолжает меняться 110 лет спустя. Брат Чарли, Уилли Майо, писал: «Мы считаем истину чем-то материальным, что можно измерить и взвесить, но достаточно появления нового факта и новой мысли, и вот уже родилась новая истина». Но последнее слово мы оставим за их отцом, доктором Уильямом Уоррелом Майо: «Объем медицинских знаний сегодня так велик и так стремительно нарастает, что один человек тщетно будет пытаться охватить их все. Глупо было бы предполагать, что это возможно, хотя иметь глубокие знания в определенной части целого не только можно, но и необходимо. Мы должны учитывать интересы пациента, только его интересы. Больной человек должен иметь возможность получить самое лучшее лечение, а для этого нам необходимо объединить свои усилия».

Я согласен с доктором Уильямом – старшим.

Объединение сил необходимо, и лучший союз – это союз человеческой и ветеринарной медицины в Единой медицине, где все доверяют друг другу, работают друг для друга и для всеобщего блага.

Это будет способствовать еще более стремительной эволюции новых истин, касающихся причин и последствий болезней.

Я не думаю, что человек, перенесший спасительную операцию шунтирования, замену коленного сустава, пересадку стволовых клеток, курс химиотерапии или замену позвоночного диска, думает о развитии человеческой медицины и о тех животных, которые отдали свою жизнь в экспериментах ради того, чтобы это лечение стало возможным. Такова невыносимая истина прогресса. Еще тяжелее думать о том, что прогресс в клинической ветеринарии невозможен без Первого Пациента. Цель моей жизни – справедливое отношение к животным за все, что они сделали для нас. Я давно выступаю за изучение всего, что было открыто в результате экспериментов на животных и применено для людей, за применение тех же достижений медицины к страдающим домашним животным. В 1946 году собакам меняли плечевые суставы в порядке эксперимента, чтобы в дальнейшем проводить эти операции людям. Но лишь в 2010 году я сделал первую подобную операцию собаке, Сьюзи, которая нуждалась в таком лечении не меньше, чем люди. Конечно, это была не первая операция, хотя в Книгу рекордов Гиннесса она вошла именно так. За нее меня и хвалили, и критиковали, а ведь я всего лишь хотел помочь собаке, страдающей артритом, точно так же, как человеку в таком же положении. Истина всегда зависит от истолкования «фактов» и степени доверия к источнику. Занимаясь лечением естественно возникшего рака, инфекции или артрита с использованием новейших приемов и совершенствуя их, ветеринары могут многое узнать и поделиться своими знаниями с другими ветеринарами и медиками. Знания эти можно применить в лечении пациентов – и людей, и животных, – страдающих теми же болезнями. Со временем мы сможем сократить, отточить и заменить многие экспериментальные модели. Таков традиционный клинический цикл информации. Такова суть Единой медицины, которая пойдет на благо и людям, и животным. Если мы используем технологию, которая развивалась в течение многих лет, и модернизируем ее для следующего пациента, то это будет актом «признанной ветеринарной практики», а не экспериментом. Это развитие процесса лечения конкретной болезни, что идет на пользу всем пациентам. Тем не менее меня в равной степени хвалили и критиковали за такой подход: многие считали это «экспериментами» на клинических пациентах, другие же были счастливы, что найдено решение для страдающих или умирающих животных. Вот что значит быть Суперветеринаром в реальной жизни.

Я считаю, что «истина» разных сторон этого сценария различна и формируется под влиянием системы убеждений. Я же могу лишь жить в соответствии со своей истиной и пригласить критиков в течение нескольких часов понаблюдать за моими консультациями и операциями. Вполне возможно, что их «истина» изменится под влиянием новой информации. Конечно, никто не захочет, чтобы его ребенку установили имплант или дали лекарство, безопасность которого не доказана, поэтому на протяжении многих лет методы лечения для людей проверялись на животных. Так проверяли эффективность и потенциальную токсичность новых средств. Сегодня современная технология позволяет нам заглянуть внутрь с помощью компьютерной томографии и анализов крови. Мы можем определить результаты, не убивая животное. Можно изучать методы лечения естественных болезней животных с последующим использованием этих методов для лечения людей, не прививая болезней здоровым животным и не убивая их для изучения. Здесь и кроется проблема: в том случае, если человеческая медицина будет учиться на опыте медицины ветеринарной, то процедуры, выполняемые ветеринарами, более не будут считаться экспериментами.

Я обсуждал этические проблемы рутинных и высокотехнологичных операций в ветеринарии со многими коллегами, в том числе с профессором Мэтью Алленом из Кембриджского университета. Мы оба твердо уверены, что использование имплантов – это необходимое развитие существующих методов с целью преодоления или неповторения прежних недостатков. И такие операции не должны считаться экспериментальными, если они проводятся в соответствии с этическими принципами и выполняются квалифицированным хирургом, получившим согласие семьи, ранее проинформированной. Процесс согласия должен включать в себя подробное разъяснение альтернативных методов лечения, потенциальных рисков и квалификации хирурга, выполняющего операцию. Такой прозрачный и полный подход можно считать оптимальным и для людей, и для животных. А полученные знания и опыт можно использовать в лечении следующих пациентов.

