Kitobni o'qish: «Столкновение миросистем. Мировая апостасийная миросистема. Том 1»

Введение

Вопрос о порядке

Общество оставляет после себя не только разрушенные стены и перечни правителей. Оно оставляет способы судить о справедливости, учить ребёнка, признавать обязательство и различать знание и видимость знания. Некоторые из этих способов исчезают вместе с поддерживавшей их властью. Другие продолжают действовать в мире, где прежний центр уже подчинён чужому правителю. История этого несовпадения позволяет понять, каким образом культурное наследие становится общественной силой.

Почему общества создают разные формы общего порядка и каким образом эти формы сохраняются, изменяются и сталкиваются? Главный вопрос книги состоит в том, как религиозные и культурные представления о мире и человеке закрепляются в отношениях власти, хозяйства, воспитания и межобщественного взаимодействия — и как сами меняются под воздействием этих отношений. Этот вопрос требует движения между смыслом и действием. Недостаточно установить, что общество почитало справедливость: нужно выяснить, кому оно предоставляло право требовать справедливого решения. Недостаточно назвать идеал мудрости: следует увидеть, кто получал образование и какими средствами поддерживалась работа мысли.

Культурное ядро занимает исходное место в объяснении, потому что люди действуют внутри представлений о должном, возможном и заслуживающем признания. Однако исходное место вопроса не является заранее данным ответом. Земля, вода, дорога, войско и устройство управления способны ограничивать намерения и изменять способы истолкования нормы. Поэтому связь культуры и господства исследуется через конкретных носителей, учреждения и решения.

Под миросистемой здесь понимается исторически сложившееся пространство устойчивых связей и зависимостей, в котором положение одних участников влияет на возможности других. Для древности речь идёт об исследуемом мире взаимодействия, а не о всей планете и не об обязательном наличии капиталистического хозяйства. Граница такой системы определяется действующими отношениями, а не одним цветом на политической карте.

Предметом исследования становится связь между образом человека и устройством его совместной жизни. Нас интересует, какого участника воспитывает данный порядок: что он должен считать обязательным, кому вправе возражать, каким знанием может пользоваться и в каких отношениях способен действовать самостоятельно. Ответ не сводится к перечню идеальных качеств. Образ справедливого судьи, верного подданного или деятельного гражданина приобретает общественное значение только вместе с правилами назначения, доступа, подчинения и признания. При этом идеал позволяет как поддерживать сложившееся устройство, так и обнаруживать его несостоятельность.

Единицей сопоставления поэтому служит определённая связь, а не народ, которому приписывается один характер на все времена. Можно сравнивать способы удостоверить обязательство, подготовить носителя знания или обосновать власть над чужой общиной. Такое сопоставление не требует считать одинаковыми храм, царскую службу и гражданское собрание. Напротив, оно должно объяснить, почему сходная задача получила разные решения и какие последствия имело каждое из них. Отсюда возникает движение книги от разбора конкретного отношения к более широкому профилю миросистемы, а не от готового профиля к подбору подходящих иллюстраций.

Почему Вавилон, Персия и греческий мир

Вавилонский материал позволяет рассмотреть связь городского порядка, религиозного представления, хозяйственного обязательства и письма. Здесь особенно заметно, как общественное отношение получает форму, которую можно повторить, удостоверить и передать. Вопрос о долговечности выходит за пределы политической истории: обученный человек и сохранённый навык способны продолжать действие при смене династии.

Персидский материал вводит проблему власти над многообразием. Общий центр предъявляет требования неодинаковым местным средам и нуждается в их посредниках. Царское слово, административная запись и религиозная традиция участвуют в таком порядке по-разному. Их разграничение позволяет увидеть, где нравственный язык поддерживает власть, а где сохраняет возможность судить о её неправде.

Греческий мир ставит иной вопрос: как культурная общность существует при политическом соперничестве? Воспитание, философский довод, специальное знание и художественное произведение создают способы совместного понимания. Но общий язык не устраняет войны, а гражданское участие сосуществует с исключением. Эти внутренние отношения составляют предмет исследования наряду с достижениями мысли.

Эллинизм соединяет прежние вопросы в новом масштабе. Военное расширение меняет распределение ресурсов и возможностей; греческие формы входят в пространство царств и местных традиций; несколько центров поддерживают пересекающиеся сети. Культурное распространение может продолжаться после распада единой державы. Чтобы объяснить этот результат, нужно различить завоевание, управление и передачу.

Выбор этих комплексов не предполагает, что все общества обязаны пройти такой же путь. Они исторически связаны и дают материал для определённого вопроса. Последовательность изложения помогает проследить преобразование связей, но не превращается в лестницу народов, расставленных по духовному достоинству. Каждый комплекс имеет собственное содержание и собственные внутренние различия.

Исторические границы тома определены этим выбором. Начальные главы обращаются к более ранним месопотамским предпосылкам Вавилона; персидский раздел сосредоточен на Ахеменидах, а поздние свидетельства привлекаются лишь для оговорённых сопоставлений. Греческий материал включает условия возникновения полиса и развитие его культурных форм; эллинизм рассматривается как преобразование пространства связей, а не как простое продолжение единого греческого государства. Рим обозначает следующий вопрос серии. Библейский пролог относится к авторскому горизонту прочтения: он не увеличивает хронологический охват исторического исследования до полной истории человечества.

Объём внимания к этим мирам неодинаков. Греческий раздел подробнее прослеживает философский довод, доказательство и художественную форму; это соответствует задаче выяснить, что именно могло пережить породивший его политический строй. Из большего числа страниц не следует большее нравственное достоинство общества. Неравномерность свидетельств также препятствует простой симметрии: административная запись сообщает одно, сохранившийся трактат — другое. Книга не обещает исчерпывающей истории каждого региона или одинаково подробной картины жизни всех групп. Она должна всякий раз показывать, на каком материале строится данный вывод и к чему он относится.

Культурное ядро и общественная форма

Культурное ядро — это круг основополагающих смыслов и ценностей, через которые традиция понимает мир, человека и должный порядок. Культурный код обозначает способы распознавать, передавать и применять эти смыслы: символы, различения, образцы действия и правила истолкования. Код является исторически усваиваемой способностью. Он действует через воспитание и практику, а не через биологическое происхождение.

Социальная парадигма связывает представления о человеке с устройством обязанностей, власти, распределения и признания. Когда она названа глобальной, имеется в виду широкий системный охват и притязание на общезначимость в исследуемом мире. Это не означает фактического единообразия всех обществ. Цивилизационная матрица, в свою очередь, обозначает устойчивую конфигурацию смыслов, способов передачи, институтов и практик. Её устойчивость допускает изменение и внутренний спор.

Рабочая гипотеза книги соединяет эти понятия в последовательность вопросов. Какие основания признаются существенными? Как они усваиваются? Кто получает право действовать от их имени? Каким образом обязанности и преимущества распределяются между группами и территориями? Что меняется при конфликте, заимствовании и кризисе? На каждом переходе необходим собственный аргумент. Если смысл не удаётся связать с носителем, правилом или поступком, одного его присутствия в тексте недостаточно для объяснения общественного устройства.

Особенно важно различать центральность культуры, хозяйства и политической власти. Город может утратить самостоятельность и сохранить школу. Правитель может подчинить территорию, не получив одинакового признания всех её обитателей. Область, поставляющая ресурсы, может одновременно обладать авторитетным знанием. Поэтому «центр» и «периферия» употребляются применительно к определённой сфере связи; они не являются оценками человеческого достоинства.

Государство здесь обозначает организацию публичной власти с определёнными полномочиями и средствами принуждения; цивилизация — более длительный и широкий комплекс форм жизни, знания и передачи опыта. Поэтому граница государства не обязательно совпадает с границей культурной общности. Культура охватывает содержание и способы осмысленной деятельности; цивилизационное устройство включает также материальные и организационные условия её воспроизводства. Это рабочее разграничение помогает ставить вопросы, но не делит действительность на независимые этажи: обучению нужны время и содержание учителя, а содержание учителя само становится признанным обязательством внутри определённого порядка.

Говоря о хозяйстве древних обществ, следует различать производство, присвоение и распределение. Произведённый излишек ещё не сообщает, кто вправе им распоряжаться; передача ресурса ещё не означает свободного обмена; наличие богатства не доказывает капиталистического способа его использования. Налог, повинность, дар, плата и долговое обязательство создают разные отношения, хотя во всех случаях меняется доступ к благам. Поэтому общие слова о накоплении должны получать конкретное содержание в разбираемом случае. Иначе современный словарь незаметно подставит древнему участнику чужие цели и возможности.

Зависимость также не бывает только одной. Между распорядителем и непосредственным производителем может действовать посредник, подчинённый в одном отношении и влиятельный в другом. Промежуточное положение в сети условно можно назвать полупериферийным, если показаны обе стороны этой связи. Само название ничего не объясняет без ответа, какие ресурсы, полномочия или сведения проходят через данного участника. Точно так же культурный синтез требует назвать преобразованный элемент и результат его соединения с другим; соседство разных культов или заимствованных слов ещё не доказывает возникновения согласованного целого.

Как строится рассуждение

Книга сопоставляет разные виды свидетельств. Закон выражает установленную норму, но не даёт сам по себе полной картины её исполнения. Царская надпись показывает способ представить власть, а не все мысли подданных. Произведение искусства создаёт осмысленный образ, который нельзя читать как фотографию нравов. Философский текст требует восстановления довода, а научное положение — понимания метода его обоснования.

В хозяйственных и политических главах рассматривается механизм обязательства и управления; в философских — основания довода и сила возражения; в научных — доказательство, наблюдение и передача знания; в искусстве — форма произведения и участие зрителя.

Сходство образов ещё не устанавливает прямого происхождения. Для преемственности нужно назвать передаваемый элемент, носителя, время и канал. Даже при доказанном заимствовании функция может измениться. Чужое знание способно служить новому заказчику; старый символ — оправдывать иную власть; привычное учреждение — включаться в другое распределение прав. Передача представляет собой действие, а не перемещение неизменной сущности.

Сравнение должно допускать результат, неудобный для исходной гипотезы. Если сходный нравственный язык сопровождает противоположные решения, нужно искать различие условий, интересов и толкований. Если учреждение сохраняется при смене официальной символики, следует выяснить, что именно удерживает его действие. Если новая форма знания возникает в конфликте с признанным авторитетом, нельзя заранее представить её простым выражением культурного ядра. Во всех трёх случаях модель нуждается в уточнении. Называть всякое отклонение ещё одним проявлением кода означало бы лишить понятие проверяемого содержания.

При этом молчание источника не тождественно отсутствию явления. Документ, созданный для учёта выдач, может ничего не сообщать о согласии получателя; публичное восхваление правителя — о внутреннем споре общины. Но и пробел нельзя заполнять удобным предположением. Вывод должен сохранять меру: установленное действие, вероятный механизм и пока открытый вопрос отмечаются раздельно. Читатель вправе знать, где сравниваются два подтверждённых случая, а где предлагается направление объяснения, для которого свидетельств недостаточно.

Нравственная оценка также требует точности. Рост знания не оправдывает всякое средство его получения. Военная победа не доказывает правоты победителя. Сохранение нормы не означает её справедливого исполнения, а расширение обмена — равного доступа к преимуществам. Подобные различения позволяют говорить о противоречии предметно: устанавливать, какие возможности выросли и кто понёс издержки.

Конкурирующие объяснения

Культурный подход становится содержательным лишь тогда, когда выдерживает встречу с объяснениями, которые обходятся без его главного предположения. Одно из них начинает с ресурсов и условий их воспроизводства. Доступ к воде и земле, трудность перевозки, пределы снабжения способны сделать одни решения осуществимыми, а другие почти недоступными. Сила такого объяснения в том, что оно возвращает рассуждение от провозглашённого идеала к цене его исполнения. Если люди действовали под непосредственной угрозой голода, нельзя заменить исследование этой угрозы рассуждением о символах. Ограничение возникает там, где из одинаковой потребности выводят единственный возможный способ распределить обязанности и права: этот переход ещё требует доказательства.

Другая линия объяснения исходит из борьбы за власть и интересов действующих групп. Норма может закреплять преимущество тех, кто располагает войском, землёй или доступом к суду; возвышенное обоснование может скрывать принуждение. Такое прочтение особенно убедительно, когда прослеживается, кто установил правило, кто получил выгоду и как подавлялось возражение. Его не следует отвергать за одно подозрение к официальному слову. Но совпадение нормы с выгодой ещё не исчерпывает её действия: остаётся вопрос, почему люди признают обязательство и в ущерб ближайшему интересу, как ограничивают собственных распорядителей и откуда получают язык критики. Ответ о скрытой выгоде тоже нуждается в свидетельстве, а не может предполагаться всегда.

Третье объяснение обращается к накопленным навыкам и устройству сотрудничества. Когда ведение записей, распределение ответственности и обучение преемников делают совместное действие надёжнее, порядок способен воспроизводиться без постоянного обращения каждого участника к первоначальному религиозному основанию. Здесь нельзя смешивать осознанный мотив и привычную компетенцию. Вместе с тем эффективность требует указать цель и того, для кого она достигнута. Хорошо организованный сбор ресурсов может означать устойчивое снабжение одних и чрезмерную нагрузку на других. Выяснение этой разницы возвращает нас к вопросу о признанных обязанностях и пределах допустимого требования.

Наконец, значение имеют особое решение, конфликт и непредвиденное стечение обстоятельств. Историческая возможность не обязана осуществиться только потому, что для неё сложились предпосылки. Участники могут неверно оценить положение, отказаться от выгодного предложения, изменить союз или сохранить правило, утратившее прежнее основание. Объяснение через отдельное решение сильно там, где можно восстановить доступные варианты и последовательность действия. Оно становится слабым, когда вся перемена приписывается исключительной воле правителя, а условия исполнения исчезают. Обратная ошибка — объявить решение несущественным лишь потому, что оно принято внутри ограничений.

Особого рассмотрения требует объяснение изменения религии через усложнение общественной жизни. Оно может поставить продуктивный вопрос о том, как новые связи, разделение занятий и расширение власти меняют способы выражать священное. Но сложность учреждения, множество образов и развитость понятия — разные признаки; ни один из них сам по себе не измеряет истинность веры. Нельзя заранее выстроить все традиции в одну последовательность от простого к сложному или, перевернув её, объявить всякую перемену одним удалением от первоначальной истины. Христианская позиция автора и конкретная историческая последовательность имеют разные основания. Историческое объяснение требует установить саму перемену, её носителей и обстоятельства, прежде чем судить о её направлении.

Эти подходы не обязательно исключают друг друга. Для конкретного случая нужно установить их относительную силу. Ресурсное ограничение может объяснить необходимость перемены, борьба групп — её направление, учреждение — способ исполнения, а представление о справедливости — предел, который участники готовы признать. Но такая комбинация не должна превращаться в бессодержательное утверждение, что всё связано со всем. Культурное объяснение прослеживает последовательность: какое затруднение возникло, кто его распознал, какое правило позволило действовать, что получилось и каким образом результат изменил дальнейшие возможности. Только тогда культурное объяснение добавляет знание, а не переименовывает уже известную причину.

Авторская перспектива

Книга написана в христианской историософской перспективе. История человека рассматривается в свете ответственности, различия добра и зла, возможности покаяния и преодоления обожествлённой земной силы. Эта перспектива определяет нравственный вопрос и не скрывается за видом полной бесстрастности. Вместе с тем она не заменяет проверки исторического свидетельства.

Богословское толкование, историческая реконструкция и причинное объяснение различаются по своему предмету и основанию. Образ Вавилона в Писании не тождественен каждому жителю древнего города. Осуждение идолопоклонства не даёт сведений о том, как исполнялся конкретный договор. Чтобы говорить о событии, нужны соответствующие свидетельства; чтобы предложить объяснение, нужно рассмотреть другие возможные причины.

Разграничение требует явно обозначать переход от установленного обстоятельства к истолкованию и оценке. Историческая проверка сохраняет свой предмет, нравственное суждение — вопрос о правомерности действия.

Пролог раскрывает эту перспективу через библейские образы начала, рассеяния, земных царств и покаяния. Основание авторского вопроса открыто читателю; достаточность исторических доводов подлежит проверке.

Движение первого тома

Первые две части посвящены Вавилону и Персии. Они исследуют организацию зависимости, культурную передачу, имперское посредничество и нравственный язык законности. Третья часть рассматривает греческий мир через политическую общность, воспитание, философию, знание и искусство. Четвёртая прослеживает эллинистическое расширение, сети культурных центров и сравнительный итог.

В главе 12 три профиля сопоставляются по общим вопросам культурного порядка. Последовательное сравнение помогает проследить отношения между сферами, а сопровождающее рассуждение показывает границы сопоставления. Значение имеет и то, что согласуется с моделью, и то, что препятствует её сильному обобщению. Различие судеб культуры и государства рассматривается как результат, требующий объяснения.

Первый том завершается на пороге римского продолжения. Последующая книга рассматривает, как право, хозяйство, инфраструктура и воспитание связывают культурное наследие с новым порядком власти и как этот опыт переосмысливается в европейской истории. Здесь же нужно установить исходную трудность: наследие не переходит целиком и не сохраняется без человеческой работы.

Культурный порядок существует, пока его воспроизводят, истолковывают и оспаривают. Поэтому вопрос о миросистемах в конечном счёте остаётся вопросом о людях, которые встречают уже сложившийся мир и своими действиями продолжают или изменяют его. Ни величие построенного, ни длительность господства не освобождают этот мир от нравственного суждения.

Пролог. Авторская перспектива и правила исследования

История в свете ответственности

Христианское прочтение истории начинается с признания, что человек не исчерпывается своим положением в порядке земных сил. Его способность трудиться, мыслить и создавать учреждения связана с ответственностью за употребление этих способностей. Общество может быть могущественным и несправедливым, технически искусным и духовно ослеплённым. Поэтому вопрос о благополучии и вопрос о добре не следует сливать в один.

Само увеличение возможностей ставит человека перед новыми отношениями ответственности. Умение сохранить слово позволяет передать обещание отсутствующему; оно же делает распоряжение власть имущего долговечнее. Способность организовать совместный труд открывает дело, недоступное одному, но ставит вопрос о том, кто определяет его цель и несёт цену. Поэтому исторический рост нельзя ни отвергать как одно умножение зла, ни принимать как достаточное свидетельство нравственного совершенствования. Предметом оценки становится употребление приобретённой силы и устройство отношений, в которых она действует.

В библейском горизонте человек сотворён по образу Божию и призван к отношению с Творцом и ближним. Грехопадение означает повреждение этого отношения, а не прекращение человеческого достоинства и всякой способности различать. Предмет нравственного суждения — действие и направленность воли. Культурное наследие может поддерживать верность добру, но способно также закреплять способы самооправдания [1, Быт. 1:26–27; Быт. 3].

Это относится и к истории учреждений. Закон способен ограничивать насилие и одновременно охранять зависимость. Воспитание передаёт признанную меру и может учить не замечать того, кто из неё исключён. Общественное устройство не становится нравственно завершённым только потому, что оно устойчиво. Но его ограниченность не делает бессодержательными все усилия живущих внутри него людей.

Так определяется авторская перспектива книги. Нас интересует, как человек соотносит себя с истиной, кому приписывает высшее право и какие последствия это имеет для совместной жизни. История власти рассматривается вместе с историей оправдания власти. При этом ни один известный военный исход не считается достаточным свидетельством о конечной духовной участи всех участников события.

Начало и плод

Прежде чем воспользоваться образом семени и плода, стоит задержаться на соседстве двух тем в четвёртой главе Бытия. Повествование называет Иавала родоначальником живущих в шатрах со стадами, Иувала связывает с музыкой, Тувалкаина — с обработкой меди и железа. Далее звучит речь Ламеха об убийстве и многократном возмездии. Здесь важно не смешать имена и не вложить в текст причинной связи, которой он прямо не устанавливает: не сказано, что музыка породила убийство или что Ламех воспользовался изготовленным Тувалкаином оружием [1, Быт. 4:20–24].

Для рассуждения книги существенно само соположение растущего умения и неустранённого насилия. Это прочтение библейского повествования, а не археологическая датировка изобретений и не доказанная родословная исторических ремёсел. В нём человек оказывается способным преобразовывать условия жизни, оставаясь перед нравственным вопросом, который техника за него не решает. Между способностью сделать и правом сделать остаётся расстояние. Оно не исчезает от того, что действие стало сложнее, успешнее или доступнее многим.

В той же главе предупреждение обращено к Каину до убийства: он не описан только как место, где неизбежно сработала внешняя сила [1, Быт. 4:6–8]. В авторском прочтении это позволяет удержать различие между влечением и поступком. Нравственное суждение имеет смысл именно потому, что человек отвечает на то, что с ним происходит. Но историк не может на основании этого рассказа вычислить мотив каждого древнего правителя. Библейское свидетельство задаёт горизонт ответственности; объяснение определённого решения требует своего материала.

Такой подход оставляет место и положительному содержанию культуры. Научить, построить, сохранить память, наладить взаимную помощь — действительные человеческие приобретения. Они не становятся мнимыми из-за несовершенства общества. Вопрос возникает тогда, когда приобретение объявляют оправданием любого отношения, которое его поддерживает. Можно признать мастерство и одновременно исследовать зависимость мастера; признать пользу общего сооружения и выяснить, каким образом распределялась повинность. Эта двойная работа понадобится нам при переходе от библейского пролога к городу, храму и царской власти.

