Kitobni o'qish: «Избранная лирика»
Shrift:
БЕРЁЗКА
Рассвета скупая полоска,
за ветром летят журавли.
Напрасно за ними берёзка
стремится сорваться с земли.
В ненужных усилиях мучась,
дрожит, как дрожит человек.
С землёй её горькая участь
корнями связала навек.
А ей бы свободу такую,
чтоб птицы догнать не могли…
И кто ей, смешной, растолкует,
что небо беднее земли.
Что вся её радость на свете
и общее счастье со мной —
любить это небо и ветер,
навек оставаясь земной.
Останься земною, лесною,
до солнечных дней подремли.
А птицы вернутся весною,
им тоже нельзя без земли.
КАК ПРИХОДИТ ВЕСНА
К. Е. Якушевой
На маленький Юршинский остров,
уставший от зимнего сна,
всегда удивительно просто,
бесшумно приходит весна.
Сначала в условных приметах,
неясных другим иногда,
в особенной резкости света,
в росистой испарине льда.
Все больше небесных промоин,
и вот, как предвестье чудес,
над скованным Рыбинским морем
отверзнется пропасть небес,
такой изумительной сини,
что грудь для дыханья тесна.
Забытою чёткостью линий
впервые тревожит весна.
А там, у истоков апреля,
услышишь полдневной порой:
работают дятлы-капели
над снежной непрочной корой.
В предчувствии птичьих набегов
в природе пойдёт суета,
ручьи шевельнутся под снегом
с упрямой повадкой крота.
И медленно, трудно, неспоро
снега отползают во рвы.
На бурых горбах косогоров
прорежутся зубы травы.
А тёмною, влажною ночью
(наверно, их ветер принёс),
как пчёлы, мохнатые почки
обсядут лозинки берёз.
Чтоб позже, в один из рассветов,
для нас неприметно, тайком,
подняться с насиженных веток
зелёным, крылатым листком.
Тогда в перелесках знакомых
приходит бродяжничать срок.
Как рифму – по тем же законам
отыскивать первый цветок.
Смотреть, как горит, не сгорая,
заря над простором лесным,
как листья налились до края
зелёною кровью весны.
ГОРЯТ КОСТРЫ
Посмотри,
на дорогах за нами,
где скрестились десятки ветров,
полыхает зубчатое пламя
до сих пор не погасших костров.
В них остались какою-то частью,
может, искрами, сбитыми в сноп,
нашей юности жаркое счастье
и далёких рассветов озноб.
Пионерские наши дорожки,
окунёвый азарт на заре,
соблазнительный запах картошки,
запечённой в горячей золе.
И ещё:
на площадке Кузнецка
от мороза металлу невмочь,
и огнями разрезана резко
ледяная кромешная ночь.
А земля прочерствела как камень,
как железо крепка на излом.
Мы её отжигали кострами
и ломали тяжёлым кайлом.
В тех огнях родилась и окрепла
комсомольская юность твоя…
На следах неостывшего пепла
разжигают костры сыновья.
ЗА РЕКОЮ ПЕСНЯ
Вечерами тихими,
полными покоя,
кто из нас не слыхивал
песню за рекою?
Где-нибудь под звёздами,
посредине лета…
Что в ней, неопознанной,
до конца не спетой?
Хорошо ли, худо ли —
без конца, без края
в ней тоски и удали
сила молодая.
Светлая ли, грустная
песня за рекою —
что-то очень русское,
очень дорогое.
* Чернила – не кровь, а строка – не душа *
Чернила – не кровь,
а строка – не душа,
но есть исключительный случай,
когда замираешь,
почти не дыша,
в предчувствии редких созвучий.
В такую минуту,
над словом склонясь
в сплошном отрицанье покоя,
поймёшь ты,
что с временем держится связь
одной, неизбежной строкою.
Когда эту строчку ты все же настиг
и ей уже некуда деться,
то трудно понять,
где кончается стих
и где начинается сердце.
* Умерла моя мама – простая рабочая *
Умерла моя мама —
простая рабочая.
Положили её
в заводском нашем клубе.
Как живая.
И смерть изменила не очень её,
только стали суровыми
добрые губы.
Только глубже запали
морщинки косые,
только сердцу,
которое билось и плакало,
и тревожилось
в вечной заботе о сыне,
стало всё безразлично
и всё одинаково.
И оркестра охрипшего
хмурые звуки,
запах хвойных венков,
ещё влажных от инея,
и мои, в изголовье,
тяжёлые руки
и судьбы моей чёткая,
ясная линия.
Будет горе —
а ты не поплачешь об этом,
и дороги —
а ты не махнёшь мне рукою.
Ты лежишь
под густым электрическим светом,
Не привыкшая
к ярким цветам и покою.
Будет полночь светла
от январского снега,
как обычно,
такая же, очень простая,
И в открытую форточку
сразу, с разбега
молодая снежинка
впорхнёт и растает.
Будет утро.