Ветеринарные импланты сегодня не проходят такого же тщательного контроля, как импланты человеческие. На ветеринарный рынок постоянно приходят новые коммерческие импланты, не имеющие доказательной базы безопасности использования или информации от хирургов, использовавших новые устройства. Хотя большинство хирургов тщательно взвешивает все риски, прежде чем использовать новый имплант, но мы считаем, что каждый такой имплант должен получить этическое одобрение, а оперирующий хирург – соответствующую сертификацию. Клинические результаты первых операций должны тщательно документироваться и передаваться в соответствующие инстанции для подтверждения безопасности и эффективности. Только так можно понять, действительно ли новый имплант соответствует ожиданиям. Это будет справедливо по отношению ко всем хирургам, всем имплантам и всем пациентам. Первые процедуры установки новых имплантов – это не эксперимент. Экспериментом можно назвать только радикально новые хирургические приемы или материалы. В таких ситуациях следует применять более сложные юридические и этические принципы, сходные с теми, что используются для оценки новых препаратов – например онкологических или противоартритных. Такое лечение должно быть частью перспективных клинических испытаний, как это делается в медицине человеческой.

Пока что человеческая медицина не принимает информацию о клиническом лечении собаки или кошки, страдающей тем же заболеванием, что и люди. Результаты такого лечения не считаются прецедентом. Человеческая медицина игнорирует модель естественных болезней животных. За последние 200 лет развития медицины любое лекарство или медицинское устройство проверялось путем экспериментов на животных. Результаты таких экспериментов часто оставались недоступными для ветеринаров и не использовались для лечения ветеринарных пациентов, поскольку компаниям выгоднее продавать интеллектуальную собственность и «ноу-хау» в медицину человеческую, чем давать доступ к ней ветеринарам. И человеческая медицина, и ветеринария могли бы получить значительный импульс развития через Единую медицину, которая могла бы в немалой степени избавить нас от необходимости ставить опыты на животных. Но управляющие организации должны выработать юридически приемлемый путь для обеспечения безопасности и эффективности лечения пациентов-людей, а производители имплантов и лекарств и их акционеры должны понять, что это будет для них не менее, а даже более выгодно. Человеческая жизнь ценится выше жизни животных, поэтому на разработку имплантов и лекарств для людей денег тратится больше, чем на животных. Но я чувствую, что ситуация меняется. Общество все острее осознает ценность собак и кошек для жизни человека. И со временем общество потребует высочайшего уровня медицины для животных, как для равноправных членов семьи. Я считаю, что лучший путь развития ветеринарии – это всеобщее принятие Единой медицины, честного пути с двусторонним движением, с обменом информацией между человеческой медициной и ветеринарией. Это пойдет на пользу и людям, и животным.

* * *

С Денизой и ее котенком Пинатом я познакомился в апреле 2015 года. Оба они испытывали проблемы с доверием и истиной. Мать Пината была уличной кошкой, котят она родила в заброшенном амбаре. Сама она быстро сбежала, а Пинат оказался в ловушке тесной норы. Он не мог выбраться, потому что его передние лапки были серьезно деформированы. Писк котенка привлек внимание прохожего, и тот доставил Пината в центр спасения. Местный ветеринар вполне обоснованно предложил эвтаназию, поскольку спасти лапки было невозможно. Но в центре спасения решили не усыплять котенка. Дениза лечилась от рака легких и перенесла множество операций. Болезнь привела к осложнениям, курс химиотерапии был мучительным. Дениза находилась в смятении, она лишилась независимости, мечтаний и желания жить. Ей пришлось бросить работу. Тяжелая болезнь повлияла на личные отношения – муж Денизы нашел работу за границей и покинул ее. Перед отъездом он мельком сказал Денизе, что ей стоило бы завести котят, чтобы заполнить пустоту своей жизни. Дениза так и поступила – это было лучшим ее решением.

Пять котят доставили ей из центра спасения в одной корзинке. В другой корзинке сидел четырехнедельный Пинат. Денизу спросили, не согласится ли она присмотреть и за ним тоже. Пинат оказался мелким черно-белым плутишкой. Он родился с деформацией передних лапок – обе были искривлены и направлены внутрь из-за недоразвитости сухожилий и связок. Котенок сворачивался, как орешек арахиса, но упорно пытался передвигаться на локотках. И без того тонкая кожа на суставах истончилась еще больше, и на лапках котенка постоянно появлялись ссадины.

Но это его не останавливало: он обладал сердцем льва и был готов к любым приключениям. Постепенно его лапки окончательно отказали: в точках, где они касались земли, мышц не осталось, и у котенка начали образовываться язвы. Дениза умела обращаться с самыми несчастными и больными животными, потому что была профессиональной медсестрой и обладала большим сердцем из чистого золота. Она убедила себя, что шесть пушистых комочков нуждаются в ней, и стала заботиться о них, хотя сама нуждалась в спасении не меньше, чем ее подопечные.