Образ семени и плода помогает увидеть связь принятого основания с дальнейшим действием. Если воспитание учит считать достоинством неограниченное господство, это влияет на оценку успеха. Если справедливость измеряется одним преимуществом своей группы, чужая потеря легко оказывается вне суждения. Нравственный выбор в начале имеет последствия, поскольку становится привычкой, правилом и предметом передачи.

Однако такую связь нельзя превращать в закон, по которому всё будущее уже содержится в первоначальном культурном решении. Между принятым основанием и последующим исходом действуют другие люди, обстоятельства, ошибки и возможность обращения. Сам христианский призыв к покаянию предполагает, что человек не навсегда тождественен своему прежнему поступку. Иначе обращение означало бы только исполнение уже готового сценария.

Евангельский образ узнавания по плодам направляет внимание к действию и его результату. Он не предоставляет исследователю права без проверки выводить всякую позднейшую катастрофу из одного древнего символа. Чтобы установить историческую связь, нужно показать передачу представления, его включение в правило и последствия исполнения. Богословская серьёзность начала не отменяет этой работы [1, Мф. 7:16–20].

Поэтому выражение «духовная причинность» здесь обозначает значимость смысла и свободного нравственного действия, а не механизм предсказания политического конца. Историческое объяснение должно назвать промежуточные отношения. Когда закон исполняет обученный судья, когда приказ передаёт признанный посредник, когда ребёнок усваивает образец поведения, влияние основания получает определённый путь. Без такого пути остаётся лишь образное сопоставление.

Есть и обратное движение. Человек может обнаружить, что принятые правила приводят к результату, несовместимому с провозглашённым благом. Тогда возникает возможность пересмотра толкования или сопротивления присвоенному авторитету. Не всякое изменение является покаянием и не всякая верность прошлому — добродетелью. Нравственный смысл определяется тем, к чему обращается воля и как меняется отношение к другому.

Свобода и устойчивость характера

Прежде чем говорить об обращении целого сообщества, нужно удержать меру самого понятия свободы. Оно не означает отсутствия причин, памяти, характера и внешних препятствий. Признать влияние воспитания — ещё не значит признать неизбежным каждый поступок воспитанного человека. И наоборот: ссылка на свободное решение не объясняет, почему именно это решение стало возможным, получило поддержку или встретило сопротивление. Безусловная ответственность в философском рассуждении и доступные возможности в определённой исторической ситуации относятся к разным вопросам.

Лев Лопатин в работе «Вопрос о свободе воли» связывает свободу с возможностью внутренне изменить сложившийся характер. В разделе о нравственной свободе личности он возражает против представления о характере как абсолютно неизменном законе. Такое изменение, по его рассуждению, не равнозначно произвольному выбору в любую секунду: оно требует внутренней работы и условий осуществления. Существенна способность человека пересмотреть отношение к собственным влечениям и целям, а не просто выбрать средство для уже заданной цели [2, раздел II].

Здесь принимается философская позиция о деятельной личности, а не установленный исторической статистикой закон. Из рассуждения Лопатина нельзя вывести, что народ действует как одна душа, что любое общество непременно переживает один и тот же нравственный перелом или что известен срок такого перелома. Приложение к общественной истории требует промежуточных звеньев. Кто изменил решение? Каким образом это изменение стало доступно другим? Что в правилах сотрудничества позволило закрепить его, а что свело на нет? Без этих вопросов слово «духовный» могло бы только скрыть отсутствие причинного разбора.

Сильное возражение состоит в том, что и пересмотр характера можно объяснить новыми обстоятельствами, опытом и влиянием других людей. Сторонник причинной обусловленности не обязан отрицать ни перемену, ни действие довода. Поэтому было бы неточно свести всякий детерминизм к фатализму, при котором результат якобы наступит независимо от поступков. Настоящая книга не решает всю метафизическую проблему свободы средствами исторического описания. Духовная обусловленность означает здесь влияние веры и нравственных оснований на выбор, но не предрешённость исхода. Историческое объяснение должно показать это влияние через конкретные действия людей.

Культурный код в таком рассуждении даёт человеку язык, на котором возможно выразить согласие и несогласие. Но он содержит не только готовые ответы. Требование верности может столкнуться с требованием правды; обязанность перед близким — с обязанностью перед общиной; признание авторитета — с опытом несправедливого решения. Эти противоречия позволяют участнику оспаривать действие, не выходя мгновенно за пределы всей традиции. Поэтому изменение нельзя всегда объяснять вторжением чуждой культуры, а устойчивость — отсутствием выбора. Иногда верность признанной норме требует изменить привычную практику её исполнения.

В главе 7 это затруднение будет рассмотрено через «Апологию» и «Критона» Платона. Здесь достаточно обозначить различие вопросов. В «Апологии» Сократ отказывается принять прекращение философского исследования как условие освобождения; в «Критоне» проверяет, допустимо ли отвечать на несправедливость приговора побегом [3, 29d–30b], [4, 49a–50c]. Это два решения платоновского персонажа, а не свидетельство об одинаковом поведении всех афинян. Их подробное сопоставление останется в философской главе.

Для пролога существенно, что ответственность не исчерпывается выбором между послушанием и неповиновением. Нужно различить содержание требования, полномочие требующего и допустимость собственного ответа. Сомнение в справедливости приказа ещё не обосновывает любого способа сопротивления. Признание обязательства перед общим порядком, в свою очередь, оставляет открытым вопрос, вправе ли определённое лицо требовать именно этого действия. Такое различение позволяет оценивать конфликт без заранее готового оправдания одной из сторон. Это способ постановки вопроса в нашей книге, а не приписываемая Платону законченная теория учреждения.

Из него следует и требование к оценке самого порядка: способен ли он рассмотреть возражение как довод о правоте, а не только как отказ подчиниться? Ответственность участника не снимает ответственности тех, кто принимает и исполняет решение. Даже нравственно обоснованное согласие понести ущерб не превращает причинённый ущерб в справедливый. Поэтому личное решение и общественное исправление предстоит прослеживать раздельно: первое может обнаружить противоречие, второе требует изменить способ его разрешения. Между ними возможны и продолжение, и разрыв.

Покаяние и открытость будущего

Книга Ионы представляет Ниневию перед угрозой гибели и связывает избавление с обращением жителей от злого пути и насилия. Внутри библейского повествования важен не только пост как внешний знак, но изменение действия. Этот смысл противостоит фаталистическому прочтению, согласно которому один раз вынесенный приговор делает последующее поведение безразличным [1, Ион. 3:5–10].

Из повествования не следует универсальная историческая формула, позволяющая по судьбе каждого города точно определить, было ли его покаяние искренним. Исследователь не обладает таким доступом к человеческому сердцу. В книге этот образ имеет богословскую функцию: утверждает значимость ответа и невозможность заменить нравственное обращение ссылкой на внешнюю принадлежность.

Общественное покаяние также не сводится к одному чувству, которое можно приписать всему населению. Оно предполагает изменение поступков, отношений и способов признания ответственности. Разные люди могут участвовать неодинаково; публичное заявление может остаться без продолжения. Если рассматривается историческое преобразование, нужно установить, какие именно правила и практики изменились.

Обращение личности и преобразование учреждения не совпадают по времени и способу. Человек может изменить отношение к зависимому от него участнику, сохранив должность и прежние полномочия; но его преемник не обязан продолжить этот выбор. Если перемена остаётся только личным исключением, она уязвима. Для более длительного результата нужны способы помнить обязательство, передавать полномочие и обращаться против нарушения. Это уже общественная работа: она может опираться на прежнюю норму, уточнить её применение или потребовать нового правила. Нравственный поворот не отменяет такой работы.

Обратная связь действует и в другом направлении. Изменённое правило способно уменьшить цену честного действия или, напротив, поставить человека перед выбором между совестью и сохранением места. Оно не производит добродетель автоматически, но меняет условия её проявления. Здесь нужно различать намерение автора правила, поведение исполнителя и действительный результат для зависимого участника. У каждого могут быть свои возможности и своё незнание. Поэтому выражение «общество выбрало» допустимо лишь как сокращение после объяснения, чьё решение стало общим и каким образом остальные оказались им связаны.

Открытость будущего не обещает немедленного успеха достойного поступка. Действие может открыть возможность другому, стать образцом или выявить прежде незамеченное препятствие. Какой исход осуществился, нужно устанавливать по свидетельствам; вера в возможность обращения не заменяет проверки.

Так сохраняется различие между надеждой и прогнозом. Надежда на обращение не зависит от возможности вычислить его дату. Прогноз требует сведений о силах, условиях и вероятных действиях. Смешение этих задач порождает ложную уверенность: современный конфликт объявляют окончательным исполнением древнего образа, хотя связь построена на внешнем сходстве.

В настоящем исследовании открытость будущего означает сохранение нескольких возможных исходов там, где источники показывают борьбу и выбор. Знание о том, что государство впоследствии погибло, не даёт права приписать каждому его решению с самого начала единственную функцию подготовки гибели. Исторические люди действовали, не располагая нашим знанием конца.

Вавилон как город и как образ

В библейском рассказе о строительстве города и башни соединены общий язык, совместная техническая возможность и стремление утвердить собственное имя. Согласованность действия оказывается недостаточной мерой его правоты. В богословском прочтении книги этот образ позволяет поставить вопрос о единстве, которое человек стремится сделать самодовлеющим [1, Быт. 11:1–9].

Здесь важно не объявить всякое строительство или всякое объединение злом. Люди нуждаются в совместном труде и понятной речи. Предмет критики — превращение собственного могущества в окончательное основание, не допускающее иного требования. Власть над материалом и организация множества людей способны стать способом служения общему благу, а могут поддерживать стремление к господству.

Различие исторических форм особенно важно, когда речь заходит об общем языке. В образе Вавилона совместная речь и совместное дело связаны; однако из способности понимать распоряжение ещё не следует согласие с его целью. Для общественного действия нужны и средства согласования, и ответ на вопрос, почему требование должно быть исполнено. Понятное требование может восприниматься как несправедливое, а признанная обязанность — толковаться участниками по-разному. Это различие между пониманием, признанием и исполнением предохранит нас от мысли, будто единый культурный словарь сам по себе создаёт единую волю.

Передача знания тоже предполагает возможность нового суждения. Ученик воспроизводит образец, но может заметить несоответствие между правилом и результатом. Подчинённый овладевает языком власти и получает средство предъявить ей её же требование. Чужая община осваивает средство письма, не принимая вместе с ним все цели прежнего пользователя. Это возможные механизмы, а не утверждение, что всякое обучение непременно приводит к освобождению. В последующих главах нужно различать случаи, когда передача действительно расширила способность действовать, и случаи, когда она прежде всего воспроизводила зависимость.

Но исторический Вавилон не исчерпывается богословской функцией имени. Это город и культурная среда, чья история восстанавливается по определённым памятникам, документам и материальным следам. Образ из Писания не сообщает автоматически содержание каждого хозяйственного договора. Административная табличка, в свою очередь, не содержит полного ответа на богословский вопрос о человеческой гордыне.

Различие позволяет удержать оба предмета. В исторических главах рассматриваются формы зависимости, закон, обучение и способы передачи. В богословском горизонте ставится вопрос об основании, которому приписано высшее значение. Их сопоставление должно быть явным: отдельная практика может обсуждаться как пример присвоения безусловной власти лишь после того, как установлено её содержание.

Тот же принцип относится к дальнейшей символической жизни имени. Поздняя община может назвать Вавилоном чужую столицу или порядок, который она осуждает. Это свидетельство о языке её самоопределения. Оно не устанавливает прямой исторической преемственности всех названных обществ от одного древнего учения. Родство образа и цепочка передачи являются разными отношениями.

Язычество и различие древних миров

В христианском словоупотреблении язычество обозначает религиозный мир вне признания библейского Бога, связанный с множественностью культов и образов божественного. Но для исторической работы это слишком широкое определение, чтобы объяснить конкретное учреждение. Вавилонское святилище, греческий полисный культ и философское рассуждение о первоначале различаются по устройству, предмету и способу обоснования.

Поэтому богословская общность оценки не снимает исторических различий. Один и тот же человек мог участвовать в публичном культе, сомневаться в отдельном мифе и искать разумное основание добродетели. Религиозное самопонимание правителя не было полным описанием внутренней жизни подданных. Термин «язычество» помогает обозначить перспективу суждения, но не заменяет исследования каждого случая.

В богословской перспективе книги идолопоклонство означает нарушение должного отношения к Богу, в том числе возведение сотворённого и временного в положение безусловного. Из этого возникает вопрос о власти, которая приписывает себе право быть окончательной мерой добра. Но такой вопрос должен быть обращён и к собственной среде читателя, а не служить способом заранее исключить чужого человека из нравственного рассмотрения.

Апостасия понимается как отступление от Бога и истины в христианском горизонте. Это оценочное богословское понятие. Оно не является исторической единицей измерения, с помощью которой можно сравнить объём налогов, военную устойчивость или точность астрономии. Связь отступления с определённым общественным действием должна быть раскрыта в том месте, где такое суждение предлагается.

Слово «антисистема», если оно используется для оценки порядка, также требует названного предмета. Чему этот порядок противостоит? Через какое правило это проявляется? Кто принимает решение и кого затрагивает его последствие? Без ответа термин превращается в общее осуждение, которое ничего не объясняет. Он не даёт основания приписывать одинаковую нравственную характеристику всем людям одной культурной принадлежности.

Человек и происхождение

Библейские родословия имеют собственное место в повествовании о человечестве. Но их нельзя превращать в биологическую схему духовной ценности современных народов. Культурная передача осуществляется через язык, воспитание, общение и деятельность. Принадлежность по происхождению не сообщает исследователю готового знания о вере, свободе и нравственном выборе конкретного человека.

В рассказе о Ное проклятие названо применительно к Ханаану. Из этого текста не следует право распространить рабский статус на всех потомков Хама или вывести из него неизменный общественный характер целых современных групп. Тем более он не позволяет объяснить конкретное устройство древнего государства без исследования его истории [1, Быт. 9:24–27].

Для христианской перспективы значима общность человеческой ответственности перед Богом. Она препятствует самоуверенному делению мира на тех, кому добро принадлежит по происхождению, и тех, для кого обращение будто бы невозможно. Внешняя принадлежность не отменяет необходимости личного ответа. Историческая оценка также относится к установленному действию и институту, а не к предполагаемой наследственной духовной сущности.

Это не означает отсутствия культурных различий. Они могут быть глубокими, длительными и общественно действенными. Но именно потому их следует объяснять через способы воспроизводства. Иначе слово «код» перестаёт обозначать историческую передачу и превращается в название судьбы, от которой человек не способен отступить. Такое употребление противоречило бы и задаче исследования, и значению покаяния.

Единство и цена подчинения

Теперь можно вернуться к вопросу, который возникает прежде всякой оценки империи: зачем людям вообще нужен порядок, выходящий за пределы ближайшей общины? Ответ, начинающийся с опасности раздробления, нельзя отвергать как одно оправдание господства. Если соседние силы не способны поддерживать договорённость, каждое столкновение может разрушать путь, обмен или совместное пользование ресурсом. Нужда в защите бывает действительной, а не только выдуманной правителем. Более широкий порядок обещает снизить неопределённость, соединить ресурсы и сделать возможным дело, для которого недостаточно местных средств.

Это сильный довод в пользу объединения, но он ещё не доказывает необходимости единственной формы власти. Между отдельной общиной и неограниченным центром возможны разные отношения: соглашение, союз, подчинение с сохранением местных прав, управление через посредников. Их историческую действенность нельзя установить одним предпочтением единства. Нужно выяснить, кто гарантирует обязательство, кто разрешает спор и какой ценой поддерживается безопасность. Военная победа отвечает лишь на часть вопроса: победитель ещё должен добиться исполнения распоряжений там, где его войско не находится постоянно.

В этом месте и возникает переход от завоевания к управлению. Центру нужны сведения о людях и ресурсах; местным участникам — понятные условия требований и возможность продолжать жизнь. Посредник может сделать их отношения устойчивее, переводя общее распоряжение на язык местной практики. Он же способен использовать несовпадение сведений в собственную пользу. Поэтому управление включает не только передачу приказа вниз, но и возвращение сведений наверх, проверку отчёта, исправление требования. Персидские документальные разборы в третьей главе позволят рассмотреть эту связь на определённых участниках и действиях, не распространяя устройство одного места на всю державу.

Результат объединения следует оценивать с обеих сторон. Обеспеченный путь и более устойчивое снабжение могут создавать реальную пользу; сбор содержания, перемещение людей и военное принуждение могут возлагать новые издержки. Само наличие аппарата не доказывает, что польза превышала нагрузку, тем более для всех групп. У центра и местной общины могут различаться и представление об успехе, и доступ к сведениям о нём. Если неудача объясняется только неповиновением низших, власть теряет возможность увидеть собственную ошибку. Тогда средство сохранения единства становится источником нового конфликта.

Но и раздробленность не имеет одного неизменного результата. Несколько центров могут воевать и разрушать связи; могут соперничать за людей, обучение и признание; могут сохранять культурную общность без единого распорядителя. Греческий материал важен именно потому, что заставляет исследовать это сочетание. Полисная самостоятельность не должна заранее считаться ни совершенной свободой, ни одной неспособностью к порядку. Соперничество способно поддерживать поиск и одновременно истощать участников. Требуется объяснить, какие связи переживали столкновение и почему они не исчезали вместе с политическим согласием.

Следовательно, империя не может служить универсальным ответом на проблему культуры, как и малый масштаб сам по себе не обеспечивает справедливости. Общее учреждение бывает условием сохранения знания; знание бывает силой, продолжающей действие после распада учреждения. Для нашей темы существенна эта несовпадающая длительность. Через неё видно, что порядок держится не одной волей центра и не одним внутренним свойством народа. В нём встречаются способы передачи, интересы, материальные возможности и решения, способные изменить направление связи. Богословский вопрос о пределе земной власти не отменяет выяснения её действительных функций.

Четыре царства и предел земной силы

Вторая глава книги Даниила представляет царства в образе истукана из разных материалов. Его величие и прочность оказываются конечными. Богословский смысл этого сопоставления в перспективе книги состоит в ограниченности земной силы, претендующей на окончательное господство. Общая мощь не делает её основание вечным [1, Дан. 2:31–45].

Последовательность Вавилон — Мидо-Персия — греческая держава — Рим используется здесь как традиционная христианская рамка прочтения четырёх царств [5, толкование Дан. 2:39–43]. Она помогает поставить вопрос о преемственности власти и её пределе. Но рамка толкования и историческая классификация не тождественны. В частности, историческое исследование разграничивает мидийские и ахеменидские сюжеты, а греческий мир не считается единым государством на всём протяжении его существования.

Золото, серебро, медь и железо не переводятся в числовую шкалу культурного достоинства. Из последовательности материалов нельзя вывести, будто каждый последующий народ меньше способен к справедливости или что всякое его произведение духовно ниже прежнего. Символ обращён к судьбе господства; сравнительный исторический вывод требует исследования определённой сферы и критерия.

Образ единого истукана позволяет авторскому прочтению увидеть общую проблему в разных формах власти: чем становится порядок, когда приписывает собственной силе безусловное значение? Но общий вопрос не доказывает одинакового учреждения. Вавилонское долговое отношение, персидское административное посредничество и греческая гражданская община не превращаются в одну систему лишь потому, что обсуждаются в едином богословском горизонте.

В седьмой главе Даниила царства предстают уже в образах зверей, а их власть оказывается перед судом. Толкование внутри самого повествования соотносит четырёх зверей с четырьмя царями. Для настоящего рассуждения важно изменение способа изображения: величественная составная фигура второй главы и сила, пожирающая и попирающая в седьмой, позволяют увидеть господство с разных сторон [1, Дан. 7:3–7, 9–18]. Это сопоставление образов, а не вывод о природной жестокости определённых народов.

Отсюда возникает вопрос о цене порядка для тех, кто испытывает его действие. Власть может изображать себя хранительницей мира; подвластный ей участник может встретить изъятие, насилие и невозможность возражения. Ни официальный образ, ни выражение страдания по отдельности не дают полного устройства государства. Но их расхождение нельзя устранить, оставив только победный рассказ. В авторской перспективе библейский образ суда не позволяет считать успех последним критерием. В историческом исследовании это означает необходимость различать задачу власти, её средства и последствия для разных участников.

Так сохраняется содержание вопроса о четырёх царствах без превращения символа в готовую периодизацию всех общественных отношений. Нельзя распределить философию, хозяйство и повседневную жизнь по качествам металлов или зверей и считать работу завершённой. Один образ способен поставить перед несколькими обществами общий нравственный вопрос; ответ каждого общества обнаруживается в его собственной истории. Поэтому дальше потребуется движение от символического единства проблемы к различию конкретных механизмов.

Восьмая глава Даниила сама связывает овна с мидийскими и персидскими царями, а козла — с греческим царём и последующим разделением. Эти образы остаются предметом толкования. Они не освобождают от восстановления войн преемников Александра и меняющегося состава их владений. Число образов не следует превращать в утверждение, будто после 323 года до н. э. во всякий момент существовали ровно четыре устойчивых государства [1, Дан. 8:20–22].