Весна на зелёной планете,
и хорошие песни,
и добрые люди.
Будет так,
что и горя не станет на свете,
лишь тебя
никогда уже больше не будет.
Никогда…
Не помочь никакими слезами.
Сыновья, сыновья,
видно, все мы такие —
матерей мы целуем
в толпе на вокзале,
о любви матерям
говорим на могиле.
* В окно вагона, словно в прошлое… *
В окно вагона,
словно в прошлое,
глядеть приказывает память.
Кружит, кружит
снежинок крошево,
не зная —
падать иль не падать.
Да все равно!
Найти не просто мне
знакомый домик на заставе
и те затоптанные росстани,
где я тебя
тогда оставил.
Как много лет
легло на плечи нам,
пожалуй, тяжестью двойною —
ведь наша жизнь
была помечена
разлукой, временем, войною.
Бродила смерть
вокруг да около.
Над полкой,
где пылились книжки,
как часто беспричинно трогала
ты фотографию мальчишки.
Как часто ты
сквозь сон нарушенный
приподнималась на постели,
к моим шагам
в ночи прислушиваясь…
А это листья шелестели.
Как часто,
отстраняя плечи
тебе мешающих прохожих,
ты вдруг бросалась
мне навстречу…
А это был солдат похожий.
А жизнь уже была измерена.
Но ты гнала,
гнала усталость.
Ты все надеялась и верила,
когда и полчаса осталось,
когда уже дыханья не было,
упав лицом в подушки синие,
ты свой последний
выдох сделала
моим невысказанным именем…
Навеки в памяти останутся
снежинки,
вкрапленные в вечер.
Напрасно поезд ищет станцию,
где ты бы вышла
мне навстречу.
ЛЕТНИЙ ДОЖДЬ
С утра ещё птицы об этом кричали,
но туча, казалось, пройдёт стороной.
А он, осторожный и робкий вначале,
обрушился ливня стеклянной стеной.
И сразу запахло корою смолистой,
ещё не остывшей от солнца травой.
А дождь нарастал, как рапсодия Листа,
такой же стремительный, звонкий, прямой.
С трудом изменяя характер строптивый,
он медленно, словно огонь, затухал,
возился в кустах придорожной крапивы
и вновь тарахтел по глухим лопухам.
На брызги с налёта дробился о камень,
рубил неповинные листья сплеча
и вновь клокотал и кипел под ногами,
как будто земля для него горяча.
И было такое желанье смешное:
забыть обо всем, с чем сегодня знаком,
разуться и узенькой тропкой лесною,
как в детстве, по лужам бежать босиком.
ПОРОСЛЬ
Суходол, кустарники да кочки,
крупная, как ягоды, роса.
Сосны, оперённые подсочкой,
медленно уходят в небеса.
Утро разгорается несмело,
только набирая синеву,
и косые солнечные стрелы
в мокрую вонзаются траву.
Лес звенит скороговоркой птичьей,
где-то в травах булькает ручей.
Лишь стволов дремотное величье
не обеспокоено ничем.
Сквозь труху распавшейся осины,
росною обрызганный водой
жизни огонёк неугасимый
порослью пробился молодой.
Ёлкою иль робкою рябиной,
клейкою берёзовой листвой
тянется, вовек неистребимый,
утверждая жизни торжество.
Стоит повнимательней вглядеться
не в стволов могучую красу,
а вот в это тоненькое детство
в вечно обновляемом лесу.
* Опять лесами бродит осень *
Опять лесами бродит осень.
На сучьях вымокших осин,
на тёмных кронах
медных сосен
висит заплаканная синь.
Листвы сырая позолота,
щетина ржавая хвои.
Сквозь буреломы и болота
тропинки тянутся мои.
И я иду,
скользя по грязи
дождём иссеченных крутин.
Передо мной,
пока без связи,
куски разрозненных картин.
Короткий взлёт пугливой цапли,
как бы застывшей на весу.
Брусники кровяные капли
одеты в знобкую росу.
Стоит рябина
в яркой кофте,
берёз лимонно-жёлтый лист.
И корневищ железных когти
в суглинок намертво впились.
И эти корни, травы, тучи
скупая память соберёт,
чтобы хранить
на всякий случай
и через жизнь нести вперёд,
Чтобы за сотни километров
тот край, с которым я знаком,
пахнул в лицо
сентябрьским ветром,
лесным и влажным сквозняком.
СТАНЦИЯ АННА
Другу моей юности —
поэту Арс. Кузнецову
Детства в солнечных пятнах
незабытые дни
не вернутся обратно,
как ты их ни мани.
Сколько здесь умещалось
и улыбок, и слез!
И раздумье, и шалость,
и работа в покос…
В час холодный рассвета
голубела река.
Необычных расцветок
на заре облака.
Травы в трепетном росте,
и стрижи на лету,
и лиловые грозди
сирени в цвету.
Возвратить это снова,
повторить наяву
даже песенным словом
не дано никому.