Через два дня после прибытия Пината Дениза решила сходить к местному ветеринару. Тот сказал, что у Пината есть два варианта – усыпление или чудесная операция. Поскольку такой операции не существует, он рекомендовал усыпление. Дениза успела привязаться к малышу, да и пришла она к ветеринару не для того, чтобы убить котенка. Она чувствовала, что выживание Пината неразрывно связано с ее собственным. Конечно, никогда не следует сохранять жизнь животному любой ценой, несмотря на его страдания. Дениза это понимала. Она влюбилась в малыша, но в то же время оставалась рациональной и упорной женщиной. Очень упорной.

Она отнесла котенка к другому ветеринару, и тот сделал для него шины, которые защищали хрупкую кожу, но в то же время позволяли довольно свободно двигаться. Как только его опустили на землю, он принялся носиться по лестницам, залезал на диваны, а винтовую лестницу использовал в качестве личного тренажера. Но даже с шинами раны на лапках кровоточили, и Дениза понимала, что котенок их просто не чувствует. Нервы в них не могли развиваться правильно. Когда она сажала его в манеж, котенок начинал возмущаться, высовывал свои несчастные лапки и изо всех сил молотил ими, стараясь выбраться. О себе он не думал – он жаждал свободы и приключений. Выбравшись из манежа, он быстро понял, что, если держаться поблизости от других котят или от кого-то из четырех кошек Денизы, можно выбраться и из дома. А там можно было исследовать огромный лес и соседний карьер. Настоящий рай для любопытного растущего котенка – настоящий ад для деформированных передних лапок Пината. Котенок был очень ласковым. Он терпеливо переносил ежедневные процедуры, но инфекция не заставила себя ждать. Ветеринар пытался его вылечить, но, что бы ни делала Дениза, Пинат проявлял чудеса изобретательности и ухитрялся сбежать. Состояние лапок этого кошачьего Гудини стремительно ухудшалось. Прогноз был неблагоприятным. Дениза пришла в отчаяние, и тут ветеринар предложил ей обратиться ко мне. Дениза объявила сбор средств на операцию в социальных сетях еще до прихода в нашу клинику.

У нас существуют строгие правила относительно сбора средств. Мы не хотим, чтобы люди бездумно тратили деньги. Очень важно, чтобы наша клиника не упоминалась, ведь каждое животное в Великобритании заслуживает равных возможностей. Кроме того, важно, чтобы люди не использовали для сбора средств имена ветеринаров, в том числе и мое.

Осмотрев котенка, я понял, что лапки спасти невозможно. Сменные протезы тоже не подходили из-за тонкой кожи, пораженной инфекцией, и страсти котенка к приключениям. Единственным вариантом оставались эндопротезы. Насколько я знал, мы остаемся единственной английской клиникой, где проводятся такие операции, хотя начали мы это делать более десяти лет назад и опубликовали немало научных статей о результатах операций первого поколения. С того времени многое изменилось. Мы постоянно учитывали научные достижения и этические соображения. Прогресс был значителен. Думаю, что широкому использованию этой технологии мешает многое. Такие операции все еще считаются «экспериментальными», и это совершенно понятно, потому что делают их очень немногие. Большинство кошек и собак спокойно живут на трех лапах. Это доступно даже некоторым крупным собакам. Но некоторым это не удается. И уж точно четвероногое животное не может жить всего с двумя лапами. Кроме того, подобные операции стоят дорого. На каждом этапе лечения Пината Денизе приходилось защищать свое решение перед друзьями, которые желали ей только добра. Считается, что из-за дороговизны этой операции ветеринарам не следует рекомендовать ее. Но, честно говоря, хирурги-ортопеды гораздо больше зарабатывают на коротких, рутинных операциях, а не на сложных процедурах эндопротезирования. Зачем тратить столько сил и средств на одно животное, когда можно спасти многих других? Зачем тратить столько денег, если котенка можно просто усыпить? Я вырос в Ирландии, в сельской местности, как и Дениза. У нас 30–40 фунтов считались большими деньгами, и никто не стал бы тратить столько на кота. Местные фермеры, в том числе и мой отец, сочли бы такие траты чистым безумием. Они зарабатывали на жизнь тяжелым трудом и не собирались платить за операцию больше, чем стоит само животное. Даже сегодня большинство клиентов не готовы оплачивать процедуру эндопротезирования. Сама стоимость протеза для многих слишком велика. Восприятие ценности животного и приемлемых (по мнению общества) для него процедур меняется очень медленно, хотя столь же продвинутые операции для людей считаются даже необходимыми.