Четвёртое царство в принятой рамке открывает римский вопрос, который рассматривается во втором томе. Здесь важно сохранить различие между универсальной претензией и фактическим охватом. Древнее господство не становилось властью над всеми человеческими обществами планеты. Его притязание на всеобщность и реальные пределы должны рассматриваться отдельно.

Событие, истолкование и суждение

Историческое утверждение отвечает на вопрос, что произошло и каким свидетельством это подтверждается. Оно имеет предел точности: документ может быть поздним, повреждённым, нормативным или созданным заинтересованной стороной. Отметить предел означает сохранить действительное содержание свидетельства. Чем сильнее предлагаемый вывод, тем яснее должна быть связь между ним и доступным материалом.

Причинное объяснение отвечает на другой вопрос: каким образом одно обстоятельство повлияло на другое? Например, переход от признанной нормы к исполнению требует обучения, распоряжения, санкции или принятого обязательства. Предполагаемый механизм сравнивается с альтернативами. Если действие можно объяснить непосредственной угрозой, одного совпадения с религиозным словарём недостаточно, чтобы объявить религию его единственной причиной.

Богословское суждение рассматривает истинность принятого основания и нравственное направление поступка в свете веры. Оно может быть определённым и одновременно признавать неполноту исторического знания. Для осуждения насилия не нужно утверждать, будто известны все скрытые мотивы насильника. Для признания человеческого достоинства не нужно доказать политическую успешность общины.

Разделение уровней не делает их взаимно безразличными. Установленный поступок становится предметом оценки; нравственный вопрос направляет внимание к последствиям, которые рассказ о победителях мог не заметить; историческая проверка ограничивает поспешную интерпретацию. Их взаимодействие плодотворно, пока одно основание не выдаётся за другое.

Поэтому гибель государства не используется здесь как готовый приговор о большей греховности погибших. В Евангелии от Луки вопрос о пострадавших связан с отказом считать их автоматически виновнее других и с обращённым ко всем призывом к покаянию. Для настоящей книги этот смысл важен как ограничение торжествующей нравственной арифметики, в которой чужая беда подтверждает собственную правоту [1, Лк. 13:1–5].

Нравственная мера и общественное действие

Христианская оценка обращена к свободе, достоинству, правде и отношению к ближнему. Она не требует отрицать действительное достижение чужой культуры. Сила логического доказательства не зависит от конфессиональной принадлежности автора. Но достижение не оправдывает всякого устройства, в котором оно возникло. Содержание знания и нравственность общественных отношений остаются связанными вопросами, имеющими разные критерии.

Такое отношение к чужому достижению имеет основание и внутри христианской традиции. Василий Великий в беседе к юношам о пользе языческих сочинений предлагает читать поэтов, историков и ораторов избирательно: воспринимать способствующее добродетели и не подражать дурному. Ценность учения здесь не означает безусловного согласия со всем сочинением; различие убеждений не делает всякое обучение бесполезным [6, беседа 22]. Это позднеантичное наставление о чтении, а не свидетельство об устройстве Вавилона или Ахеменидской державы.

Для авторской позиции оно проясняет саму возможность внимательного разбора. Чтобы судить о доводе, его нужно сначала понять; чтобы оценить образ действия, нужно увидеть, какую задачу он решал. Можно не принимать конечного основания учения и признать точность поставленного им вопроса. Можно признать заслугу учреждения и исследовать его несправедливость. Такая работа требует большего, чем общее одобрение или осуждение целой культуры: нужно назвать предмет признания и предмет несогласия. Этим объясняется место развёрнутых философских, научных и художественных разборов в исторической книге.

То же относится к порядку. Устойчивость может защищать от произвола и поддерживать зависимость; открытое изменение может расширять возможность справедливого действия и разрушать условия жизни. Судить приходится по определённой перемене и её последствиям. Слова «традиция», «реформа» и «синтез» не содержат заранее готовой нравственной оценки.

Историческая личность действует в пределах доступных ей возможностей. Это ограничение не устраняет ответственности, но препятствует присвоению человеку знания, которого у него не было. Можно увидеть неправду установленного отношения и всё же различать положение его распорядителя, исполнителя, зависимого участника и противника. Принадлежность к одному обществу не делает их поступки одинаковыми.

Такой взгляд позволяет говорить о культурном коде без фатализма. Код формирует привычные различения, но человек способен встретиться с их противоречием, принять новый довод и изменить поступок. Возможность не гарантирует успеха. Она означает, что история сохраняет значение ответственного действия даже там, где её большие последствия не подвластны одному участнику.

От образа к исследованию

Библейский горизонт даёт книге вопрос о пределах земного могущества, обожествлении силы и возможности обращения. Исторические главы должны показать, каким образом власть становится действующей: через обязательства, ресурсы, воспитание, управление и признание. Между горизонтом и главой находится работа различения, без которой символ подменил бы свидетельство.

Вавилон не будет сводиться к одному отрицательному образу, Персия — к неизменной дисциплине подданного, Греция — к заранее определённой судьбе разума. В каждом случае предстоит рассмотреть собственные носители смысла, общественные противоречия и пределы обобщения. Это не ослабляет нравственного вопроса. Оно позволяет обратиться к тому, что действительно делали люди.

Первый шаг ведёт к городу, где вода, земля, письменное обязательство и царская власть образуют разные стороны совместной жизни. Прежде чем оценивать исторический порядок как целое, необходимо увидеть, каким образом человек оказывался обязан другому и какие средства имел, чтобы назвать это отношение законным или неправым.

Часть I. Вавилон

1. Вавилон: город, царство и организация зависимости

Город и историческое время

Вавилон вошёл в историю не только как столица, но и как образ власти, обещающей придать человеческому миру окончательную форму. Однако исторический город и его библейский образ отвечают на разные вопросы. Историк исследует царства, хозяйственные связи и письменные свидетельства; богословское прочтение ставит вопрос о пределах человеческого самоутверждения. Их сопоставление становится содержательным тогда, когда смысл пророческого образа не подменяет объяснение каждого отдельного события.

Под Вавилонией далее понимается область южной Месопотамии с её городами, земледельческой округой и долговременными культурными традициями. Вавилонское царство — конкретная политическая организация внутри этой истории. Её границы неоднократно менялись. Нельзя считать всю историю Месопотамии существованием одной империи, последовательно носившей разные династические имена.

Возвышение Вавилона при Хаммурапи в XVIII веке до н. э. и Нововавилонское царство 626–539 годов до н. э. разделены многими столетиями. Между ними были касситское правление, периоды самостоятельности и внешнего подчинения, соперничество с Ассирией и другими державами. Культурная преемственность делает эти эпохи сопоставимыми, но не отменяет различий между их институтами. Особенно осторожно следует переносить сведения о поздних храмах и хозяйственных домах на старовавилонское общество [7], [8].

В этой длительной истории существенно расхождение двух времён. Государство может потерпеть поражение за несколько лет, тогда как язык учёности, способы записи, ритуалы и профессиональные навыки продолжают воспроизводиться. Поэтому окончание самостоятельного царства не означает мгновенной гибели общественного мира. Культурное ядро следует искать также в местах передачи знания, а не только в резиденции победившего правителя.

Объединение городов и пределы царской власти

Вавилон возвысился в среде уже существовавших городов, храмов и царских домов. Хаммурапи, правление которого по принятой средней хронологии относят к 1792–1750 годам до н. э., расширял власть посредством союзов и войн. Подчинение Ларсы в 1763 году до н. э. означало устранение сильного соперника — Рим-Сина — и включение его владений в более обширное царство. Политическое объединение складывалось из перераспределения власти между действовавшими центрами, а не из создания общественной жизни на прежде пустом месте [9].

Для понимания такой перемены следует разделить судьбу царского дома и судьбу подчинённого города. Устранение прежнего государя меняет того, кто распоряжается верховным принуждением и предъявляет требования к территории. Оно ещё не объясняет, как победитель получит сведения о земле, обязательствах и доступных людях. Эти сведения заключены в местных записях и навыках, в отношениях между управляющими и хозяйствами. Поэтому завоевание ставит перед властью следующую задачу: связать собственное распоряжение с учреждениями, способными придать ему исполнимую форму. Это аналитическое различение помогает читать источники, но не даёт права заранее считать каждое местное учреждение сохранённым.

При сыне Хаммурапи Самсу-илуне зависимость южных городов вновь оказалась предметом борьбы. Рим-Анум, правивший Уруком приблизительно в 1741–1739 годах до н. э., выступил против вавилонского царя и на короткое время добился самостоятельности. От его правления сохранился архив учреждения, ведавшего военнопленными [10]. Перед нами сопротивление, которое обрело собственную царскую власть и административную деятельность; его нельзя объяснить одной сменой имени в вавилонском династическом перечне.

Из этого примера не следует, что все города восставали по одной причине или что сохранившиеся записи выражают интересы всего населения. Они позволяют поставить более определённый вопрос: кто принимает решение о подчинении, кто управляет людьми и что остаётся от этих отношений после подавления сопротивления? Писец, распорядитель и зависимый работник участвуют в перемене по-разному. Для одного она может означать смену адресата отчёта, для другого — утрату власти, для третьего — новое принуждение. Понятие единого царства приобретает историческое содержание лишь тогда, когда эти несовпадающие последствия становятся различимыми.

Конец первой вавилонской династии связывают с хеттским походом на Вавилон, традиционно датируемым 1595 годом до н. э. в средней хронологии. Для переходного времени существуют и другие абсолютные датировки; сам процесс утверждения касситской власти документирован неполно. Поэтому появление касситов в источниках XVIII века до н. э. нельзя превращать в дату уже состоявшегося захвата ими Вавилонского царства. Между ранним присутствием группы, военным столкновением и установлением новой династии необходимо сохранять различие [9], [11].

Касситские цари и наследуемый порядок

Касситские правители середины II тысячелетия до н. э. использовали вавилонские формы царского изображения и надписи. Их включение в местную традицию видно не только по общему сходству символов, но и по документам, в которых царская власть закрепляла конкретные решения. При этом культурное усвоение не означает исчезновения интересов новой династии: унаследованный способ подтверждать право мог обслуживать новое распределение преимуществ [8].

Таков каменный документ о пожаловании земли царём Мели-Шипаком Хасарду, сыну Суме, относящийся к XII веку до н. э. Земля находилась у Царского канала; в записи названы семь высоких должностных лиц, присутствовавших при оформлении пожалования. Надпись сопровождалась божественными символами и защитными проклятиями против нарушителей её содержания. Памятник, известный как кудурру BM 90829, соединяет царское решение, удостоверение должностными лицами и сакральную охрану права [12].

На этом примере виден механизм преемственности, который выражение «победители усвоили высокую культуру» оставляет нераскрытым. Новая власть действует через узнаваемую процедуру: пожалование получает письменную форму, свидетелей и религиозное обоснование. Но результат процедуры вполне конкретен — право закрепляется за названным получателем. Следовательно, сохранение языка законности совместимо с изменением круга тех, кому законность обеспечивает преимущество. По одному пожалованию нельзя восстановить весь строй землевладения или доказать, что вся земля принадлежала царю; документ показывает отдельное действие внутри этого строя.

Касситский порядок также не был защищён от военного разрыва. В XII веке до н. э. эламские походы сопровождались разграблением Вавилона и вывозом культовой статуи Мардука. Её возвращение связывают с Навуходоносором I, правителем следующего исторического периода; его следует отличать от Навуходоносора II, царя VI века до н. э. [8]. Возвращение святыни позволяло представить новую власть как восстановительницу нарушенного порядка. Так преемственность могла становиться программой действий после разрушения: требовалось возвращать предметы культа и заново утверждать отношения, которые они поддерживали.

Это не доказывает непрерывности каждого учреждения на протяжении столетий. Более точный вывод состоит в том, что городской и храмовый порядок оставался предметом политической борьбы и восстановления. Его ценность признавалась в действиях тех, кто искал законное место в изменившемся обществе. Чтобы понять, на чём держалась такая ценность, необходимо обратиться к земле, воде, обязательствам и людям, обеспечивавшим повседневную жизнь города.

Вода, земля и обязательства

Южномесопотамский город нельзя понять вне его сельской округи. Население требовало продовольствия, а земледелие зависело от водных сооружений, труда и согласования действий. Канал связывал хозяйства, но одновременно создавал предмет спора: кому принадлежит вода, кто отвечает за поддержание сооружения, кто несёт ущерб при нарушении установленного порядка? Здесь природное условие превращалось в общественное отношение.

Из зависимости от орошения не следует существование единого всевластного учреждения, распоряжавшегося всей землёй во все периоды. Дворец, храм, семейное хозяйство и различные формы владения взаимодействовали и соперничали. Для нашей темы важнее устройство этих связей: кто мог требовать работу или продукт, на каком основании и через каких посредников. Само слово «централизация» ещё не отвечает на эти вопросы.

Собственность здесь следует раскрывать через конкретные правомочия. Кто обрабатывает участок, кто получает часть урожая, кто вправе передать землю другому и какие обязанности связаны с владением? Ответы могут указывать на разных людей. Поэтому получение дохода с участка ещё не означает свободы продать его, а работа на чужой земле сама по себе не устанавливает личного статуса земледельца. Для объяснения зависимости необходимо выяснить не только, у кого находится имущество, но и какие решения остаются за его пользователем.

Законы Хаммурапи различают имущество, связанное со служебными обязанностями, и приобретённое имущество того же человека. В §§ 36–38 ограничиваются продажа и передача определённых служебных полей, садов и домов; § 39 допускает распоряжение купленными полем, садом и домом — их передачу жене, дочери либо в обеспечение долга [13, §§ 36–39]. Такое различение препятствует двум упрощениям: будто вся земля представляла собой свободно отчуждаемую частную собственность или будто частное распоряжение вообще отсутствовало.

В пределах этой нормы удержание участка за службой можно понимать как защиту материальной основы обязанности. Но защита обязанности и защита свободы владельца — разные результаты. Запрет отчуждения способен удерживать хозяйственный ресурс за определённой функцией и одновременно ограничивать выбор семьи. Чтобы установить последствия такого ограничения, требуются документы о конкретном владении; одной царской формулы для этого недостаточно. Уже на уровне правового замысла видно, что порядок распределял не только вещи, но и возможности действовать с ними.

Показателен казус о небрежном содержании плотины в Законах Хаммурапи. Параграфы 53–56 связывают причинённый другим хозяйствам ущерб с ответственностью владельца участка. Этот текст показывает, что вода осмыслялась как предмет правового обязательства. Вместе с тем он является нормативным свидетельством: из формулировки наказания нельзя вывести, как часто оно применялось и всегда ли потерпевший получал возмещение [13, §§ 53–56].

Таким образом, хозяйственная необходимость сама по себе не диктует единственную форму государства. Между необходимостью и институтом находятся признанные права, способы учёта, возможности принуждения и представления о справедливости. В этой промежуточной области культурный код приобретает практическую силу. Он определяет, какое требование считается законным и чьё нарушение признаётся общественно значимым.

Обратное воздействие столь же важно. Если повинность систематически превышает возможности хозяйства, провозглашённая защита порядка начинает переживаться как несправедливость. Сохранение прежних слов ещё не означает сохранения прежнего доверия. Для исторической модели это принципиальная поправка: культурный смысл действует через отношения людей, а потому может изменяться под давлением собственного институционального воплощения.

Пленение служилого человека и сохранение хозяйства

Различие между служебным и приобретённым имуществом, уже отмеченное выше, получает практический смысл при исчезновении человека, который должен нести службу. В Законах Хаммурапи несколько соседних положений рассматривают пленение, возвращение, положение сына и оплату освобождения. Разбор этих казусов позволяет точнее понять, что защищает царский порядок: отдельного исполнителя, его семью или непрерывность самой обязанности. Ответ не сводится к одному из трёх вариантов. В тексте они соединены так, что забота о человеке одновременно поддерживает воспроизводство службы [14, §§ 27–32].

По § 27 поле и сад попавшего в плен служилого человека могут быть переданы другому, однако после возвращения прежнего держателя их надлежит вернуть. Значение имеет не только факт владения в момент разбирательства, но и причина, по которой один человек перестал пользоваться хозяйством. Пленение на царской службе не приравнивается к свободному отказу от своего места. Власть получает возможность временно обеспечить продолжение работы, не объявляя этим окончательно утраченным притязание отсутствующего. Из нормы нельзя узнать, насколько легко вернувшийся доказывал своё положение, но само различение случаев выражено определённо.

Здесь возникает конфликт между двумя способами обосновать владение. Новый держатель может ссылаться на полученное назначение и на фактически проделанную работу; вернувшийся — на прежнее основание и вынужденность отсутствия. Правовой образец не устраняет конфликт объявлением обоих требований одинаковыми. Он задаёт преимущество одного из них при указанном условии. Следовательно, порядок хозяйственного пользования не исчерпывается видимой занятостью земли: необходима память о том, почему и на какой срок она оказалась у нынешнего держателя.

Следующий казус допускает передачу поля и сада сыну пленника, если тот способен принять обязанность отца. Здесь семейная преемственность получает условие пригодности к действию. Одного происхождения недостаточно: требуется возможность выполнять связанное с хозяйством поручение. Перед нами не полный закон о наследовании всех видов имущества. Норма рассматривает особое соединение семейного положения со служебным отношением, поэтому переносить её на любую передачу земли от отца к сыну было бы неправомерно [14, § 28].

Если сын ещё мал, матери передаётся треть поля и сада для его воспитания. Такой порядок делает содержание ребёнка частью сохранения будущего исполнителя. Женщина получает определённую хозяйственную возможность, хотя сам текст связывает её назначение с заботой о сыне. В этом случае защита семьи и интерес службы не противостоят друг другу как взаимоисключающие мотивы. Одна и та же мера способна облегчать текущую нужду и поддерживать ожидаемое продолжение обязанности. Но её нельзя превращать во всеобщее обеспечение детей: в параграфе названы конкретное положение и конкретная доля [14, § 29].

Сравнение с §§ 30–31 показывает, почему причина отсутствия существенна. Там рассматриваются оставление хозяйства, его переход к другому исполнителю и разные сроки пользования. После трёх лет возвращение не влечёт того же восстановления, которое предусмотрено для более краткого отсутствия. В старых переводах детали оставления переданы неодинаково; для нашего вывода достаточно устойчивого различия: царский сборник не назначает один результат любому человеку, который прежде владел полем и затем вернулся. Нужно различить вынужденное пленение и другие обстоятельства прекращения участия [14, §§ 30–31].

Время здесь не служит только датой события. Оно меняет положение сторон: длительное отсутствие позволяет признать продолжение за тем, кто фактически выполнял обязанность. Поэтому правовая память не равна бесконечному сохранению любого первоначального требования. Она должна связывать прежнее основание с последующим поведением и с устойчивостью действующего хозяйства. Отсюда возникает работа различения, которую не заменяет одно слово «собственность». Один и тот же участок участвует в отношениях службы, содержания семьи и долговременного пользования.

Параграф 32 обращается уже к средствам возвращения пленника. Торговец, выкупивший его в чужой стране, доставляет человека обратно; возмещение следует сначала искать в его собственном доме. Если таких средств нет, обязанность переходит к храму его города, а при недостатке храмовых средств — к дворцу. Это последовательность разных источников платежа, а не утверждение, что всякое освобождение всегда оплачивалось царём. В нормативном образце личное хозяйство, местное учреждение и верховная власть образуют несколько уровней поддержки [14, § 32].

При этом поле, сад и дом не должны быть отданы за освобождение. Запрет обнаруживает дальнюю сторону заботы о возвращении: если выкуп исчерпает хозяйственную основу службы, человек окажется дома, но утратит возможность вновь занять прежнее место. Норма поэтому ограничивает допустимый способ расчёта даже ради важной цели. Она соединяет непосредственное спасение с сохранением будущего существования. Здесь особенно ясно, почему защита человека может одновременно быть защитой устройства, в котором он нужен как исполнитель определённой обязанности.

Такую последовательность нельзя без оговорок назвать современным страхованием. Мы не видим в этом параграфе общего фонда, регулярных взносов всех участников, правил проверки каждого требования или статистики выкупов. Однако различие с современным учреждением не делает древнюю норму бессодержательной. Текст показывает признанную возможность распределить тяжесть исключительного события между несколькими уровнями хозяйственной организации. Для истории общественного порядка существенно само требование не оставлять весь расход за тем, кто уже потерпел ущерб на службе.

Соседний § 34 рассматривает злоупотребление начальника по отношению к служилому человеку, включая присвоение царского дара. Защита здесь направлена не только против внешнего врага, но и против того, через кого должна осуществляться сама служба. Верховная власть заинтересована ограничить частное присвоение зависимых людей и их средств посредником. Это не означает равного положения начальника и подчинённого или существования независимого контроля над царём. Но норма позволяет увидеть внутреннее различие между установленной обязанностью и выгодой должностного лица, которое пользуется возможностью принуждать [14, § 34].

Человеческая цена этого порядка остаётся двойственной. Служилое положение даёт основания для защиты, которых нельзя автоматически приписать любому жителю; оно же ограничивает свободное распоряжение жизнью и средствами. Защищённость внутри определённой роли не равнозначна признанию универсальной свободы. Вместе с тем зависимый человек не является в каждой ситуации совершенно бесправным объектом. Исторический анализ выигрывает от сохранения этого промежуточного положения: можно исследовать конкретные притязания и способы их ограничения, не объявляя заранее весь строй либо произволом, либо справедливостью.