Но однажды, нежданно,
посредине пути,
ты на станции Анна
должен будешь сойти.
И повеет поныне
чем-то очень родным,
будто пылью полыни,
будто ветром степным.
И припомнятся травы
вперемешку с росой,
колкий ёжик отавы
под ногою босой.
Ветер треплет украдкой
узкий лист ивняка,
с лебединой повадкой
плывут облака.
И идут пионеры
счастливой гурьбой…
Посмотри и yверуй:
детство снова с тобой!
* Я плохо верю в дружбу тех… *
Я плохо верю в дружбу тех,
кто от удач ослеп,
кому легко даётся смех
и достаётся хлеб.
Я не могу поверить в вас,
без скидок и всерьёз,
кто не хлебнул, хотя бы раз,
горячего до слёз.
Кто не изведал никогда
аврала жаркий пот,
когда нежданная беда
в обрезок рельса бьёт.
Кто не слыхал металла хруст,
промёрзшего насквозь,
кому носить тяжёлый груз
ни разу не пришлось.
И, кончив день, как трудный бой,
не раздеваясь, лечь,
чтоб даже ночью снилась боль
уставших за день плеч.
Надёжной дружбой дорожа,
я крепко верю в тех,
чья раскрывается душа
от добрых слов «на всех».
На всех – костёр,
на всех – вода
и ужин, пусть он скуп…
Окурок друга никогда
не обжигает губ.
Пусть ветер бьёт и крутит снег
свирепых декабрей,
сквозь них прошедший человек —
правдивей и добрей.
* Сейчас, наверное, на юге… *
Сейчас, наверное, на юге
в цветенье розовом сады,
а мы на малой речке Юге
до чистой дожили воды.
Всю ночь встревоженно и громко,
пока совсем не рассвело,
под синей грудою обломков
река дышала тяжело.
Но, как от вынужденной ноши,
освободившись ото льда,
лишь блёстки солнечных горошин
колышет светлая вода.
Над берегов высокой кручей
простор такой голубизны,
что видишь в нем счастливый случай,
удачу северной весны.
И слышно с этого откоса,
как бродит молодость в крови
и чайки, мчащиеся косо,
кричат пронзительно:
– Живи!
* Говори, говори… *
Говори, говори…
Почему-то все чаще и чаще
нужен мне бормоток
твоих детски картавых речей.
Потому и бреду
сквозь зелёное кружево чащи,
чтоб услышать твой голос,
лесной, неприметный ручей.
Здесь, под сводами крон,
как в глухой, потаённой пещере,
ты по капле сочишься,
камням и корягам в обход.
Из-под крестиков мха
ты пробьёшься наружу – я верю
в беспокойную силу
упрямых подпочвенных вод.
Пузырьками стеклянными
мокрые травы одеты.
Между ними скользнув,
ты уже заблестел вдалеке.
Одного не пойму:
по каким непонятным приметам
ты так точно находишь
прямую дорогу к реке?
Обучи меня этому —
песням твоим я рассказам.
золотое терпенье
и силу свою подари,
чтобы в трудном пути
мне с дороги не сбиться ни разу.
…Говори, говори.
* Мысль входит в мир любыми формами… *
Мысль входит в мир
любыми формами,
лишь бы восприняли
и поняли:
спрессованная
в виде формулы,
развёрнутая до симфонии.
Неважно, как она изложится:
строкой певучего гекзаметра,
металлом
выльется в изложницу
или бетоном
ляжет намертво.
РОЖНОВСКИЙ МЫС
Ещё не вечер,
но уже не полдень —
лиловый сумрак бродит по лесам.
Закат во всех подробностях
исполнен
как бы дотошной
кистью палешан.
Обнажены
в короткий час отлива,
блестят тонкозернистые пески.
А наверху,
над кромкою обрыва,
берёзы приподнялись на носки.
Им видно:
за своё названье споря,
тугой полупрозрачною стеной
то вдруг отступит
Рыбинское море,
то грянет двухметровою волной.
Здесь можно
заглядеться и забыться,
молчать, курить
и не считать часов.
Садится солнце
за Рожновским мысом —
прообраз вечных Алых парусов.
* Милый край с берёзками у дома…" *
Милый край
с берёзками у дома…
Говорят, что после сорока
мир воспринимаешь по-иному:
тусклыми глазами старика.
Говорят,
что заглушает копоть
беспокойный огонёк души.
Умудренья бородатый опыт
скажет потихоньку:
– Потуши…
Осторожной следуя подсказке,
обретёшь спокойствия права,
но поблекнут
запахи и краски,
вымрут задушевные слова.
Потускнеет
яркая планета,
разучившись радугой гореть.
Будешь жить
под тяжестью запрета,
ничему не удивляясь впредь.
Мир благоразумных равновесий,
чувство меры,
трезвости,
стыда
за безумство юношеских песен —
вот как начинается беда!