Дениза сказала мне, что все ее соседи и друзья выступают против операции – с практической, финансовой или этической точки зрения. При этом все они были добрыми людьми и явно думали о благополучии Пината. Они считали, что подобная операция довольно нова, гарантии на успех никто не дает, а кот в процессе восстановления будет страдать от боли и дискомфорта. Даже если эти сомнения были справедливы и операция могла закончиться неудачей, друзья и родственники Денизы делали свои заключения, не зная реальных фактов. Мне это было совершенно понятно: мы все делаем подобные заключения о тех, с кем никогда не встречались, или о совершенно незнакомых ситуациях. Дениза же все решила: она попытается сделать для котенка все, в противном случае его ждет усыпление. Она чувствовала, что кот ей доверяет и нуждается в ней, и была готова горы свернуть, чтобы оправдать это доверие.

Я ни секунды не думал, что я лучше, талантливее и способнее тех ветеринаров, которые лечили Пината раньше или высказывали свое мнение. Разница заключалась лишь в том, что я занимался эндопротезированием. Если бы мне нужна была операция на запястье, к гастроэнтерологу я вряд ли обратился бы. Для каждого дела есть свой специалист. Дениза обсуждала возможность «чудесной операции» со многими ветеринарами и с теми, кто занимался животными в ее местности – лошадьми, сельскохозяйственными животными, мелкими животными, животными из приютов и центров спасения. Многие выступали против любых новых «непроверенных» операций. Когда-то кошкам не меняли тазобедренные суставы, но сегодня такие операции проводятся с прекрасными результатами, хотя некоторые ветеринары все еще не одобряют эту технику, считая, что достаточно просто удалить головку бедренной кости и результат будет тем же. Время показало, что они ошибались. Другие считали, что ветеринары должны следовать клятве «не навреди». Поскольку импланты не проходят должной проверки, операция связана с большим риском и может причинить Пинату сильную боль и дискомфорт или даже привести к смерти. Возможно, эти люди были и правы, но ситуация такова: в отличие от человеческой медицины, ветеринарные импланты для спинальной или ортопедической хирургии действительно не проходят однозначной проверки – любой ветеринар может в любое время использовать любой имплант, даже не имея специализированной подготовки, если готов обеспечить необходимый уровень ухода, какой может оказать другой ветеринар, имеющий аналогичный уровень опыта. Я много раз сталкивался с последствиями неправильно выполненных операций после однодневных курсов. Такие операции действительно причиняли животному лишнюю боль, вели к ампутации и даже к смерти. Все ветеринары должны учиться, но любители животных имеют право на доверие. Мы должны честно говорить о том, что делаем, почему делаем именно это, и как часто мы делали нечто подобное в своей карьере. И тогда решение будет приниматься в атмосфере цельности и прозрачности.

Отвечая своим добросердечным, но скептически настроенным друзьям, Дениза спрашивала, дали ли бы они такой же совет, если бы речь шла не об операции для кота, а о ее собственном лечении от рака. Должна ли была она сама отказаться от рискованной торакотомии для удаления опухоли из-за возможных осложнений, сильной боли, дискомфорта и даже угрозы для жизни? Ведь она могла умереть как без операции, так и после нее? Мне Дениза говорила, что все поддерживали ее операцию, потому что она человек, а Пинат – кот, и сравнивать их нельзя. Ее аргументы никак не меняли их точку зрения. У Денизы был сосед Стюарт, ветеринар-пенсионер, обучавшийся в начале 70-х годов. Я глубоко уважаю таких ветеринаров, потому что, как и многие мои наставники в ирландской глубинке, они были замечательными клиницистами. Я бесконечно благодарен этим людям, которые научили меня тщательно осматривать пациента, используя для этого все органы чувств и не полагаясь только на анализы и снимки. Стюарт работал в те времена, когда антибиотики еще только появились. В 70-е годы в этой местности не было ветеринаров, которые занимались только мелкими животными. Чаще всего им приходилось работать с крупными сельскохозяйственными животными, а всякая мелочь была лишь побочным занятием. В те времена пластины и винты в костях для кошек и собак были относительно новой техникой, и Стюарт считал, что потенциальная «новая» операция может повредить Пинату, ведь в его кость следовало установить металлическую конструкцию, а это может привести к инфекции. Конечно, он был прав. Спустя сорок лет после начала его ветеринарной карьеры эта проблема была так же актуальна, как и сегодня. И я сам, и мои коллеги отчаянно стараются ее решить. Исходя из своего опыта, Стюарт считал, что операция неоправданна. Такова была его истина, и я ее уважаю.

Другой друг Денизы, студент-ветеринар, считал операцию неэтичной, потому что Пинат будет страдать, как те животные, на которых проводились эксперименты по применению эндопротезов и которых впоследствии усыпляли. Такая точка зрения сильно меня расстроила, потому что студенты – это наше будущее. Тем не менее мне не раз приходилось слышать одно и то же: причинять «контролируемую» боль здоровому животному в ходе экспериментальной процедуры испытания импланта или препарата во время испытаний, а затем усыплять его – это нормально, потому что пойдет во благо человека, но выполнять «непроверенную» операцию больному животному неэтично, потому что животное будет страдать. Удивительно то, что в обоих случаях животными занимаются ветеринары. И ни один из студентов, высказывавших такое мнение, никогда в жизни не видел эндопротеза и животных после таких операций.