Дворец, храм и семейное хозяйство

Дворец и храм выступали центрами власти и распределения ресурсов. Но их отношения нельзя свести ни к постоянному слиянию, ни к неизменной борьбе светского и духовного начал. Современное разделение этих сфер не вполне соответствует древнему устройству. Царское покровительство культу имело политическое значение, а хозяйственные возможности храма влияли на положение его служителей.

Храмовый комплекс соединял ритуальную деятельность с владением ресурсами, трудовыми обязанностями и ведением записей. Такая связь не доказывает, что вся хозяйственная жизнь представляла собой религиозный ритуал. Она показывает другое: обслуживание культа требовало устойчивых поставок, управления и навыков, а участие в этих отношениях могло поддерживать положение определённых семей и профессиональных групп.

Механизм храмового хозяйства становится яснее на материалах Эанны в Уруке нововавилонского времени. Эти документы отделены от Хаммурапи примерно двенадцатью столетиями; они раскрывают позднюю организацию, а не дополняют недостающие сведения о его царстве. Согласно научному описанию таблички PTS 2134, датированной 43-м годом Навуходоносора II, Абна, сын Адду-мада, просит царского представителя при Эанне Син-иддина предоставить подходящий участок для виноградника. Представитель соглашается: половина урожая предназначается земледельцу, другая — храму. В документе названы семь свидетелей и писец [15].

За обозначением «храм владеет землёй» здесь стоит разделённое действие. Один участник запрашивает доступ к участку и принимает на себя его освоение, другой уполномочен разрешить использование, а доход заранее разделён. Посадка виноградника связывает нынешний труд с будущим урожаем. Зафиксированная доля позволяет участникам предъявлять друг другу определённое требование, но сама запись договора не удостоверяет ни успешного освоения, ни последующей передачи урожая. Она показывает устройство договорённости. Наличие просьбы и согласия также не означает равенства сторон.

Другой документ, PTS 2249 времени Набонида, связывает выпас храмового скота с обработкой земли. Его год читается предположительно как третий, поэтому точную абсолютную дату здесь устанавливать не следует. Пастух просит у надзирателя Эанны Набу-шарру-уцура и уполномоченных землю: худшие участки предназначаются для выпаса, а с обрабатываемой части предусматриваются ежегодные поставки 360 кор ячменя (кор — мера вместимости), одного быка и пяти овец. Зерно должно отмеряться мерой Владычицы Урука; ранее числившийся остаток обязательства оговорён отдельно. Перечислены восемь свидетелей и писец [16].

В этом случае распределение ресурсов включает выбор назначения земли, ответственность за стадо, размер поставки и способ измерения. Указание храмовой меры существенно: обязательство должно быть не только названо, но и одинаково исчислено при сдаче продукта. Отдельная оговорка о прежнем остатке показывает, что новое соглашение не стирает автоматически уже существующего требования. Так хозяйственная память учреждения могла сохраняться при изменении текущих условий пользования. Пастух, распорядители и писец обеспечивают разные звенья этой связи; перечисление одних лишь «экономических функций храма» оставляет их действия невидимыми.

Семейное хозяйство также не было пассивной единицей, целиком растворённой в больших учреждениях. Правовые тексты обсуждают брак, наследование, долг, наём и передачу имущества. Следовательно, восстановление общественного порядка требует внимания к отношениям внутри дома и между домами. Имперская перспектива, видящая только царя и жреца, оставляет за пределами объяснения большую часть повседневного воспроизводства общества.

Работу, выполняемую вне собственного дома, нельзя целиком отождествлять с рабским трудом. Музей Майкла Карлоса при Университете Эмори хранит старовавилонскую табличку 1921.294, определённую в каталоге как запись оплаты, причитающейся наёмным работникам; её датируют широко, 2000–1600 годами до н. э. [17]. Это свидетельство существования учёта наёмного труда, а не основание объявить всё общество рынком свободной рабочей силы. Каталожное описание не сообщает достаточных подробностей о работниках, ставках и завершении расчёта; запись причитающейся оплаты ещё не равна расписке о её получении.

Различение имеет практический смысл. При найме необходимо согласовать работу и вознаграждение; при повинности требование опирается на обязанность перед властью или учреждением; при рабстве существенным является личное подчинение человека владельцу. Эти отношения могут сочетаться в одном хозяйственном окружении, не становясь тождественными. Для каждого случая важно установить, кто выбирает исполнителя, кто распоряжается результатом и может ли работник прекратить отношение. Из самого факта выдачи зерна или серебра ответ на последний вопрос не вытекает.

Организация труда требует также согласовать разные сроки. Поле должно быть подготовлено до сева, вода подведена вовремя, урожай убран прежде, чем он будет утрачен. Если распорядитель получает право требовать работу, но не обеспечивает необходимый ресурс, формальное наличие исполнителей не гарантирует результата. Это причинное рассуждение, а не реконструкция событий по одной табличке. Оно объясняет, почему следует исследовать снабжение и координацию наряду с принуждением: способность собрать людей и способность поддержать их работу — неодинаковые возможности власти.

Взаимодействие этих уровней создавало посредников. Писец делал обязательство фиксируемым; свидетель подтверждал сделку; должностное лицо связывало местный спор с властью; кредитор соединял текущую нужду с будущей зависимостью. В каждом случае культурный порядок действовал через определённого носителя. Именно такая связь позволяет перейти от общего рассуждения о сакральной власти к анализу её общественного механизма.

После расчёта: кому принадлежит долговая запись

Соглашение определяет ожидаемое действие, но хозяйственное отношение продолжается и после его выполнения. Запись, прежде обеспечивавшая требование, может сохраниться дольше самого требования. Поэтому получателю исполнения необходимо не только признать поступление продукта или серебра: требуется также определить, что теперь означает прежний документ. Иначе письменная память, позволяющая не забыть долг, способна поддержать уже погашенное притязание.

Конкретный случай даёт вавилонская табличка MMA 86.11.308, опубликованная как CTMMA III, № 17, из архива Набу-апла-иддина, потомка Эсагилайи. Она датирована 10-м днём шестого месяца шестого года Набонида, то есть относится к нововавилонской эпохе. Это другой город и другое архивное окружение, чем ранее рассмотренные договоры Эанны. Документ нельзя превращать в свидетельство исполнения именно тех договоров [18, с. 41–42].

Запись устанавливает: долговые документы на серебро, ячмень или финики, причитающиеся Зерийе с Набу-апла-иддина, если они обнаружатся у Зерийи или его братьев, принадлежат Набу-апла-иддину. Затем сказано о получении причитающегося Эа-иддином и Нергал-[…]. Чтение серебра в повреждённом месте предположительно; размер платежа не указан. Названы два свидетеля и писец. Таким образом, один документ соединяет признание получения с определением судьбы прежних записей; отдельные первоначальные обязательства по нему восстановить нельзя [18, № 17, строки 1–20].

Здесь следует различить два результата. Первый относится к переданному имуществу: текст удостоверяет, что исполнение принято. Второй относится к возможности будущего требования: документы, которые могли бы ещё обнаружиться, отнесены к стороне, с которой прежде взыскивали. Если ограничиться словами «долг погашен», исчезнет как раз особенность этого свидетельства. В нём урегулирован риск, возникающий не из недостатка письменности, а из сохранения письменных следов. Чем дольше живёт запись, тем существеннее становится вопрос, сохраняет ли она прежнюю силу.

Для нашего рассуждения это пример того, как культурное средство создаёт задачу, которую затем приходится разрешать институционально. Письмо освобождает обязательство от непосредственной памяти участников, но не обладает собственным знанием о том, что произошло после его составления. На табличке не исчезает прежнее требование оттого, что люди рассчитались. Связать два момента могут новое признание, свидетели и документ, задающий смысл дальнейшего обращения со старой записью. Это объяснение механизма, выведенное из сопоставления частей данного текста, а не описание всех возможных способов погашения долга в Вавилонии.

Особенно важно, что вопрос о записи вынесен за пределы пары непосредственно названных сторон. Упоминание дома и братьев показывает предусмотренную документом область, в которой могут обнаружиться прежние обязательства. Но оно не позволяет обвинить родственников в попытке повторного взыскания. Предотвращение возможности и свидетельство состоявшегося злоупотребления — разные вещи. Не нужно придумывать мошенничество, чтобы объяснить полезность удостоверения: неопределённость может возникнуть и потому, что запись переживает изменение отношений между людьми.

Разные имена в формуле требования и в формуле получения также требуют внимания. Нельзя незаметно заменить получателей самим кредитором или сочинить отсутствующую биографию посредников. Можно установить более узкий результат: запись связывает принятие исполнения названными людьми с погашаемым требованием другого лица. Для действительного расчёта это важный вопрос полномочия. Достаточно ли передать имущество любому человеку, который представляется получателем, или нужна признанная связь между ним и стороной обязательства? Наш документ даёт свидетельство конкретно признанного получения, но не полный набор правил представительства.

Свидетели и писец участвуют в создании такой определённости различным образом. Записать условие, присутствовать при удостоверении и получить платёж — не одна функция. Совпадение этих ролей иногда возможно, но его нельзя предполагать там, где источник различает участников. Поэтому объяснение «всё решали богатые дома» остаётся недостаточным даже для частного хозяйственного архива. Оно не показывает, какими действиями требование делалось предъявимым и каким способом действие других людей прекращало возможность его предъявления.

При этом признанное исполнение нельзя расширять до доказательства благополучия должника. Мы не знаем из этой таблички, откуда взяты переданные средства, пришлось ли отчуждать имущество или возникло ли новое обязательство перед третьим лицом. Неизвестность здесь содержательна: выход из одной зависимости и освобождение от зависимости вообще не тождественны. Документ устанавливает результат определённого расчёта. Оценка положения хозяйства до и после него потребовала бы связанного ряда записей, а не переноса на него общего представления о губительности или полезности кредита.

Обратная ошибка состояла бы в том, чтобы считать признание получения всего лишь обещанием и потому не видеть никакого продвижения по сравнению с договором. Формы свидетельства действительно неравноценны. Договор подтверждает согласованное требование; рассматриваемая запись подтверждает, что исполнение признано принятым, и регулирует остаточную силу прежних документов. Она не позволяет нам непосредственно наблюдать передачу серебра, но является документом о завершённом действии, а не только о намерении. Историческое объяснение должно пользоваться этим различием, сохраняя предел каждого вида свидетельства.

Наконец, прекращение требования можно сопоставить с облегчением обязательств в кризисе, не смешивая механизмы. Здесь основанием выступает признанное исполнение. При вмешательстве власти требование может утратить силу по иному основанию, даже без полного расчёта. Для хозяйства результаты иногда похожи — определённый долг больше нельзя взыскивать, — но распределение потерь и роль участников различаются. Именно поэтому нам необходимы и содержание нормы, и документы действий: первое объясняет допустимые основания требования, вторые позволяют увидеть, что произошло с конкретным обязательством.

Право и неравенство

Стела Хаммурапи представляет царя как правителя, учреждающего справедливость. Рельеф и текст соединяют правосудие с божественным основанием царской миссии. Однако перед нами не современный кодекс, который можно автоматически принять за исчерпывающее описание действовавшего законодательства. Его значение включает царскую репрезентацию, правовую мысль и сохранение образцов решения конфликтов [13], [19].

Внутренняя структура сборника не позволяет описывать Вавилон исключительно как общество произвольного насилия. В нём различаются обстоятельства причинения вреда, обязанности сторон и формы возмещения. Одновременно наказания зависят от статуса участников. Наличие развитого юридического рассуждения поэтому совместимо с неравенством правовой защиты. Это не случайный изъян, который можно вынести за скобки, а существенная черта рассматриваемого порядка.

Термины awīlum, muškēnum и wardum нельзя переводить в готовую схему современных классов. Первый не обозначает исключительно дворцовую знать, а различия между статусами требуют учёта конкретного текста. Достаточно установить более ограниченный вывод: закон различает категории лиц, и одинаковый физический ущерб не всегда влечёт одинаковую ответственность. В параграфах 196–201 это различие выступает особенно отчётливо [13, §§ 196–201].

Показателен и казус о непрочном доме. По § 229, если построенный дом обрушился вследствие ненадлежащей работы и убил хозяина, строитель подлежит смерти; по § 230, если погиб сын хозяина, смерть предписана сыну строителя [13, §§ 229–230]. Первая формула связывает качество работы с ответственностью исполнителя, вторая переносит воздаяние на члена его семьи. Поэтому правовая определённость сама по себе не доказывает признания личной ответственности каждого человека. Жестокость здесь раскрывается через содержание конкретного правила; для вывода о частоте таких казней нужны отдельные свидетельства применения.

Защита слабого провозглашается частью царского предназначения, но слабость не устраняется одним провозглашением. Человек мог нуждаться в защите именно потому, что его хозяйственное положение делало его зависимым. Между нравственной задачей власти и социальным результатом лежат доступ к суду, признание статуса, наличие свидетелей и способность добиться исполнения решения. Образ справедливого царя следует читать вместе с этими ограничениями.

Долг раскрывает их особенно ясно. Заём способен поддержать хозяйство в трудный момент, но обращение долга против самого должника и членов его семьи меняет характер зависимости. Параграф 117 ограничивает срок определённой формы долговой службы. В тексте одновременно присутствуют признание подобной зависимости и её ограничение. Поэтому перед нами не простой выбор между «правовым государством» и «беззаконием», а порядок, соединявший регулирование с допустимостью неравной свободы [13, § 117].

С христианской точки зрения ограничение человеческого достоинства статусом требует нравственной критики. Но сама критика становится точнее, когда различает рабство, долговую службу, семейную власть и свободное обязательство. Их смешение в одно слово «деспотия» усиливает эмоциональное впечатление, одновременно ослабляя объяснение того, как зависимость возникала и сохранялась.

Вверенное животное: случай, небрежность и известная опасность

Другая группа казусов переносит внимание от царской службы к повседневному пользованию чужим имуществом. Нанятый вол имеет значение не только как вещь определённой цены: от него зависят обработка земли, перевозка и способность хозяйства продолжить работу. Поэтому гибель или повреждение животного затрагивают будущие возможности владельца. Однако Законы Хаммурапи не возлагают всякую такую потерю на того, у кого животное находилось. Для решения требуется различить причину ущерба и положение участников [14, §§ 244–252].

Если нанятого вола или осла убивает лев в поле, § 244 относит потерю к владельцу. Если вол погибает от небрежности или жестокого обращения нанимателя, § 245 требует замещения. Внешний результат сходен — животное утрачено, — но обязанность возникает по-разному. Значит, присутствия человека рядом с утратой недостаточно для вывода о его ответственности. Требуется связь между его поведением и последствием. Такое различение существенно для хозяйственных отношений: иначе всякое принятие чужого средства в пользование означало бы принятие неограниченного риска независимо от возможности им управлять.

Вместе с тем пример со львом нельзя расширять до общей свободы от ответа за любую ссылку на природное событие. Сам сборник ставит рядом другие случаи, и каждый содержит своё условие. Он не объясняет здесь, какие следы нападения должен был предъявить наниматель и как разрешалось подозрение в ложном рассказе. Поэтому из формы казуса можно установить различение причин, но нельзя восстановить всю процедуру их доказательства. Вопрос о том, что признаётся событием, отличается от вопроса о том, чем участник сумеет убедить разбирающего спор.

Последующие правила различают повреждения. Утрата глаза влечёт возмещение половины стоимости, повреждение рога, хвоста или определённой части морды — четверти. Размер требования связан с тяжестью утраты, однако эту шкалу нельзя читать как точную таблицу всех последующих хозяйственных последствий. Она задаёт нормативную меру для названных случаев. Возмещение предполагает, что стороны способны определить стоимость животного и соотнести с ней долю. Правовая формула тем самым нуждается в навыках оценки и счёта, которые делают её исполнимой в отдельной ситуации [14, §§ 247–248].

Смерть, выраженная формулой божественного удара, рассматривается в § 249 отдельно. Наниматель приносит клятву перед богом и освобождается от требования. Здесь религиозное действие включено в завершение хозяйственного спора. Его нельзя переводить ни в современное медицинское заключение о причине смерти, ни в простое отсутствие всякого установления обстоятельств. Клятва является признанным способом принять ответственность за своё заявление. Насколько она убеждала участников и как выявлялась ложь, данный параграф не сообщает; но видно, что произнесённое перед богом слово имеет процедурное значение.

Сопоставление со стадом, переданным пастуху, уточняет предел этого освобождения. В § 266 гибель, отнесённая к действию божества, и нападение льва также сопровождаются удостоверением невиновности; § 267 отдельно возлагает ущерб на пастуха при его небрежности. Значит, религиозный язык не обязательно отменяет исследование человеческой роли. Внутри одного нормативного корпуса остаётся различие между событием, за которое не отвечает хранитель, и ущербом, связанным с невыполнением его обязанности. Сведение всех потерь к непостижимой воле богов стёрло бы именно то различие, которое тексты стараются удержать [14, §§ 266–267].

Иная ситуация возникает, когда животное причиняет смерть человеку. Параграф 250 не устанавливает взыскания за названный случай, когда бык, проходящий по улице, забодал человека. В § 251 добавлены существенные условия: опасный нрав быка был известен владельцу, но тот не обезопасил рога и не удержал животное. Тогда назначается денежное возмещение. Для данного сопоставления используется перевод Харпера; распространённое электронное воспроизведение Кинга в § 250 даёт иной и ненадёжный здесь смысл. Различие чтений нельзя скрывать под одной общей ссылкой на сборник [14, §§ 250–251], [20].

Условие предварительного знания меняет характер обязанности. Владельца оценивают уже не только по факту принадлежности животного, но и по тому, что он мог предпринять после предупреждения об опасности. Утрата получает связь с упущенным действием. Это ещё не полная теория небрежности, изложенная в отвлечённых понятиях; перед нами определённый казус. Тем не менее его устройство позволяет увидеть, что древняя правовая мысль различала непредвиденный исход и риск, о котором человек знал, но не принял указанных мер.

Такое различение не следует принимать за доказательство равной ценности всех людей внутри сборника. Следующий параграф назначает другую сумму при гибели раба. Признание предотвратимой опасности соединено со статусным различием потерпевших. Поэтому один и тот же текст способен содержать содержательную мысль об ответственности и нравственно неприемлемую иерархию человеческой жизни. Отметив первое, нельзя пропустить второе; осудив второе, нельзя перестать видеть устройство аргумента. Для сравнения миросистем важно удерживать оба результата в отношении к тем же самым положениям [14, §§ 251–252].

При вверении стада обязанность направлена также на продолжение его воспроизводства. В § 264 пастух, получивший согласованную плату, должен отвечать за недостачу приплода и продукта согласно установленным условиям. Наличие стада в конце срока не исчерпывает предмета соглашения: владелец ожидал определённого результата ухода. Но из этого нельзя вывести одну повсеместную норму продуктивности. Ссылка на условия отношения требует исследовать конкретный расчёт, сезон и состав животных; эти сведения не заменяются общей фразой о пастушеском найме.

Параграф 265 отделяет от такого неисполнения обман: присвоение либо сокрытие результата и незаконное распоряжение вверенным. Здесь появляется проблема не только сохранности вещей, но и достоверности отчёта. Владелец обычно не наблюдает каждое действие пастуха, поэтому зависит от сведений того, кому поручил работу. Эта зависимость делает честное сообщение частью самой услуги. Система вынуждена различать малый результат при добросовестном исполнении, недостаточный уход и намеренное искажение сведений. Без такого различения усиление взысканий может наказывать не виновность, а одно лишь неудобное сообщение [14, § 265].

Служебный участок и вверенное стадо показывают разные стороны общей трудности: как передать другому человеку средства, не потеряв способность отличать исполнение от присвоения. Но основания их регулирования не тождественны. В первом случае имущество связано с царской обязанностью и семейным продолжением; во втором — с пользованием или уходом и с распределением хозяйственного риска. Поэтому из общности вопроса о доверии нельзя вывести единый договор, действовавший во всех сферах. Сопоставление выявляет повторяющуюся задачу, сохраняя различие отношений, внутри которых она решается.

Спор о наследовании: требование, решение, исполнение

Переход от правового образца к действительному разбирательству виден в деле, опубликованном как CT 6, 47b: табличка BM 82430 и её оболочка BM 82431, электронная запись CDLI P385866. Документ связан с судом Сиппара и датирован двенадцатым месяцем 24-го года Хаммурапи. Место археологической находки в каталоге отмечено как не вполне достоверное; связь самого разбирательства с Сиппаром следует из названных в тексте органов. Это различие предохраняет от смешения места события с историей обнаружения вещи [21].

Айятия оставила дочери Хулалтум рабыню Аткалшим; дочь содержала мать. После смерти Айятии её муж Син-нацир, прежде оставивший жену, предъявил дочери притязание на рабыню. В записи упомянут также документ об отказе от требований к имуществу Айятии. Градоначальник Ишарлим и карум Сиппара рассмотрели спор и возложили ответственность на истца; вид и размер взыскания здесь не раскрыты. Далее зафиксировано обязательство не возобновлять притязание, скреплённое клятвой Шамашем, Мардуком и Хаммурапи [21, лицевая сторона, 1–14; оборот, 1–9].

За формулой решения перечислены Ишарлим, надзиратель торговцев Ават-Шамаш и ещё три лица. Это перечень участников удостоверенного решения; он не заменяет отсутствующего протокола свидетельских показаний. Оболочка несёт оттиски печатей и обозначенный именем Син-нацира отпечаток края одежды. Такие следы связывают документ с участниками, однако сами по себе не сообщают, что каждый из них видел до разбирательства [21, оборот, 10–16; печати оболочки].

