Kitobni o'qish: «Великая Екатерина. Рожденная править»

Счастье не так слепо, как его себе представляют. Часто оно бывает следствием длинного ряда мер, верных и точных, не замеченных толпою и предшествующих событию. А в особенности счастье отдельных личностей бывает следствием их качеств, характера и личного поведения. Чтобы сделать его более осязательным, я построю следующий силлогизм: качество и характер будут большей посылкой; поведение – меньшей; счастье или несчастье – заключением.

Вот два разительных примера: Екатерина II, Петр III.

Екатерины II. «Записки»

Предисловие

В семье ее звали Фике. Полное имя было длиннее: Софья Фредерика Августа, принцесса Ангальт Цербстская. Она родилась 21 апреля (2 мая н.с.) 1729 года в Штетине, в Померании. Отец – принц Христиан Август Ангальт-Цербстский – был губернатором этого города, мать – принцесса Голштинского дома, Иоганна Елизавета. По складу характера она была авантюристкой, а по слухам числилась тайным агентом прусского короля Фридриха II. Может быть, назвать ее тайным агентом слишком грубо, но во всяком случае насколько поручений короля она выполнила – это точно. Все герцогство Ангальт-Цербстское «можно было прикрыть носовым платком», размеры его были очень невелики.

В традиции русского дома в XVIII веке было искать невесту для наследника в немецких княжествах. У императрицы Елизаветы не было детей. На роль наследника русского трона был выбран племянник: Карл Ульрих Голштинский. Мать его Анна Петровна умерла вскоре после его рождения. В этом мальчике сошлись две царствующих линии: он был сыном дочери Петра Великого Анны, а со стороны отца – внучатым племянником Карла XII. Вначале его готовили на шведский трон, он учил латынь, катехизис и шведский язык. Но Елизавета сумела настоять на своем. Карла Ульриха привезли в Россию, при крещении он получил имя Петр Федорович.

Наследник Петр был на год старше своей невесты. Ангальт Цербстская семья с восторгом приняла предложение императрицы Елизаветы. Под именем графинь Рейнбек мать и дочь тайно поехали в Россию. До срока будущий брак необходимо было держать в секрете. Невеста прибыла в Петербург 9 февраля 1744 года, имея при себе дюжину сорочек и три платья, у нее не было даже постельного белья. С этого началась история будущей Екатерины Великой.

Невеста наследника

Теперь подробнее. Политическое положение в Европе было сложным (впрочем, когда оно было иным?), поэтому к подбору невесты для наследника русского трона в Петербурге относились очень серьезно. В списке невест были английская и французская принцессы, вице-канцлер Бестужев настаивал на саксонской принцессе Марианне, дочери польского короля Августа III. Он считал, что союз России, Австрии и Саксонии умерит аппетиты Франции и Пруссии. Фридрих II тоже хотел приобщиться к свадебным делам, предложил в невесты свою сестру. Это помогло бы склонить Россию к союзу Пруссией против Австрии.

Но императрица Елизавета остановила свой выбор на четырнадцатилетней Фике, решив, что нищая и никому не известная принцесса не имеет своего лица и не сможет стать исполнительницей чьей-либо чуждой России воли. Но чуть ли не главным было то, что Софья Ангальт-Цербстская была племянницей покойного, и как казалось Елизавете, еще любимого жениха принца Карла Августа, епископа Любского. Мать Фике была родной сестрой Карла-Августа, стало быть, была, по-русски говоря, Елизавете золовкой. До свадьбы дело не дошло. Карл внезапно умер от оспы. Это было двенадцать лет назад, но какие-никакие, а считай родственные связи остались. Еще надо добавить, что золовка принадлежала к Голштинскому дому, то есть жених и невеста были двоюродными. Столь близкий брак вызвал нарекания православной церкви, но Елизавете удалось решить дело в свою пользу. И наконец, была еще очень важная причина поторопиться с женитьбой наследника. Свергнутая семья Браунгшвейгская сидела под арестом в Риге, а младенец Иван Антонович и по сию пору оставался законным государем. А ну как вторая ветвь дома Романовых захочет опять захватить трон?

О детстве Фике известно немного. Отец, принц Христиан, был на двадцать лет старше матери. Родители были лютеране. Екатерина считала, что мать образованнее и умнее отца, хотя бы потому, что она была более светской. Вот выдержки из «Записок», которые Екатерина писала уже в бытность свою императрицей. «Мне рассказывали, что так как желали сына, то вовсе не были рады, что я появилась первой; впрочем, отец высказал больше удовольствия, нежели его окружение. Мать чуть не умерла, производя меня на свет, и еще долго спустя находилась между жизнью и смертью». Через полтора года у матери родился долгожданный сын, она в нем души не чаяла, а дочь «была только терпима». Еще память детства: «…меня награждали колотушками в сердцах и с раздражением, но не всегда справедливо; я это чувствовала, однако разобраться в своих ощущениях не могла». Отца из-за его занятости Фике видела редко, он считал ее ангелом.

В 1774 году в письме к барону Гримму, который надумал посетить Штетин, Екатерина пишет: «…знайте, что я родилась в доме Грейфенгейма в Марнинском приходе, что я жила и воспитывалась в угловой части замка и занимала наверху три комнаты со сводами, возле церкви, что в углу. Колокольня была возле моей спальни. Там меня учила мамзель Кардель… Через весь этот флигель, по два или по три раза в день, я ходила, подпрыгивая, к матушке, живущей на другом конце». О своей воспитательнице и учительнице мамзель Кардель Екатерина отзывается очень тепло: «…она имела возвышенную от природу душу, развитой ум, превосходное сердце, она была терпелива, добра, весела…», дальше еще целый ворох эпитетов. Себя Екатерина никогда не считала образцом «добродетелей и благоразумия», видимо, мамзель даже по прошествии времени чем-то ее раздражала. Фике взрослела, появлялись новые учителя. Ее учили географии, истории, чистописанию, танцам. Учили плохо. Но даже плохо не учили рисованию, о чем она позднее жалела.

Какой должна быть на Руси невеста царя? Красивая, статная, сильная, ум в расчет не принимался. Главное, она должна была быть здоровой, потому что основное ее назначение – давать роду Романовых приплод. Пятнадцатилетняя Фике выглядела старше своих лет и имела отменное здоровье. Во всяком случае, таковой ее всегда описывают. Каково же было мое изумление, когда я узнала из собственноручных «Записок» Екатерины, как страшно болела она в семь лет. До этого сильно страдала от золотухи, но это не в счет. А в семь лет у нее начался страшенный кашель с постельным режимом и высокой температурой. Когда девочка, наконец, поднялась от болезни, выяснилось, что она кривобока, «скрючилась наподобие буквы Z, позвоночник шел зигзагами». Родители тщетно искали врача, который бы поправил фигуру девочки. Наконец, нашли… им оказался городской палач. Лечил он ребенка в строжайшей тайне (оно и понятно), лечил странным способом: жесткий корсет, который не снимали даже на ночь, а дальше вообще удивительная вещь: «каждое утро в шесть часов девушка натощак приходила натирать мне в постели плечо своей слюной, а потом позвоночник». Средства помогли, но Фике могла снять корсет только к десяти годам. Зато потом в бытность ее императрицей все отмечали ее стройный гибкий стан и величественный вид.

Свои «Записки» Екатерина начинала писать несколько раз, первые – в 1771 году. Ей 42 года – возраст зрелости. Про палача, который лечил ее в детстве, она упоминает один раз. Но и одного раза достаточно. Я не понимаю, зачем она, так сказать, «бросила тень» на семью губернатора, который тайно лечил их убогую дочь? Что это – поиск сочувствия, она наверняка знала, что эти записки будут читать после ее смерти. Но Екатерина никогда не искала сочувствия окружающих. Она была выше этого. Пушкин не любил Екатерину Великую. Она считал ее крайне лицемерной особой. Но Александр Сергеевич не читал ее «Записок». А здесь присутствует такая непосредственность и искренность, что диву даешься.

Иоганна была непоседлива и в поездки часть брала с собой дочь. Маленькая Фике побывала в Гамбурге, Брауншвейге, Эйтине и Берлине. В 1739 году в Эйтине в доме бабушки Фике Альбертины Фредерики, вдовы Христиана Августа Голштин-Готторского, епископа Любского, собралась вся семья Голштинского дома. Там десятилетняя Фике познакомилась со своим братом и будущим мужем Карлом Ульрихом Голштинским. Двое детей раскланялись друг с другом. Он тогда сказал: «Ах, милая кузина… Я очень рад вас видеть». Принц был улыбчив, строен, лицо имел продолговатое, с нежной и прозрачной кожей. Как позднее писала сама Екатерина, он был «…довольно живого нрава, но сложения слабого и болезненного. Он еще не вышел из детского возраста». Понятное дело – «не вышел» в одиннадцать-то лет, но как пишут историки, Петр не вышел из детского возраста и в пятнадцать, и в двадцать, и в тридцать три – год своей смерти.

Позднее было получено известие, что принц Карл Ульрих отказался от шведской короны, а принял православие и стал наследником трона русского. Иоганна обрадовалась этому известию. Замужество старшей дочери часто обсуждалось в доме. В числе предполагаемых женихов был и Голштинский принц, но мать неизменно говорила: «Нет, не за этого; ему нужна жена, которая влиянием или могуществом дома, из которого она выйдет, могла бы поддержать права и притязания этого герцога, дочь моя ему не подходит».

Одним из нареканий, которые предъявляют Екатерине Великой и современники, и потомки, была ее любвиобильность и огромное количество фаворитов. О себе она пишет, что в детстве была некрасивой, но, видимо, гадкий утенок довольно скоро превратился в лебедя. Вот первая любовная история, о которой пишет Екатерина в «Записках». К Фике очень благоволил ее дядя, брат матери Георг-Людвиг. Случилось это за год (или около того) до отъезда в Россию. То есть Фике в возрасте Лолиты. Дядя на десять лет ее старше, он весел, остроумен, очень хорош собой, удачлив на службе у короля Фридриха II. Отношения с девочкой самые невинные, он заходит в ее комнату поболтать, развеселить. Воспитательница мамзель Кардель возражает против этой дружбы, считая, что дядя отвлекает девочку от занятий.

Наконец наступает час, когда дядя заявляет племяннице, что он любит ее без памяти и ждет от нее обещания, что они со временем обвенчаются. Фике в полном недоумении – а что скажут мама и папа? В конце концов, Фике дала дяде клятву, что станет его женой, если родители дадут на это согласие. Но как сказать об этом матери? Позднее Фике-Екатерина узнала, что мать давно замечала ухаживания брата за ее дочерью. По сути дела она даже способствовала этому. А почему нет? Устроила дочери достойный брак, и с плеч долой.

В декабре 1473 года родня собралась в Цербсте, чтобы встретить Рождество. Встретили. А 1-е января 1744 года стало эпохальным днем для всей семьи. Так он выглядит в описании самой Екатерины. Все сидели за столом, когда принесли пакет писем. Отец вскрыл пакет. Первое письмо предназначалось Иоганне. «Я была рядом с ней и узнала руку обер-гофмаршала Голштинского, герцога, тогда русского князя. Это был шведский дворянин по имени Брюмер… Мать распечатала письмо, и я увидела его слова: с принцессой, вашей старшей дочерью». Словом, Иоганну звали в Россию. Вот выдержка из письма Брюмера. Она не несет никой особенно важной информации, просто хотелось, чтобы читатель знал, как изъяснялись в 18 веке. «…В продолжение двух лет, как я нахожусь при этом дворе, я имел случай часто говорить Ее Императорскому Величеству о вашей светлости и о ваших достоинствах. Я долго ходил около сосуда и употреблял разные каналы, чтоб довести дело до желаемого конца. После долгих трудов, наконец, думаю, я успел, нашел именно то, что наполнит и закрепит совершенное счастье герцогского дома. Теперь надобно, чтобы ваша светлость завершили дело, счастливо мной начатое. По приказанию Ее Императорского Величества я должен вам внушить, что ваша светлость в сопровождении вашей дочери немедленно приехали в Россию». И так далее на пятнадцати, а может, и того больше листах. Устав возносить себе хвалу, Брюмер сообщил, что к письму присоединен вексель, «сумма умеренная, но надобно сказать Вашей Светлости, что сделано это нарочно, чтобы выдача большей суммы не кидалась в глаза наблюдавших за нашими действиями». Еще Брюмер писал, чтобы «принц, супруг ваш, ни под каким видом не приезжал вместе с вами».

В доме началась отчаянная суета, Фике отослали в ее комнату. В этот же день пришло письмо от Фридриха II c поздравлениями. Иоганна тут же ответила благодарственным посланием, заверяя прусского короля, что во всем будет пользоваться его советами. Интересно, какую именно роль она отводила себе в России?

Разговор с дочерью состоялся только через три дня, да и то Иоганна говорила не прямо, а намеками: да, мы едем в Петербург, но неизвестно, останемся ли мы там, и вообще, что скажет батюшка, он может не согласиться. А потом вдруг вопрос: «А что скажет твой дядя Георг?» Здесь девочка и поняла, что именно его мать прочила в женихи дочери. Но Фике очень хотелось уехать из маленького, бедного Цербста в огромную, неизвестную и богатую Россию. «Он может желать только моего благополучия и счастья», – таков бы ее ответ матери. Благоразумно, ничего не скажешь.

10 января 1744 года они уже в дороге. В Россию едут через Берлин. Мать решила, что девочке не стоит появляться при дворе. Достаточно, если король примет ее с мужем. Но Фридрих II думал иначе. Сейчас юная Фике интересовала его гораздо больше, чем ее родители. Иоганна придумывала тысячу отговорок: дочь больна, она не может выйти из дома, в следующий приемный день – у дочери нет придворного платья. Одна из прусских принцесс прислала Фике свое платье. Встреча состоялась. За столом девочка сидела рядом с королем. Фридрих II был необычайно внимателен и учтив. Позднее Екатерина напишет в письме к нему: «Я всегда буду сожалеть о том, что видела великого человека, героя, государя-философа, воина-законодателя только в том возрасте, когда почтение заменяет разумное понимание».

Далее семья проследовала в Штеттин. Здесь Фике получила от отца письменное наставление – как вести себя в России. Особенно много слов было посвящено возможному изменению веры. Грустное это было расставание. Фике плакала. Они расстались с отцом навсегда.

Дорога была трудной. Холодно, зима 1744 года была суровой. Ехали тайно, поэтому ночевать приходилось в самых захудалых трактирах и гостиницах. И так две с половиной недели. Но как только они переехали границы Русской империи, все изменилось. В Риге их встречали с почетом и радушием – барабанный бой, пение труб, гром пушечных выстрелом, и еще две соболиные шубы в подарок, чтоб не мерзли в дороге. Из Риги они уже ехали не в каретах, а русских санях, обитых внутри соболями и украшенных серебряными галунами. Иоганна пишет мужу с трогательной наивностью: «Мне в мысль не приходит, чтоб все это делалось для меня, бедной, для которой в иных местах едва били в барабан, а в других и того не делают». Дочь здесь как бы не учитывается.

Русский двор в это время находился в Москве. В Петербурге путешественницы отдохнули недолго и опять в путь. Описывая прием Иоганны с дочерью в Москве, Екатерина не жалеет красок. Обе они были буквально потрясены богатством русского двора. Екатерина подробно описывает в «Записках» каждый наряд императрицы, ее красоту, гордый вид и, главное, доброту и расположение к будущей невесте и ее матери. Все было чудесно, и с женихом отношения сложились. Петру очень нравилось, что Фике – родственница, ей можно во всем доверять и быть совершенно откровенным. Балы, маскарады, Фике получила много прекрасных подарков.