И тогда,
хоть сорок лет осталось,
сорок, заколоченных в покой,
знай, что это
постучала старость
тёмной, равнодушною рукой.
Радуясь, любя и негодуя,
даже час,
в который на асфальт
от разрыва сердца упаду я,
не желаю старостью назвать.
Потому, что даже в этот вечер
нипочём я не закрою сам
глаз моих,
раскрывшихся навстречу
жизни беззапретным чудесам.
* Весна здесь ни при чём… *
Весна здесь ни при чём,
она ещё младенец,
не сбросивший
пелёнок белизны.
А беспокойства
никуда не денешь,
на этот раз
оно не от весны.
Без объяснений, без причин,
а так бы —
рукой с перрона
только мне махни —
смотреть в окно,
обкуривая тамбур,
как город весь распался на огни.
На дым смотреть,
тягучий и белёсый,
покорно отползающий назад.
Секунды,
как петарды под колёса,
ложатся без расчёта на возврат.
И нет тебя.
И неизвестно – где ты?
И только путь-дорога далека…
Издалека,
как бы с чужой планеты,
зовёт сигнал путейского рожка.
ДЕСЯТЫЙ ВАЛЬС
Евг. Колесниковой
На самом утре
жизненных дорог
шли облака
с цветистыми краями.
Шопеновского вальса ветерок
летел по лёгким
клавишам рояля.
Смешно,
что я полжизни берегу
тебя такой,
как в первый день потери.
Что жизнь прошла —
поверить я могу,
что ты прошла —
я не могу поверить.
Пока я жив,
ты будешь всё такой —
немеркнущей,
единственной в природе,
с застывшею на клавишах рукой,
с тоскою
нерассказанных мелодий.
И до конца
моих земных дорог,
богатых болью,
дружбой, именами,
шопеновского вальса ветерок
пусть кружит пыль
моих воспоминаний.
* Не знаю, сколько ты ждала… *
Не знаю, сколько ты ждала,
а, может, не ждала нисколько.
Но ты единственной была,
одна была, одна лишь только.
Но время – страшная беда —
оно свинцом на сердце ляжет,
и если скажет: навсегда,
то навсегда об этом скажет.
Листались горькие года,
летели яростно навстречу,
а ты исчезла навсегда,
я никогда тебя не встречу.
И не осталось ни следа —
одна тоска, одна лишь мука.
Ты понимаешь:
никогда!
Какая долгая разлука!
* Я не хочу тебя забыть… *
Я не хочу тебя забыть…
Но с каждым днём (куда же деться?)
упрямей прячется за быт
тобой обманутое сердце.
Я не считал в разлуке дней,
здесь даже час приносит муки,
но с каждым часом холодней
твои протянутые руки.
И вот письмо, где ты не та,
в нём равнодушье поселилось,
за каждым словом пустота,
и поцелуй звучит, как милость.
Слова любви в твоих строках,
как полный вдох перед удушьем.
Я разгадал твой тайный страх
перед идущим равнодушьем.
А он придёт – нежданный час.
Поймём с натянутой улыбкой,
что всё, скрепляющее нас,
лишь было горькою ошибкой.
Не бойся! Есть всему черёд.
А жизнь, быть может, интересней,
лишь оттого, что все пройдёт:
любовь, и молодость, и песни.
И НЕТ КОНЦА
…Будут ливни, будет ветер с юга,
Лебедей влюблённое ячанье.
(Последние строчки Э. Багрицкого)
Кто сказал,
что будто бы случайна
жизни нескончаемая вьюга —
лебедей влюблённое ячанье,
грохот ливней,
тёплый ветер с юга?
Мы травою были до рожденья,
радугой,
лесными сквозняками
и в гордыне самоутвержденья
сотни раз,
погибнув, возникали.
Студенистым сгустком протоплазмы
собирались
в корчевой водице,
чтобы вновь
дыхательною спазмой
в этом шумном мире возродиться.
Чтобы застучало
сердце туго,
чтобы вновь – и радость и печали,
снова ливни,
снова ветер с юга,
лебедей влюблённое ячанье.
И опять,
взлохмачен и неистов,
ты нальёшься беспокойной кровью.
Пеночки двухоборотным свистом
грянешь
по лесному Подмосковью.
Среди трав,
до лаковости мокрых,
среди звёзд,
зелёных и высоких,
молнии пронзительный автограф
впишется в твои тугие строки.
Море,
как бессонница, нахлынет,
ветер прозвенит
по струнам просек…
День придёт —
и ты на половине
строчку недописанную бросишь.
В старом кресле
грузно оседая,
ты рванёшь рубахи тесный ворот.
За окном
мигнёт огнями город,
голова опустится седая…
Улыбнёшься тихо,
без испуга
и пожмёшь тяжёлыми плечами.
Вечны ливни,
вечен ветер с юга,
лебедей влюблённое ячанье.
ВОКЗАЛЫ
И всё, что жизнь нам показала,
теперь как будто и не страшно.