Значение дела начинается там, где недостаточно сказать: «в Вавилоне существовал суд». Семейное отношение здесь не обеспечивает бесспорного ответа. Муж и дочь предъявляют несовместимые основания распоряжения, и прежнее устройство дома становится предметом публичного решения. Чтобы разногласие получило определённый исход, требуются орган, принимающий спор, признанный способ изложить прошлое и форма, закрепляющая невозможность просто повторить отклонённое требование. Из этого можно вывести механизм, видимый в данном деле, но не общую статистику доступности правосудия.

Внимание к содержанию и уходу существенно для понимания основания спора. Материальная жизнь дома продолжается благодаря определённым действиям, а не одному лишь родству. Вопрос о том, кто поддерживал другого человека, позволяет отличить номинальную семейную связь от исполненной обязанности. Однако наша запись не даёт полного перечня мотивов судивших. Нельзя свести решение исключительно к благодарности за уход или, наоборот, объявить уход несущественным, поскольку существовал письменный отказ от притязаний. Документ сохраняет несколько обстоятельств, которые необходимо удержать вместе, не превращая краткое изложение в сочинённую нами судебную речь.

Письменное закрепление прошлого приобретает силу именно потому, что будущее остаётся спорным. Если бы всякий участник неизменно исполнял признанное требование, не понадобилось бы специально оговаривать отказ от его возобновления. Такая оговорка рассчитана на возможность нового действия. Она не доказывает, что нарушение действительно последовало, но показывает, какую неопределённость пытались ограничить. Установленный порядок не устраняет человеческого выбора: он связывает с ним последствия и создаёт память о ранее принятом решении.

Клятва соединяет этот порядок с религиозным и царским авторитетом. В пределах нашего объяснения она служит не только выражением убеждения, но и способом придать обещанию вес за пределами непосредственного разговора сторон. Вместе с тем имя царя в клятве не означает, что царь лично разобрал дело, а обращение к богам не превращает запись в рассказ о чудесном обнаружении истины. Между общим источником законности и данным спором действуют местные люди и процедуры. Именно их наличие раскрывает, как сакрально обоснованная власть могла осуществляться без постоянного непосредственного вмешательства правителя.

Сопоставление с Законами Хаммурапи здесь возможно прежде всего по кругу вопросов: семейное имущество, обязанность, признанное притязание. Но в решении нет ссылки на номер параграфа царского сборника. Поэтому объявлять дело доказанным применением определённой статьи означало бы приписать ему отсутствующее основание. Одинаковая эпоха и близкая тема позволяют поставить вопрос о связи правовых традиций; они не позволяют заменить исследование этой связи готовым ответом. Судебный документ ценен тем, что добавляет другой вид свидетельства к уже прочитанной норме.

Успешная защита дочери не равнозначна равной защите всех людей, затронутых спором. Женщина может выступать носительницей имущественного требования, тогда как другая женщина остаётся предметом этого требования. У Аткалшим есть имя, но её собственное решение о месте жизни в сохранившемся изложении не представлено. Отсутствие её голоса нельзя заполнять ни предполагаемым согласием, ни придуманным протестом. Для нравственной оценки существенно само различие положений: процедура, ограничивающая произвол одного притязателя, может одновременно поддерживать признанное владение другим человеком. Правовая определённость и признание личного достоинства поэтому требуют раздельной оценки.

Наконец, что именно можно считать исполненным? Разбирательство и закрепление решения засвидетельствованы документом; обещание не предъявлять иск снова также включено в запись. Но у нас нет связанного с этим делом отчёта о последующей жизни Аткалшим, взыскании с истца или отсутствии новых попыток спора. Поэтому результат следует назвать точно: документирована защита определённого притязания, а не вся дальнейшая судьба имущества и людей. Это не обесценивает решение. Оно запрещает увеличивать доказанный результат до размеров желательного общего вывода.

Судебная защита отвечает на вопрос о допустимости требования; хозяйственная жизнь добавляет вопрос о возможности исполнить допустимое. Даже верно установленная обязанность может столкнуться с потерей урожая и средств существования. Поэтому от спора о признанном праве следует перейти к ситуациям, в которых само сохранение требования становится проблемой для продолжения жизни хозяйства.

Неурожай и предел долгового требования

Параграф 48 Законов Хаммурапи рассматривает случай, когда урожай уничтожен бурей, наводнением или недостатком воды. Предписанное облегчение обязательства показывает, что долг не во всех обстоятельствах мыслится как требование, безразличное к условиям хозяйства. Природная неудача получает правовое значение. Но отсюда не следует ни существование всеобщей социальной защиты, ни гарантированное освобождение любого пострадавшего. Норма относится к определённому казусу и должна читаться в его границах [13, § 48].

Сопоставление этого казуса с ответственностью за повреждение плотины позволяет увидеть внутреннюю логику правового различения. В одном случае ущерб связан с обстоятельством, которое не вменяется земледельцу как его проступок; в другом обсуждается небрежность, затронувшая чужое хозяйство. Правовой текст пытается распределить последствия между участниками. Это уже объяснение общественной связи, которое теряется при описании всех санкций как одинакового проявления сакральной жестокости.

Однако одинаковая природная беда не означает одинакового распределения потерь. § 45 рассматривает аренду, за которую собственник уже получил установленную плату: последующая гибель урожая от бедствия относится на счёт земледельца. § 46 описывает иной порядок — раздел полученного зерна между земледельцем и владельцем в обусловленных долях [13, §§ 45–46]. Здесь важна разница между заранее полученной платой и участием в результате. При долевом разделе уменьшение урожая сокращает то, что можно разделить; при уже внесённой фиксированной плате собственник успел получить своё требование до утраты урожая.

Это позволяет точнее прочитать облегчение долга из § 48. Из него нельзя вывести, что всякий договор при неурожае прекращался или что любой земледелец был защищён одинаково. Заём и аренда создают разные требования; надо установить, какое именно отношение рассматривает текст. Если семья продолжает нести часть обязательств после потери урожая, ей может понадобиться новый заём для следующего сева. Так единичная хозяйственная неудача способна перейти в длительную зависимость. Перед нами возможный механизм кризиса, но его распространённость нельзя определить по одному нормативному сборнику.

Однако регулирование риска не уничтожает различия сил. Кредитор и должник могут иметь неодинаковый доступ к свидетелям, документам и должностным лицам. Поэтому вопрос о справедливости включает два измерения: содержание нормы и условия её применения. Наличие разумного различения в тексте не освобождает от исследования того, кто способен воспользоваться им в споре. В нашей модели это один из путей, по которым хозяйственное неравенство влияет на практическое содержание культурного идеала.

Долг делает видимой и проблему времени. Нужда возникает сейчас, а исполнение обещано в будущем. Между этими моментами могут измениться урожай, состав семьи и возможность работы. Письмо удерживает первоначальное требование, тогда как жизнь меняет условия его исполнения. Отсюда возникает напряжение между устойчивостью обязательства и необходимостью признать изменившееся положение человека. Оно не принадлежит исключительно древности, но исторические способы его разрешения нельзя смешивать с современными.

Царское облегчение обязательств и его границы

Более широкое вмешательство известно по указу Амми-цадуки, царя первой вавилонской династии, чьё правление в средней хронологии датируют 1646–1626 годами до н. э. Указ объявляет мишарум — восстановление справедливости, затрагивающее определённые обязательства. В переводе Дж. Дж. Финкельштейна § 2 отменяет названные недоимки перед дворцом, § 4 — взыскание определённых процентных займов ячменём или серебром. Но § 8 сохраняет обязанность вернуть средства, полученные для торговой поездки или совместного предприятия [22, §§ 2, 4, 8]. Поэтому выражение «царь отменил все долги» искажало бы границы решения.

Указ учитывает и возможность обхода: § 6 рассматривает заём, скрытый под оформлением продажи или хранения. Свидетели должны подтвердить взимание процента, после чего документ утрачивает силу [22, § 6]. Это нормативное средство против подмены вида сделки, а не отчёт о раскрытом злоупотреблении. Оно показывает, что защита зависела от установления содержания отношения, а не только от заглавия документа. Правило о свидетелях не позволяет предположить, что всякий нуждавшийся мог легко воспользоваться облегчением.

Такое вмешательство даёт основание рассмотреть противоречие между взысканием и продолжением хозяйственной жизни. Немедленное получение причитающегося выгодно отдельному взыскателю, но может лишить хозяйство средств следующего производственного цикла. В этой аналитической перспективе отказ от части требований способен сохранять будущие поступления и трудовую основу государства. Однако хозяйственная целесообразность не должна объявляться единственным мотивом царя: сам указ формулирует решение на языке справедливости. Здесь нравственная легитимация и материальный интерес могут поддерживать одну меру, оставаясь разными основаниями её оценки.

Отмена требования ещё не восстанавливает урожай, рабочий скот, разрушенный канал или утраченное здоровье. Поэтому правовая мера способна остановить один механизм углубления кризиса, не устраняя всех его причин. Для оценки результата потребовалось бы проследить, кто действительно получил облегчение, какие обязательства сохранились и возобновилась ли хозяйственная деятельность. Сам текст указа таких итогов не содержит. Нельзя ни объявить его пустой пропагандой из-за отсутствия этих сведений, ни считать доказанным полное оздоровление общества.

Разбор собственности, труда и долга тем самым уточняет вопрос о долговечности политического порядка. Концентрация требований может обеспечивать снабжение центра, пока сохраняются хозяйства, способные их исполнять. Если взыскание разрушает эту основу, возникает противоречие между текущим поступлением и будущим воспроизводством. Его исход зависит от решений участников и от внешних обстоятельств. Указ об облегчении показывает возможность изменения правил внутри той же царской традиции; сам по себе он не доказывает ни неизбежного распада, ни успешного преодоления кризиса. Внешнее завоевание, к которому мы теперь вернёмся, требует отдельного объяснения.

Военная власть и пределы политического центра

Военное расширение приносило ресурсы, пленных и новые территории, но увеличивало расстояния и число посредников. Завоевание и устойчивое управление поэтому представляют разные задачи. Победа давала возможность предъявить требование; длительное господство предполагало способность повторять его исполнение без непрерывного присутствия армии в каждом месте.

Ассирийское господство над Вавилонией выявило конфликт между военным подчинением и признанием власти. В 689 году до н. э., после сопротивления ассирийцам, Синаххериб разорил Вавилон. Царские сообщения о полном уничтожении города нельзя читать как точную опись всего исчезнувшего. Однако само разрушение и последовавшая восстановительная политика показывают, насколько острым был вопрос о способе удержания этого центра [23].

Сын и преемник Синаххериба Асархаддон направил царские усилия на восстановление Вавилона. Призма с его надписью, датируемая приблизительно 676–672 годами до н. э., рассказывает о строительных работах, возвращении вывезенных людей и имущества. Разрушение объясняется в ней гневом Мардука из-за поведения вавилонян, а не прямым обвинением отца нового царя. Это свидетельство того, как восстановительная политика представляла себя обществу: военное действие включалось в религиозное объяснение, позволявшее преемнику выступить восстановителем, сохраняя династическую связь [23].

Различие этих решений показывает, что династическая преемственность допускает изменение политики. Возвращение людей и имущества можно понимать как попытку восстановить действующие связи, без которых город оставался бы лишь предметом царского притязания. Однако надпись описывает программу правителя и не удостоверяет полноты её исполнения.

В предложенном здесь объяснении культурный престиж города ограничивает выбор завоевателя, но не исключает насилия. Такой вывод не требует приписывать всем храмовым кругам единую волю или считать царя их послушным исполнителем. Сохранение значимого центра становится одной из возможных политических стратегий, а не неизменным следствием религиозного кода.

Самостоятельность царства и новая иерархия

Возвышение Набопаласара в 626 году до н. э. открыло историю Нововавилонского царства, но разгром Ассирии не произошёл в тот же год. Хроника падения Ниневии различает последовательные кампании и вклад союзников. В 614 году до н. э. Ашшур взяли мидяне; вавилонское войско не успело к сражению, после чего Набопаласар и мидийский правитель заключили соглашение. В 612 году до н. э. их силы действовали совместно против Ниневии [24, годы 12 и 14]. Поэтому самостоятельность Вавилона и устранение ассирийского центра следует рассматривать как связанные, но разные этапы.

Хроника важна здесь не только как средство расположить события по годам. Она позволяет различить противников и союзников и тем самым избежать объяснения, в котором «ослабевшая империя» как будто исчезает сама. Война требовала решений, взаимодействия армий и использования возможностей, возникавших после чужих успехов. Образование нового центра зависело от отношений за его пределами. Вавилонская самостоятельность была результатом такой борьбы и одновременно условием дальнейшего внешнего расширения.

В 605 году до н. э. Навуходоносор II, ещё наследник престола, возглавил победоносный поход против египетского войска у Каркемиша; после смерти Набопаласара в том же году он занял вавилонский престол. Хроника затем отмечает поступление дани, новые походы и царское участие в празднике акиту. В сообщении о взятии Иерусалима в 597 году до н. э. названы пленение местного царя, назначение другого правителя и получение дани. Этот эпизод не следует смешивать с позднейшим разрушением Иерусалима: здесь источник фиксирует устройство зависимости через замену правителя и обязательный платёж [25, лицевая сторона, 1–14; оборотная сторона, 11–13].

Такая последовательность раскрывает изменение положения Вавилона в межобщественных отношениях. Освободившийся от внешнего господства центр сам предъявляет другим городам требования и определяет допустимую местную власть. Для подвластного царства сохранение собственного правителя может сочетаться с утратой самостоятельного выбора. Для вавилонской администрации победа становится устойчивым приобретением лишь тогда, когда за ней следует исполнение обязательств. Поэтому возвращение независимости не тождественно освобождению всех участников возникшего порядка.

Успехи не устраняли ограничений. Хроника сообщает о тяжёлом столкновении вавилонского и египетского войск в 601 году до н. э. и возвращении Навуходоносора в Вавилон; вслед за этим отмечено собирание колесниц и коней. В дальнейшем она фиксирует и внутренний мятеж [25, оборотная сторона, 5–8, 21–22]. Эти сообщения не подтверждают схему беспрерывного торжества, но и не доказывают неизбежного упадка. Они показывают отдельные трудности воспроизводства военной власти: потери требовали восстановления сил, а подчинение не уничтожало сопротивления.

Набонид и смена верховной власти

При Набониде, правившем в 556–539 годах до н. э., расхождение между пребыванием царя и действием городских учреждений стало особенно заметным. Хроника сообщает о царе в Тейме, тогда как наследник, должностные лица и войско находились в Вавилонии. За ряд лет она отмечает отсутствие царя и непроведение праздника акиту, одновременно сообщая о продолжении обычных приношений в Эсагиле и Эзиде [26, II, 5–12, 19–25]. Из этого нельзя заключать ни о прекращении всей храмовой жизни, ни о том, что отсутствие правителя означало полный перенос государства в аравийский оазис.

Автор хроники связывает нарушение праздничного порядка с отсутствием царя, сохраняя различие между этим нарушением и повседневным культом. Такая критика ещё не доказывает ни полного контроля жречества над политикой, ни причинной связи между религиозным конфликтом и военным поражением.

В 539 году до н. э. верховная власть перешла к Киру. Хроника различает сражение при Описе и последовавшее вступление его войска в Вавилон без боя. Она сообщает о сохранении храмовых обрядов и о назначении должностных лиц новой властью [26, III, 12–21]. Такое сочетание важнее общей формулы о бескровном завоевании: местная непрерывность культа соседствовала с военным поражением царства и переустройством управления. Смена верховного центра могла опираться на продолжение отдельных городских практик, не сохраняя прежней политической самостоятельности.

Вавилонский язык царской легитимации оказался пригоден для представления власти Кира: его цилиндр связывает нового государя с волей Мардука [27]. Это царское обоснование следует отличать от независимого свидетельства о согласии всех жителей. В персидской главе оно будет рассмотрено как способ включения местного центра в более обширную державу. Здесь существенно, что политическое присвоение культурного престижа требовало сохранения адресатов, для которых этот престиж имел смысл. Городские и храмовые учреждения могли продолжать действовать внутри изменившегося подчинения.

Как власть становится видимой

В Нововавилонском царстве при Навуходоносоре II монументальное строительство выражало царское могущество. Дворец, укрепления, храмовые комплексы и процессионные пути делали порядок видимым. Однако городской ансамбль свидетельствует о способности сосредоточивать ресурсы, а не о равном благополучии всех жителей. Между видом столицы и жизнью людей, обеспечивавших её содержание, сохранялось различие [7], [8].

Монументальная столица организует восприятие. Стена обозначает границу защищённого пространства; ворота направляют движение; процессионная дорога связывает повседневный город с повторяющимся церемониальным действием. В таком окружении царская власть присутствует даже тогда, когда самого царя нет перед глазами. Камень и обожжённый кирпич продлевают действие распоряжения во времени.

Однако видимость величия не одинаково переживается участниками. Для паломника святилище может быть местом принадлежности; для служителя — пространством обязанности; для работника — результатом затраченного труда; для правителя — подтверждением способности учреждать порядок. Один ансамбль соединяет эти значения и не устраняет различий между ними. Поэтому архитектуру нельзя считать прозрачным выражением единого сознания всего населения.

Здесь обнаруживается механизм обратной связи между культурным кодом и ресурсами. Престиж святилища способствует направлению к нему средств; сосредоточенные средства позволяют поддерживать впечатляющий обряд и строения; видимый результат укрепляет престиж. Но этот круг может нарушиться, если возрастают издержки, меняется распределение власти или обряд перестаёт восприниматься как оправдание требований. Устойчивость символа зависит также от отношений, благодаря которым он существует.

Распределительная сторона этого круга требует отдельного вопроса: какие потоки поддерживают столицу и что получают участники за пределами центра? Дань, арендная поставка, договорная оплата и содержание зависимого работника не являются одним и тем же отношением, хотя в конечном счёте могут обеспечивать городской проект. Чтобы установить присвоение чужого труда, нужно проследить основание требования, получателя и условия исполнения. Величина памятника не даёт готового баланса общественных выгод и потерь. Поэтому богатство Вавилона позволяет поставить вопрос о цене концентрации ресурсов, но не доказывает, что вся подвластная страна была одинаково разорена. Такое различение сохраняет нравственную остроту вопроса и делает его исторически проверяемым.

Порядок и его нравственная граница

Библейский Вавилон раскрывает опасность власти, приписывающей себе окончательную меру человеческого существования. В книге Бытия строительство башни связано с общим именем и страхом рассеяния; в пророческих книгах могущество царства подвергается суду; в Откровении образ получает более широкий смысл. Эти тексты образуют богословскую перспективу книги, но не составляют единую хронику одного города [1, Быт. 11; Дан. 3–5; Откр. 17–18].

Распределение богатства получает особое освещение в восемнадцатой главе Откровения. В плаче о падении Вавилона последовательно названы цари, купцы и люди морского промысла; для купцов утрата города означает исчезновение покупателя. Перечень товаров завершается телами и душами человеческими [1, Откр. 18:9–19]. В богословской перспективе этого образа обличается порядок, в котором роскошь и могущество соединены с превращением человека в предмет обладания. Связь между блеском центра и зависимостью других здесь составляет предмет суда, а не случайную подробность описания.

Такое прочтение сохраняет значение Вавилона как нравственного предупреждения, но не заменяет хозяйственного исследования царства VI века до н. э. Плач купцов в апокалиптическом тексте нельзя использовать как архивную ведомость вавилонской торговли, а образ суда — как достаточную причину победы Кира. Сопоставление работает на другом уровне: оно позволяет спросить, где признанное право распоряжаться ресурсами становится притязанием распоряжаться человеком без нравственного предела. Ответ требует одновременно различать исторические формы зависимости и сохранять достоинство человека в качестве критерия их оценки.

Исторический анализ позволяет уточнить предмет нравственной критики. Опасность заключена не в самом городе, письме или правовом регулировании. Она возникает, когда общественный порядок требует признать свою власть безусловной и превращает человека в средство собственного продолжения. Монумент, закон и ритуал могут поддерживать совместную жизнь; они же способны закреплять неравенство и скрывать цену величия.

Рассмотренные политические смены выявляют несколько разных процессов. Устранение царя меняет верховную власть; пожалование и новое назначение перераспределяют права и полномочия; разрушение или восстановление города затрагивает сами условия совместной жизни. Эти процессы могут сопровождать друг друга, но не совпадают. Культурные смыслы действуют через учреждения и людей, поэтому преемственность требует работы: сохранения навыка, признания документа, возобновления обряда, восстановления разрушенного. Сама долговечность ещё не оправдывает порядок нравственно — необходимо выяснять, кому он даёт защиту и на кого возлагает издержки. Следующая глава обращается к способам передачи текстов и навыков, благодаря которым вавилонская традиция могла переживать смену политических хозяев.

2. Вавилон: религия, знание и передача культурного кода

Святилище и множество традиций

Культурное ядро Вавилонии не представляло собой тайный центр, из которого по заранее составленному плану распространялись все последующие учения. Оно существовало в доступных исследованию формах: культовых учреждениях, языке учёности, ритуальном календаре, текстах и подготовке специалистов. Для объяснения его влияния необходимо проследить воспроизводство этих форм.