А потом она заболела: три недели с высокой температурой и почти в беспамятстве. Врач Елизаветы Бургав появился сразу. Он сказал, что это плеврит, боль в правом боку была очень сильной. Врач настаивал на кровопускании, но Иоганна воспротивилась, потому что боялась одного вида крови.

О болезни юной невесты сообщили императрице, она находилась в Троице-Сергиевой лавре на богослужении. Елизавета немедленно приехала в Москву и многие часы провела у постели больной. Иоганну вежливо отослали в ее покои, врач приступил к своим обязанностям. Кровь пускали восемнадцать раз. Как пишет Екатерина, накануне Вербного воскресенья ночью она «выплюнула нарыв» и ей стало легче. Не буду подвергать сомнению диагноз и способ лечения. Не мое это дело, но болезнь отступила.

Именно с этого времени отношения императрицы и Иоганны дали первую трещину. Фике была еще очень слаба, когда мать явилась к ее постели и попросила отдать ей кусок материи на платье, материя была подарена еще в Германии братом отца. Девочке было жалко расставаться с подарком, но мать была непреклонна, пришлось уступить. Разговор с дочерью происходил в присутствии фрейлины. Сцена была тут же пересказана императрице. Елизавета тут же послала Фике два куска прекрасной ткани. Говорили, что императрица была возмущена поведением Иоганны. Просить у почти умирающей дочери какую-то тряпку на платье! Ясно, что Иоганна не любит дочь! Иначе она не выступила бы против кровопускания.

О будущем муже Екатерина пишет: «Великий князь во время моей болезни проявил большое внимание ко мне, когда я стала лучше себя чувствовать, он не изменился ко мне; по-видимому, я ему нравилась; не могу сказать, чтобы он мне нравился или не нравился; я умела только повиноваться. Дело матери было выдать меня замуж. Но по правде, я думаю, что русская корона больше мне нравилась, нежели его особа».

21 апреля 1744 года Фике исполнилось пятнадцать лет. На следующий день она начала готовиться к принятию православия. Фике была лютеранкой. Отправляя дочь в Россию, отец заклинал ее не менять веру. Однако в Петербурге на это смотрели иначе. Елизавета считала, что невеста наследника может исповедовать только греческую веру. А Фике уже мечтала о русской короне, поэтому она уговорила себя, что различия догматов лютеран и православных совсем ничтожны. Различия существуют только во внешнем богослужении, а это уже сущая мелочь. В вопросах веры ее наставлял архимандрит Тодоровский, русский язык ей преподавал Ададуров. Фике была, как всегда, прилежна.

28 июня 1744 года Софья Августа Фредерика, принцесса Ангальт-Цербсткая, приняла православие, получив при крещении имя Екатерина Алексеевна. При крещении она очаровала Елизавету. Недаром Фике учила русский язык днем и ночь, а догмат веры, как скворец, бездумно выучила наизусть, чтобы ясным чистым голосом прочитать без запинки.

На следующий день в Успенском соборе произошло обручение молодых. Обряд происходил в торжественной обстановке в присутствии Синода и Сената – дело государственное! Ее императорское высочество, великую княгиню Екатерину Алексеевну – так теперь будут именовать принцессу из Цербста – осыпали подарками. Здесь были и украшения с брильянтами, и просто деньги, на одни карманные расходы Екатерина получила 30 тысяч. Иоганна была в восторге. Свадьба должна была состояться через год.

Наследник Петр Федорович

Теперь о будущем супруге. Родился Петр Федорович (Карл Ульрих) 10 февраля 1728 года в Киле, столице Голштинии. Отцом его был племянник Карла XII, матерью – старшая дочь Петра I Анна, поэтому, как мы уже говорили, мальчик имел права как на шведский, так и на русский трон. Формально он имел также все права на Голштинию. Мальчик рос сиротой, потеряв в три месяца мать и в одиннадцать лет отца. Брак Анны и Голштинского принца Карла Фридриха был политическим. Венчание произошло уже после смерти Петра I в 1725 году. Екатерина II утверждала, что Анна умерла от чахотки. По другим сведениям она простудилась, глядя на фейерверк из открытого окна своего дворца. Анна была любимицей отца и умницей, жаль, что умерла рано. Ей было девятнадцать лет.

Детство Петра Федоровича было тяжелым. Отцу, пока был жив, было совершенно наплевать на сына, а воспитатель обер-гофмаршал Брюмер был почти чудовище – жестокий, необразованный и грубый человек. Можно сказать, что он истязал мальчика, иногда даже морил голодом. Вот одна из его фраз-страшилок: «Я вас так велю сечь, что собаки кровь лизать будут; как бы я был рад, если бы Вы сейчас же подохли». В те времена отношение к детям вообще было жестоким, и для царских отпрысков не делали исключения. Николая I, например, тоже секли почем зря, а матушка Мария Федоровна вполне это одобряла.

Учили юного принца из рук вон плохо, да он и не желал учиться. При этом болезненный, хилый мальчик был истинный Романов, он обожал военную форму, муштру, экзерциции и игру в солдатики.

Вначале Петра готовили к шведской короне, то есть прививали отрицательное отношение к России, исконной противнице Швеции. Но Петр был одинаково равнодушен и к Швеции, и к России. На всю жизнь он сохранил любовь к родине – уютной и чистенькой Голштинии. Он и Россией потом пытался править как удельным княжеством – это и было его главной бедой.

Везли в Россию мальчика тайно. Елизавета торопилась и боялась, что на будущего наследника нападут в дороге и увезут в неизвестном направлении. Но все обошлось. В сопровождении барона Николая Федоровича Корфа и обер-гофмаршала Брюмера 5 февраля 1742 года он прибыл в Петербург. Был отслужен благодарственный молебен. На мальчика тут же возложили знак отличия – Андреевскую ленту с брильянтовой звездой.

Сразу по приезде Петру определили воспитателя – профессора «элоквенции (красноречия) и поэзии» Якова Яковлевича Штелина. Воспитатель обнаружил в наследнике полное отсутствие знаний, страсть ко всему военному и очень хорошую память. Обучение происходило странным образом. Штелин во всем потакал своему воспитаннику. Если тот не мог усидеть на месте, профессор ходил с ним рядом и вел отвлеченный разговор. Штелин не видел смысла в систематическом, последовательном обучении, а для усвоения знаний прибегал к картинкам. Вот выдержки из его отчета Елизавете: «Стараясь извлечь пользу из каждого случая, например, … при кукольных машинах объяснен механизм и все уловки фокусников; при пожаре показаны все орудия и их композиции…» и т д. Историю государств он учил с помощью изображения государей на монетах. Петр смотрел, слушал, но по-настоящему его интересовала только игра в солдатики. Мальчик и не тянулся к образованию. Любимым его чтением были разбойничьи романы, чтение сродни нашим плохим детективам. Как пишут историки, он был человек мелочный, обидчивый, упрямый, легкомысленный, но не злой.

Русский язык Петр освоил с грехом пополам, но не любил его, предпочитал изъясняться по-немецки и по-французски. Он знал и любил музыку и живопись, но ненавидел обязательные занятия танцами. Усвоение догматов православия давалось ему с трудом. Многие современники утверждали, что в душе Петр так и остался лютеранином. Обряд крещения состоялся 7 ноября 1742 года. Петр держался достойно. Елизавета была очень всем растрогана. Поначалу она любила племянника.

После обручения осенью 1744 года великий князь Петр Федорович с невестой посетил Киев. Это свадебное путешествие ему дорого обошлось. Вначале что-то случилось с желудком, потом корь, а напоследок страшнейшая болезнь XVIII века – оспа. Он остался жив – вылечили, но оспа на всю жизнь изуродовала его лицо. Екатерина пишет, что не узнала его после болезни: «…все черты лица огрубели, лицо все еще было распухшее и несомненно было видно, что он останется с очень заметными следами оспы».

После свадьбы

Венчание молодых произошло в Петербурге в августе 1745 года и было очень пышным. Весь церемониал был расписан загодя. Указ императрицы, выпущенный за полгода до назначенной даты, повелевал двору, а также вельможам первых четырех классов и их женам, обновить свой туалет и транспорт, то бишь, кареты. Указ учел даже слуг, даже гайдуков на запятках, которых тоже следовало обрядить во все новое.

Праздник продолжался десять дней. Н.И. Павленко пишет: «В пять часов утра в пятницу 21 августа 1745 года пушечные выстрелы из крепостей и с кораблей, специально введенных в Неву, дали сигнал для сбора войск, построенных шпалерами от Зимнего дворца до Казанского собора, где должно было происходить венчание». Праздник завершился плаваньем по Неве знаменитого ботика Петра Великого, Елизавета очень чтила своего отца.

Екатерина с упоением пишет о венчании и празднике, который ему сопутствовал. «На другой день после свадьбы, приняв ото всех поздравления в Зимнем дворце, мы поехали обедать к императрице в Летний дворец. Поутру она мне привезла целую подушку, сплошь покрытую чудным изумрудным убором и послала сапфировый убор великому князю для подарка мне; вечером был бал в Зимнем дворце». А вот кадрили в разноцветных домино на маскараде: «Первая кадриль была великого князя в розовом с серебром; вторая в белом с золотом была моя, третья – моей матери, в бледно-голубом; четвертая, в желтом с серебром, моего дяди, принца епископа Любекского». А уж сколько было съедено, выпито! Но праздники кончаются, и начинается жизнь.

28 сентября, то есть спустя месяц после свадьбы дочери, Иоганна, принцесса Цербстская была выслана из Петербурга. Вот предыстория этого события. Еще в мае 1744 года Елизавета устроила Иоганне разнос. Этому предшествовала высылка из России французского посла Шетарди. Ах, если бы не дипломатическая переписка, что бы мы знали об истории Европы (и не только Европы)? Шетарди склонял императрицу к союзу с Францией. Она упрямилась, потому что этому союзу препятствовал вице-канцлер Бестужев. Доведенный до отчаяния Шетарди в своих дипломатических отчетах домой крыл Елизавету почем зря: ленива, неспособна к делам, на уме только удовольствия и т. д. Чтоб подкрепить свои сведения, Шетарди описывал свои беседы с Иоганной. Принцесса Цербстская тоже позволяла себе осуждать Елизавету.

Как известно, Бестужев завел в своем министерстве Черный кабинет – отдел в котором расшифровывали и перлюстрировали всю дипломатическую почту. Письма Шетарди были представлены Елизавете. Разразился скандал. Французского дипломата выдворили из России в 24 часа. Иоганна избежала этой участи только потому, что нужна была на свадьбе дочери.

Происшедшее ничему не научило Иоганну. По приезде в Россию Иоганне Ангальт Церстской было 33 года. Из очень, мягко говоря, скромного, дома она попала в оглушительное богатство русского двора и совершенно потеряла голову. Нельзя сказать, чтобы Иоганна была хороша собой, но она умела нравиться. Наконец она дорвалась до почестей, славы, а пятнадцатилетняя дочь, гусенок с длинной шеей, только некая помеха на пути к славе. Мать жила широко, делала долги, не пропускала ни одного бала (Бестужев в насмешку прозвал ее королевой-матерью), но при этом не забывала наставления и советы Фридриха II. Цербстская принцесса вела активную переписку и беззастенчиво вмешивалась в политические дела России. Брюмер был ее верным помощником. Вся ее переписка была в руках Бестужева. Наконец, «чаша терпения» Елизаветы переполнилась. Вслед за Иоганной из Росси был выслан и Брюмер.

На прощанье Елизавета подарила Иоганне 50 000 рублей и два сундука с китайскими шалями и разными материями, свиту ее также щедро одарили. На последней встрече с императрицей Иоганна упала перед ней на колени, прося прощения. Елизавета сказала, мол, раньше надо было быть такой смиренной.

После отъезда Иоганны выяснилось, что подаренные императрицей деньги никак не покрывают сделанной «королевой-матерью» долгов, их было в полтора раза больше. Екатерина пишет: «Чтобы вывести мать из затруднения, я взяла на себя эти долги, сделанные в России». А потом она их платила и платила, зачастую отказывая себе во многом.

Молодожены

А что молодые? Их отношения вошли в новую фазу. Главной задачей Екатерины в этот момент было родить сына, продлить линию – то есть дать государству следующего наследника трона русского. А вот это как раз и не получалось. Екатерина писала в своих «Записках»: «Я очень бы любила своего супруга, если бы он только хотел или мог быть любимым». И еще она пишет: «Никогда умы не были менее сходны, нежели наши: не было ничего общего между нашими вкусами, и наш образ мыслей и наши взгляды на вещи были до того различны, что мы никогда ни в чем не были согласны, если бы я часто не прибегала к уступчивости, чтобы его не задевать прямо».

Понятно, отношения с мужем были очень неровные. А любовь, как же любовь? Любовь у молодых не случилась, но первое время была доверительность. Всю их совместную жизнь Петр бегал к жене советоваться и по пустякам, и по серьезным делам. Со временем доверительность не только исчезла, но превратилась в откровенную ненависть. Екатерина во всем винит мужа, но отношения между супругами всегда формируются двумя.

Великий князь очень обижал жену тем, что был влюблен, казалось, во всех женщин, кроме нее. До замужества он обожал юную Лопухину, о чем прямо говорил невесте, прибавляя, что, конечно, женился бы на Лопухиной, но тетушка, то есть императрица, против. После свадьбы его возлюбленной стала фрейлина императрицы Карр. Видимо, он считал, что их родственный брак – чистая формальность, и он волен в выборе женщин. Правда эта внебрачная любовь не шла дальше флирта и поцелуев.

Вот письмо Петра к жене от 1746 года: «Мадам, прошу вас больше не беспокоиться спать со мной, так как теперь не время меня обманывать. Постель покажется слишком узкой после двухнедельной разлуки с вами.

Сегодня после полудня Ваш несчастный муж, которого вы не удостаиваете этим именем».

Обидела его чем-то супруга, вот он и написал писульку, но ведь документ! Но и при таких отношениях супругов иногда появляются дети, но время шло, а у великой княгини не было никаких признаков беременности.

Но молодую пару мало огорчало отсутствие ребенка. Каждый был занят своим делом. Петр пил и весьма неумеренно, опять же по-детски играл в солдатиков и марионеток. Он разыгрывал великие баталии в своих покоях, на столе и на полу воевали солдатики из дерева, свинца, крахмала и воска. Они занимали его комнату целиком. «Он прибил узкие латунные полоски вдоль столов; к этим латунным полоскам были привязаны веревочки и, когда их дергали, латунные полоски производили шум, который, по его мнению, воспроизводил ружейные залпы. Он очень аккуратно праздновал придворные торжества, заставляя эти войска производить ружейные залпы; кроме того, каждый день сменялись караулы, то есть с каждого стола снимали трех солдатиков, которые должны были стоять на часах».

Екатерину он несказанно раздражал. С женой он общался, донимая ее пустыми разговорами, мечтая построить рядом со своей дачей «Дом для отдыха и удовольствий», который почему-то должен был напоминать обликом капуцинский монастырь. Но пока была сооружена крепость в Ораниенбауме, где по свидетельству Штелина, «в первый раз высказалась страсть к военному его высочества устройству роты из придворных кавалеров и прочих окружающих великого князя».