Сороковых годов вокзалы
остались
в дне позавчерашнем.
И там, в прокуренных столовых,
на наши нужды отвечая,
нам отпускали без талонов
короткий сон
над кружкой чая.
Стояла ночь,
как изваянье,
и листья хлопали в ладоши,
слепой парнишка
на баяне
играл про синенький платочек.
И бабы слёзно голосили,
и сквозняки ползли по залам…
Как будто сразу
пол-России
сошлось в разрушенных вокзалах.
Воспоминанье беспокойно,
как кровоточащая рана…
Нам вспоминать об этом больно,
нам забывать об этом —
рано.
*На исходе северное лето *
На исходе северное лето —
по десятку видимых примет.
Весь одет в парной туман рассвета
август —
хлебосол и густоед.
Осень, ветровая и рябая,
явится, немного переждя,
по сгоревшим листьям барабаня
нахлыстом ядрёного дождя.
Я пока ещё в неё не верю.
Всей упрямой силой естества
на последнем солнце огневеет
яркая, чеканная листва.
Как грибник
заправского закала,
туесок подвесив лубяной,
ты идёшь
и, чтобы не мешало,
солнце оставляешь за спиной.
На плече покатого оврага,
что колючим ельником порос,
рыжиков оранжевых ватага
в бусинах невысушенных рос.
В войлоке багульника окреп он,
словно ярким солнцем обожжён,
подосиновик, тугой, как репа,
хрустнет под охотничьим ножом.
Не ленись почаще нагибаться —
на тебя глядит со всех сторон
обложное русское богатство
леса удивительных даров.
Говорят у нас —
и это правда —
хоть кого возьмёт она в полон,
та земля,
что щедрою наградой
отмечает каждый твой поклон.
* Жухлый лист с оголённой крушины… *
Жухлый лист с оголённой крушины
в коченеющих пальцах зажав,
ты увидишь —
дожди потушили
беспокойный осенний пожар.
И не то чтобы грусть
или жалость, —
не могу равнодушно смотреть,
как к садовой решётке прижалась
палых листьев холодная медь.
Это всё,
что осталось от лета,
бушевавшего только вчера.
И печальную осень в букеты
собирает, смеясь, детвора.
Сад стоит,
под ветрами и стужей
потемневший, сквозной и нагой.
И мальчишка хрустящую лужу
с нетерпением тронет ногой.
* Как бы грозя какой бедой… *
Как бы грозя какой бедой,
седые ели машут лапами.
Падучей сонною звездой
ночное небо процарапано.
А над дорожною судьбой
луны источенное лезвие.
И мы опять вдвоём с тобой,
ночная спутница-поэзия.
Просёлком вытоптанных чувств
бредём, дорогой озабочены…
И нас зимы капустный хруст
сопровождает у обочины.
* Нас вниманьем дарили… *
Нас вниманьем дарили,
поощряли кивком.
Нам в глаза говорили,
что пойдём далеко.
Нам друзья толковали,
закусив удила,
голубыми словами
про большие дела.
А потом, на вокзале,
жали руки друзья…
И сбылось предсказанье
так, что лучше нельзя.
Подпоясанный туго,
с захребетным мешком,
до Полярного круга
доходил я пешком.
Север бродит по коже…
Редколесье, пурга,
бледный ягель, похожий
на оленьи рога.
Годы – необратимы,
но, живя на бегу,
вас, мои побратимы,
я забыть не могу.
О каменья расколот,
в мёрзлой каше воды
зимовал наш плашкоут
в двух шагах от беды.
Ничего не забыло
сердце в трудном пути.
Все, что было, то было,
все, что ждёт – впереди.
Люди верно решили,
что судьба нам дала
и дороги большие,
и большие дела.
* Это было на речке Кулой *
Это было на речке Кулой.
Мне теперь не припомнить фамилий.
По старинке,
лучковой пилой,
мы в делянке сосну повалили.
Видно, падать
обидно для всех.
И она свилеватое тело,
опираясь ветвями о снег,
от земли оторвать захотела.
Но ногой наступили —
лежи!
И, снежок обмахнув рукавицей,
мы пилили её на кряжи,
всю пропахшую острой живицей.
А она ещё, видно, жила,
когда в тело
вцепилось железо, —
проступала густая смола
через узкую ранку пореза.
Как оценка работы корней,
на разрезе,
смыкаясь друг с другом,
каждый год
был отмечен на ней
ростовым
концентрическим кругом.
И, прищурив намётанный глаз,
синеватые кольца считая,
не припомню я,
кто-то из нас
с сожаленьем сказал:
– Молодая…
В час, когда скараулит конец,
не покинь нас,
желанье простое:
независимо —
сколько колец,
умереть обязательно стоя.
* Всё в снегу – в густой скрипучей вате… *
Вл. Ковалеву
Всё в снегу —
в густой скрипучей вате,
как и в том провьюженном краю…
Вот опять мне папирос не хватит,
чтоб припомнить молодость свою.