Как же может развиваться ветеринария? Должны ли мы испытывать импланты на экспериментальных здоровых животных, чтобы потом использовать их для животных больных? Или мы просто не должны развиваться, а должны наблюдать за развитием человеческой медицины? Конечно, нужны этические принципы, никто не возражает. Но убедительны ли такие доводы для Денизы? Готова ли она отказаться от операции Пината? Если Пинат все равно умрет, должны ли мы усыпить его немедленно или попытаться спасти с помощью проверенной операции, для выполнения которой я обладаю необходимым опытом? Отказали бы мы в подобном выборе человеку? Нет. Если бы человеческая медицина и ветеринария работали рука об руку и развивались параллельно, то у нас наверняка уже давно были бы гораздо более качественные импланты. Ветеринарам нужны серьезные решения относительно доступа и правил новых технологий. Производство имплантов должно быть прозрачным и стандартизированным. Необходимы стандарты подготовки специалистов и правила доступности имплантов для разных пациентов. Например, будет ли более «этично» полностью ампутировать лапу собаки или кошки вне зависимости от размеров, или у опекунов должен быть выбор – ампутация или эндопротезирование? Должны ли быть разные протоколы для животных с более медленным процессом заживления, например для черепах, поскольку те могут слишком долго «страдать» в процессе восстановления?

То же относится и к другим сферам ортопедии. Можно ли позволять проводить сложные операции ветеринарам, прошедшим краткий курс подготовки? И как определить «сложность» – идет ли речь о физической природе импланта или операции или менее опытным хирургам следует работать с более простыми имплантами? Есть ли разница между уровнем опыта неспециалиста, имеющего за плечами сотни часов клинического опыта, и специалиста, только что окончившего университет? (Я сам выполнял сложные операции в качестве неспециалиста, пока не сдал специальный экзамен в 2013 году.) Доверие обычно основывается на доказательствах, а доказательства основываются на самой актуальной на данный момент истине.

Этичность или неэтичность определяется регулирующим органом, опирающимся на свою истину, и общество должно доверять этой истине. Но, как я уже говорил, в ветеринарии животных-компаньонов такого органа еще не существует, как и нигде в мире. Я бы всячески приветствовал создание подобного органа. Если бы он решил запретить определенные процедуры для животных-компаньонов любого вида, то я, конечно же, подчинился бы и жизнь моя стала бы яснее и проще. Но это лишило бы выбора животных, которым необходимо лечение. В ветеринарии нужно принимать серьезные решения, и принимать их следует совместно с опекунами животных – во имя общего блага.

Но регулирующего этического органа у нас не существует, и судьбу Пината следовало решать срочно. Если решение не будет найдено, он вскоре умрет. Я начал обсуждать с Денизой практические и этические аспекты и дал ей время для принятия окончательного решения. Кроме того, Пинат был слишком мал, и кости его должны были еще вырасти.

В ветеринарной медицине мы сталкиваемся с теми же дилеммами истины и доверия, что и общество в целом, и мы сами в своей личной жизни. Кому же мы можем довериться? И достойны ли мы доверия других? Я каждый день задаю себе эти вопросы. Спросите себя, готовы ли вы изменить свое мнение о себе или о своих знакомых, если появятся новые доказательства, и готовы ли вы учитывать эти доказательства?

У каждого своя истина – все зависит от точки зрения. Но многие никогда не пытаются пересмотреть факты и изменить свои убеждения. Они просто уверены, что не хотят менять свое мнение. Тем не менее я уверен, что каждый из нас может и должен быть готов к этому. Хотя я твердо убежден, что всегда действую во благо своих пациентов, и совершенно не хочу отказываться от своих убеждений о справедливом отношении ко всем животным, я все же готов выслушать рациональные и беспристрастные аргументы об ошибочности своих утверждений. Говорят, что «черного кобеля не отмоешь добела», это физиологический факт. Но мы не кобели, и мы не обязаны определять себя по своим мыслям. Мы создаем свои мысли и убеждения, которые заставляют нас говорить и действовать определенным образом. И эти мысли и действия определяют нашу личность. Но мы можем перехватить контроль, изменить процесс мышления и свою истину – даже изменить свое представление о себе и представление о нас других людей. Подумайте, что вы хотели бы изменить, и доверьте самому себе сформировать новую истину.

Сколь бы болезненной ни была перемена, вам нужно постоянно напоминать себе, что боль от отказа от перемен будет сильнее.