Петр обожал охоту, поэтому держал рядом со своими покоями собачью свору. Из-за вечного лая под окнами Екатерина не могла спать. Другой мукой была игра на скрипке. Петр преклонялся перед императором Фридрихом, который, как известно, был меломаном. Плохо или хорошо играл супруг, мы проверить не можем. У Екатерины было особое устройство уха, она любую музыку воспринимала как скрип. Бывает… Но пощади жену, «не пиликай» на скрипке!

Но все это можно пережить. У Екатерины был легкий характер, она приобрела свой круг друзей, у нее были поклонники. При дворе устраивались балы и маскарады, а она любила танцевать. Еще существовала охота и загородные прогулки. Великая княгиня обожала верховую езду. Оторвавшись от общей компании, она садилась прямо в юбке в мужское седло и мчалась, куда глаза глядят. За этот способ верховой езды императрица не раз делала ей выговор. В те времена считалось, что езда по-мужски мешает деторождению. Екатерина не обращала на эти попреки внимания. В этом ли дело? Главное, закрепиться при дворе, найти себе доброжелателей и союзников. Она хотела быть русской и взяла себе за правило вести себя так, чтобы всем нравиться. В разговорах с важными старухами, болтливыми стариками, важными дамами, часто ей совершенно неинтересными, она неизменно была любезна, приветлива, внимательна, что не помешало ей потом написать: при дворе Елизаветы «все сердечно друг друга ненавидели».

Пункты вице-канцлера Бестужева

Поводом для назначения к молодой чете соглядатаев – жены и мужа Чоглоковых – было событие незначительное, но достаточно скандальное. Покои Петра соседствовали со скромной комнатой, в которой государыня часто обедала с самыми близкими доверенными людьми. Ими могли быть и горничные, и певчие из церкви. Дверь между покоями князя и этой комнатой была забита. Екатерина пишет: «Великому князю пришла фантазия посмотреть, что происходит в этой комнате; он просверлил дырки в двери, отделяющей комнату от этой…» Просверлил дырки и увидел тетушку Елизавету Петровну за чаепитием с графом Алексеем Разумовским. Граф был в шлафроке, то есть совсем по-семейному. «…но ему не довольно было самому глядеть в эти дырки; он хотел, чтобы все его окружение насладилась этим зрелищем», – пишет далее Екатерина. У нее самой хватило ума отказаться от этой забавы, она и мужа предупредила, что это опасная игра.

Узнав о проделке племянника, Екатерина пришла в ярость. Здесь и Бестужев подоспел со своими советами. Молодую пару надо образумить, пора кончать ребячество. За ними надо установить неусыпный надзор и разработать пункты-инструкцию, как «вести себя должно». Иначе трон русский не получит наследника! Елизавета приняла совет вице-канцлера.

Где-то через девять месяцев после свадьбы Елизавета подписала сочиненную Бестужевым бумагу, по которой в штат молодоженам назначали «двух достойных особ», гофмейстера и гофмейстерину, то есть двух надзирателей. Достойные особы должны были отслеживать каждый шаг молодых и исправлять их поведение. В наставницы Екатерине императрица выбрала свою любимицу статс-даму Марию Чоглокову. Наставником к великому князю вначале назначили князя Репнина, но поскольку он по мягкости характера попустительствовал Петру, то получил отставку. Его место занял супруг Марии – гофмаршал Чоглоков. Марии было 24 года, но она уже имела двух детей и ждала третьего. Это ли не показатель высокой нравственности?

В «пунктах» Бестужева все было расписано очень подробно. Петра Федоровича обвиняли в легкомыслии, в грубых привычках (нельзя прилюдно лить воду из стакана на голову слугам), в нетактичных разговорах, в устройстве театра марионеток в своей комнате и так далее. Наследнику надлежало вести себя так, чтобы приобрести любовь и уважение нации, которой ему предстоит управлять. Он должен соблюдать благоговение и благолепие при церковной службе, быть почтительным с духовными лицами. В церкви Петра часто вел себя безобразно, разговаривал, смеялся и передразнивал священников и молящихся. В нем умер талантливый актер, передразнивая людей, он так ловко копировал их походку и повадки, что выходило очень смешно. Отдельный пункт инструкций был посвящен хилому здоровью наследника, ему надлежало слушаться врачей, правильно питаться, не пить чрез меры и т. д. Особое внимание было уделено забавам великого князя: романы не читать, игру на скрипке пресечь, солдатиков выкинуть.

Претензии к Екатерине были более строгими. Они включали три пункта: небрежное отношение к православию, запретное вмешательство в голштинские дела, а также чрезвычайную фамильярность с молодыми вельможами, посещающими двор, с камер-юнкерами, что еще хуже, с пажами и даже с лакеями.

Что тут правда, а что ложь – неизвестно. Да, у Екатерины были дружеские отношения с братьями Чернышевыми. Эти трое блестящих молодых людей пользовались особым расположением Петра, а молодой двор на то и молодой, что там хотелось веселиться. Для обеспечения появления наследника, указывал Бестужев в своем документе, «великой княгине должно быть прилежно применяться более покорно, чем прежде, со вкусами мужа, казаться услужливой, приятной, влюбленной, пылкой даже в случае надобности, употреблять, наконец, все свои посильные средства, чтобы добиться нежности своего супруга и выполнить свой долг». Унизительные пункты, что и говорить!

От великой княгини удалили всех близких ей людей, даже слуг поменяли. Кроме того, ей запретили любую переписку, в ее комнате вообще не было письменных принадлежностей. Теперь письма «дочери к матери» писались в Иностранной коллегии, Екатерине оставалось только поставить свою подпись. Правда, со временем Екатерине удалось переслать матери несколько писем с помощью мальтийского рыцаря Сакромозо, личности загадочной и темной.

Вокруг Екатерины образовалась пустота. И чем она теперь заполняла свой досуг? Чтением. Это были уже не пустые романы, а серьезные книги, которые ей поставляли из Академической библиотеки. В первый свой год проживания в Петербурге она получила ценный совет от графа Гюлленборга, который прибыл в Россию со шведским посольством. Граф по достоинству оценил способности и ум юной принцессы, который он назвал философским. Он сказал: «Каким образом ваша душа поддается расслабляющему влиянию двора, полного роскоши и удовольствия? Обратитесь снова к врожденному складу вашего ума. Ваш гений рожден для великих порывов». Эти слова Екатерина записала по памяти уже зрелой женщиной, может быть, граф говорил менее пышно, но не в этом дело. Он дал ей список книг, и Екатерина принялась за чтение. Это были «Жизнь Цицерона», «Жизнь знаменитый мужей» Плутарха, «Причины величия и упадка Римской республики», затем последовали Руссо и Монтескье. Вначале она очень скучала над «величием и упадком», но потом весьма пристрастилась к умным авторам. Кто бы мог предположить, что работы Монтескье станут ее настольными книгами? Потом был Вольтер, «Всеобщая история Германии» Барра, «Письма мадам де Севиньи», оказавшие на Екатерину огромное влияние, но была и особенная литература, будившая ее женское сознание, а вернее сказать – инстинкты. Скажем, «Дафнис и Хлоя», полная простодушных любовных сцен. Или История Иоанны II, королевы неаполитанской, красавицы и распутницы. Как пишет автор, сия Иоанна многих услаждала своим телом, но как можно порицать за этот порок королеву и красавицу? Она – солнце, а солнце можно только боготворить.

Весь двор и иностранные послы внимательно следили за жизнью молодого двора. Де Шампо доносит в Париж: «Великий князь, не подозревая этого, был не способен иметь детей от препятствия, устраняемого у восточных народов обрезанием, но которое он считал неизлечимым. Великая княгиня, которой он опротивел, и не чувствующая еще потребности иметь наследника, не очень огорчалась этим злоключением». Все это выяснилось позднее, и физический недостаток Петра путем операции был устранен, но пока во всем винили Екатерину. Не умеет склонить мужа к любви, своенравна, а может быть, и неплодна.

Рождение сына

Екатерина родила наследника на девятый год после брака. Случилось это 20 сентября 1754 года. Кажется, есть ли большая радость для матери, чем рождение сына? Ан нет. Младенца спеленали, присутствующая при этом императрица Елизавета послала за духовником. Мальчика нарекли Павлом, после чего сразу унесли в покои императрицы. Екатерина выполнила свою миссию, и о ней забыли, то есть буквально: бросили в одиночестве на родильной пастели без чьей либо помощи, ни врача, ни акушерки не было рядом. Она лежала около двери, из окон, которые плохо затворялись, отчаянно дуло, по комнате гулял сквозняк. Было больно, холодно, очень хотелось пить. Но некому было подать воды. Супруг на радостях пил с друзьями отнюдь не воду. Держава тоже ликовала.

Екатерина заболела, почти два месяца не вставала с постели. Она была обижена, унижена, раздавлена душевно и физически. Павла потом назовут в Европе русским Гамлетом. У нас говорят: родила мать сыночка, да не облизала. Где же его облизать, если Екатерина увидела сына через шесть недель после рождения в день «обряда очищения». Принесли, дали подержать на руках и опять унесли. Младенец принадлежал не матери, а державе. Здесь все идет в копилку последующих отношений между матерью и сыном. Павел никогда не любил матери, со временем он ее возненавидел. Она отвечала ему тем же.

На шестой день Павла крестили. После обряда императрица сама пришла к Екатерине и принесла на золотом блюде указ Кабинету выдать роженице сто тысяч рублей и ларчик с драгоценностями, которые Екатерина нашла очень скромными. «Там было очень бедное маленькое ожерелье с серьгами и двумя жалкими перстнями, которые мне совестно было бы подарить моим камерфрау». Деньги, правда, были очень кстати, великая княгиня была вся в долгах. Вскоре Петр узнал о подарке и закатил сцену. Почему Екатерине подарили деньги, а ему нет!? В конце концов, он тоже имеет отношение к рождению наследника! Императрица устранила оплошность. Как ни худа была казна, она распорядилась наградить и Петра. Но денег не было. Черкасов, секретарь Кабинета, явился к Екатерине с просьбой отказаться от подаренных ей ста тысяч. Потом как-то обошлось, деньги нашли.

Как только появился наследник, весь русский двор, а также иностранные дворы, принялись гадать – кто отец? Спор этот не разрешился до сих пор. Не хочется уподобляться желтой пресс и копаться в интимной жизни людей, но интимная жизнь Петра и Екатерины относиться к разряду важных государственных тайн. А как же? Если отец Павла не великий князь Петр, а некто другой, то, стало быть, вся последующая царская семья уже не Романовы. И что вы думаете? Даже портреты сличали, чтобы найти у Павла и возможных претендентов на отцовство общие черты в облике.

Иные утверждали, что Павел явно похож на Петра Федоровича. Это чем же похож? Да такого курносого, как Павел Петрович, во всем русском государстве нет (к слову сказать, курносый нос у Павла от травмы, в детстве он неудачно упал). Даже такой серьезный историк как Эйдельман, опубликовал в «Новом мире» крайне спорную работу, по сути дела пересказав старую сплетню, подновленную догадками и новыми сомнительными документами. В статье высказывалась версия, что Павел вообще не сын Екатерины, де, «Записки» ее в этой части – чистая фальсификация, потому что рожденный ею младенец умер в ту же ночь. Далее совсем фантастично. Понимая, что страна может лишиться наследника, Тайная канцелярия (а кто же еще, по тем временам это было их КГБ) взяла младенца в чухонской деревне, расположенной под Петербургом. Младенца забрали, а жителей деревни во избежание распространения тайны в ту же ночь отправили прямиком в Сибирь. Сплетен в те времена ходило множество. Говорили также, что Павел на самом деле сын Елизаветы, которая «подсунула» его в государственных интересах Екатерине. И чему удивляться? Мы и сейчас еще спорим, например, убил ли Сталин свою жену Аллилуеву, или она сама застрелилась. А как рассмотреть события через завесы в триста с гаком лет?

Вернемся к реальности. Отмотаем кадры назад и познакомимся с главным претендентом на роль отца – камергером великокняжеского двора Сергеем Салтыковым. Он принадлежал к одной из самых старых и знатных семей России. Отец – генерал-адъютант русской армии, мать – урожденная Голицына. Она была красавицей, видно, Сергей пошел в нее.

Знакомство Екатерины и Сергея Салтыкова состоялось в 1752 году. Ему было 26 лет. Уже два года он был женат на Матрене Балк – фрейлине императрицы, женился по любви. Великая княгиня и Салтыков встретились в доме у Чоглоковых. Госпожа Чоглокова была как всегда беременна и очень скучала. Два приятеля, молодых повесы – Лев Нарышкин и Сергей Салтыков – часто приходили в дом, чтобы развлечь хозяйку. Собиралась веселая компания, зоркий наблюдатель Чоглоков следил за поведением великой княгини.

Прошла весна и половина лета. Они виделись каждый день. Екатерина: «К несчастью, я продолжала его слушать; он был прекрасен, как день, и, конечно, никто не мог с ним сравниться ни при большом дворе, ни тем более при нашем. У него не было недостатка ни в уме, ни в том складе познаний, манер и приемов, какой дают большой свет и особенно двор. Ему было двадцать шесть лет; вообще и по рождению, и по многим другим качествам это был кавалер выдающийся; свои недостатки он умел скрывать: самым большим из них были склонность к интриге и отсутствие строгих правил; но они тогда еще не развернулись на моих глазах».

Ей было тогда 23 года, она ждала любви и получила ее. Слухи о частых свиданиях Екатерины и Салтыкова достигли ушей императрицы. Она выбранила Чоглоковых, а Сергею Салтыкову велено было уехать в свое именье. Он вернулся ко двору только в феврале 1753 года.

Молодой двор жил тогда очень весело. К тому времени вокруг Екатерины образовался свой интимный кружок, все постоянно ходили друг к другу в гости, пели, танцевали, проказничали. Петр веселился отдельно, в своем кругу. Салтыков был принят с распростертыми объятьями, но наученный горьким опытом он держался теперь сдержаннее. Он стал «невнимательным, подчас фатоватым, надменным и рассеянным», пишет Екатерина, и неизвестно, чем бы кончились отношения этой пары, если бы в интимную жизнь не вмешалось государство в лице Бестужева. Это был враг Екатерины, и тем удивительнее ей было узнать о разговоре, который состоялся между канцлером и Салтыковым, в котором канцлер дал понять, что будет смотреть сквозь пальцы на его отношения с великой княгиней.

Со своей стороны Чоглокова тоже поговорила с Екатериной, и разговор этот был вполне откровенным. Стране нужен наследник! «Вы увидите, как я люблю свое отечество и насколько я искренна; я не сомневаюсь, чтобы вы кому-нибудь отдали предпочтение: представлю вам выбор между Сергеем Салтыковым и Львом Нарышкиным. Если не ошибаюсь, то ваш избранник последний». Хорошо же Екатерина задурила Чоглоковой голову, если она выбрала на роль отца Нарышкина. Далее Екатерина пишет: «На это я воскликнула: «Нет, нет, отнюдь нет». Тогда она мне сказала: «Ну, если это не он, так другой наверно». На это я не возразила ни слова. И она продолжала: «Вы увидите, что помехой вам буду не я».

Этот разговор происходил уже в Москве, куда переехал двор. Елизавета жила в своем дворце в Покровском, а Екатерина с великим князем, кавалерами и фрейлинами мотались по разным домам. В «Записках» Екатерина жалуется на фантастическое неудобство: тесно, грязно, сквозняки, насекомые, мыши, и еще пожары, которым не было конца в этом 1753 году. Наконец в подаренных Петру Люберцах срубили новый дом.