Месопотамская религиозная жизнь была полицентричной. Значение Мардука для Вавилона не отменяло культов других городов и различий между их традициями. Политическое возвышение города могло усиливать положение его бога, но это не превращало местные пантеоны в полностью одинаковые системы. Общность складывалась через соотнесение имён, функций, повествований и обрядов, сохраняя различия.

Вавилонское возвышение Мардука обнаруживает связь религиозного и политического порядка. В «Энума элиш» установление космического устройства связано с превосходством божества и признанием его власти. Такое повествование можно читать как язык легитимации и упорядочения мира. Однако литературная форма не является прямой записью политического решения, а установление конкретной связи между редакцией текста и событием требует самостоятельного доказательства [28, табл. IV, 1–18, 135–146].

Между культом и личной жизнью также не было полного тождества. Царская надпись, храмовый обряд и обращение человека с просьбой отвечали разным обстоятельствам. Представление о едином культурном коде полезно лишь тогда, когда оно позволяет увидеть повторяющиеся основания этих практик, сохраняя различие их участников и целей.

Начало мира и назначение человека

Рассказ о начале сообщает человеку, в каком мире ему предстоит жить. В нём существенны не только последовательность появления существ и устройство небес. От того, зачем возникает человек и кому он обязан своим существованием, зависит образ его должного поведения. Поэтому космогония, повествование о происхождении мира, и антропогония, повествование о происхождении человека, требуют совместного чтения. Нас интересует переход от образа начала к пониманию человеческого назначения; именно на этом переходе религиозное повествование может приобретать общественное значение.

В начале «Энума элиш» воды Апсу и Тиамат ещё смешаны, а будущий порядок связан с возникновением поколений богов. Далее мир устраивается через столкновение божественных сил. Это не тот же образ, что свободное творение мира Богом, не принадлежащим к составу природы. Но и слово «природа» здесь приходится применять осторожно: воды, родство и власть представлены действующими божественными лицами, а не безличными физическими величинами. Перевод мифа в язык одной только борьбы стихий оставил бы без объяснения отношения, на которых держится повествование [28, табл. I, 1–20; IV, 135–146].

Смысл человеческого появления раскрывается в шестой таблице. По замыслу Мардука и при участии Эа из крови Кингу, названного виновником мятежа, создаются люди; на них возлагается служение, освобождающее богов от труда. Здесь нельзя заменять Кингу самим Мардуком или приписывать этому эпизоду самоубийство бога-творца. Рассказ соединяет завершение конфликта с установлением новой обязанности: происхождение человека одновременно объясняет его место в устроенном мире [28, табл. VI, 1–38].

Такое прочтение позволяет поставить вопрос, который теряется при кратком пересказе мифа. Если человек возникает ради службы, исчерпывает ли эта служба ценность его существования? Внутри данного эпизода она составляет прямо названную цель. Однако из цели появления человечества в одном произведении ещё не следует, что каждый житель Вавилонии понимал себя только как орудие чужой воли. Это было бы превращением литературного образа в исчерпывающую психологию общества. Для нас существеннее другое: переданный традицией рассказ делает обязанность частью мирового устройства, а не случайным требованием отдельного правителя.

Сходный вопрос получает иную разработку в «Атрахасисе», известном уже в старовавилонской письменной традиции II тысячелетия до н. э. В первой таблице трудящиеся боги восстают против непосильной работы; создание людей разрешает этот конфликт переносом бремени. Богиня рождения смешивает глину с плотью и кровью убитого бога. Современное издание сопоставляет разновременные списки, поэтому его варианты нельзя выдавать за одну неизменную запись. Имена и детали расходятся; сама связь человеческого возникновения с трудом засвидетельствована текстом [29, I, 1–40, 145–187, 198–243].

В «Атрахасисе» тяжесть труда получает голос ещё до появления человека. Это обстоятельство осложняет объяснение мифа как простого прославления подчинения: рассказ признаёт бремя и объясняет недовольство, хотя освобождение одних достигается возложением обязанности на других. Мы вправе увидеть здесь вопрос о цене порядка — о том, кто несёт необходимую работу и кто получает возможность от неё освободиться. Но миф не сообщает численности работников, размера повинности или состава конкретной общины. Эти исторические отношения исследованы в предыдущей главе по другим свидетельствам; космогоническое объяснение добавляет к ним представление о назначении труда.

Глина и божественная составляющая в этом повествовании соединены в одном существе. Поэтому описание человека как исключительно презренного вещества было бы столь же односторонним, как вывод о его полной божественности. В тексте остаётся различие между создающими и созданными. Наша интерпретация состоит в том, что такое сочетание позволяет одновременно мыслить человеческую ограниченность и особое место среди живых существ. Из него нельзя непосредственно вывести ни позднейшую философию бессмертной души, ни отрицание всякой человеческой свободы.

Город в образе мироустройства

В «Энума элиш» космическое упорядочение достигает определённого места. После создания людей боги возводят Вавилон и Эсагилу, святилище Мардука. В рассказе о происхождении мира оказывается назван существующий земной центр [28, табл. VI, 47–73]. Тем самым город может восприниматься как место, где установленный богами порядок получает зримое выражение. В этой связи состоит более точное основание для разговора о сакральном значении Вавилона, чем представление о безусловном религиозном господстве города над всеми странами.

Образ святилища соединяет память о начале с повторяющейся человеческой деятельностью. Чтобы храм оставался местом присутствия божества для общины, нужны служители, приношения, ремонт, обучение и признание самого культа. Эти действия имеют хозяйственную сторону, но для их участников могут обладать смыслом, который не сводится к распределению продукта. И обратно: религиозный смысл не устраняет вопроса о том, кто обеспечивает служение и распоряжается его средствами. Так возникает двусторонняя связь культурного образа и учреждения, а не одностороннее выведение всего хозяйства из мифа.

Царь, поддерживающий храм, может представлять свою деятельность как заботу о правильном порядке мира. Из этой возможности не следует, что всякое его распоряжение действительно признавалось священным каждым подданным. Разобранные в первой главе способы царской легитимации и ограничения закона показывают расстояние между притязанием и действием. Космогоническое повествование помогает объяснить язык притязания. Оно само по себе не подтверждает ни всеобщего согласия, ни безусловной правоты власти, ни неизменности политического устройства.

Христианское прочтение образа Вавилона относится к другому уровню. «Золотая голова» в толковании сна Навуходоносора у Даниила и обличение великого города в Откровении служат богословскому осмыслению царства, богатства и человеческого самоутверждения [1, Дан. 2:37–38; Откр. 18:9–19]. Их нельзя приводить как собственное исповедание вавилонского жречества. Для авторской перспективы книги эти образы позволяют спросить, когда служение порядку превращается в поклонение могуществу. Ответ требует оценки определённых действий; существование богатого города ещё не даёт его автоматически.

Божественная сила и нравственная мера

Многофункциональность божеств также не следует объяснять смешением всех имён и областей мира. В месопотамской традиции Энки, по-аккадски Эа, связан с мудростью и подземными пресными водами абзу. Подземность этого водного пространства не делает его тождественным царству умерших, с которым связан Нергаль. Современные исследования различают эти области и прослеживают изменение функций богов по источникам; единой неподвижной схемы для всех эпох они не дают [30], [31]. Такое различение важно для понимания образа начала: сила, дающая жизнь, мудрость, смерть и царское господство не образуют автоматически одно и то же понятие.

Конкретный пример соединения противоположностей даёт шумерский гимн Инанне, обозначаемый в электронном корпусе как «Инанна C». Он относит к могуществу богини разрушение и созидание, обогащение и утрату имущества, заботу и пренебрежение; рядом названы власть, правда и ложь. Это гимническое перечисление сфер действия, сохранившееся с лакунами, а не перечень норм, предписывающих человеку лгать или разрушать [32, строки 115–168]. Инанна связана с аккадской Иштар, но Нанна — имя бога луны, а не ещё один вариант её имени; в самом гимне эти божества различены [32, строки 209–242], [33].

Разница между могуществом и нравственной мерой здесь становится предметом анализа. В логике гимнической хвалы способность охватить противоположные исходы возвеличивает богиню: и успех, и бедствие остаются в пределах её власти. С христианской точки зрения это вызывает вопрос о том, достаточно ли силы и господства, чтобы признать их достойными поклонения. Это наш оценочный вопрос к тексту. Он не доказывает, что древний почитатель богини не различал добра и зла в поступках людей.

Напротив, признание угрозы, просьба о помощи и требование справедливости уже предполагают различение желательного и губительного. Рассмотренные в первой главе правовые требования также несовместимы с утверждением, будто в языческом обществе любые страсти считались дозволенными. Противоречие следует искать точнее: каким образом человек соотносит нравственное требование с почитаемой силой, которой приписываются и благодеяние, и разрушение? Именно этот вопрос сохраняет содержание критики религиозной раздвоенности, не превращая её в обвинение всех людей одной культуры.

Чтобы такие образы действовали за пределами отдельного исполнения, их необходимо было сохранять, читать и объяснять. Поэтому от содержания представлений о начале и порядке естественно перейти к средствам их передачи — письму, обучению и труду специалистов.

Письмо как общественная способность

Письменность делала возможным долговременное сохранение обязательств и передачу опыта за пределы непосредственной памяти. Глиняная табличка могла удостоверять сделку, служить упражнением, хранить литературное произведение или запись наблюдений. Общность материала не означает общности жанра. Прочтение хозяйственной записи как мифа столь же ошибочно, как использование мифа в качестве статистического отчёта.

Важно различать язык и способ его записи. Шумерский и аккадский — разные языки, однако аккадская письменная практика использовала унаследованные клинописные знаки. Знак мог обозначать слово или передавать звучание слога. Так, знак сосуда, связанный с шумерским dug, мог употребляться по звуковому значению, а в аккадском тексте — обозначать слово karpatum, «сосуд» [34, глава 1, раздел «Cuneiform Writing»]. Читатель должен был определить функцию знака в данном окружении. Поэтому двуязычие нельзя объяснять простым разделением на шумерское «образное» и аккадское «логическое» мышление. За одинаковым начертанием стояла работа по распознаванию языка, слова и грамматической связи.

Материальный след этой работы даёт учебная табличка 1921.114 из собрания Университета Эмори, которую музей относит приблизительно к 1800 году до н. э. На одной стороне находится образец наставника, на другой — ученическая копия; содержание осторожно определено как, вероятно, шумерская пословица [35]. Здесь передаётся не отвлечённая способность «знать письменность», а воспроизводимая операция: увидеть образец, начертать его и предоставить результат для сопоставления. Мы не знаем из музейного описания, сколько раз исправлялся именно этот ученик. Но само соседство образца и копии позволяет понять, как авторитет наставника получал проверяемую форму. Знак требовал не только признания, но и правильного исполнения.

Обучение письму требовало времени, образцов и наставника. Оно передавало не только начертание знаков, но и способы различать предметы, числа, меры и социальные роли. В этой работе культурный код становился навыком: ученик осваивал принятый порядок описания мира и одновременно получал возможность действовать в учреждениях, где такой порядок был необходим.

Старовавилонские школьные находки показывают значение небольших учебных сред, в том числе связанных с жилыми домами. Поэтому образование нельзя целиком приписывать одному государственному или жреческому ведомству. Воспроизводство учёности зависело также от семейной преемственности и профессиональных связей. Историческая картина оказывается сложнее модели единственного храма, монопольно контролирующего всё знание [36].

Переписывание текста служило и упражнением, и сохранением наследия. Однако сохранение не было механическим: выбор произведения, последовательность обучения и объяснение трудного места задавали способ его дальнейшего понимания. Традиция продолжалась благодаря людям, способным повторять и разъяснять образец. В этом смысле культурная преемственность предполагает деятельность, а не простое пребывание однажды созданной идеи.

От упражнения к профессии

Писцовое обучение начиналось с повторения, но его общественный результат заключался в способности выполнять самостоятельную работу. Ученик должен был различать знак и слово, число и меру, образец и конкретное поручение. Без такого перехода переписчик оставался бы лишь воспроизводителем начертаний. Профессиональная подготовка требовала научиться узнавать тип задачи в новых обстоятельствах [36].

Из этой способности возникало особое положение специалиста. Заказчик мог владеть землёй или занимать должность, но нуждался в человеке, умеющем правильно выразить сделку и понять запись. Знание приобретало власть через востребованную услугу. Вместе с тем специалист зависел от заказчика, оплаты и признанного места внутри учреждения. Поэтому культурный авторитет нельзя автоматически считать политическим господством носителей знания.

Школа также соединяла сохранение и отбор. Не каждый обучавшийся должен был осваивать весь литературный корпус, чтобы выполнять административную задачу. Различия профессиональных траекторий означают, что одна письменная культура могла поддерживать неодинаковую глубину знакомства с собственным наследием. Поэтому нельзя приписывать каждому писцу знание всех космогоний, ритуалов и вычислительных приёмов [36].

Сохранение шумерского материала в более поздней среде показывает значение языка, который может продолжать жить в обучении после изменения повседневного употребления. Но устойчивость учёного языка не равна неизменности понимания текста. Пояснение, перевод и профессиональная специализация меняют способ доступа к наследию. Культурное ядро сохраняется именно в этих операциях передачи, а не вне их.

Как меняется задача чтения

Связь упражнения с дальнейшей работой становится точнее, если рассмотреть, что именно должен различить читающий. Для этого подходит ниппурская учебная табличка CBS 14143, опубликованная Стивом Тинни среди материалов старовавилонского обучения. На ней представлен список, который называют по началу tu-ta-ti. Слоги сначала записаны раздельно, каждый на своей строке, затем повторены вместе: tu; ta; ti; tu-ta-ti. Аналогично устроены группы nu; na; ni; nu-na-ni и bu; ba; bi; bu-ba-bi [37, с. 44, рис. 7]. Дефисы здесь помогают нам видеть членение; их не следует принимать за древнюю пунктуацию.

Конкретная операция состоит в соединении уже различённых единиц без утраты их порядка. Сначала читающий соотносит начертание со слогом, затем узнаёт те же единицы в последовательности. Для выполнения такого действия недостаточно заметить, что на каждой строке имеются клинья. Требуется удержать, какой знак стоит в данном месте и какое звучание он передаёт. Мы разбираем задачу, видимую в устройстве записи, а не восстанавливаем по ней несохранившийся разговор наставника с учеником.

Тинни относит tu-ta-ti к упражнениям, ориентированным на произношение, отличая их от предшествующей тренировки начертаний [37, с. 42–44]. Это не современный алфавит: перечисление слогов не означает, что письмо было сведено к набору букв. Но различие учебных задач существенно. Навык удерживать инструмент и воспроизводить форму ещё не равен умению читать; узнавание отдельных знаков ещё не равнозначно связному пониманию документа. Одна и та же глина может сохранять следы разных ступеней работы, которые не следует объединять общим словом «зазубривание».

На выбранном примере можно сформулировать ограниченный вопрос чтения. Перед нами последовательность слоговых значений или перечень предметов, названных словами? Ответ определяется не общей религиозной картиной Ниппура, а расположением элементов и повторением одного способа группировки. Одинаковая схема в нескольких рядах позволяет распознать, что упражнение организовано вокруг сочетаний звучаний. Это объяснение доступного нам образца. Оно не даёт основания приписывать всем сочетаниям единый скрытый смысл или превращать их в заклинание только потому, что текст создан в древней письменной культуре.

Переход от трёх раздельных строк к одной совместной также позволяет увидеть, что повторение не всегда возвращает учащегося к точно той же задаче. Состав единиц остаётся знакомым, но меняется условие работы: теперь нужно удержать их последовательность. В этом ограниченном смысле упражнение создаёт проверяемое затруднение внутри повторения. Мы не знаем, сколько времени потребовалось определённому ученику, ошибался ли он и получал ли оценку. Однако устройство текста позволяет показать, что может проверяться, не придумывая биографию его изготовителя.

Для профессионального письма подобное различение имеет значение как необходимая предпосылка, а не как достаточное доказательство квалификации. Имя в договоре должно быть прочитано как имя определённого участника; изменение его записи может изменить адресата требования. Но из учебного слогового ряда ещё не следует способность правильно составить договор. Между тренировкой звучаний и юридическим суждением лежат язык, формулы, знание мер и понимание ситуации. Нельзя показать одну табличку и объявить тем самым восстановленной всю подготовку администратора. Зато можно отказаться от представления, будто практическая грамотность возникала сразу вместе с механическим освоением нескольких знаков.

Здесь становится яснее и отношение образца к самостоятельности. Образец задаёт ограничение: не всякое начертание и не всякая последовательность выполняют задачу. Но овладение ограничением создаёт способность распознать и затем записать другое сочетание. В нашей интерпретации это один из механизмов, посредством которых традиция поддерживает новое действие. Способность действовать не появляется вопреки всякому унаследованному правилу; иногда именно правило позволяет заметить различие, которое прежде оставалось неразличимым. Такой вывод касается структуры навыка, а не доказанной свободы каждого древнего ученика.

Не следует, однако, смешивать правильность чтения с истинностью прочитанного. Человек может безошибочно произнести и переписать утверждение, которое не соответствует событию; может точно передать чужое требование, не признавая его справедливым. Поэтому подготовка специалиста не снимает вопроса об ответственности за использование знания. Писец получает средства сделать отношение устойчивым и проверяемым, но нравственная оценка этого отношения требует иного основания. Эта граница важна для дальнейшего сопоставления культур: техническое мастерство заслуживает признания, не превращая всякое его применение в благо.

Выбранный памятник тем самым дополняет уже рассмотренную табличку с образцом наставника и ученической копией. Там видна возможность сопоставить воспроизведение с образцом; здесь — определённое содержание операции, которую упражняют: различить слоговые значения и соединить их в заданном порядке. Из этих свидетельств не складывается история одного ученика или единой школы. Они позволяют точнее говорить о разных составляющих навыка. При переходе к счёту сохраняется тот же вопрос: какие единицы различает работающий, какие операции над ними допускает и каким способом проверяет полученный результат?

Счёт и наблюдение

Месопотамские вычислительные традиции опирались на длительную историю мер, таблиц и задач. Их практическое применение не исключало разработки сложных приёмов. Вместе с тем неверно объявлять каждый вычислительный результат следствием числовой мистики. Хозяйственный расчёт, учебная задача и символическое значение числа могут взаимодействовать, но остаются разными предметами исследования.

Показателен вопрос о мере. Чтобы записать площадь, выдачу продукта или трудовое обязательство, необходимо связать измеряемую величину с признанным обозначением. Такая операция обеспечивает сопоставимость действий разных людей. За ней стоит общественная организация знания: обучение, доверие к записи и возможность проверить, соответствует ли указанное количество принятой единице.

Задача о стороне и площади

Конкретный ход вычисления сохранила старовавилонская табличка BM 13901. Её первая задача связывает площадь квадрата и его сторону; место находки таблички неизвестно, поэтому приписывать её определённой школе нельзя [38]. Ниже используется чтение Йенса Хёйрупа, а современные обозначения вводятся только для объяснения. В принятой здесь записи 0;30 означает тридцать шестидесятых, то есть половину; 0;15 — четверть, 0;45 — три четверти. Точка с запятой, отделяющая дробную часть, является нашим знаком, а не знаком древнего писца [34, главы 1 и 3].

Условие можно передать современной формулой x² + x = 0;45. Писец берёт половину единицы, получает 0;30, умножает её на себя и добавляет результат 0;15 к исходным 0;45. Получается единица; сторона квадрата такой площади также равна единице. После вычитания взятой половины остаётся 0;30 — искомая сторона [34, глава 3, BM 13901 № 1, лицевая сторона, столбец I, строки 1–4]. Проверка доступна без обращения к авторитету решающего: половина в квадрате даёт четверть, а четверть вместе с половиной — три четверти. Ответ удовлетворяет исходному условию.

Почему позволительно складывать площадь со стороной? В геометрическом прочтении Хёйрупа стороне придаётся единичная ширина: рядом с квадратом возникает прямоугольная полоса. Половину полосы переносят к другой стороне квадрата, а недостающий угол дополняют малым квадратом со стороной в половину единицы. Это исследовательская реконструкция смысла операций, согласующая их пространственную лексику; такой геометрической схемы или современной буквенной формулы сам текст не предъявляет [34, глава 3].

Смысл примера не исчерпывается тем, что древний вычислитель получил правильное число. Последовательность действий делает неизвестную величину определимой через известные отношения. Ученик может пройти её заново, обнаружить арифметическую ошибку и проверить ответ. В то же время из решения одной задачи нельзя заключать, что её автор владел всей современной теорией квадратных уравнений. В нашей записи есть и отрицательный корень, −1,5, но он не является стороной рассматриваемого квадрата. Мы получили его средствами современной алгебры; приписывать его древнему тексту означало бы заменить исторический предмет нашим знанием.

Такая задача также не служит ведомостью о реально измеренном поле. Хёйруп связывает сложные вычислительные упражнения с подготовкой писцов и их профессиональным самосознанием, отдельно отмечая, что далеко не каждый учебный сюжет имел непосредственное практическое применение [34, глава 7]. Общественная полезность обучения может быть опосредованной: упражнение развивает владение операцией, которую затем применяют к конкретным величинам. Установить же, где и кем применялся именно этот приём, можно только по дополнительным документам. Мы видим действительный интеллектуальный результат, не превращая его ни в случайную догадку, ни в готовую современную науку.