Мелочи, подробности, детали
вяжутся в сюжетные узлы.
Поезда друзей порасхватали,
на далёкий Север увезли.
Вот и не встречаемся годами.
Что же им сказать?
Счастливый путь!
Нас по белу свету покатали,
тоже повозили, как-нибудь.
Он учил сурово,
мудрый Север,
мы его запомнили устав:
не мечтать о жатве, не посеяв,
и о передышке – не устав.
Горечь неисправленных ошибок
отдаёт сивухою во рту.
Видно, в сердце
розовых прожилок
никогда я не приобрету.
Не пойму расчётливых и добрых,
что идут по жизни не спеша.
К безупречным,
ангелоподобным
что-то не лежит моя душа.
Строгих,
неподатливых на ласку,
в ноги не валившихся рублю,
злых люблю,
напористых,
горластых,
рук не покладающих люблю.
Если скажут слово —
значит, в жилу,
так, что непривычных
валит с ног.
Есть в них настоящая пружина,
без которой
век идти б не смог.
В дальние
тревожные дороги
пусть друзей увозят поезда.
Пусть им светит
преданно и строго
странствий беспокойная звезда.
* Мы не верим, единоверцы… *
Борису Ручьёву
Мы не верим,
единоверцы,
что состаримся наконец,
что сегодня
на срезе сердца —
пятьдесят годовых колец.
Нам толкуют
про жизненный опыт,
дескать, время —
оно течёт…
Лесорубов и землекопов,
не пугает нас этот счёт.
А пугающих —
ну их к чёрту!
Их послушать,
так в гроб ложись.
По-иному, большому счёту
мы отчитываемся
за жизнь.
На неласковой параллели,
где раздолье бедовым снегам,
даже птицы
в полёте колели
и как камень
валились к ногам.
Не поймёшь —
целина иль дорога,
необжитый белёсый простор.
Трехэтажным воззванием к богу
согревается парень-шофёр.
Но в какую б
глухую замять
задыхаясь идти ни пришлось —
узелков не вязали на память,
не копили змеиную злость.
Мёрзлый камень дробили
до пота,
волокли на «козе» кирпичи.
И шутили:
– Большая работа
и совсем небольшие харчи…
По тяжёлым брели просёлкам,
в загазованный лезли забой,
память
срубленных нами посёлков
оставляли всегда за собой.
Потому,
что мы крепко верили,
в силе дружбы убеждены:
за святое
людское доверие
не бывает иной цены.
И хоть с ног
сшибала усталость,
в лапник,
брошенный у костра,
до полуночи
песня металась –
нашей молодости сестра.
Он от сердца идёт
и к сердцу,
оголённый провод строки…
Жизнелюбы
и единоверцы,
не торопимся в старики.
* Начиная с околичностей… *
Начиная с околичностей,
избегая слов в упор,
ты опять о культе личности
поднимаешь разговор.
Оправляя брючки узкие,
сморщив ясное чело,
ты коришь «покорство русское»
беззастенчиво и зло.
Ты разишь словами колкими,
чтобы – в душу и до дна…
За твоими недомолвками
чья-то выучка видна.
Никого не упрекали мы,
что утратам нет числа,
очень трудно, неприкаянно
наша молодость прошла.
Не играя в прятки с правдою,
не страшимся честных слов —
за колючими оградами
много сложено голов.
Мы вернулись.
Не убитые
ни цингою, ни трудом,
не с дешёвою обидою
вспоминаем мы о том.
По особенному больно нам
было, может быть, всегда,
что на шапке у конвойного
наша красная звезда.
Мы вернулись.
Но не каждому
разрешается пока
нашей болью, нашей жаждою
спекулировать с лотка.
И с застенчивостью девичьей,
принимая скорбный вид,
оглашать никчемный перечень
личных болей и обид.
В этих лет суровой повести
на тяжёлые слова
только людям с чистой совестью
доверяются права.
Если выдюжили, выстояли
силой правды и любви,
значит, были коммунистами —
настоящими людьми.
СЕВЕРНОЕ СИЯНИЕ
Серебро и унылая чернеть —
мир двухцветен с приходом зимы.
В настороженном
небе вечернем
прорезаются звезды из тьмы.
Как ледком по прозябшим болотам
плёнкой света подёрнута мгла —
то прозрачная лента сполохов
над зубчаткою леса прошла.
Блики зыбко-зелёного цвета
на короткие сроки секунд
то исчезнут,
то в беге кометном
снова небо хвостом рассекут.
Многоцветные,
станут в полнеба,
кружевным полукружьем горя…
Этих красок хватило вполне бы
для горящих лесов сентября.
Чтоб светлей тосковать о России,
чтоб усталость и боль превозмочь,
чтобы долгую ночь пересилить,
если даже полярная ночь.
* Ночь и снег *
Ночь и снег.
Окно, как негатив.
Вьюга бьётся в запертые двери.
Спит рояль.