После долгой болезни умер Чоглоков, и на его место для наблюдения за великим князем был назначен Александр Иванович Шувалов, глава тайной канцелярии. Вот так-то! Присматривать за Екатериной определили графиню Румянцеву, которая ненавидела Салтыкова. Меж тем наступил 1754 год. Двор вернулся в Петербург, Екатерина была беременна. Ее поместили в покои, расположенные рядом с апартаментами императрицы, поэтому Екатерина не только не виделась с Салтыковым, она вообще была лишена какого-либо общества. Время родов приближалось.

20 сентября, как уже говорилось, Екатерина благополучно разрешилась от бремени. В честь праздника рождения наследника был устроен грандиозный фейерверк. «Россия, – пишет газета «Ведомости», была представлена на коленях перед жертвенником с надписью внизу: «Единого еще желаю». Потом явилось с высоты на легком облаке, великим сиянием окруженное, божие провидение с новорожденным принцем на пурпуровой бархатной подушке с надписью: «Тако исполнилось твое желание».

Теперь мы переходим к особо деликатной теме, черпая информацию уже не из «Записок» Екатерины, а у некого Шампо, в 1752 году он был французским резидентом в Гамбурге. В одном из своих дипломатических посланий Шампо очень уверенно и, пожалуй, развязно (впрочем, это вполне в духе эпохи) описывает следующие события. В Петербурге был бал, там присутствовал весь двор. Лучше дать слово самому Шампо: «Императрица, проходя мимо Нарышкиной (бывшей тогда беременной), разговаривающей с Салтыковым, сказала ей, что не мешало бы той поделиться немного своей добродетелью с великой княгиней. Нарышкина ответила, что это было бы не так неудобоисполнимо, и если бы государыня пожелала дать ей и Салтыкову разрешение действовать в этом направлении, то она осмеливается уверить ее в ожидаемом успехе. Императрица спросила пояснений. Тогда Нарышкина осведомила ее о состоянии великого князя и о средстве, которым можно было бы помочь в этом. Она прибавила, что Салтыков, пользовавшийся у нее доверием, мог бы склонить великого князя к этому. Императрица не только согласилась, но дала даже понять, что этим они окажут ей большую услугу».

Дальше все пошло как по маслу. Салтыков уговорил великого князя на операцию. Он уверял, что этого требуют интересы государства, но не забыл сказать о величайших удовольствиях, которые получит Петр в результате этой операции. Салтыков устроил ужин, позвал туда фавориток великого князя, дабы они тоже уговорили Петра решиться. Тут вошел хирург – «и в минуту операция была сделана».

Дальше – больше. Недоброжелатели уверили императрицу, что сцена с операцией придумана Салтыковым для отвода глаз. Шампо уверенно пишет об интриге при русском дворе, де, Елизавета не раз меняла свое мнение на этот счет, но потом уверилась, что отец Павла все-таки Петр Федорович.

Но вернемся в 1754 год. В своих «Записках» об отцовстве наследника Екатерина пишет так уклончиво и туманно, что совершенно нельзя угадать истину. После родов она очень скучала по Салтыкову, но, судя по всему, они не виделись. На обряде «очищения» Екатерина узнала, что Сергей Салтыков отослан в Швецию, дабы сообщить там о рождении наследника русского трона.

Но… есть очень серьезное «но» в пользу отцовства Петра Федоровича. Во-первых, он всегда считал Павла своим сыном, а, значит, он имел к этому основание. Второе «но» – Павел никогда не сомневался, что его отцом был именно Петр. И третье «но» – самое главное. Екатерина писала «Записки» в течение всей своей жизни, при этом несколько раз переписывала их, принималась писать заново. Писала она очень откровенно. В каких-то мелочах варианты «Записок» расходятся, но в одном она всегда точна и последовательна, в утверждении, что ее муж – полное ничтожество. Отцовство Павла также тщательно скрыто. А потому смело можно предположить, что пером Екатерины двигало желание оправдаться за незаконно занятый трон, а также показать потомкам, что наследник имел еще меньше прав на русский престол, чем она сама.

Станислав Понятовский

В июне 1755 года на смену английскому послу Гюю Диккенсу в Петербург приехал Генбюри Вильямс, служивший прежде при польско-саксонском дворе. Англия рассчитывала в случае ее разрыва с Францией на содействие русской армии, для чего надобно было обновить договор с Россией, подписанный еще в 1747 году.

На этом периоде жизни Екатерины надо остановиться подробнее, потому что он сыграл очень важную роль в ее судьбе. Великая княгиня выполнила свою главную задачу – дала России наследника. После этого она отошла на второй план, надзор за ней и великим князем был снят. Екатерина все равно была стеснена в своих поступках, но это была уже дань этикету, а не полицейской слежке. Елизавета старела, болела, а Екатерина постепенно набирала силу. Так возник молодой двор, явление уникальное, он существовал параллельно двору императрицы шесть лет и был для Екатерины трамплином в будущее.

Английский посол ничего не добился от Елизаветы, политика ее интересовала постольку-поскольку, у Бестужева были свои виды. Вот тогда-то Вильямс и обратил внимание на молодой двор и главную персону этого двора – Екатерину. Дипломат знал во всех подробностях увлечения Екатерины и Чернышевым, и Сергеем Салтыковым и решил использовать эту слабость великой княгини в своих целях.

В свите Вильямса находился молодой польский граф Станислав Понятовский. Звание его – «кавалер посольства» – не предполагало какой-либо политической работы. Задача «кавалеров» была придать значимость и блеск английскому посольству. С последней задачей Понятовский справился отлично. Он бы хорош собой, в свои 22 года успел попутешествовать и посмотреть мир, светскую выучку проходил в Париже, он был хорошо по тому времени образован, при этом изящен, доброжелателен и скромен. Романтический герой, иными словами. Отец его начал карьеру в армии, примкнул к Карлу XII и воевал против Петра. Но все кончилось с Полтавской битвой. Правда, и дальнейшая карьера отца Понятовского была успешной, он получил чин генерала, со временем стал старостой Кракова и очень выгодно женился. Взяв жену из рода Чарторыйских, он сразу попал в число наиболее уважаемых семей Польши. Михайла Чарторыйский был канцлером Речи Посполитой.

Что бы делали многочисленные бытописатели Екатерины, не веди она дневников и не напиши в свое время «Записок»! Из них мы знаем, что впервые Екатерина увидела молодого человека на балу в Ораниенбауме, где праздновали Петров день. Туда же были приглашены иностранные послы. Как известно, многие политические вопросы у нас решаются в бане, так в XVIII веке для этих целей использовали балы и маскарады.

За ужином соседом Екатерины был Вильямс. Английский посланник был умен, остроумен и образован, в лице молодой великой княгини он нашел великолепную собеседницу. Граф Понятовский не принимал участия в разговоре, но зато танцевал он отлично, чем и привлек внимание Екатерины.

Глядя, как легко он скользит в менуэте, она посетовала, де, трудно представить, что отец такого милого молодого человека принес столько зла России и Петру I. Вильямс деликатно заметил, что это было очень давно, а молодой человек заслуживает ее внимания. Чарторыйские составляют в Польше русскую партию, и дядя Станислава Понятовского поручил ему своего племянника, чтобы он, Вильямс, воспитал его в лучших чувствах к России и сделал из него дипломата. Екатерина: «Я ответила ему, что вообще считаю Россию для иностранцев пробным камнем их достоинств и что тот, кто успевал в России, мог быть уверен в успехе во всей Европе. Это замечание я всегда считала безошибочным, ибо нигде, как в России, нет таких мастеров подмечать слабости, смешные стороны или недостатки иностранца; можно быть уверенным, что ему ничего не спустят, потому что, естественно, всякий русский в глубине души не любит ни одного иностранца». Едкое замечание в устах будущей императрицы.

Понятовский тоже оставил «Записки». В них он охарактеризовал Екатерину в очень пылких выражениях: «Ей было двадцать пять лет; она только что оправилась от своих первых родов и была в той поре красоты, которая называется расцветом каждой женщины, наделенной ею. Брюнетка, она была ослепительной белизны; брови у нее были черные и очень длинные; нос греческий, удивительной красоты руки и ноги, тонкая талия, рост скорей высокий, походка чрезвычайно легкая и в то же время благородная, приятный тембр голоса и смех такой же веселый, как и характер, позволявший ей с одинаковой легкостью переходить от самых шаловливых игр к таблице цифр, не пугавших ее своим содержанием».

Добавлю несколько слов о внешности Екатерины, потом в повествовании просто не будет для этого места. Для женщины и императрицы красота важный козырь на руках. Для Понятовского Екатерина романтическая героиня, красавица и умница. Ему вторит английский дипломат Бекенгем, правда, он более умерен: «Черты ее лица далеко не так тонки, чтобы могли составить то, что считается истинной красотой, но прекрасный цвет лица, красивые и умные глаза, приятно очерченный рот и прекрасные каштановые волосы создают в общем такую наружность, к которой очень немного лет назад мужчина не мог бы отнестись равнодушно».

А вот француз Фавье (уж он-то разбирался в женщинах) пишет: «Никак нельзя сказать, что красота ее ослепительна: довольно длинная, тонкая, но гибкая талия, осанка благородная, но поступь жеманная, не грациозная; грудь узкая, лицо длинное, особенно подбородок; постоянная улыбка на устах, но рот плоский, вдавленный; нос несколько сгорбленный; небольшие глаза, но взгляд живой, приятный; на лице видны следы оспы. Она скорее красива, чем дурна. Но увлечься ей нельзя»

А Понятовский не просто увлекся, он влюбился. Он был влюблен, но очень трусил. Вильямс слегка подтолкнул его, и первый шаг был сделан. Роман развивался бурно, но не о нем здесь речь. Положение в Европе было сложным, назревала война, и Понятовский был вынужден уехать из России. К этому времени у Екатерины и английского дипломата сложились хорошие, доверительные отношения. Словом, он стал посредником в переписке Екатерины и влюбленного поляка. Вначале Екатерина писала письма возлюбленному, а потом как-то сама собой возникла переписка с самим Вильямсом, переписка активнейшая. Уже Семилетняя война началась, Елизавета 1 сентября 1756 года подписала об этом указ, а здесь за четыре месяца с сентября по декабрь 1756 года 150 писем, причем каждое не менее десяти страниц. Это вам не интернет, где пять строчек – и всё ясно. В XVIII веке к почте относились очень серьезно.

По приезде в Россию Вильямс был вполне успешен. Он нашел с Бестужевым общий язык, и через три месяца ему удалось возобновить конвенцию от 1747 года о союзе России и Англии. Бестужев пошел на это, чтобы сдержать агрессора – Пруссию. Фридрих II – захватчик, Наполеон XVIII века, гидра – как называла его Елизавета. И вдруг в Петербурге узнают, что 5 января 1756 года Англия заключает союзный договор с Фридрихом. У Англии и Франции шла война в Америке, и Англии нужен был сильный союзник против Франции. Это было ударом для Бестужева, для Вильямса это был крах. Любым способом Вильямс, как говорят теперь, должен был повысить свои акции. И своими письмами Екатерина помогла ему в этом.

Эта переписка – загадка и подарок истории. Вильямс рано ушел из жизни, все его бумаги перешли к родственникам. Со временем нашелся умный наследник, который понял цену этой переписке и опубликовал ее. Переписка поступила в Государственный архив Александра II в 1864 году и стала секретной. Есть в этой переписке некоторая странность, оба адресата – мужчины, но по почтении скоро обнаруживается, что один из корреспондентов вне всякого сомнения женщина, при этом особа очень высокого ранга. И никаких фамилий, только клички, места действия тоже скрываются под вымышленными названиями, например, Царское село называется Нимфенбург.

Письма английского дипломата – подлинные, письма Екатерины в копиях. Екатерина неоднократно писала, чтобы ее письма были ей возвращены. Вильямс аккуратно это делал, но как истинный дипломат не мог побороть искушения сохранить тексты. Он снимал копии. Правда, от этой переписки сохранилось четыре незначительных письма и самой великой княгини. Екатерина хранила свои письма, но в 1758 году, перед арестом Бестужева и смертельной опасностью, которая нависла и над ее головой, сожгла свои послания к Вильямсу вместе с другими бумагами.

Ну и что, скажете вы, переписывались два человека. Но один был представителем фактически враждебной нам державы, а вторая – супругой наследника трона. Вначале писали об «отсутствующем друге», а потом незаметно переходили на дела русского двора. Екатерина охотно отвечала на все вопросы: какие дипломатические разговоры ведутся, какие решения принимаются, как группируются военные и политические силы. Потом Екатерина увлеклась. Поскольку не со всей политикой русского двора она была согласна, то позволяла себе критику, иногда была слишком откровенна. В это время Елизавета много болела. В письмах Екатерины не только нет сочувствия к государыне, но она позволяет себе такие замечания: «Ох, эта колода! Она просто выводит нас из терпения! Умерла бы поскорей». С давних пор на Руси пересуды о здоровье царствующих особ караются очень жестоко. Хорошо, если ссылка в собственное имение, а не монастырь или Сибирь. Кроме того, в письмах Екатерина подробно, детально, с пунктами намечает план своего поведения в случае смерти Елизаветы и смены власти.

Но болезнь императрицы не была тайной для Европы, да и сообщенные Вильямсу тайны имели малый вес. Что такого особенно ценного могла Екатерина узнать у мужа или у сплетниц при дворе? Кроме того, Бестужев явно догадывался об этой переписке и находил способы донесли до Екатерины «дезу», как теперь говорят, нужную канцлеру информацию, чтобы она написала об этом Вильямсу. В декабре 1756 года Понятовский вернулся в Петербург уже в качестве польского посла. Любовь его с Екатериной продолжалась, что не мешало Екатерине и дальше переписываться с Вильямсом. Отчаянная женщина. Она, нимало не смущаясь, писала Вильямсу, что хочет царствовать, «погибнуть или царствовать» – вот ее девиз. Но для этого необходимо было устранить мужа. Значит ли это, что она уже в 1756 году задумывалась о возможном заговоре в свою пользу? Вопрос без ответа.

Для меня вся эта история не шпионский детектив. Переписка не принесла вреда России, но очень любопытно посмотреть на будущую императрицу с этого угла зрения. Претензий к Вильямсу нет, в дипломатии все средства хороши – такая работа, но то, что великая княгиня стала «пятой колонной», наводит на размышления. Помните эпиграф? «Счастье не так слепо, как его себе представляют. Часто оно бывает следствием длинного ряда мер, верных и точных, не замеченных толпою и предшествующих событию…» и т. д. А что для Екатерины счастье? Конечно, корона русская! Что она получила от дружбы с Вильямсом, от переписки? Опыт, советы… и деньги.

Правда, в XVIII веке было в обычае получать субсидии от иностранных государств, но когда эти субсидии получает жена наследника за крайне сомнительные с точки зрения государства действия, это уже другое. В письме от 9 июня Екатерина попросила через Вильямса денег у английского короля и получила заем в 10 000 фун. стерлингов (у великой княгини было много долгов). В мае 1757 года она пишет Вильямсу: «Устройте, если можно, чтобы мне выдали вперед такую же сумму, какую я получила. И, если возможно, чтобы это было в еще большем секрете, чем в первый раз; нельзя ли это получить так, чтобы здесь никто не знал, что это для меня, что это для вас».

Этих денег она не получила. Вильямс вскоре был отозван из России. Он уехал в Гамбург. Там у него обнаружились признаки душевной болезни. В 1759 году он закончил жизнь самоубийством.