Запись наблюдений

Астрономические наблюдения и практики предзнаменований в древней Месопотамии исторически соседствовали. Их следует различать по вопросу и способу обоснования. Фиксация положения светила сообщает о наблюдении; толкование этого положения как предвестия земного события добавляет другой уровень связи. Наличие второго уровня не отменяет точности первого и не доказывает обоснованности предсказания человеческой судьбы.

Это различие можно проверить по астрономическому дневнику VAT 4956, содержащему записи за 37-й год Навуходоносора II. Начало текста соотносит появление Луны с небесным ориентиром; далее указаны положение Сатурна, радуга и расстояния между светилами. В строке 11 лицевой стороны прямо отмечено отсутствие наблюдения Луны. На обороте рядом с небесными явлениями записаны эквиваленты продуктов в серебре [39, лицевая сторона, 1–2, 11; оборот, 4′]. Это конкретная организация записи: время, объект, положение, условия и предел доступного наблюдателю.

Такая форма позволяет сравнивать сведения, полученные не одновременно и не одним человеком. Особенно существенно указание на отсутствие наблюдения: пробел в знании получает место внутри записи, вместо того чтобы незаметно заполняться желательным результатом. Но присутствие небесных явлений и цен на одной табличке ещё не устанавливает причинной связи между ними. Даже регулярное совпадение потребовало бы объяснения и проверки иных обстоятельств. Дневник показывает возможность накопления сопоставимого материала; обоснованность вывода о судьбе человека или государства остаётся отдельным вопросом. Тем самым уточняется и нравственная оценка знания: точное наблюдение заслуживает признания независимо от того, какие дополнительные притязания с ним соединяет толкователь.

Здесь существенна относительная самостоятельность метода. Навык записи и вычисления способен переходить в другую культурную среду, где изменяется его объяснение и назначение. Заимствование приёма поэтому не равнозначно принятию всего религиозного мира его прежних носителей. Передача знания может сопровождаться преобразованием того смысла, которым это знание первоначально окружалось.

Документ о серебре и границы общего объяснения

Небольшая нововавилонская долговая табличка, хранящаяся в Метрополитен-музее под номером 86.11.398, даёт полезный масштаб сравнения с царской стелой. Музей определяет её как обязательство о серебре и датирует приблизительно 626–539 годами до н. э. Уже различие размера и назначения напоминает: письменная традиция существовала также в частных и повседневных отношениях, а не только в публичном изображении царского величия [40]. Полная публикация позволяет перейти от этого общего наблюдения к устройству самой записи — и одновременно точнее обозначить то, что повреждённый текст нам не сообщает [18, № 138, с. 277–278, табл. 108].

В начале обозначены полторы мины серебра. Имя кредитора утрачено, но сохранилось имя его отца, Бел-ушезиба; имя должника читается лишь как Эа-[…], с указанием отца Ина-теши-этира. Далее следует условие ежегодного начисления. Число двенадцать сиклей на мину восстановлено издателями с вопросительным знаком, исходя из обычной годовой ставки двадцать процентов. Следовательно, величина ставки здесь является реконструкцией, а не полностью сохранившимся числом [18, № 138, лицевая сторона, 1–6, примечание к строке 6].

На обороте различимы части удостоверяющей записи: имя Гимиллу, обозначение писца и патроним Табия. Дата содержит Вавилон, месяц абу и двенадцатый год царя, чьё имя сохранилось как Набу-[…]. День и окончание царского имени не восстанавливаются уверенно. Нельзя по одному начальному элементу выбрать определённого правителя и получить точный год до нашей эры. Дата составления также не заменяет отсутствующего в сохранившемся фрагменте срока погашения [18, № 138, оборот, 1′–8′].

Что должен был различить писец, чтобы такая запись могла работать? Прежде всего — участников и направление обязательства. Указать два имени недостаточно: необходимо выразить, кому причитается и на ком числится требование. Различие направлений не содержится в самих именах. Оно создаётся отношением между частями записи. Если читатель узнает каждое имя, но переставит стороны, он получит иной социальный смысл при почти том же наборе знаков. Поэтому профессиональная грамотность включает распознавание связи, а не только перечисление прочитанных слов.

Указание родства помогает отличать носителя имени от другого человека, названного сходным образом. Но патроним нельзя превращать в доказательство участия отца в сделке: идентификация лица и принятие ответственности за него — разные операции. В сохранившемся тексте эта разница особенно наглядна, потому что имя одного участника исчезло, а имя его отца осталось. Мы располагаем частью способа идентификации, но не вправе выдавать её за полную биографию. Писцовая форма пережила утрату отдельных знаков; восстановить по одной форме всё исчезнувшее содержание невозможно.

Затем требуется определить предмет и меру. Мина в данной записи — весовая единица серебра, а не число монет. Важно не подменять количественную определённость современным образом денежного расчёта. Названная величина позволяет сформулировать соизмеримое требование, но сама по себе не раскрывает происхождения долга. Он мог бы возникнуть при разных хозяйственных отношениях; выбор одного из них потребовал бы дополнительного свидетельства. Мы не можем из самого слова «серебро» получить ни цель получения средств, ни состав имущества должника, ни его дальнейшую судьбу.

Различение основного требования и начисления также имеет самостоятельное значение. Вещь или количество можно назвать один раз, но обязательство с течением времени способно измениться. Для расчёта требуется связать исходную величину, правило изменения и период. Это интеллектуальная работа внутри хозяйственной практики: писец должен выразить не только состояние, но и условие перехода к другому состоянию. Вместе с тем наличие годового периода начисления не означает, что весь долг был выдан ровно на год. Для такого вывода нужен срок возврата, а соответствующие условия здесь не сохранились.

Предположительно восстановленная ставка даёт возможность увидеть ещё одно различие — между расчётом и установлением исходных данных. Если принять предложенное издателями чтение, можно вывести величину начисления для названной суммы. Но правильная арифметика не сделает принятую предпосылку более достоверной. Поэтому расчёт по реконструкции должен оставаться условным, даже когда все дальнейшие действия безошибочны. Этот вывод важен для всей книги: стройная схема может объяснять последствия некоторого положения, не доказывая, что именно такое положение существовало исторически.

Удостоверение вводит других участников письменного действия. Обозначение писца отличается от обозначения стороны обязательства; свидетельство о составлении не тождественно обязательству заплатить. Список имён нельзя читать как одинаковую ответственность каждого за весь результат. Для нас существенна сама необходимость различить роли, но сохранность таблички ограничивает полноту такого различения: часть имён и связей утрачена. Нельзя дополнить их обычным для других текстов числом свидетелей, как будто перед нами неповреждённый экземпляр стандартного бланка.

Документальная форма тем самым соединяет две способности: повторять устойчивый порядок записи и приспосабливать его к определённым лицам, величине и времени. Одно лишь копирование знакомой формулы не обеспечило бы правильного указания участников. Полная произвольность, напротив, затруднила бы узнавание того, где названо требование, где условие, а где удостоверение. Подготовка писца делает совместимыми воспроизводимость и конкретность. Через неё общий навык письма становится средством определённого действия, а не просто знаком принадлежности к учёной традиции.

Однако документ не следует принимать за исчерпывающее описание отношения. В нём выделяется то, что нужно для фиксации требования, а многое из жизни участников может остаться за пределами записи. Мы не узнаём из данного фрагмента, почему потребовались средства, кто имел больше возможностей на переговорах и насколько тяжёлым оказался расчёт. Неизвестность этих обстоятельств не доказывает равенства сторон. Она также не разрешает автоматически изображать должника человеком, лишённым всякого выбора. Для вывода о степени зависимости необходимо соединить документальную форму с другими данными, а не заменить эти данные впечатлением от самого существования долга.

Расписка, рассмотренная в первой главе, и эта табличка отвечают на разные вопросы. Первая фиксирует признанное исполнение и судьбу прежних требований; вторая позволяет исследовать построение обязательства. Между ними не установлена связь участников или сделки. Поэтому их сопоставление показывает различие документальных действий, но не составляет историю одного кредита от выдачи до возврата. Так сохраняется возможность сравнивать источники без выдуманного архивного сюжета.

Связь большого и малого масштаба составляет задачу исторического объяснения. Образ справедливого царя задаёт общую рамку; конкретное обязательство фиксирует отношения определённых сторон. Между ними действуют признанные формулы, суд, свидетели и навыки писца. Так культурная традиция достигает отдельного хозяйственного действия. Но каждое действие сохраняет обстоятельства, которые нельзя вывести из общего образа государства. А чтобы способность различать эти обстоятельства не исчезла вместе с отдельным специалистом, необходимо сохранять и передавать не только вещи, но и способы их чтения.

Библиотека и память о человеческом пределе

Сохранение знания требовало также собирать и различать тексты. Библиотека Ашшурбанипала находилась в ассирийской Ниневии; её нельзя незаметно переносить в город Вавилон, хотя в ней сохранялась и вавилонская учёность. Колофоны, заключительные писцовые записи, позволяют исследовать принадлежность табличек и обстоятельства их изготовления. Царские колофоны обозначают дворцовое владение; наряду с ними встречаются записи о храме Набу и о частных владельцах. Стандартный царский колофон, в отличие от ряда других писцовых записей, не сообщает имени изготовившего табличку писца и даты [41]. Поэтому само наличие большого собрания ещё не раскрывает путь каждого входящего в него текста.

Здесь обнаруживается двойственность сохранения. Сосредоточение рукописей даёт возможность их сопоставлять, переписывать и использовать; одновременно оно связывает доступ к знанию с учреждениями и обладателями власти. Принадлежность дворцу характеризует положение конкретного экземпляра, но не доказывает, что царь создал его содержание или что вся учёность первоначально возникла при дворе. Для нашей темы важно именно это расстояние: политический центр может присваивать и поддерживать культурное наследие, которое старше его и шире его территории. Продолжение традиции требует ресурсов, но не сводится к воле того, кто распоряжается собранием.

Эпос о Гильгамеше позволяет рассмотреть, что именно передаётся вместе с литературным текстом. Его шумерские повествования и аккадские редакции не являются одним произведением, раз и навсегда записанным в XXVIII веке до н. э. Для ограниченного разбора возьмём аккадское повествование по таблицам I, IX и XI в издании Александра Хайделя; нумерация ниже относится именно к этому изданию [42]. Речь пойдёт о связи знания, смертности и города, а не о восстановлении полной истории создания эпоса.

После смерти Энкиду Гильгамеш обращает участь друга в вопрос о собственном конце и отправляется к Утнапишти. Позднее испытание бодрствованием заканчивается сном героя; добытое растение, с которым связывается возвращение молодости, уносит змея. Наконец, вернувшийся Гильгамеш предлагает спутнику посмотреть на стену Урука — образ, уже присутствовавший в начале повествования [42, IX, столбец I, 1–7; XI, 197–224, 266–289, 301–307; I, столбец I, 9–19]. Растение здесь не следует без оговорки называть гарантией вечной жизни: в выбранном эпизоде говорится об обновлении молодости.

Ход рассказа важнее перечня приключений. Герой узнаёт о пределе не из отвлечённого правила, а через утрату близкого; затем пытается превратить знание о необыкновенном спасении другого в средство собственного избавления. Однако доступ к рассказу и даже к чудесному предмету не обеспечивает власти над конечностью. Возвращение к стене города можно прочитать как перенос внимания на то, что человек способен создать и передать другим. Это наше толкование композиции, а не дословно высказанная героем философская формула. Оно также не позволяет объявить скорбь преодолённой или городское строительство равнозначным личному бессмертию.

Отсюда возникает возражение против слишком простого понимания культурного кода как одного лишь оправдания подчинения. Сохраняемый традицией эпос способен передавать и опыт несостоятельности могущества перед человеческим пределом. Царский герой остаётся участником этого опыта. Для христианского прочтения книги существенно, что рассказ открывает вопрос о смерти, но не даёт христианского ответа на него. Признавая серьёзность древнего вопроса, мы не обязаны ни приписывать эпосу учение о воскресении, ни обесценивать его потому, что такого учения в рассмотренных эпизодах нет.

Наконец, следует различить память внутри повествования и историческую практику сохранения самого повествования. В начале эпоса сказано о записи пережитого героем. В колофоне XI таблицы сообщается об изготовлении по образцу, сверке и принадлежности дворцу Ашшурбанипала [42, I, столбец I, 7–8; XI, колофон, 309–311]. Первое — литературное представление о передаче опыта, второе — писцовое свидетельство о конкретной копии. Колофон не удостоверяет историческую подлинность приключений Гильгамеша; зато он показывает, что сохранение текста предполагало работу с предшествующим образцом. Так вопрос о человеческом пределе продолжал существовать благодаря вполне определённой деятельности людей.

Энкиду: освоение обычая и возможность сопротивления

Литературная передача сохраняла не только вопрос о смертности, но и представление о том, как человек входит в общий мир. Для этого рассмотрим отдельное старовавилонское свидетельство — Пенсильванскую табличку эпоса о Гильгамеше в издании М. Ястрова и А. Клея. Её не следует незаметно соединять с поздней стандартной редакцией, разобранной выше. Нумерация строк далее относится к публикации 1920 года; имена героев передаются в привычной русской форме, а спорные дополнения издателей не используются как надёжно сохранившиеся слова [43].

Переход Энкиду из прежнего окружения к человеческому поселению организован через посредничество женщины. Она говорит с ним, предлагает иной путь, одевает его и берёт за руку. Затем повествование задерживается на еде и питье. Человеку недостаточно оказаться перед приготовленной пищей, чтобы знать, как участвовать в общей жизни. Нужно объяснение того, что окружающим кажется само собой разумеющимся. Перед нами художественное изображение приобретённого обычая: привычный способ существования становится виден благодаря персонажу, который ещё не умеет его воспроизводить [43, Пенсильванская табличка, 64–98].

Его затруднение не является недостатком силы. Энкиду обладает исключительными телесными возможностями, однако они не дают готового знания принятых действий. Сцена тем самым разводит способность и навык. Между природной возможностью человека и успешным участием в определённой среде находится обучение, осуществляемое через другого человека. Этот переход не требует школы или письменного упражнения. Литература позволяет увидеть ту часть передачи культуры, которая совершается в бытовом объяснении, подражании и совместном действии.

Последовательность еды, питья, ухода за телом и одежды связывает включение сразу с несколькими чувствами и движениями. Герой должен не просто узнать некоторое утверждение об обществе, но освоить способ присутствовать среди людей. Внешняя узнаваемость и внутреннее переживание здесь действуют вместе: Энкиду меняется в глазах окружающих и сам испытывает новое состояние. Поэтому культурный код нельзя ограничить словесным учением. Он существует также в приготовленном продукте, жесте заботы, устройстве одежды и ожидании того, как должен выглядеть участник общей жизни.

При этом носителем знания оказывается не царь и не официально названный учитель. Женщина, стоящая вне привычного образа верховного законодателя, делает возможным переход, от которого зависит дальнейшее действие героя. Её роль обнаруживает распределённость культурной способности. Тот, кто располагает военной силой или высоким титулом, может зависеть от объяснения человека с иным общественным положением. Однако литературное значение посредницы само по себе не устанавливает юридического равенства женщин в старовавилонском городе: это разные вопросы, требующие разных свидетельств.

После освоения обычая Энкиду становится защитником пастухов. Он обращает силу против львов, благодаря чему другие получают возможность отдыхать. Прежняя близость к миру животных не просто исчезает: связанная с ней сила находит новое назначение. Включение в человеческое общество изображено как перемена отношения между способностью и теми, кому она служит. Обычай передаёт не только удобство питания и одежды, но и место в разделении действий: один защищает, другие могут спать и продолжать хозяйство [43, Пенсильванская табличка, 102–114].

Такое превращение можно прочесть и с другой стороны. Новая общность принимает героя, поскольку его возможность становится для неё полезной. Из самого факта полезности ещё не следует полное признание его самостоятельности. Поэтому важно, что дальнейший Энкиду не изображён одним послушным орудием городского порядка. Он способен встретить царя как противник. Литературный ход усложняет прямую схему, в которой усвоение культуры всегда означает окончательное согласие со всеми притязаниями существующей власти.

В дошедшем тексте Энкиду преграждает Гильгамешу путь и не позволяет пройти через вход; затем герои борются. Описание помещает конфликт в городское пространство и делает силу царя оспоримой перед другими. Отдельные строки о предшествующих обстоятельствах повреждены и по-разному толковались, поэтому из них не следует восстанавливать всеобщий закон о царском праве на любую невесту. Для нашего рассуждения достаточно несомненной сцены препятствия и борьбы: пришедший в город человек способен остановить движение его могущественного правителя [43, Пенсильванская табличка, 198–224].

Порог здесь оказывается местом столкновения разных притязаний. Гильгамеш намерен пройти, Энкиду удерживает вход, а борьба затрагивает само сооружение. Общественная граница получает телесную форму: её нельзя пересечь одним утверждением высокого статуса. Это не документ о действительной процедуре ограничения царя. Но образ значим внутри сохраняемого городом эпоса: могущество правителя не представлено единственной силой, с которой читатель должен безусловно отождествить порядок. Рядом появляется иной человек, способный сделать царское действие спорным.

Сопоставление с позднейшим рассказом об утрате Энкиду придаёт этому мотиву дополнительную глубину, если не стирать различие редакций. Тот, кто сначала встречается как препятствие и соперник, становится незаменимым для жизни героя. Общность оказывается больше суммы одинаковых намерений: другой человек может быть важен именно тем, что не совпадает с волей сильнейшего. Это авторское прочтение отношений персонажей. Оно не превращает эпос в учение о равных правах, но помогает понять, почему культурная память способна хранить опыт зависимости могущественного человека от неподконтрольного ему другого.

Поход в кедровый лес: слава, совет и знание пути

Йельская табличка той же старовавилонской традиции переносит напряжение в подготовку похода против Хувавы, стража кедрового леса. В поздних формах его имя привычно передаётся как Хумбаба; ниже сохраняется имя выбранного свидетельства. Табличка дошла с большими пропусками, однако несколько разговоров и завершающих наставлений читаются достаточно ясно для ограниченного разбора. [43, Йельская табличка].

Энкиду знает путь и говорит о страшном противнике. Это знание придаёт его возражению особый вес: он судит не только по слуху о далёком чудовище. Гильгамеш, напротив, связывает действие с именем, которое будет установлено даже ценой собственной гибели. В таком обмене меняется предмет сравнения. Один участник обращает внимание на возможность вернуться живым, другой — на длительность памяти о поступке. Они могут понимать сообщаемые обстоятельства одинаково и всё же по-разному оценивать то, ради чего стоит принять риск [43, Йельская табличка, 103–115, 138–160].

Поэтому знание опасности не устраняет героического решения. Если человек ценит славу выше сохранения жизни, дополнительное напоминание о вероятной гибели способно усилить привлекательность предприятия: чем страшнее противник, тем значительнее возможное имя. Здесь культурный образ действует не как отдельный приказ, а как мера, по которой оцениваются обстоятельства. Материальное препятствие не исчезает, однако получает иной смысл. Эта связь помогает объяснить, почему одинаковая информация не гарантирует одинакового поступка даже внутри тесного товарищества.

С другой стороны, назвать желание славы культурным мотивом ещё не значит оправдать предприятие. Необходимо спросить, кто разделит его опасность и кому достанутся последствия. В центре героического рассказа стоят участники похода, но их действие направлено против стража, чьё место включено в божественный порядок леса. Такой противник не является просто пустым пространством, ожидающим освоения. Повествование сохраняет несовпадение человеческого притязания на имя и существующего устройства мира. Наша оценка не обязана сводить это несовпадение к готовому разрешению всякого завоевания.

Перед походом требуются мастера, изготовляющие оружие. Перечень больших орудий принадлежит эпическому масштабу; по нему нельзя рассчитывать обычное снаряжение исторического воина. Но композиционное значение сцены ясно: личная отвага нуждается в работе тех, кто останется за пределами главного подвига. Герой действует через предметы, созданные другими. Поэтому рассказ о выдающемся имени одновременно хранит след безымянной специализированной деятельности, без которой задуманное действие не могло бы начаться [43, Йельская табличка, 161–170].

Совет старших вводит ещё один вид участия. Они не предлагают герою считать одну силу достаточным основанием успеха. Их речь содержит предостережение и конкретное указание: Энкиду должен идти впереди, поскольку знает дорогу. Распределение мест в пути выводится из различия знания, а не только из величины царского достоинства. Высший по положению участник может нуждаться в том, чтобы следовать за другим. В этом небольшом наставлении обнаруживается условие действенного руководства: признать способность, которой сам руководитель не располагает [43, Йельская табличка, 245–256].

Противопоставлять совет героизму как простую трусость было бы неточно. Предостережение не обязательно означает отказ от действия. Оно способно изменить способ исполнения уже выбранного замысла: учесть дорогу, еду, воду и порядок движения. Так между безусловным согласием и полным запретом появляется третья возможность — ограничить самоуверенность посредством подготовки. Эта возможность важна для истории коллективного действия. Участники могут не разделять исходный порыв одинаково, но всё же помогать сделать предприятие менее зависимым от слепой уверенности.

Рядом с практическими наставлениями звучат пожелания помощи Шамаша и Лугальбанды. Забота о пути и обращение к божеству не составляют двух совершенно раздельных миров. Внутри речи они соединяются в ожидание благополучного исполнения. При этом просьба о поддержке не отменяет необходимости знать дорогу и приготовить воду. Чтение, которое оставило бы только молитву, превратило бы персонажей в пассивных ожидающих; чтение, которое оставило бы только расчёт, устранило бы тот смысл, в котором они сами переживают своё действие [43, Йельская табличка, 257–271].