В нем навсегда затерян
нас когда-то сблизивший мотив.
Много лет
ненужно одинок —
нет, не ради
собственной причуды, —
на твои знакомые прелюды
я, как путник,
шёл на огонёк.
Мне и до сих пор
они близки,
звуки догорающего скерцо.
Чьё теперь
опутывают сердце
лёгкой паутинкою тоски?
Ночь в снегу.
И прошлое в снегу.
На висках
лежит печальный иней.
Но твоё застенчивое имя
я, как сказку детства, берегу.
* Шмели, приникшие к репьям… *
Шмели, приникшие к репьям,
гроза шальная —
в три раската.
И ты опять как будто пьян,
как было в юности когда-то.
Хмельные запахи цветов
несёт черёмуховый холод.
С улыбкой думаешь о том,
что был и ты когда-то молод.
Гроза рванёт из-за угла.
Дрожит под ветром
мокрый вереск…
И то, что молодость ушла,
ты понимаешь,
но не веришь.
* Был горизонт натянут, как струна… *
Был горизонт
натянут, как струна,
сушились ветром выгнутые сети,
и щебетала галька побережья
на птичьем,
непонятном языке.
И водоросли, выползшие ночью
на скользкий берег из седых глубин,
полуживые, едко пахли йодом.
Прозрачность утра
достигала дна,
открыв его подробности для глаза,
и каждая песчинка
в свете солнца
вдруг вспыхивала коротко и ярко,
как только что открытая звезда.
Я поднял камень,
плоский и солёный,
покрытый смугло-синей акварелью,
под цвет воды
и тех неясных далей,
куда уйдут под вечер корабли.
Был горизонт
натянут как струна,
едва-едва дышал солёный ветер…
Все это было в двух коротких строчках,
которые я потерял во сне.
ПРОЩАНИЕ С ЛЕТОМ
Волга ночью качает
волны валуны,
и дрожат
голубые дорожки луны.
Ты – над чёрною кромкой,
губу прикусив,
и оттиснут в воде
звёзд холодный курсив.
Что он значит?
Что ветры обрушились зло.
Это сиверко дует,
это лето прошло.
Слышишь?
Кончилось лето.
Подними воротник!
Полночь плещет в лицо,
как холодный родник.
Только полночь ли?
Может, не полночь виной?
Просто юность
прощается нынче со мной.
Что ж, прощай.
Больше вместе нам
быть не дано,
но друзьями
останемся мы всё равно!
Всё равно
я узнаю тебя поутру
в крике птиц
в двухсотлетнем бору.
В смехе сына,
в отчаянном запахе трав,
в ровном ритме колёс…
Может быть, я не прав?
Все, как в юности:
Волга, волны валуны,
синеватая долька луны.
* У жизни строгий есть закон… *
У жизни строгий есть закон,
такой её и принимайте:
для жизни
нет черновиков,
она – в одном лишь варианте.
Ошибок, сделанных вчера,
и отступления от правил
не можешь росчерком пера
ни зачеркнуть ты,
ни исправить.
Солгал, кому-то не помог,
обидел друга —
всё осталось.
Пройдя по тысячам дорог,
оно отыщет нас под старость.
Найдёт, напомнит, уличит
во всем забытом и далёком.
И горький голос
прозвучит
незаживаемых упрёков.
А я черкаю и крою,
чтобы по-новому звучало.
И верю:
можно жизнь свою
и в пятьдесят
начать сначала.
* Видно, все мы, с Волги или Тускари… *
Видно, все мы,
с Волги или Тускари,
с Дона или Северной Двины,
в наши реки —
медленные русские —
до сердечной боли влюблены.
Перекаты,
плёсы да излучины
да лесов заречный окаём
до мельчайшей чёрточки
изучены
в вечном откровении своём.
Дождевые
звонкие иголки
сквозь туман летят наискосок.
Не спеша
спущусь с обрыва к Волге
на дождём исчерченный песок.
Так бывает,
если что случится,
если невезенья полоса,
чтоб её поддержкой заручиться,
прихожу сюда на полчаса.
И она,
полна целебной грусти,
эта чисто русская вода
никогда
несчастным не отпустит,
потерявшим веру —
никогда.
Я всегда немного опечален
слепотой напыщенных людей,
что живут,
совсем не замечая
родственной сердечности твоей.
Взглядами
солидными и тусклыми
провожают медленно зарю…
Реки наши,
солнечные, русские,
я о вас с любовью говорю.
Так живём.
От первых дней рожденья
до последней строчки седины,
освятив
своё происхожденье
синим откровением волны.
* Не в час бездумного досуга… *
Не в час бездумного досуга —
когда нас ветер с ног косил
и по глазам хлестала вьюга,
я разглядел, как мир красив.
Красив не в миг весны летучей,
когда для счастья он готов,
но и когда затянут тучей,
без звёзд,
без песен,
без цветов.
По берегам кустарник высох,
сгорают звёзды на лету…
Я без лирических приписок
влюблён в земную красоту.