В декабре 1757 года у Екатерины родилась дочь. Ее нарекли Анной в честь покойной матери Петра – Анны Петровны, герцогини Голштинской. Рождение девочки праздновали очень широко. На одном из куртагов за ужином Петр, в подпитии, конечно, позволил себе бестактность, сказав во всеуслышание: «Бог знает, откуда моя жена берет свою беременность, я не слишком-то знаю, мой ли это ребенок и должен ли я принимать его на свой счет». Петр был очень близок к истине, но Екатерина пишет об этом с обидой. Молва приписывала отцовство Анны Понятовскому. Бедная девочка умерла двух лет от роду.

Опасные игры

Начало 1758 года ознаменовалось важным событием – 14-го февраля великий канцлер Бестужев был отставлен от должности и арестован. О его отставке многие годы хлопотала вся Европа, дома тоже старались изо всех сил. Да и Елизавете он поднадоел: характер трудный, строптивый, въедливый. Императрица давно не находила с канцлером общих слов как в делах политических, так и в личных. А здесь подвернулся случай, все как-то вдруг совпало не в пользу канцлера.

Одной из главных претензий к Бестужеву, если рассуждать очень начерно, было «преступное потворство» генералу Апраксину, главе русской армии. 19 августа 1757 года Апраксин, сам того не ожидая, выиграл у Фридриха II битву при Гросс-Егерсдорфе. Пруссаки бежали, путь на Кенигсберг был открыт. Но вместо того, чтобы продолжить наступление и взять Кенигсберг, Апраксин позорно отступил.

В Петербурге поведению Апраксина тут же нашли объяснение. В сентябре Елизавета опасно заболела. Молилась в церкви на день рождения Святой Богородицы, вдруг ей стало плохо – выбежала на улицу и упала на газон бездыханно. Случилось это при огромном стечении народа. Тут же на глазах у всех пустили кровь, но императрица так и не пришла в себя. На носилках ее унесли во дворец.

И в Петербурге, и за границей пошли слухи о предательстве Апраксина. Понятное дело – умрет Елизавета, трон займет Петр Федорович. А он в короле Фридрихе II души не чает. Война тут же кончится, а Апраксину за выигранную битву не поздоровиться. А кто надоумил фельдмаршала на подобное? Конечно, Бестужев, они старые приятели. Кроме того, канцлер из столицы руководил всеми военными действиями. Императрица выздоровела. Начался сыск. Апраксин был арестован, и только внезапная смерть спасла его от суда.

Екатерина узнала об аресте канцлера из записки Понятовского и, по ее словам, «так и остолбенела». Кроме Бестужева, были арестованы Елагин, бывший адъютант графа А. К. Разумовского, Ададуров, когда-то учивший Екатерину русскому языку, а теперь служивший у Бестужева, и ювелир Бернарди. Екатерине было из-за чего волноваться. Она сама пару раз писала Апраксину в армию. Письма были вполне невинные, поздравляла с днем рождения, желала здоровья – что-то вроде этого. Но разве ей по чину общаться с русским фельдмаршалом. Кроме того, у нее самой были личные отношения с Бестужевым. Их неприязнь друг к другу давно канула в лету. Они тесно общались, более того – переписывались.

Письма – это всегда улика. Из-за них Екатерина места себе не находила. На следующий день после ареста Бестужева голштинский министр Штамбке, как обычно докладывая Екатерине о последних событиях в герцогстве, как бы между делом сообщил, что получил от Бестужева записку. В ней канцлер просил передать Екатерине, что успел сжечь все опасные бумаги. Екатерина перевела дух. Мы никогда не узнаем их содержания, но совершенно очевидно, что они могли серьезно скомпрометировать великую княгиню.

На глазах своего камердинера Шкурина она сожгла все свои записки, документы, даже счетоводные книги – «все, что имело вид бумаги». Шкурину она сказала: «Будут спрашивать мои счета, скажешь, что я все сожгла». В огонь пошли и письма, которые могли ее полностью скомпрометировать – ее переписка с английским посланником Вильямсом.

Следствие по делу Бестужева продолжалось, а в апреле и мае этого же года состоялись два очень важных разговора императрицы с Екатериной, решившие дальнейшую судьбу последней. К этому времени поведение и Петра, и Екатерины совершенно вывело Елизавету из себя. Великий князь пил и вообще вел себя непотребно, великая княгиня излишне вольничала, кроме того, вмешивалась в политические дела. Выяснилось, что вопреки запрету, она переписывается с матерью, принцессой Иоганной. Словом, у императрицы накопилось столько претензий к наследнику и его супруге, что она в запальчивости прилюдно сказала – а не выслать ли эту парочку в Европу (так сказать, по месту жительства)? Екатерина знала об этом и восприняла слова Елизаветы как реальную угрозу.

Теперь о великолепной интриге, которую сплела Екатерина и которую с блеском выиграла, право, на ней стоит остановиться. Все началось вполне буднично. Екатерина хотела поехать в театр на русскую комедию. Там она собиралась встретиться с Понятовским. Встреча эта была крайне необходима. В театр по этикету ей полагалось ехать со своими фрейлинами. А Петр не любил русской комедии. Он предпочел в этот вечер провести с этими же фрейлинами дома. Одна из них, Елизавета Воронцова (сестра известной Екатерины Романовны Дашковой) была его любовницей.

Екатерина подробно описывает этот вечер в своих «Записках». Супружеская сцена, «он был в ужасном гневе, кричал, как орел, говоря, что я нахожу удовольствие в том, чтобы нарочно бесить его…». Слово за слово, наконец, Петр запретил давать Екатерине карету. В дело как-то боком вмешался Александр Шувалов (глава Тайной канцелярии, а по совместительству негласный надзиратель за Екатериной). Шувалову Екатерина и отдала письмо, адресованное императрице лично. В нем она описывала свою трудную жизнь, невозможность общения с собственными детьми, ужасные отношения с мужем, добавила, что так больше жить не может, и умоляла отпустить ее на родину: «…я проведу остаток дней у моих родных, молясь Богу за Вас, за великого князя, за детей и за всех тех, кто мне сделал добро или зло…» Шувалов передал письмо по назначению и вскоре сообщил, что «императрица вызовет вас для разговора – ждите».

Императрица не торопилась с разговором, а между тем дала отставку верной дуэнье Екатерины – Владиславовой. Это была «последняя капля». Екатерина дала волю слезам. То есть она плакала и плакала, ее утешали, но не могли утешить. Пришла утешать великую княгиню и ее камер-юнгфер – Шарогородская. Искренне печалясь за Екатерину, Шарогородская предложила помощь: «Мы все боимся, как бы вы не изнемогли от того состояния, в каком мы вас видим; позвольте мне пойти сегодня к моему дяде, духовнику императрицы и вашему; я с ним поговорю и обещаю вам, что он сумеет так поговорить с императрицей, что вы этим будете довольны». Камер-юнгфер выполнила свое обещание. Дядя, он же протоирей Федор Дубенский, посоветовал Екатерине сказаться больной и просить, чтобы ее исповедовали.

Сказана – сделано. Екатерине не нужно было особо притворяться. От слез и горя она уже не держалась на ногах. Играла болезнь она великолепно, приближенные уже опасались за ее жизнь. Этой же ночью пришли доктора. Но Екатерина твердила, что не телу ее нужна помощь, а душе. Духовник, наконец, был позван, и она исповедовалась. Исповедь длилась полтора часа. Екатерина пишет о протоирее Дубянском: «Я нашла его исполненным доброжелательства по отношению ко мне и менее глупым, чем о нем говорили». Он дал дельный совет – в разговоре с Их Величеством настаивайте на том, чтобы вас отослали за границу. Их императорское величество никогда этого не сделает, потому что «…нечем будет оправдать эту отставку в глазах общества».

Духовник дождался пробуждения императрицы и попросил о скорейшем свидании Их величества с Екатериной, потому что «горе и страдание могут ее убить». Разговор с императрицей состоялся ночью (самое деловое время для Елизаветы) и прошел по заранее оговоренному сценарию. Здесь же находился Петр. Разговор был трудным, но кончился к обоюдному согласию. Все подозрения с Екатерины были сняты. О том, что она уедет в Европу, дабы жить в бедности и неустанно молиться, вопрос уже не стоял. О втором разговоре императрицы с Екатериной известно только, что он был вполне доброжелательным.

Хороша «предсмертная исповедь», если ты просчитаешь заранее, в чем надобно каяться, а о чем умолчать, мало того – ты точно знаешь, что содержание исповеди будет подробно пересказано нужному человеку. Главное, что сама Екатерина не видит в этом ничего зазорного и откровенно пишет об этом в своих «Записках». Впрочем, в вопросах веры Екатерина обладала, выражаясь в духе Достоевского «большой широкостью», то есть никогда не была строга. Видно из такого материала и делаются великие правители.

Понятовский вскоре был отозван в Польшу. Ехал на время, уехал навсегда. Он увиделся с Екатериной только через тридцать лет. Но об этом позднее.

Петр III на троне

Императрица Елизавета скончалась 25 декабря 1761 года на пятьдесят втором году жизни. Престол занял Петр III. Ах, как трудно пережила Екатерина это событие! Смена власти в России в XVIII веке была предприятием не только ответственным, но и опасным. Хорошо было в старой доброй Англии: «Король умер. Да здравствует король!» Да и у нас прежде все шло своим чередом. Но уже Петр I занял трон с помощью военных действий, а после его смерти все пошло кувырком. Виной тому был нарушенный им порядок престолонаследия – от отца к сыну, а если нет сына, то старшему из братьев. Но у Петра Великого не было ни брата, ни сына (сына он казнил), а посему теперь трон наследовал тот, кого назначит правящий император.

Далее в «бабий век» всех императриц путем дворцового переворота сажала на трон гвардия. Так было с Екатериной I, с Анной Иоанновной, Анной Леопольдовной, саму Елизавету на престол посадили верные преображенцы, и было совершенно непонятно, как гвардия поведет себя на этот раз. Петр Федорович был законным наследником, но при этом очень непопулярен в армии и дворцовых сферах. А ведь еще жив был Иван Антонович. Он сидел в Шлиссельбургской крепости, но при этом имел такие же права на престол, как и великий князь Петр. Кроме того, могло обнаружиться завещание покойной императрицы. А она очень не жаловала своего племянника. Очень вероятно, что ей могла прийти в голову мысль отдать престол Павлу, лишив родителей права регентства. Ведь уже было такое у Анны Леопольдовны и ее несчастного мужа.

Вот тут-то Екатерина наверняка вспомнила Вильямса и его четырехлетней давности советы на случай смерти императрицы. «Нужно, чтобы великий князь и вы появились тотчас же, но не прежде, чем будет установлена и принесена вас обоим присяга министрами или министром, кого вы допустите до себя. В первые дни никого не принимайте худо, но своих сторонников отличайте. Старайтесь, чтоб на лице вашем не выражалось ничего, кроме полного спокойствия и хладнокровия. Если великий князь Павел здоров, надо бы вам вернуться с ним на руках. Нет вовсе необходимости заботиться о вашей безопасности или о защите вас. Права великого князя ясны, как день – во всей Европе нет более несомненных. … Если окажется завещание и будет не вполне вам подходить, лучше его уничтожить. Не выставляйте никаких других прав, кроме: от крови Петра Великого».

Но все прошло без сучка, без задоринки. Петр III на троне. Выстраивая картину государственного переворота 1762 года, очевидцы поносят Петра III почем зря. И здесь они тоже правы, императора было за что ругать. За свои шесть месяцев он успел наделать массу глупостей. Всё правда, Петр был слабохарактерным человеком, был недалекого ума, но при слабых государях заводятся умные министры. Канцлер Михаил Илларионович Воронцов был умным человеком. При Петре III на первое место выдвинулись в управлении государством два человека – генерал-прокурор Глебов и сенатор Волков.

За шесть месяцев правления Петра III было много сделано. Вначале он упразднил Конференцию и «предоставил себе право мгновенно, основываясь единственно на одностороннем докладе, принимать решения». Этот деспотизм и положил начало новым законам.

Первое дело – массовая реабилитация. Из ссылок были возвращены Бирон, Миних, Лопухины и другие.

29 января был опубликован указ о веротерпимости и равенстве вероисповеданий. Петр III прекратил преследование раскольников, разрешив им жить по своим обычаям и старопечатным книгам. Запрещено было гонение на иноверцев по религиозным мотивам.

12 февраля был объявлен указ о ликвидации Тайной канцелярии. Дела по государственным преступлениям Петр вознамерился проводить сам и метод сочинил: «Надлежит кротостью исследования, а не кровопролитием прямую истину разделять от клеветы и коварства и смотреть, не найдутся ли способы свои милосердием злонравных привести к раскаянию». Мы и сейчас смело может назвать Петра идеалистом, время для «кротости исследовании» и по сию пору еще не пришло. В XXI веке у нас с этим пока плохо.

18 февраля был обнародован манифест о вольности дворянства. Как бы потом ни гордилась Екатерина своей жалованной грамотой дворянству 1785 года, эта грамота целиком вытекала из Манифеста Петра.

Как уж был сочинен этот закон – другое дело. По утверждению князя Щербатова (он, кстати скажу, был дедом Чаадаева), виной тому было неуемное желание Петр III провести ночь с прелестницей, некой К.К. Император побаивался своей главной фаворитки Елизаветы Воронцовой и наказал секретарю Волкову, мол, будет спрашивать, где я провел ночь, скажешь – «в исполнении известного им важного дела в рассуждении благоустройства государства». Государь пошел к своей обожаемой, а Волкова запер в пустой комнате с «дацкой собакой», то есть догом, а также с бумагой и перьями – намарай что хочешь! Волков и «намарал» закон о вольности дворянства. Выдумка или быль – точно не скажем, но Щербатов в своей книге «О повреждении нравов в России» пишет, что узнал «о сим происшествии» со слов самого Волкова.

21 марта вышел указ Сената о секуляризации (отторжения в пользу государства) монастырских и церковных земель. Управление этими землями передавалось в Коллегию экономии. Монастырские земли отдали крестьянам с оброком в один рубль. Был также издан указ о запрете мануфактур покупать крепостных.

О вступлении Екатерины на трон написано множество книг. К ним относится и очень популярный в XVIII веке труд Рюльера под заглавием «Истории и анекдоты революции в России в 1762 году». Слово «анекдот» имело в XVIII веке другой, отличный от нашего смысл. Анекдот – это не придуманный сюжет, а реальная история, которую стоит рассказать. Рюльер был секретарем барона Бретейля, французского посла в Петербурге, в его обязанности входил сбор информации. Говоря нашим языком, он был разведчиком, а текст его – шпионским отчетом, который он со временем обработал и превратил в очень популярную во Франции книгу. Этим сочинением зачитывался не только Париж, но и вся Европа. В России при Екатерине «Истории и анекдоты» были запрещены. Труд Рюльера был опубликован в России только в 1907 году, но перевод книги явно сделан куда раньше: это видно по языку – сочному, выпуклому и точному (самиздат XVIII века). В свое сочинение Рюльер без разбору накидал массу всякой информации – сплетни, догадки, смелые предположения. Догадки эти очень устойчивы. Изучаешь историческую событийную канву и удивляешься – как, например, попал в серьезную историческую литературу слух, что Дашкова была то ли дочерью Никиты Ивановича Панина, то ли его любовницей. Или смелое утверждение, что отцом Екатерины был Бецкий, якобы состоявший в любовниках матушки Иоганны Елизаветы. Или, скажем, из каких документов известно, что Петр III, уже будучи императором, вызвал в Петербург Сергея Салтыкова, намереваясь вырвать у того признание, что Павел его сын? Это, якобы, дало Петру возможность лишить Павла трона. Оказывается, все оттуда, от Рюльера анекдот. Как профессиональный разведчик, он и должен был выслушивать все слухи и заносить их в свой отчет.