Вы то, что вы делаете, и вы способны это изменить. Если какие-то действия или ситуация делают вас несчастным, если вы жалеете, что чего-то не сделали, если друзья постоянно вас критикуют или воспринимают как должное и это причиняет вам боль, то только вы сами можете произвести «чудесную личную операцию». Найдите план и цель, которые ценны для вас, сосредоточьтесь на реалистичной цели, которая подтолкнет вас действовать по своему искреннему желанию. Будьте на сто процентов честны с собой, примите личную ответственность за собственные мысли и действия. Измените свою истину. Больше занимайтесь физическими упражнениями, питайтесь здоровой пищей, займитесь любимым видом спорта, научитесь играть на гитаре, хоть как-нибудь, запишитесь на курсы и получите диплом, который поможет осознать свою ценность. Порадуйтесь возможности путешествовать, несмотря на коронавирус, и постарайтесь увидеть все то, чего вы никогда даже не мечтали увидеть. Будьте тем, кем всегда хотели быть, а не тем, кого хотели видеть в вас другие. Не пытайтесь никому угодить. Найдите внутри себя ребенка с бесконечными возможностями. Учитесь мечтать, как в детстве. Заставьте себя найти новых друзей и окружите себя исключительно позитивными людьми. Измените свою истину. Сегодня, если возможно.

* * *

Когда я пытался изменить свою истину в разгар серьезного эмоционального кризиса, я поднялся среди ночи и перечитал письмо Дэвида. По его собственному признанию, он утратил веру в себя и потерял истину. Это заставило его совершить преступление, которое привело его в тюрьму. Вскоре после освобождения он, как и весь остальной мир, столкнулся с локдауном из-за коронавируса. Дэвид писал, что очень благодарен за мир, в котором мы живем, и даже за локдаун. Он счастлив, что может смотреть на небо из своего сада, что может выглянуть за ограду. Он писал, что хочет подняться на Эверест. Дэвид чувствовал, что может воплотить любую свою мечту, потому что, находясь за решеткой в пучине отчаяния и жалости к себе, он понял, что должен заглянуть внутрь себя, осознать свои главные ценности и не искать одобрения и подтверждения в других. В заключении ему пришлось признать истину своих поступков. Он понял, в кого превратился, и обрел новую истину. Он знал, что должен стать лучше, – ради своих жертв, своей семьи. Ему нужно было научиться вновь доверять себе.

Дэвид многому меня научил. Принять истину тяжело, но если я не приму собственной истины, то как другие смогут доверять мне и моей правде? Каждая мечта возможна, нужно лишь поверить, что перемены к лучшему достижимы. Нужно хранить абсолютную верность себе и своим главным ценностям.

Микаэла подарила мне двух больших золотых рыбок для пруда в саду моего дома. Двадцать лет этот пруд оставался пустым – только тритон Ноэль жил в нем какое-то время. Своих рыбок я назвал «Истина» и «Доверие». Теперь я знаю, что истина и доверие реальны, что я ухаживаю за ними. И это помогает мне жить в тюрьме собственного разума. Рад сообщить, что рыбки чувствуют себя прекрасно – им достаточно всего лишь нескольких крошек добра от меня. И я каждый день дарю им эти крошки, чтобы они жили долго и счастливо.

4
Сочувствие

”Если судишь людей, то у тебя не остается времени, чтобы любить их“.
Мать Тереза

Животных не волнует наша раса, цвет кожи, религия, сексуальность или политические взгляды. Им неважно даже, как мы пахнем. Им даже нравится, если от нас чем-то пахнет. Уверен, что кошки и собаки умеют ощущать наши чувства. Они проникают в саму нашу душу и понимают, что для нас по-настоящему важно. Многие люди считают, что это невозможно. А вот людям сочувствие дается с трудом, хотя, по моему мнению, это основа этичной жизни.

Сочувствие – это способность поставить себя на место другого человека, представить и понять, что переживает другое живое существо, человек или животное. Мне кажется, что в созданном нами мире сочувствия хронически не хватает, даже к людям, не говоря уже о других видах.

В переводе с латыни, Homo sapiens означает «человек разумный». Впервые этот термин в 1758 году применил Карл Линней, отец таксономии видов. «Архаичный» термин Homo sapiens означал неандертальца, а самих себя мы высокомерно называли Homo sapiens sapiens, то есть «человек очень разумный», хотя следовало бы назвать нас Homo stutulus (человек глупый), Homo pravus (человек аморальный) или Homo egoisticus (перевод, полагаю, не требуется!). Когда что-то не соответствует нашей эгоистической программе, мораль идет лесом. Отсутствие сочувствия порождает ненависть, предубеждения, несправедливость и бесчеловечность. Уверен, что мы должны учиться у наших четвероногих друзей. Они могут научить нас справедливости и сочувствию друг к другу и к окружающему миру. В природе существует внутреннее равновесие, которое мы разрушаем своим стремлением к доминированию и выгоде. Наша слепая приверженность принципу «чем больше, тем лучше» – больше земли, больше продукции, больше потребления, больше богатства – ведет к уничтожению джунглей, загрязнению рек, лесным пожарам и сокращению полярных льдов. Хуже того, в вечном стремлении к большему мы оставляем меньше нашим детям и еще меньше животным, которых ставим на грань исчезновения, приближая нашу общую планету к гибели.