В травы
таинственное диво,
в поток воды и в снежный наст.
Пусть не талантливо —
правдиво
все это песня передаст.
*Люблю старинные романсы *
Люблю старинные романсы.
За что?
Сказать вам не берусь.
Они, как русские ромашки —
в них есть и солнечность,
и грусть.
В них тихой радости свеченье
и вдруг надрывное:
– Прости!
Как рек равнинное теченье,
так их мелодии просты.
Они, как явленное чудо,
как те ночные поезда,
что возникают ниоткуда
и исчезают в никуда.
* Уходит август, лето разбазарив… *
Уходит август,
лето разбазарив,
сжигая зори…
Не с того ли встарь
его славяне называли
зарев,
а наши деды ласково —
густарь.
Ну что же,
добрым словом помяните
всю солнечность
его последних дней.
Потянутся
за бабьим летом нити
осенних паутинок и дождей.
Осенние приметы различимы
по пасмури,
по листьев желтизне.
И просто так,
без видимой причины,
вдруг тихо затоскуешь по весне.
ВТОРАЯ ПОЛОВИНА ДНЯ
Н. А. Желтухину
Пока что
все как нужно у меня,
хоть по годам
давно уже не утро…
Как говорят
с улыбкою и мудро —
идёт вторая половина дня.
Судьба мне подарила,
что могла.
Ни ясным небом,
ни тяжёлым хлебом,
ни униженьем, ни бедой,
ни гневом —
ничем меня судьба не обошла.
Всю жизнь,
в плену ошибок и грехов,
храню обрывки жалкие бумажек —
в них только боль
черствеющих стихов —
и это все,
что приобрёл и нажил.
Из года в год,
в преддверии весны,
упрямство демонстрируя воловье,
дежурят по ночам у изголовья
из юности вернувшиеся сны.
И тёплый ветер
входит в старый сад,
листву листает
робко и неслышно.
А юность
на минутку только вышла
и возвратится
тотчас же назад.
Но точен ход.
Идёт за годом год,
и каждый —
словно взысканная плата.
И время неподкупное бредёт
по замкнутому
кругу циферблата.
Что мне
вторая половина дня
и приближенье неизбежной даты?
Я не страшусь.
Давным-давно когда-то
уже однажды не было меня.
Идёт вторая половина дня.
И, может быть,
страшней всего на свете,
что строчки,
как взрослеющие дети,
уходят безвозвратно от меня.
ПРОВОДЫ
Провожают старика на пенсию
добрым словом,
ужином простым.
Наклонился баянист
над песнею,
клавиши потрогал
и застыл.
Что сыграть,
чтобы вздохнулось легче,
ветерком прошёл
застольный смех?
Вот сидит он,
сразу постаревший,
вроде посторонний человек.
От тоски ль, от водки —
все в тумане.
Отрешённый ото всех забот,
осторожно
трогает в кармане
постоянный пропуск на завод.
Что же,
долгий путь не даром прожит,
так сказать,
на трудовом посту…
Говорить об этом
он не может,
и молчать —
никак невмоготу.
Видно, здесь нужны
слова иные.
И, с лихой отмашкою руки,
крикнет:
– Что ж вы, черти, приуныли?
Ну-ка, провожайте в старики!
И забыв,
что на седьмом десятке,
с клетчатым платочком у плеча,
он пойдёт
в немыслимой присядке,
каблуками бешено стуча.
Кружевами, петлями, узлами
сыплет дробь
отчаянно и зло…
Важно, чтобы люди не узнали,
как ему сегодня тяжело.
ПАМЯТИ НИКОЛАЯ РУБЦОВА
Здесь ели —
сухие, как мётлы,
сугробы к крестам намело.
Железное равенство мёртвых
порядок тут свой навело.
Висят полинялые ленты.
Но дело, конечно, не в том,
отмечен ли ты монументом,
иль просто корявым крестом.
К чему?
Чтобы было красиво?
Дороже во веки веков
лохматое буйство крапивы
бесчувственной жести венков.
Но как же нелепо и горько,
что жизни отчаянный след
земли равнодушная горка
как будто бы сводит на нет.
Не верую в необратимость,
в последнюю эту постель.
Не верю, что жизнь обратилась
в холодную груду костей.
Однажды,
собравшися вместе,
ватага шумливых парней
споёт твою старую песню
о звёздах российских полей.
И вот,
воскрешённый стихами,
под рокот гитарных басов,
возникнет твой голос,
в дыханьи
твоих вологодских лесов.
Пусть ели
сухие, как метлы,
в рассветных лучах ножевых…
Я верю
в содружество мёртвых
с весёлым всесильем живых.
Janrlar va teglar
Yosh cheklamasi:
12+Litresda chiqarilgan sana:
06 iyul 2016Yozilgan sana:
2016Hajm:
30 Sahifa 1 tasvirTuzuvchi:
Mualliflik huquqi egasi:
Автор