Не откажу себе в удовольствии воспользоваться записками Рюльера. Тексты его – изюм в моем пресном повествовании. «Я был свидетелем революции, низложившей с российского престола внука Петра Великого, чтобы возвести на оный чужеземку. Я видел, как сия государыня, убежав тайно из дворца, в тот же день овладела жизнью и царством своего мужа». О Екатерине: «Приятный и благородный стан, гордая поступь, прелестные черты лица и осанка, повелительный взгляд – все возвещало в ней великий характер».

А вот о Петре: «Беспредельная страсть к военной службе не оставляла его всю жизнь; любимое занятие состояло в экзерциции, и чтобы доставить ему удовольствие, не раздражая российских полков, ему предоставили несчастных голштинских солдат, которых он был государем. Его наружность, от природы смешная, делалась таковою еще более в искаженном прусском наряде; штиблеты стягивал он всегда столь крепко, что не мог сгибать колени и принужден был садиться и ходить с вытянутыми ногами. Большая, необыкновенной фигуры шляпа прикрывала малое и злобное лицо». Таков образ человека, объявившего войну русской гвардии.

Пытаясь дать оценку трагической гибели Петра III, историки в один голос говорят, что главным врагом его был он сам. Это совершенная истина. Петр не любил Россию, он был голштинцем с головы до ног: «В шуму праздников и даже в самом коротком обхождении с русскими он явно обнаруживал к ним свое презрение беспрестанными насмешками. Чудное соединение справедливости и закоренелого зла, величия и глупости видимо было при дворе его». Особая голштинская армия, Дашкова про нее говорила: «Сволочи, состоящие из сыновей немецких сапожников», смотрела на русских гвардейцев свысока.

Семилетняя война шла к концу, и Россия ее явно выиграла. 24 апреля 1762 года Петр III заключил мир с Фридрихом II, отказавшись «с рыцарским великодушием» ото всех завоеванных русской армией земель. Отказавшись даже от Восточной Пруссии, которую Фридрих сам предлагал, Петр заключил с ним союз, дабы воссоединиться с прусскими войсками и воевать с Австрией, нашим извечным союзником. А что должен был чувствовать, скажем, корпус генерала Чернышева, героя Семилетней войны, которому было велено (15 000 солдат) покинуть Австрию. А ведь семь лет вместе воевали!

Петр боготворил Фридриха II. Однажды во время парадного обеда он, как перед иконой, встал на колени перед его портретом. По примеру пруссаков он решил укрепить дисциплину в русской армии, и потому шла бесконечная муштра. Он решил, что неплохо бы и высоким сановникам вспомнить азы военной культуры, а потому люди самого высокого ранга должны были облачаться в прусские мундиры и под командой офицеров маршировать на плацу. Самой высокой целью Петра было встретиться с Фридрихом II. Еще во время войны Петр принял чин полковника его армии. «Мой любезный брат, – говорил он, – вместе мы завоюем весь мир». Рюльер: «Все опасались, чтобы герой, имеющий такую власть над исступленным своим почитателем, не потребовал от него при первом случае новой армии из сотни тысяч русских, и целая Европа внимательно наблюдая сие происшествие, опасалась революции».

Русская армия негодовала, и не только офицеры, среди солдат тоже было «брожение, которое могло дать повод к возмущению». Иностранные послы в своих отчетах были единодушны – грубое и безрассудное поведение государя всех шокировало. Церковь не могла ему простить закон о секуляризации и открыто его осуждала. Кто-то пустил слух, что священникам, по примеру запада, скоро будут брить бороды, а то и вовсе заставят принять лютеранство. Мало того, что мир с Пруссией был позорным, Петр объявил, что будет воевать с Данией, чтобы вернуть Голштинии отнятый когда-то Шлезвиг. Армия должна была готовиться к войне.

Один из современников Петра III писал, что государь «не пренебрегает ничем, что могло бы ему повредить». Ему все ставили в вину. Он пил, курил, плохо обращался с женой, беззастенчиво любезничал с Воронцовой, свою законную супругу прилюдно обозвал дурой и пугал разводом и монастырем, он запретил русские поклоны при дворе и ввел французские приседания, он не любит Россию, и голос у него резкий, неприятный, и смех ни к черту. Дело шло к кровавой развязке.

Переворот 28 июня 1762 года

Очень много в наше время развелось популяризаторов русской истории. При этом все хлебают из одной супницы: сочинения классиков, как-то Соловьев, Ключевский, Костомаров и пр., мемуары, энциклопедии, а также сочинения коллег, которые друг у друга беззастенчиво переписывают. У меня на руках тоже чужие пазлы, из которых я стараюсь сложить свой рисунок, ан не получается. И не потому, что история России XVIII века вся исхожена и описана. Мешает уже твердый установившийся взгляд на события. Но что такое история? По сути дела это твой собственный взгляд при работе с материалом.

Сегодняшняя точка зрения: Великая французская революция – благо для человечества, революция 1917 года – безусловное зло. Но ведь и в первом, и во втором случае присутствовала дикая жестокость, существовало огромное количество жертв, в закон вошли несправедливость и разгул масс. Но был приобретен опыт, а это главное. Все как-то забыли, что прижившийся в мире слоган – «Свобода, равенство и братство» имел другое окончание – «или смерть». Наполеон – национальный герой и любимец публики. А чем он лучше Фридриха II, которого в мире и в самой Германии отнюдь не почитают. Он главный милитарист XVIII века.

Императоры Петр III и Павел I (муж и сын Екатерины Великой, между прочим) – трагические фигуры. Раскрашивать их черными красками – хороший тон. Петр III был пьяница, плохо, когда государь пьет, Павел – самодур… Но ни тот, ни другой, не были злодеями, а садист на троне лучше? Но как-то очень легко в сознании людей сложилось мысль, что оба эти правители были из рук вон плохи, что их обязательно надо было заменить… так сказать – любым способом.

Начнем с того, что Екатерина формально не имела никаких прав на русский трон, потому что в 1761 году имелись три законных претендента на это место: ее муж, ее сын, и Иван Антонович, узник Шлиссельбургский – о нем я расскажу позднее.

В письме Понятовскому от 2-го августа 1762 года Екатерина пишет: «Уже шесть месяцев, как замышлялось мое восшествие на престол». Это что значит? Как только Петр был объявлен императором, окружение Екатерины начало стараться отнять у него корону? Кто были эти люди, примерно известно: Разумовский Кирилл Григорьевич, Панин Никита Иванович – это светская власть, гвардию представляли братья Орловы, Пассек, список можно длить. Всех участников переворота можно вычислить по огромным подаркам, которые они получили после переворота. Подробности этих фантастических планов, как, где и кем они обговаривались, какие сроки намечали, неизвестны. Многие историки сходятся во мнении, что все произошло случайно, как бы само собой, и все сходятся во мнении, что зародышем заговора, его ядром, стала любовь Екатерины и Григория Орлова. Екатерина сама пишет: «Узел секрета находился в руках троих братьев Орловых».

Далее в письме Понятовскому она пишет: «Петр III потерял ту малую долю рассудка, какую имел. Он во всем шел напролом; он хотел сломить гвардию, он вел ее в поход для этого; он заменил бы ее голштинскими войсками, которые должны были оставаться в городе. Он хотел переменить веру, жениться на Елизавете Воронцовой, а меня заключить в тюрьму. В день празднования мира, сказав мне публично оскорбительные вещи за столом, он приказал вечером арестовать меня. Мой дядя, принц Георг, заставил отменить этот приказ.

С этого дня я стала прислушиваться к предложениям, которые мне делались со времени смерти императора».

Все шесть месяцев правления Петра положение Екатерины было не только трудным, но унизительным. Петр словно забыл, что у него есть жена. Он позаботился, чтобы в Манифесте о восшествии его на трон о Екатерине и Павле не было сказано ни слова, хотя по обычаю в тексте присяги приближенные и министры клянутся в верности его императорскому величеству, его супруге, а также наследнику и наследнице, если таковая имеется. Появилась новая формулировка: быть верным «по высочайшей его (императора) воле избираемым и назначаемым наследником». Значит, Павел уже не наследник? И что ждет Екатерину при таком поведении супруга?

Французский посол Бретейль доносит в Париж: «Император удвоил свое внимание к девице Воронцовой. Императрица в ужасном состоянии, к ней относятся с презрением. Она нетерпеливо сносит обращение с ней императора и высокомерие девицы Воронцовой. Не могу даже себе представить, чтобы Екатерина, смелость и отвага которой мне хорошо известны, не прибегла рано или поздно к какой-нибудь крайней мере. Я знаю друзей, которые стараются успокоить ее, но которые решатся на все, если она потребует».

Екатерина была сильным и умным человеком. К трудностям ей было не привыкать. Она понимала, что сейчас как никогда важно общественное мнение. Муж безумствовал, а она жила затворницей, молилась истово, общалась с представителями церкви. Те жаловались на притеснения, она им глубоко сочувствовала. Дружила с юной и восторженной Екатериной Дашковой. И тайная любовь была, до которой теперь никому не было дела. 22 апреля 1762 года у нее родился сын, Алексей Григорьевич Бобринский. Отцом был Григорий Орлов.

Плана свержения Петра было три. О первом написала сама Екатерина: «Схватить его (Петра) в его комнате и арестовать, как принцессу Анну (Анну Леопольдовну Браунгшвейскую) и ее детей». Второй план носил совершенно фантастический характер. Вспомнили старый прецедент, случившийся при покушении на Петра Великого. Внук, то есть Петр III, во всем старался подражать деду, и не раз хвастал, что любит и умеет тушить пожары. Заговорщики предлагали поджечь крыло нового дворца. Суета, крики, вопли, а тут является Петр III. (Пишу и сама этому не верю – как могло такое прийти в головы умным людям – какая-то плохая беллетристика!). Далее – в дыму и пламени окружить Петра, дать ему хорошо по голове, а труп – в реку. Третий план свержения императора предложил Панин, и этот план был куда действеннее. В конце концов, он и сработал, когда власть уже была в руках Екатерины.

Для удачи в таких делах всегда нужны деньги. Известный русский историк Брикнер, ссылаясь на французские источники, пишет: «…Екатерина за несколько недель до дворцового переворота обратилась к французскому посланнику Бретейлю с просьбой ссудить ей некоторую сумму денег, но Бретейль отказал ей в этом и таким образом не воспользовался весьма благоприятным случаем для устройства выгодных отношений Франции и России. Прибавляют к этому рассказу, что Екатерина, оскорбленная отказом Бретейля, обратилась через одного агента Одара к какому-то английскому купцу, который тотчас же достал денег 100000 рублей и этим содействовал устройству благоприятных отношений Англии с Россией в последующее за государственным переворотом время». Опять Англия помогла!

Рюльер тоже не оставляет без внимания денежную тему. По его утверждению Григорий Орлов черпал деньги из артиллерийской казны, к которой имел доступ по службе. Но мало этого, братья Орловы и друг их Бибиков во имя заговора «в чаянии нового счастия или смерти, продали все свое наследство и рассыпались по всем питейным домам». Зачем? – чтобы мутить народ. «Во всеобщем волнении умов нетрудно было дать им одинаковое направление; во всех полках рассеивали они негодование и мятеж, внушали сострадание к императрице и желание жить под ее законами. Чтобы уверить ее в первом опыте, они склонили целые роты гвардейского Измайловского полка и крестным целованием приняли у них присягу. На всякий случай хотели удостовериться даже и в их полковнике, зная, что по характеру своему он не способен ни изменить заговор, ни сделаться его защитником». Что здесь больше – сплетни или правды?

Полковником Измайловского полка был Кирилла Григорьевич Разумовский, и его симпатии были целиком на стороне Екатерины. Григорий Орлов тайно встретился с Разумовским, и тот сообщил, что «при первой надобности представится к услугам государыни».

Никита Иванович Панин, воспитатель цесаревича Павла, был человеком западной выучки. На роль воспитателя наследника определила его императрица Елизавета, для чего вызвала его из Швеции, где он исполнял обязанности посланника России. Панин любил своего ученика, он был уверен, что переворот делается в пользу Павла, которому было уже восемь лет. До совершеннолетия, по мысли Панина, роль регентши будет исполнять мать, которая затем на законных основаниях передаст трон сыну.

Надобно рассказать об активной участнице заговора Екатерине Романовне Дашковой, в девичестве Воронцовой. Петр III был ее крестным отцом, фаворитка Елизавета Воронцова родной сестрой, канцлеру она приходилась племянницей, а муж вел свой род от Рюриковичей. К этому послужному списку надобно добавить, что Екатерина Романовна была яркой и значительной фигурой, позже она объездила всю Европу, потом стала президентом Академии наук, составляла словари, подарила русскому языку букву «ё» и, наконец, оставила замечательные «Записки» – бесценный документ всем, изучающим русскую историю. В своих «Записках» совершенно искренне пишет, что ее роль в воцарения Екатерины была чуть ли не главной, но если говорить точно, эта восемнадцатилетняя девочка просто оказалась в нужный час в нужном месте.

Первая встреча двух Екатерин произошла в Москве в доме князя Дашкова. Екатерина Романовна была еще только обручена со своим будущим супругом, ей было пятнадцать лет. Великая княгиня нашла разговор с девочкой очень интересным, они читали одни и те же книги, одинаково смотрели на жизнь.

По приезде в Петербург Дашкова вошла в свет, она полюбила Екатерину всем сердцем, но великий князь Петр ревновал свою крестницу к жене и часто выказывал неудовольствие за ее стремление общаться с великой княгиней. Накануне смерти императрицы Елизаветы Дашкова, вся в простуде, сплошной подвиг и возвышенность, тайно пришла к Екатерине, чтобы заверить великую княгиню в своей абсолютной преданности. Небезынтересно передать хотя бы частично их разговор, так возвышенно изъяснялись в XVIII веке.

«– Что привело вас ко мне в столь поздний час, дорогая княгиня, и заставило вас рисковать вашим здоровьем, столь драгоценным для меня и вашего супруга?

– Ваше высочество, – ответила я, – я не могла дальше противиться потребности узнать, какими средствами можно рассеять грозовые тучи, которые собираются над вашей головой. Ради Бога, доверьтесь мне; я заслуживаю вашего доверия и надеюсь стать еще более достойной его. Чем вы думаете обеспечить свою безопасность?.. Скажите мне, что мне делать?

Великая княгиня залилась слезами; она прижала меня к своему сердцу и сказала:

– Я не смею выразить, насколько я благодарна вам, моя дорогая княгиня. Поверьте мне, что я доверяю вам безгранично и говорю чистейшую правду; у меня нет никакого плана, я не могу ничего предпринять, и я хочу и должна мужественно вынести все, что меня ожидает; единственная моя надежда на Бога; предаю себя в его руки.

– В таком случае за вас должны действовать ваши друзья, – ответила я, – и я не останусь позади других в рвении и жертвах».

Спустя небольшой срок, в начале декабря произошел неприятный инцидент. Во время вахтпарада императору показалось, что рота гвардейцев, которой командовал князь Дашков, не развернулась должным образом. Император сделала замечание, князь вежливо возразил, Петр настаивал. Кончилось дело тем, что князь разозлился и повысил голос, чем не только разозлил, но и напугал Петра. Родственники князя, опасаясь последствий, раздобыли ему место в русском посольстве в Константинополе, и он спешно оставил Петербург.