Достаточно просмотреть социальные сети, чтобы заметить полное отсутствие сочувствия. Я часто думаю, а были бы сетевые тролли такими же жестокими, если бы могли встретиться со своими жертвами лицом к лицу? Но это проблема сети. В развоплощенном, странном безличном мире тролли могут говорить что угодно и кого угодно безнаказанно оскорблять. Они пишут свои тексты, не думая о чувствах другого человека, объекта их жестокости и критики. Но мне интересно, что происходит в жизни этих людей, раз им приходят в голову такие мысли. Я пытаюсь пробудить в себе сочувствие к их обстоятельствам, воспитанию и восприятию, хотя сам вижу мир совершенно иначе.

Думаю, если бы на наших смартфонах и компьютерах кнопка «пауза» была крупнее кнопки «отправить», если бы экран на мгновение замирал, прежде чем мы успевали бы отправить то, о чем впоследствии пожалели бы, это было бы хорошо. Я сам раньше отправлял ответные письма, о которых позже жалел. Теперь я стараюсь отойти от экрана, поставить себя на место другого человека, а потом ответить спокойнее и уважительнее. Недавно я ушел от компьютера в ванную в процессе написания электронного письма. И это было довольно жестко. Пока меня не было, Рикошет прогулялся по клавиатуре и много раз нажал на кнопку «Х». Я поразмыслил над своим письмом в туалете, вернулся, согнал Рикошета со стола, где он любит развалиться и понежиться, и нажал кнопку «отправить». Через пять минут я получил ответное письмо: адресат выражал сожаление, что я с ним не согласен, но радовался, что я все еще люблю его – Рикошет поставил в конце письма массу поцелуев! Его крупные лапы невольно направили меня к сочувствию самым верным и надежным образом.

Конечно, я реалист и живу в реальном 2020 году. Если человеку нужны социальные сети (а сегодня они нужны и для жизни, и для бизнеса), то всем нам нужно объединиться в надежде на создание позитивного фона, который заглушил бы поверхностные и жестокие посты разнообразных троллей. Конечно, в более широком контексте буллинг в социальных сетях – всего лишь отражение глобальной проблемы сочувствия. Во всем мире людей преследуют, пытают и убивают из-за культурных, религиозных, сексуальных и расовых различий, и так было всегда. Хотя все страны мира на ассамблее ООН 2005 года подписали обязательства по защите граждан от геноцида и этнических чисток, в Мьянме ежедневно убивают мусульман рохинджа. Их женщин насилуют, а деревни сжигают. На севере Сирии убивают курдов, этнические чистки продолжаются в Южном Судане. К берегам Англии устремились беженцы со всего мира в поисках убежища. Эти несчастные, нещадно эксплуатируемые люди стремятся к нам в последней надежде на лучшую жизнь для себя и своих семей. Это такие же люди, как и мы. Они могли бы быть нашими сестрами или братьями. Они могли бы быть докторами, учителями, адвокатами или механиками. Они могли бы говорить на разных языках. Кто-то мог стать первоклассным футболистом в Иране или блестящим пианистом в Афганистане. Мы не знаем этого, потому что лишь немногие задумываются, какую жизнь эти люди могли вести в родных странах. Поток безликих беженцев вскорости не ослабеет, я не могу не думать об этом.

Прежде чем сказать, что у меня выдался ”тяжелый день“, я останавливаюсь и думаю: мне не на что жаловаться, сравнивая свою жизнь с жизнью многих других.

Мне хотелось бы вселить в вас сочувствие к людям через единственное, что у меня есть – через любовь животных. Не знаю, удастся ли мне это, но моя книга – это первый шаг.

В своей работе я веду постоянную войну с физиологией пациентов, стараясь создать покой и гармонию там, где царит анархия и раздор. Каждый день в своем кабинете я вижу, что животные могут научить нас смирению и пониманию. Проявляя доброту к своей собаке или кошке, мы становимся добрее друг к другу. Я никогда не встречал дурного и злого человека, который бескорыстно и всей душой любил бы собаку или кошку и получал ответную любовь. Животные могут научить нас смирению, пониманию и сочувствию – к ним и к людям. Мне часто хочется, чтобы мы учились на сочувствии к животным и ставили столь же высокую планку в своем отношении к другим людям. Если бы я мог перевести любовь и доброту, которые я каждый день вижу в своем кабинете, в некий общий язык, в мире не было бы ханжества, предубеждений и ненависти – только сочувствие.

Ужасные кадры беззаконного убийства американца Джорджа Флойда¹ потрясли весь мир. Миллионы людей впервые увидели проявление расизма – чернокожего мужчину повалили на землю, белый полицейский коленом придавил его шею, а другие полицейские смотрели на происходящее, не обращая внимания на стоны: «Я не могу дышать». Убийство Джорджа Флойда не просто привлекло наше внимание, оно пробудило эмоции и отозвалось в нашем чувстве благополучия. Если кто-то сомневается, что подобное возможно в Британии, давайте вспомним смерти Шона Ригга, Уэйна Дугласа, Кристофера Олдера и Ибрагима Сея. Все они были убиты полицейскими в нашей стране. У меня есть друзья полицейские. Я счастлив, что в нашем обществе большинство полицейских, как и большинство ветеринаров, стараются делать все, что в их силах, для тех, кого доверили их заботе. Эти люди заботятся о нас. Но невозможно отрицать, что это наш мир, мир, с которым мы неразрывно связаны, и в этом мире расизм остается реальным и проявляется в самых разных сферах жизни. Что бы ни совершили эти люди – дурное или хорошее, – они остаются людьми, и в их венах течет красная кровь. Это реальная жизнь, и все это происходит в нашей жизни. «Что я могу сделать? Я всего лишь ветеринар», – могу сказать я. «Что я могу сделать? Я всего лишь продавец», – скажет кто-то другой. Если так скажут все, нам никогда не научиться сочувствию.

Между нашим отношением друг к другу и отношением к животным можно провести параллели. Мы – нация любителей животных. Думаю, мы можем с той же теплотой относиться и к людям и проводить социальную политику, которая устранит расовые, религиозные и сексуальные предубеждения в отношении наших братьев и сестер. Рикошета и Киру я считаю своим братом и сестрой. Когда Рикошет запрыгивает мне на колени и тычется носом в подбородок, выпрашивая поцелуй, я говорю, что люблю его и всегда буду с ним. Когда Кира лижет мне лицо, я говорю, что люблю ее и всегда буду любить. Когда мы в последний раз говорили «иному» человеку, что любим его? Я постоянно слышу «это всего лишь собака» или «это всего лишь кот», но для меня в этих словах звучит невысказанное предубеждение против людей другого «типа». Ведь и тогда мы можем сказать: «Это всего лишь человек». Страдаем ли мы все, когда страдает один из нас? Можем ли дышать, когда кто-то не может?

Мой соотечественник, политик и философ Эдмунд Берк, сказал однажды: «Единственное, что необходимо для триумфа зла, это бездействие добрых людей». Как и многие ирландцы, в том числе и Эдмунд Берк, я покинул родной дом и стал жить и работать в Великобритании. Мне посчастливилось жить и работать с коллегами разных национальностей в стране, где большинство людей делают лучшее, на что способны. Я бесконечно благодарен, что мне позволили реализовать свою мечту и работать с прекрасными людьми, обладающими прочными этическими убеждениями и сочувствием к животным и семьям, которым мы служим. Я искренне убежден, что моя небольшая группа братьев и сестер может изменить мир и меняет его, делая все необходимое для тысяч животных и их семей. Нашим телевизионным шоу мы позитивно повлияли на жизнь животных и людей, научив их сочувствию.

Сочувствие можно разделить на четыре категории: когнитивное, аффективное, эмоциональное и соматическое. Когнитивное сочувствие – это способность понимать точку зрения другого человека и ставить себя на его место. Аффективное сочувствие – способность понимать чувства другого человека и действовать соответственно. Эмоциональное же сочувствие – это не просто понимание чувств другого человека, но и переживание тех же эмоций – стресс от чужой боли или счастье от чужой радости. Соматическое сочувствие означает, что вы можете физически почувствовать ощущения другого человека, его боль или мучительное смущение. Я знаю тех, кто в разных местах одновременно испытывал одинаковую физическую боль или начинали рыдать, когда их братья, сестры, дети, родители или друзья переживали травму или с ними происходило какое-то несчастье. Такая физическая реакция, скорее всего, основывается на зеркальных нейронных реакциях соматической нервной системы. В моем кабинете плакали очень многие – часто эти слезы были связаны не со стрессом или жалостью к себе, а с сочувствием к любимому страдающему четвероногому другу. И это хорошо: это делает нас людьми.

Я переживал соматическую синергию со всеми животными с раннего детства. Когда у Рикошета болело ухо, мое ухо тоже неприятно ныло. Конечно, это полное безумие. Скорее всего, все дело было в моем воображении. Но в тот момент моя боль была вполне реальной. Помню, как впервые ощутил острое сочувствие к животным. Я рос на ферме, и к животным здесь относились прагматично: Пират должен был загонять овец, кошки ловили мышей, коров доили и забивали на мясо, овец стригли или тоже съедали, на лошадях ездили. Отец не одобрял моего мягкосердечия и постоянно твердил, что мне нужно стать более жестким. Однажды я нашел в сенном амбаре маленьких котят. Их писк так тронул меня, что я стал каждое утро и каждый вечер кормить их свежим молоком от коровы, которую отец доил для нашего стола. Отец ничего не знал об этом, пока котята не выросли и не выбрались из амбара. А тогда делать что-то с ними было уже поздно. Помню, как горько я рыдал, слыша скулеж крохотных щенков в мешке: наш сосед решил их утопить. Я до сих пор это помню, потому что, как бы ни старался, в моей душе нет сочувствия к этому человеку. Порой жестокость и злоба человеческая достигают таких масштабов, что этого невозможно понять и принять, и сочувствие в такой ситуации становится невозможным.

1.Джордж Флойд – афроамериканец, погибший во время ареста в Миннеаполисе 25 мая 2020 года. В ответ на его смерть по США прокатились протесты на насилие со стороны полиции против других чернокожих.

Bepul matn qismi tugad.