Этим объясняется, что сам Дашков никакого участия в заговоре не принимал, но жена старалась за двоих. Она знала однополчан мужа, и начала вести активную агитацию в пользу Екатерины. Она же познакомила императрицу с неким Одаром, который сыграл свою роль в перевороте (помог найти деньги). При этом она придумывала свой план помощи государыне, для чего изучала книги о революциях в различных частях света. С Екатериной она редко виделась, но переписывалась очень аккуратно.

Состоялся у нее ответственный разговор и с Паниным. «Так как для нас было очень важно, – пишет Дашкова, чтобы человек его характера принадлежал нашей партии, я несколько раз решалась заговорить с ним о вероятности низложения Петра III». Но Панин уходил от ответственного разговора. Он стоял «за соблюдение законности и за содействие Сената». Видимо, он находил неуместным обсуждать столь серьезные темы с восемнадцатилетней девочкой, но случай для откровенностей вскоре представился. Петр III наградил Елизавету Воронцову орденом «Св. Екатерины», которым обычно награждали только особ императорской фамилии. После этого Дашкова увиделась с Паниным и открыла карты, назвала ему участников заговора, сообщила, что все готовы к действию, но Екатерина ничего не знает об этом. Вот здесь Панин по-настоящему испугался и за саму Дашкову, и за заговорщиков. Панина можно понять, в то время он еще не мог оценить характер этой молодой женщины.

Дашкова также решила вовлечь в заговор графа Кирилла Разумовского, но сомневалась в успехе, поскольку по ее мнению граф был обласкан Петром III, непомерно богат и ленив. Она придумала обходной маневр, уговаривая гвардейцев Рославлева, Ласунского, Бредихтина и прочих каждый день бывать у графа и как бы исподволь заводить разговор о странном правлении императора, о слухах, которые будоражат город, о возможном перевороте, а когда план созреет окончательно – поставить графа перед фактом, назвав имена заговорщиков. Само собой получалось, что Разумовский очутился в их числе. Дашкова пишет, что ее план удался на славу. Ей было невдомек, что у Кирилла Григорьевича был свой канал связи.

Позднее Панин сообщил о подробностях переворота датскому послу Ассебургу. В своем рассказе Панин приписывает главную роль себе. Он, якобы, посвятил в тайну и Разумовского, и Волконского, и отправил в Петергоф за государыней карету и вообще все нити заговора держал в своих руках. Очень может быть, что так и было. Новгородский архиепископ тоже был посвящен в планы заговорщиков и относился к ним положительно.

* * *

Меж тем двор уехал в Ораниенбаум, Екатерина с небольшим штатом жила отдельно в Петергофе. В столице армия ждала отправки в Данию, а с ней отъезда за границу Петра. Екатерина писала Дашковой из Петергофа, чтобы все «держали себя смирно, так как минута действия не будет упущена». Кем не будет упущена, кто распорядится? Все словно ждали сигнала, но никто не брал на себя ответственности.

Распорядился случай. За все время работы заговорщиков не было ни одного предательства, тайна была сохранена, и вдруг 27 июня по городу стремительно разносится слух, что арестован гвардеец Измайловского полка Пассек. Дашкова узнала об этом от Григория Орлова, который пришел к ней домой, чтобы сообщить ужасную новость. В это время у Дашковой был Н.И. Панин. Он воспринял известие спокойно – мало ли за что арестовали Пасека, может быть, за упущение по службе. Но Дашкова понимала всю опасность происшедшего. Она тут же уговорила Орлова немедленно узнать истинную причину ареста. Если дело политическое, то это сигнал к действию. В противном случае арест грозит раскрытием заговора, пойдут новые аресты. А это крах.

Орлов узнал причину – да, арест Пасека носил политический характер. Н.И. Павленко так описывает это событие: «26 июня капрал Преображенского полка спросил у поручика Измайлова, скоро ли свергнут императора. Измайлов донес о заданном вопросе секунд-майору Воейкову, а тот – полковнику Ушакову. В ходе открывшегося следствия было обнаружено недоброжелательное высказывание об императоре капитан-поручика Пасека. Вечером 27-го его взяли под арест».

Вот тут-то колесо и завертелось, надо было действовать без малейшего промедления. Кирилл Разумовский тут же распорядился печатать Манифест о восшествии на престол Екатерины, но для провозглашения императрицу необходимо было немедленно доставить в столицу из Петергофа. А это была не такая простая задача, как кажется. Ей могли помешать уехать, слух о заговоре мог достичь ушей императора, в конце концов, ее могло просто не оказаться на месте.

Но, как пишут в романах, на небе уже было все решено. В полночь этого же дня Алексей Орлов и Василий Бибиков уже скакали в Петергоф. Наивная Дашкова послала с Орловым записку, мол, ваше величеству, этому человеку можно доверять. Екатерина была на месте – в Монплезире. Екатерина пишет: «В мою комнату входит Алексей Орлов и говорит совершенно спокойным голосом: «Пора вставать, все готово, чтобы провозгласить вас». Я спросила о подробностях, он сказал: «Пасек арестован». Я не колебалась более». Про записку Дашковой Орлов впопыхах забыл. У него была другая задача. Надо было, не поднимая шума, разыскать хоть какую-нибудь карету.

Екатерина была спокойна, она умела быть собранной. Наскоро оделась, обшарпанная карета с парой лошадей уже стояла у крыльца. Вместе с императрицей поехала ее камер-фрейлина Шаргородская, Бибиков и камердинер Шкурин встали на запятках, Орлов примостился рядом с кучером. И понеслись вперед, что было сил.

В пути у Екатерины дрогнуло сердце, она увидела, как им навстречу во весь опор мчится карета. Можно было ожидать самого худшего. Но оказывается, это был Григорий Орлов. Не имея никаких известий, он помчался помогать брату спасать свою возлюбленную. Карета Григория была очень кстати, лошади старой колымаги уже выбились из сил.

Дальше события стали меняться с неимоверной быстротой. Карета с Екатериной, как и было условлено, приехала в расположение Измайловского полка. Гвардейцы встретили ее криками «ура». Солдаты выбегали из казарм, целовали подол платья императрицы, целовали руки ноги и называли ее избавительницей. Словом, общее ликование. И священник нашелся, чтобы принять присягу императрицы. Потом к восставшим присоединились полки Семеновский и Преображенский. Среди солдат и офицеров были и такие, которые остались верными присяге и Петру III, но их быстро утихомирили. Майора Воейкова чуть не убили, он должен был спасаться бегством. Сопровождаемая армией Екатерина двинулась к Зимнему дворцу. Рядом с каретой императрицы с обнаженной шпагой ехал полковник Кирилл Григорьевич Разумовский. По дороге посетили Казанский собор, где новгородский епископ Дмитрий Сеченов встретил Екатерину, потом начался молебен с провозглашением ее самодержицей и императрицей всея Руси.

В Зимнем дворце уже заседал Сенат. Под руководством Екатерины были срочно сочинены и разосланы реляции во флот и в армию с объявлением о восшествии на престол Екатерины II. Реляции были посланы адмиралу Талызину, чтобы тот срочно отбыл в Кронштадт, генералу Петру Ивановичу Панину в Кенигсберг, чтобы он сменил Румянцева, которого подозревали в верности Петру III и т д. Поход в Данию был отменен.

Когда Дашкова узнала, что Екатерина благополучно достигла Петербурга, она направилась в Зимний дворец. Вся площадь перед дворцом была запружена народом. «Я вышла из кареты и хотела пешком пройти через площадь, но я была узнана несколькими солдатами и офицерами, и народ понес меня через площадь высоко над головами». Наконец она добралась до Екатерины. «Мы бросились друг к другу в объятия: «Слава Богу! Слава Богу!», – могли мы только проговорить».

* * *

Но одними распоряжениями и реляциями дело не решишь. Екатерина решила сама двинуться во главе войска в Петергоф. Разговор с супругом мог состояться только при поддержке армии.

Накануне выступления в Петербург явился великий канцлер Воронцов Михаил Илларионович, а также полковники Семеновского и Преображенского полков – князь Никита Трубецкой и граф Александр Шувалов. Все они были в свите императора, двое последних были посланы Петром в столицу, чтобы удержать свои полки в повиновении императору. Увидев, как обстоят дела, оба полковника тут же присягнули Екатерине. Канцлер Воронцов повел себя иначе. Он отказался присягать и попытался убедить Екатерину отказаться от опасной затеи: «пресечь восстание немедленно, пока оно еще в самом начале, и воздержаться впредь, как подобает верной супруге, от любых опасных предприятий». Екатерина подвела его к окну, на площади ликовала толпа – поздно! «Будьте уверены, ваше величество, – сказал канцлер, – я никогда ни словом, ни делом не буду вредить вашему правлению, и для доказательства искренности моих слов прикажите одному из преданнейших ваших офицеров наблюдать за моим домом, но никогда при жизни императора я не нарушу данной ему присяги». Воронцов был посажен под домашний арест.

Дашкова пишет: «Мы должны были, наскоро пообедав, отправиться в Петергоф во главе войск. Императрица должна была надеть мундир одного из гвардейских полков; я сделала то же самое; ее величество взяла мундир у капитана Талызина, а я у поручика Пушкина, так как они были приблизительно одного с нами роста».

Армия двинулась в Петергоф в десять вечера. Белые ночи на исходе, но было еще светло. Во главе двенадцатитысячного войска скачут две красавицы в мужских мундирах. Шляпа Екатерины украшена лавровым венком, распущенные волосы по плечам. Дашкова в молодости была очень хорошенькая. О, светлый миг! Упоение победой и счастьем, что может быть чудеснее! (Голливуд, да и только). В рескрипте Сенату Екатерина оставила следующее заявление: «Я теперь выхожу с войском, чтобы утвердить и обнадежить престол, оставляя вам, яко верховному правительству, с полной доверенностью, под стражу: отечество, народ и сына моего».

А в Ораниенбауме события происходили следующим образом. Накануне предстоящего праздника – именин государя, свита находилась в полном составе: канцлер Воронцов с братом Романом (отцом Дашковой), вице-канцлер Голицын, фельдмаршал Миних, уже упомянутые полковники Семеновского и Преображенского полков, трое Нарышкины, гофмаршал Измайлов, Девьер, Гудович и так далее, все важнейшие особы государства. При них дамы – жены и дочери, в числе которых супруга Кирилла Григорьевича Разумовского.

28-го июня, как обычно, в десять часов утра император устроил смотр войск – парад голштинцев. Празднество назначалось на завтра, а сегодня в Петергофской церкви должна была состояться торжественная служба. Позавтракали неторопливо, а потом шестью экипажами двинулись в Петергоф. До прибытия государя и свиты туда был загодя послан гофмаршал Измайлов с приказом понаблюдать за Екатериной, мало ли что может выкинуть их величество. Петр не был уверен в жене, а может быть, уже предчувствия его мучили. Измайлов прибыл в Петергоф, но не увидел императрицы, она не выходила из Монплезира. Камеристка сообщила, что государыня поздно легла спать, а больше она ничего не знает. Время шло, Екатерина не появлялась, и Измайлов рискнул без приглашения проникнуть в ее покои. Дом был пуст.

Перепуганный гофмаршал скачет навстречу Петру и через Гудовича сообщает, что его супруги нет на месте: похоже на то, что она уехала. Петр не поверил. Он сам пошел в Монплезир – никого, только на видном месте лежит приготовленное к торжеству бальное платье. Петр обежал все комнаты, обшарил шкафы, даже заглянул под кровать. «Не говорил ли я вам, что она на все способна», – крикнул он, чуть не плача, и бросился на поиски в парк. Там он и повстречал посыльного от своего камердинера Брессона, который был в Петербурге. Брессон нашел верного человека, обрядил его в крестьянское платье и с запиской отправил в Петергоф. В записке сообщалось о перевороте, власть перешла в руки Екатерины.

Вот здесь Петр совершенно пал духом. Тогда-то он и направил канцлера, Трубецкого и Шувалова в Петербург. В три часа прискакал из столицы верный голштинец и рассказал подробности происшедшего в городе. Волков тут же сел писать от имени государя указы. В одном из указов он сообщал народу, что наследник не его сын, а потому он был строг с императрицей. На голову Петра сыпались советы, один другого фантастичнее. Петр решил защищаться до последнего солдата, для чего приказал призвать из Ораниенбаума свое голштинское войско – 1300 человек, но старый опытный воин Миних нашел эту идею бессмысленной. Кронштадт рядом, надо искать помощи у флота.

В Кронштадт поплыл Девьер. На острове еще ничего не знали о перевороте. Девьер нашел нужным не будоражить солдат, он сделал вид, что ничего не произошло, и отправил в Петергоф донесение, что в Кронштадте ждут императора. Донесение было получено в десять часов вечера, как раз в тот момент, когда Екатерина вышла с войском из Петербурга.

От пережитых волнений Петр еле держался на ногах, несколько раз терял сознание, пил, конечно, чтобы поддержать силы. Петр решил плыть в Кронштадт. Вся свита вместе с ним погрузилась на фрегат и галеру. В Кронштадт они приплыли глубокой ночью. Их никто не встречал в гавани, более того, с берега раздался приказ немедленно удалиться. «Как удалиться? Это я, ваш император!» С берега ответили, что у них нет больше императора, а есть императрица, и если суда не уйдут, по ним будет открыт огонь.

Петр опоздал. Пока он судил и рядил со своими приближенными, в Кронштадт прибыл с новыми полномочиями адмирал Талызин. Он тут же посадил Девьера под арест, после чего собрал гарнизон на плацу, и солдаты тут же принесли присягу Екатерине.

На фрегате и галере был полный разброд, мужчины ругались, женщины плакали. Миних дал новый совет императору: плыть в Ревель, там пересесть на военный корабль и уплыть в Пруссию к своей армии. «Вы примете начальство над войском, – твердил Миних, – поведете его в Россию, и я ручаюсь вашему величеству, что в шесть недель Петербург и Россия будут у ваших ног». Но свита, а с ними и Петр нашли этот план слишком смелым, а потому невыполнимым. Рюльер пишет: «…придворные и молодые дамы вошли вместе с Минихом, чтобы изустно слышать, какое еще оставалось средство к спасению; они говорили, что у гребцов не хватит сил, чтобы везти в Ревель. «Так что же, – возразил Миних, – мы все будем им помогать». Весь двор содрогнулся от такого предложения». Свита не хотела садиться за весла. Большинство советовали плыть обратно в Ораниенбаум, что Петр и сделал. А что дальше? Переговоры с императрицей, другого пути нет.

Слуги со слезами встретили своего императора. Он узнал, что армия Екатерины уже близко, и вдруг приказал седлать лошадь – можно переодеться и ускакать в Польшу. Но и это наивное желание не было исполнено. Слуги кричали: «Батюшка наш! Она прикажет умертвить тебя!», а Воронцова, плача, сердилась: «Зачем пугаете своего государя?».

Меж тем армия Екатерины задержалась на несколько часов под Петербургом в Красном кабаке, очень популярном у гвардейцев месте. Надо было дать армии хоть небольшую передышку. Да и обе Екатерины, Большая и Маленькая, очень нуждались в отдыхе. Дашкова пишет: «В этом скверном домике, представляющем из себя плохонький кабак, была всего одна кровать. Ее величество решила, что мы отдохнем с ней вдвоем, не раздеваясь. Постель не отличалась чистотой, так что, взяв большой плащ у капитана Кара, мы разослали его на кровати и легли».

В пять утра уже все были на ногах. В Сергиевой пустыни императрицу встретил вице-канцлер князь А.М. Голицын с письмом от супруга. Петр писал, что раскаивается, признает свою вину перед женой и предлагает разделить власть с ним. Понимая, что это чистая формальность, Голицын тут же принял присягу Екатерине. Потом в армию приехал гофмаршал Измайлов и привез второе письмо от свергнутого мужа. В письме Петр отказывался от прав на трон, просил только отпустить его вместе с Елизаветой Воронцовой и Гудовичем в Голштинию и назначить небольшой пансион для приличного существования.

Екатерина понимала, что о Голштинии не может быть и речи. Петр за границей – это вечная угроза войны, вечный шантаж. Даже если сам Петр не решится воевать, найдутся сильные люди, которые сделают его своим знаменем в кровопролитных битвах за «законного государя». Измайлов понял замешательство императрицы и сказал: «После отречения вполне свободного я вам привезу его и таким образом спасу отечество от междоусобной войны». Екатерина согласилась.

Петр подписал отречение. Оно начиналось так: «В краткое время правительства моего самодержавного Российского государства самым делом узнал я тягость и бремя, силам моим несогласное, чтоб мне не токмо самодержавно, но и каким бы то ни было образом правительства владеть Российским государством». То есть он соглашался, что никто его власти не лишал, а он сам понял невозможность быть царем и потому добровольно отдал власть. Далее: «…непринужденно через сие объявляю не только всему Российскому государству, но и целому свету торжественно, что я от правительства Российским государством на весь мой век отрицаюся…» Его век был недолог.

29 июня в пять часов утра гусарский отряд под командой Алексея Орлова занял Петергоф. Вскоре подошли другие полки. В одиннадцать утра прискакали верхами обе Екатерины – императрица и Дашкова. А уже через час в Петергоф Григорий Орлов и Измайлов привезли отрекшегося императора. При нем были Гудович и Елизавета Воронцова. Их отвели в дворцовый флигель, там с ними имел разговор Н.И. Панин. Встреча оставила тяжелое впечатление у Никиты Ивановича: «Я считаю несчастием всей моей жизни, что принужден был видеть его тогда; я нашел его утопающим в слезах». Петр ловил руку Панина, чтобы ее поцеловать, умолял не разлучать его с Воронцовой. Сама фаворитка, стоя на коленях, молила о том же.

Их разлучили. Воронцову отправили под арест в дом к отцу, а свергнутого императора увезли в Ропшу, небольшой дворец в двадцати семи километрах от Петергофа. Все было кончено.

Конечно, переворот носил военный характер. Солдаты чувствовали себя хозяевами положения. Большую роль в изъявлении поголовной верности императрице сыграл преждевременный слух о смерти Петра III. Современники утверждали, что слух этот распространялся намеренно. Все тут же поверили, что Петр упал в лошади и разбился насмерть. В этом случае присяга Екатерине была вполне законной. У солдат кипели страсти. Свобода! Ожила утихшая было ненависть к иностранцам. Дом принца Георга был разграблен, сам он чудом избежал смерти. Все иностранцы опасались выходить на улицу. Екатерина решила усмирить общее возбуждение огромным празднеством.

Державин рассказывал: «День (30 июня) был самый красивый, жаркий. Кабаки, погреба и трактиры для солдат растворены: пошел пир на весь мир; солдаты и солдатки в неистовом восторге и радости носили ушатами вино, водку, пиво, мед, шампанское и всякие другие дорогие вина и лили все вместе без всякого разбору в кадки и бочонки, что у кого случилось. В полночь на другой день Измайловский полк с пьянства обуяв от гордости и мечтательного своего превозношения, что императрица в него приехала и прежде других им препровождаема была в Зимний дворец, собравшись без сведения командующих, приступив к Летнему дворцу, требовал, чтобы императрица к нему вышла и уверила его персонально, что она здорова». Представьте, ночь, все спят, а рядом все запружено пьяной кричащей солдатней! Императрица должна была выйти к народу, потому что народу кто-то сообщил, что императрицу похитил король прусский Фридрих!

Солдат увещевали придворные, и Шувалов, и Разумовский, и Орловы, но те продолжали буянить. Что делать? Пошли будить государыню. На следующее утро был издан специальный манифест, в котором солдат благодарили за усердие, но напоминали о воинской дисциплине. Если и дальше они буду верить «рассеиваемым злонамеренных людей мятежным слухам, которыми хотят возмутить их и общее спокойствие», то за непослушание они своими начальниками наказаны будут. «С того самого дня, – далее пишет Державин, – приумножены были пикеты, которые во многом числе с заряженными пушками и с зажженными фитилями по всем местам, площадям и перекресткам расставлены были».

* * *

В самые первые дни правления Екатерины перед ней стоял вопрос: что делать с самим свергнутым императором. Понятное дело, за границу его отпускать нельзя, значит, надо держать под арестом. Где? В Шлиссельбургской крепости, разумеется, подальше от Петербурга. Беда только, что там уже сидит свергнутый законный император, многострадальный Иван Антонович – племянник Анны I, которую в русской исторической традиции называют Анной Иоанновной. Подданные в данный момент мало интересовали Екатерину, пока шло общее ликование, их ничем нельзя шокировать, но что скажут на западе?

Чтобы два свергнутых императора (Иван Антонович и Петр III) не сидели в соседних камерах, Ивана решили перевести в Кексгольм. За двадцать с лишком лет тюрьмы он не раз менял «местожительства». Петру III решили подготовить лучшие покои, туда уже привезли некоторые его вещи, а потом дело застопорилось. Все понимали, что лучшим исходом для всех была бы смерть Петра. Он вообще был слаб здоровьем, а от последних треволнений ожили старые болезни. У него перестал работать желудок, его мучили головные боли и обмороки. Хорошо бы, конечно, естественная смерть, но ведь можно и помочь. Но Екатерина была категорически против подобных действий, такова официальная точка зрения.

Последнее послание Петра к жене датировано 30 июнем: «Еще я прошу, не приказывайте офицерам оставаться в той же комнате, так как мне невозможно обойтись с моей нуждой». Он также выражал желание, чтобы к нему приехал его врач Людерс. Но врач заупрямился. Он понимал, только покажись он в Ропше, и его ждет роль узника при больном. Однако лекарства Петру он все же назначил.

Екатерина сама распорядилась, чтобы больному доставили врача, обер-камердинера Тимплера, арапа Нарцисса, скрипку и любимую собаку. 2 июля пришло письмо от Алексея Орлова: «Петр очень занемог, и схватила его нечаянная колика, и я опасен, чтобы он сегодняшнюю ночь не умер, а больше опасаюсь, чтоб не ожил». Если Орлов рискует писать такое императрице, значит, у них по этому вопросу полное понимание.

Людерс все же поехал в Ропшу, а вместе с ним хирург, а 6 июля Екатерина получила последнее письмо из Ропши – от Алексея Орлова. Тон письма странный, словно его писал не совсем трезвый человек. «Матушка, милосердная государыня, как мне изъяснить, описать, что случилось: не поверишь верному своему рабу, но как перед Богом скажу истину. Матушка, готов идти на смерть, но сам не знаю, как беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка, его нет на свете, но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на государя! Но, государыня, свершилась беда. Он заспорил за столом с князем Федором Барятинским; не успели их разнять, а его уже и не стало. Сами не помним, что делали, но все до единого виноваты. Помилуй меня, хоть ради брата. Повинную тебе принес – и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил: прогневили тебя и погубили души навек». Эту записку увидели только после смерти Екатерины, она пролежала в шкатулке тридцать четыре года.

Никто из виновных в смерти Петра не был наказан. Остался еще документ, это отчет секретаря датского посольства Шумахера. По его версии убийца вовсе не Барятинский. В отчете также упоминается и камер-лакей Петра Маслов, которого забрали от императора и отправили неизвестно куда. «Сразу же после увоза слуги один принявший веру русскую швед из бывших лейб-компанейцев – Шванович, человек очень крупный и сильный, с помощью некоторых других людей жестоко задушил императора ружейным ремнем». Тот же Шумахер утверждает, что Петр умер не 6 июля, а 4-го. Но можно ли секретарю верить? И откуда в датском посольстве такие сведения? Н.И. Павленко предполагает, что хирург в Ропше понадобился не для лечения, а для вскрытия тела. О вскрытии Екатерина потом писала, но документы не сохранились.

Дашкова: «Я нашла императрицу в совершенном отчаянии; видно было, под влиянием каких тяжких дум она находилась. Вот что она сказала мне: «Эта смерть наводит на меня невыразимый ужас; этот удар меня сокрушает». О смерти императора народ оповестили 7 июля Манифестом «В седьмой день после принятия нашего престола всероссийского получили мы известие, что бывший император Петр III умер обыкновенным, прежде часто случавшимся ему припадком гемороидическим и впал в прежестокую колику». Далее идет перечисление всяческой оказанной императору врачебной помощи, «не презирая долгу нашего христианского и заповеди святой». «Но, к крайнему нашему прискорбию и смущению сердца, вчерашнего вечера получили мы другое, что он волей Всевышнего скончался», – и так далее, много подобающих случаю бессмысленных слов.

8 июля тело покойного доставили в Петербург и поместили в Александро-Невской лавре. По свидетельству одного из современников «вид тела был крайне жалкий и вызывал страх и ужас, так как лицо было черным и опухшим, но достаточно узнаваемым». Люди приходили проститься с императором, офицер командовал: «Поклониться и сразу идти в другие двери». Излишне внимательно рассматривать покойного не разрешалось. Похоронили Петра в Благовещенской церкви рядом с телом правительницы Анны Леопольдовны, матери несчастного Ивана Антоновича. По усиленным просьбам Сената Екатерина в похоронных торжествах не участвовала.

Петру было тридцать три года. Екатерина не верила, что муж отдаст трон без боя, а он сразу сдался. Его романтические мечтания рухнули. Бедный Петр, он совершенно не был создан для управления государством, тем более таким огромным и сложным, как Россия. Он и размеров ее не представлял, и все пытался соотнести ее с Голштинией. По природе своей он был частным человеком. Доверчивый и бесконечно наивный, он имел другой талант, за который всегда был порицаем. Я говорю о склонности к актерству. Его звали шутом, а он был прирожденным комиком. Передразнивая кичливых старух и важных придворных, он неизменно вызывал смех. Или, скажем, стал бы кукольником, держал театр марионеток, зарабатывал бы скромные деньги, пользовался заслуженной славой и прожил безбедную жизнь. Вот такие гримасы судьбы!

Н.И. Павленко в своей книге пишет: «Так начиналось 34-летнее царствование Екатерины Великой. Оно ознаменовалось многими замечательными деяниями, оставившими заметный след в истории страны. Но восшествие на трон не украшает имя императрицы». И я с ним совершенно согласна.

Первые шаги

Многие заговорщики, во всяком случае, Н.И. Панин, Е.Р. Дашкова, К.Г. Разумовский считали, что Екатерина будет только правительницей при сыне, а когда тот достигнет совершеннолетия, уступит ему власть. Но ни в одном из манифестов о воцарении Екатерины нет и намека хотя бы на временное ограничение власти. Цель была достигнута, «народ ликовал». А о восьмилетнем наследнике Павле Петровиче попросту забыли.

С самого первого дня Екатерина начала работать. Первые распоряжения, написанные ее рукой, это указ сенаторам от 28 июня 1761 года, приказ адмиралу Талызину защищать Кронштадт и не допустить попытки Петра III высадиться на острове. А когда дело было окончено, сама села за стол с пером в руке, составляя списки: нужно было наградить людей, которые помогли ей занять трон, и сделать это надо было мудро и щедро, чтобы не было обид и соперничества.

Щедрость Екатерины не знала границ. Вот, например, братья Орловы – Григорий, Алексей и Федор – получили графское достоинство, село Ильинское, где только мужских душ было 2929 человек и деньги, конечно, 50 тысяч рублей. По тем временам это была очень большая сумма. После Семилетней войны и бестолкового царствования Петра III казна была пуста, но в первый же год своего правления Екатерина потратила из казны на награды участникам переворота без малого 800 000 рублей. Екатерина Дашкова получила 20 тысяч рублей, фрейлина Шаргородская 10 тысяч. Никите Панину, К.Г Разумовскому и князю М. Волконскому назначили пожизненную пенсию 5 тысяч в год.

Противники переворота и люди, близкие к Петру III, если и были наказаны, то очень мягко. Это был уже новый стиль правления. Пряник в руках казался Екатерине более действенным средством, чем жестокая расправа. А ведь всего двадцать лет назад арестованный при перевороте Остерман был приговорен к «отрублению головы», и только уже стоя у плахи, он получил помилование – ссылку в Сибирь. Такой же участи удостоился Миних. Арестованный канцлер М.И. Воронцов мало того, что был избавлен от ареста, но оставался некоторое время на должности канцлера. Позднее он уехал за границу. Он верой и правдой служил Петру III, а с Екатериной они как-то не сработались. Ей не нужны были соратники ее покойного мужа. Племянница его, Елизавета Воронцова, тоже скоро обрела свободу. Никого бы не удивило, если бы императрица отправила бывшую фаворитку в монастырь, это было волне в духе эпохи. Но Екатерина даже не стала сама заниматься этим вопросом. Вот записка к Елагину: «Перфильевич, сказывал ли ты кому из Лизаветиных родственников, чтоб она во дворец не размахнулась, а то боюсь к общему соблазну завтра прилетит». Елагин навел порядок. Елизавете Воронцовой было велено жить в своей подмосковной деревне и не показываться в столицах. Потом Екатерина на деньги из казны приказал купить ей дом. Вскоре экс-фаворитка вышла замуж за бригадира Полянского и была вольна выбирать себе место жительства. Верный Петру III Миних тоже не был наказан. Старый боевой генерал получил назначение в Ревель.

Голштинские родственники свергнутого императора беспрепятственно отбыли в Германию. Екатерина обеспечила принцу Георгу должность в Голштинии. Вдогонку им полетело письмо, императрица извинялась за «причиненные неудобства» и посылала 150 000 рублей. Фаворит Петра III Гудович вышел в отставку и уехал в свое именье, Волкова как человека толкового и делового направили губернатором в Оренбург.

Она вернула также ко двору Бестужева, который с 1758 года жил в ссылке под Москвой. Алексей Петрович был уже стар, он не мог занимать прежнюю должность. Благодарная Екатерина, за то что он спас ее при разборе дела Апраксина, решила назначить его «первым императорским советником и первым членом нового имперского совет». До этого дело не дошло, но пенсию она ему назначила и немалую – 20 000 рублей в год. Даже вдове Апраксина была оказана денежная помощь, а опальному Лестоку возвратили часть конфискованного Елизаветой имущества. Щедра была новая императрица, что и говорить.

И еще она умела находить таланты и давать им возможность служить России. Я говорю о Петре Румянцеве, будущем фельдмаршале. При Петре III Румянцев пользовался его расположением, а потому был назначен главнокомандующим армией, которой надлежало воевать с Данией. После переворота Румянцев сам подал в отставку. Но Екатерина буквально упросила его не делать этого. И не ошиблась.

На 1 сентября было назначено коронование Екатерины. Она торопилась. Покойный муж за шесть месяцев правления так и не успел короноваться. А ей надо было все сделать быстро. Она не чувствовала себя уверенно на троне.