Форма совета раскрывает также предел власти старших. Они могут убеждать и напутствовать, но выбранный текст не позволяет восстановить из их выступления точную конституцию Урука. Нельзя без других данных объявить собрание органом, имевшим юридическое право запретить любой царский поход. Литературное свидетельство устанавливает более ограниченную вещь: голос опытных участников признаётся необходимой частью рассказа о решении, а сила героя представляется недостаточной без чужого знания. Это содержательный образ общественной зависимости, даже когда формальные полномочия остаются неизвестными.

Пенсильванская и Йельская таблички показывают два разных перехода. В первой способность Энкиду получает общественное назначение через освоение обычая и защиту других, сохраняя возможность сопротивляться царю. Во второй царское стремление к имени нуждается в проводнике, совете и работе мастеров. Эти наблюдения не составляют единой доказанной цепи исторического возникновения государства. Они раскрывают способы, которыми литературная традиция мыслит участие: общность создаётся через неодинаковые способности, а превосходство одного человека не освобождает его от зависимости от остальных.

Поэтому библиотечное сохранение эпоса имеет значение, отличное от хранения царской похвалы. Вместе с выдающимся именем передаются сцены затруднения, возражения и необходимости слушать. Читатель может восхищаться героем и замечать предел его самодостаточности. Это не гарантирует, что каждый древний слушатель делал одинаковый нравственный вывод, но предоставляет материал для такого суждения. Культурная долговечность включает возможность повторно спрашивать, какой ценой создаётся слава и кого официальный рассказ о великом поступке способен оставить за пределами имени.

Память о начале и проблема Беросса

Царские списки, космогонические повествования и рассказы о потопе сохраняют представления о происхождении порядка. Их длительности и последовательности не следует без проверки переводить в современную хронологическую шкалу. Вопрос состоит прежде всего в том, какой смысл получает начало и как прошлое связывается с настоящим.

Беросс, писавший по-гречески в эллинистическую эпоху, представляет другой исторический уровень, чем старовавилонские памятники. Через него месопотамская учёность получала изложение для иной аудитории. Но его труд известен по позднейшей передаче фрагментов. Между предполагаемым исходным рассказом и дошедшим свидетельством стоят отбор, цитирование и интересы других авторов. Уверенное восстановление каждого намерения Беросса на такой основе невозможно.

В дошедшем через Александра Полигистора и «Хронику» Евсевия изложении смешение крови с землёй объясняет человеческий разум. При этом передача содержит неодинаковые эпизоды: в одном говорится об отсечении головы самим божеством, в другом Бел поручает отсечение одному из богов. Их нельзя без пояснения свести в единое учение о самоубийстве творца или заменить ими клинописный рассказ о Кингу [44, с. 15–17 по нумерации издания Шёне — Петермана].

Для нашего вопроса существенно, что в этой поздней передаче божественная составляющая человека связывается с разумностью. Она позволяет обсуждать происхождение способности понимать мир, но не устанавливает исходную редакцию всех месопотамских верований. «Энума элиш», «Атрахасис» и фрагмент Беросса оказываются сопоставимы по мотивам человеческого создания. Различные цели рассказов и история их передачи препятствуют превращению этих мотивов в один якобы дословно сохранённый кодекс.

Сходство рассказов о потопе или древнейших царях может быть предметом сравнительного исследования. Оно ещё не доказывает, что один автор сознательно искажал известный ему библейский текст. Для такого вывода потребовалось бы установить знакомство с определённой редакцией, характер зависимости и признаки намеренной полемики. Христианская оценка содержания не нуждается в приписывании древнему человеку недоказанного мотива.

Различие видно на конкретном примере. В переданном рассказе о Ксисутре перед потопом предписано скрыть письменные памятники в Сиппаре, а после спасения — извлечь их и вновь передать людям. Повествование связывает возобновление жизни с возвращением сохранённого знания. Отождествление Ксисутра с Ноем высказывает в своём сопоставлении Евсевий; это суждение передающего автора, которое необходимо отличать от процитированного им рассказа [44, с. 19–23]. Тем более нельзя считать упомянутые письменные памятники книгой Бытия: свидетельство не называет их так. Восстанавливается образ памяти, переживающей катастрофу, но не доказательство знакомства Беросса с определённой библейской редакцией.

Необходимо различать и древний источник с гипотезой исследователя. В первой главе «Фольклора в Ветхом Завете» Дж. Дж. Фрэзер сопоставляет два рассказа книги Бытия, связывая их с Яхвистом и Жреческим кодексом в рамках принятой им научной реконструкции. Речь идёт об источниках Пятикнижия, а не о двух сохранившихся вавилонских жреческих книгах. Даже принимая или оспаривая эту реконструкцию, нельзя использовать её как свидетельство знания Адама, Евы и грехопадения вавилонскими жрецами [45, часть I, глава 1].

Сравнение рассказов о начале требует задать вопрос к самому сходству. Мотив земли или глины может служить объяснению человеческой телесности; подобие материала ещё не означает совпадения назначения человека. Общий мотив также не сообщает направление заимствования. Историческая зависимость нуждается в датируемой связи текстов и сред передачи. Богословское понимание общей человеческой памяти может быть выражено как авторское убеждение, но превращать его без промежуточного доказательства в установленную историю конкретного документа было бы подменой предмета.

Богословское различение Творца и творения сохраняет здесь самостоятельное значение. Оно позволяет поставить вопрос о том, кому приписывается окончательное основание мира. Но историк должен отдельно выяснять, каким текстом выражено представление, когда оно засвидетельствовано и в какой среде передавалось. Сочетание этих вопросов позволяет сохранить авторскую перспективу без произвольного сокращения дистанции между эпохами.

Творение и вопрос о свободе

В книге Бытия человек соотнесён с Богом через образ и подобие; ему поручено действие в мире. Рассказ о создании из земного праха соединяет телесность с полученным от Бога дыханием жизни. Заповедь и возможность её нарушить вводят отношение ответственности [1, Быт. 1:26–28; 2:7, 15–17; 3:1–13]. В христианском прочтении, принятом в этой книге, человеческое достоинство поэтому не исчерпывается полезностью для существующего общественного порядка. Человек ответственен перед Творцом и способен оценивать собственное участие в этом порядке.

Сравнение с месопотамскими повествованиями нельзя свести к формуле «там труд, здесь свобода». В Бытии человек также призван возделывать и хранить сад, а в «Атрахасисе» он связан с божественным началом. Различие обнаруживается в отношении между участниками: в одном случае служба людей разрешает конфликт и освобождает богов от бремени, в другом человеческое назначение раскрывается через обращение Творца, дар и заповедь. Такое сопоставление касается содержания выбранных текстов; оно не даёт права заранее признать каждого человека одной традиции несвободным, а другой — нравственно совершенным.

Л. А. Тихомиров, развивая различение творения и рождения и цитируя А. С. Хомякова, связывает творение с возможностью свободного личного ответа, а эманацию — с необходимым возвращением части к своему источнику. Это религиозно-философское рассуждение позднейшего автора. В его тексте речь идёт об обосновании христианского понимания личности; оно не является записью размышлений вавилонянина о собственной участи [46, раздел «Богоискание и откровение»]. Поэтому данный аргумент следует использовать как критерий авторской оценки, а не как ещё одно древнее свидетельство.

В этой перспективе вопрос о происхождении становится вопросом об ответственности. Если человек признаёт себя только частью безлично необходимого процесса, основание личного ответа требует дополнительного объяснения. Но само присутствие рождения, родства или природной силы в мифе ещё не доказывает такого философского убеждения. Переход от образа к выводу о строгом детерминизме должен быть обоснован. Разобранный мифический конфликт, напротив, предполагает действия участников, несовпадение их намерений и изменение первоначального положения. Наш анализ должен учитывать эти особенности, даже когда его богословская оценка остаётся критической.

Сильное возражение против религиозного объяснения общественного порядка состоит в том, что одни и те же рассказы могут передаваться при различных способах хозяйствования и власти. Это возражение справедливо против прямого вывода учреждения из мифа. Оно не уничтожает значения представления о человеке: сохранённый образ способен оправдывать обязанность, придавать смысл служению или становиться предметом нового истолкования. Какой из этих путей осуществится, зависит от носителей традиции, их положения и действий. Объясняющая сила культурного кода проявляется в этих связях, а не в обещании заранее вычислить всю историю по одному сюжету о начале.

Отсюда следует и предел суждения о «самоубийственной цивилизации», будто обречённой характером мифа о создании человека. Гибель божества в повествовании сама по себе не устанавливает причины гибели города или державы. Такой вывод потребовал бы показать, как определённое понимание превращалось в решения, какие противоречия эти решения создавали и почему возможное исправление не состоялось. Сохраняя христианскую критику обожествления силы, мы оставляем открытыми человеческий ответ и изменение исторического пути. Именно поэтому дальнейший вопрос о передаче вавилонского наследия касается не неизменной судьбы, а выбора и преобразования полученного содержания.

Передача через границы

Культурная передача требует конкретного канала. Им могут быть переселение специалиста, перевод, двуязычная среда, торговая связь или включение территории в другую державу. Каждый такой канал имеет собственную историческую проверку. Если установлен только сходный образ, следует говорить о сопоставимости; если обнаружены носители и последовательность заимствования — о вероятной или подтверждённой передаче.

Такой канал можно увидеть в Амарне, в Египте XIV века до н. э. Вместе с дипломатическими письмами там найдены слоговые и лексические упражнения и литературные тексты на аккадском языке. Шломо Изреэль исследовал этот материал как корпус писцового обучения [47, введение]. Перед нами не просто похожие египетские и месопотамские образы. Налицо письменные памятники, язык межгосударственного общения и среда, в которой этому языку учились. Политическая потребность в переписке создавала спрос на навык, а подготовка писца вводила его в круг текстов, который не исчерпывался дипломатической формулой.

Особенно показателен амарнский экземпляр рассказа об Адапе, EA 356. На его поверхности нанесены цветные точки, преимущественно красные. Изреэль связывает это членение с египетской практикой разметки литературного текста. При этом он не считает установленным, была ли сама табличка привезена извне или изготовлена по привезённому образцу [47, EA 356, комментарий]. Доступность рассказа в Египте и его обработка в иной писцовой среде подтверждаются материалом; маршрут отдельной вещи и биография её изготовителя остаются неясными. Это различие не обессмысливает установленную связь, а задаёт её точный масштаб.

Нельзя, однако, заключать, что читавший аккадский рассказ египетский писец тем самым принял весь религиозный порядок Вавилонии. Изучение языка, работа с повествованием и принятие вероучения — разные действия. С другой стороны, литературный текст несёт образы человека и богов, поэтому передача навыка не обязана быть совершенно нейтральной к смыслу. Нас интересует именно пространство выбора: что новый читатель усвоил, как разметил и объяснил, что применил в своей деятельности. Для доказательства изменения его убеждений потребовались бы дополнительные свидетельства. Амарнский материал надёжно устанавливает более ограниченное обстоятельство — переход письменной учёности в другую институциональную и языковую среду.

Особое положение подчинённого Вавилона показывает, что политическая периферия могла сохранять культурный авторитет. Новая власть нуждалась в существовавших навыках управления, в местных специалистах и признанных формах представления законности. Поэтому завоевание могло не только разрушать традицию, но и создавать для отдельных её носителей новые возможности. Это не отменяло насилия и не делало все последствия завоевания благоприятными.

Преемственность при этом была избирательной. Победитель мог поддержать святилище, полезное для легитимации, и одновременно ограничить политическую самостоятельность города. Специалист мог сохранить профессию, изменив адресата своей работы. Переданный текст мог получить новую рамку прочтения. Во всех этих случаях продолжается некоторый элемент традиции, но не вся прежняя конфигурация общества.

Границы генеалогии

Гностицизм поздней Античности, средневековая еврейская каббала и месопотамские практики знания относятся к разным историческим контекстам. Их нельзя объединять под названием одной вавилонской доктрины. Сам факт существования позднейших еврейских центров учёности в Месопотамии также не превращает их в продолжение жречества древнего Вавилона.

Сравнивать эти явления можно по отдельным вопросам: отношение к тайне, иерархии знания, символическим толкованиям текста. Но типологическое сходство не устанавливает происхождения. Даже повторение числового образа не заменяет цепочки свидетельств. Если такой цепочки нет, исследователь обязан сохранить вопрос открытым, а не достраивать её общим представлением о скрытом единстве язычества.

Трудность не исчезает, когда вместо одного сходства появляется рассказ о путешествии. В «О пифагорейской жизни» Ямвлих сообщает, что Пифагор оказался в Вавилоне после пленения войском Камбиса и двенадцать лет учился у магов [48, глава IV, § 19]. Это определённое позднеантичное свидетельство о предполагаемом канале, а не непосредственный отчёт современника Пифагора. Исследование Доминика О’Миры рассматривает сочинение Ямвлиха как текст с собственной философской задачей и неоднородными источниками [49]. Поэтому сообщение необходимо проверять, не объявляя его ни автоматически достоверным, ни опровергнутым только из-за позднего происхождения.

Даже подтверждение путешествия само по себе не доказало бы передачу каждого учения, позднее приписанного Пифагору. Нужно установить, чему он мог научиться, какой текст или приём сопоставляется и какие изменения отделяют их от последующего изложения. Тем более такое сообщение не создаёт цепи от вавилонского счёта к средневековой каббале. Вопрос о превращении числа из средства проверки в образ тайной власти над миром остаётся содержательным вопросом книги. Но отвечать на него следует через определённые способы использования числа: решение задачи предъявляет проверяемую операцию; символическое толкование должно отдельно обосновать приписываемую числу связь с устройством мира. Общий числовой язык не делает эти обоснования взаимозаменяемыми.

Христианская критика попытки овладеть духовной реальностью при помощи техники может быть сформулирована без этой ложной генеалогии. Предмет оценки — отношение человека к истине, свободе и власти над другим. Когда речь идёт об исторической группе, оценка должна опираться на определённые тексты и практики. Она не может автоматически переноситься на всё население города, государства или позднейшей религиозной общины.

Внутреннее разнообразие Вавилонии также ограничивает представление о всеобщей эзотерической организации. Правовая запись, школьное упражнение и храмовое толкование могли принадлежать разным специалистам и служить различным задачам. Их связывали язык, учреждения и профессиональная память, но не обязательно единая тайная программа.

Культурная долговечность

Вавилонский материал позволяет различить культурное ядро и условия его передачи. Представления о должном порядке сохраняют общественную силу, пока существуют люди, способные их понять, передать и применить. Если исчезает обучение, текст может сохраниться как вещь и перестать действовать как знание. Обученные носители и востребованность навыка поддерживают традицию при смене династии и государственного устройства, хотя её применение меняется.

Этим объясняется часть расхождения между политической судьбой Вавилона и длительностью его влияния. Нельзя сделать отсюда вывод о всемирном господстве одной доктрины. Можно установить более строгий результат: культурная преемственность проходит через учреждения, профессиональные сообщества и изменяющиеся способы применения знания. Следующая часть рассматривает державу, которая должна была управлять пространством уже существовавших традиций и потому по-новому связала общий центр с местным многообразием.

Часть II. Персия

3. Персия: власть над многообразием

Держава и её исторические границы

Ахеменидская держава ставит перед исследованием вопрос, который не решается перечислением побед. Как власть могла оставаться действенной на огромном пространстве, населённом людьми с разными языками, культами и формами хозяйства? Военная сила обеспечивала возможность подчинения, но длительное управление требовало связи между распоряжением и местным исполнением.

Название «Мидо-Персидская империя» сохраняет значение в традиции истолкования книги Даниила. При историческом изложении следует различать Мидию и государство Ахеменидов. Их отношения составляют часть истории возвышения Кира II, но не дают основания считать все последующие иранские державы одним непрерывным государством. Парфянское и Сасанидское царства возникли позднее и имели собственное устройство.

Кир подчинил Мидию, разгромил Лидийское царство и в 539 году до н. э. завоевал Вавилон. Его преемник Камбиз II покорил Египет в 525 году до н. э. При Дарии I имперское управление получило дальнейшее развитие. Эти события обозначают масштаб изменения политической карты, но ещё не объясняют, как завоёванные территории включались в устойчивые отношения с царской властью [50].

Ассирийская держава была разгромлена до образования ахеменидской имперской системы, в борьбе, где участвовали Вавилония и Мидия. Поэтому нельзя описывать её падение как поражение в войне с армией Кира. Такая ошибка важна не только для хронологии: она создаёт ложную схему прямой передачи одной всемирной власти следующей и скрывает действительное множество участников.

Войско и присвоение возможностей противника

Вопрос об армии следует начинать с того, что именно превращало победу в приобретение власти. Вавилонская хроника относит поражение Астиага к шестому году Набонида, около 550 года до н. э. Она сообщает о выступлении войска против собственного царя, передаче пленённого Астиага Киру и вывозе ценностей из Экбатан. В этом кратком свидетельстве соединены военный конфликт, разрыв верности и переход ресурсов. Оно не объясняет всех причин мятежа и не позволяет приписать одинаковые намерения каждому воину [26, II.1–4].

Тем не менее здесь обнаруживается существенная причинная связь. Победителю не обязательно уничтожать все силы противника: отделение людей от прежнего правителя способно изменить соотношение сил быстрее, чем последовательное завоевание каждого поселения. Переход сокровищ даёт средства для дальнейших действий, но не гарантирует, что вчерашние противники станут надёжными исполнителями. Следовательно, расширение власти содержит две разные задачи: воспользоваться распадом чужого подчинения и построить собственное. Их нельзя считать одним событием, завершившимся в момент пленения царя.

Военная организация Ахеменидов также не была раз и навсегда созданным механизмом. Геродот, описывая поход Ксеркса в 480 году до н. э., различает отборное персидское соединение, называемое им «бессмертными», другие пешие отряды, конницу и морские силы. Его десять тысяч «бессмертных» относятся к этому описанию, а не служат прямым свидетельством о личной гвардии Кира. Распределение командования и комплектование отрядов, известные для одного царствования, нельзя без дополнительного основания переносить на всё предшествующее столетие [51, VII.81–84, 89–97].

Значение конницы состояло в расширении возможностей движения и боя, однако из этого не следует её безусловное превосходство над любым противником на любой местности. Более содержателен вопрос о сочетании разных навыков. В рассказе Геродота финикийские корабли и местные морские контингенты включены в силы царя, сохраняя собственных руководителей ниже высшего командования [51, VII.89–97]. Военная мощь здесь зависит от способности подчинить общему решению возможности, которыми центр сам по себе не располагает. Политическая связь делает чужой навык доступным; разрыв этой связи способен лишить власть части её силы, даже если техника и люди физически сохранились.

Такое устройство помогает понять, почему военная победа нуждалась в продолжении средствами управления. Людей требовалось удержать в службе, имущество — превратить из разовой добычи в доступный ресурс, а приказ — довести до исполнителя. Это объяснение не предполагает, будто любой завоеватель сознательно проектировал всю будущую систему. Последующие решения могли отвечать на затруднения, возникшие из самого расширения. Возвышение державы нельзя вывести только из «воинственного характера» народа: необходимо видеть, какие связи позволяли использовать воинское умение и почему эти связи иногда разрушались.

Лидия и ненадёжность переданного полномочия

После падения Лидийского царства задача Кира не исчерпывалась устранением Креза. По Геродоту, оставляя Сарды, он доверил персу Табалу удержание города, а лидийцу Пактию — золото Креза и лидийцев. Но Пактий использовал находившиеся у него средства для найма воинов и привлечения жителей побережья; Табал оказался осаждённым в крепости. Ответом стала отправка войска под началом мидянина Мазара. Рассказ принадлежит греческому историку V века до н. э., а не сохранившемуся распоряжению Кира, поэтому речи участников нельзя принимать за протокол совещания [51, I.153–157].

В пределах этого свидетельства виден конкретный механизм кризиса. Передача местному человеку доступа к ценностям облегчала распоряжение завоёванным богатством, но давала ему средство самостоятельной мобилизации. Назначение царского представителя само по себе не лишало посредника связей и инициативы. Уход главных сил обнаружил различие между формальным подчинением и действительной возможностью исполнить приказ. Центр получил известие о нарушении порядка, изменил решение и направил другого исполнителя с войском. Перед нами обратная связь, действующая через сообщение, оценку угрозы и принудительное вмешательство, а не через автоматическую исправность учреждения.

Геродот связывает развязку также с советом Креза изменить образ жизни лидийцев. Этот мотив нельзя использовать как установленное доказательство мгновенного преобразования целого общества царским повелением. Для нашего рассуждения достаточно более узкого вывода: сохранённый после завоевания доступ к богатству и местным связям мог обслужить как новую власть, так и сопротивление ей. Поэтому последующая устойчивость требовала заново решать вопрос о людях, которым доверены полномочия. Наказание мятежника отвечало на непосредственную угрозу; оно ещё не устраняло зависимость царя от посредничества.

Кир в вавилонском языке законности

Вавилонский случай показывает другую последовательность. В 539 году до н. э. сражение у Описа предшествовало вступлению персидских сил в столицу. Хроника сообщает о входе войска под начальством Угбару без боя, затем — о более позднем прибытии самого Кира. Между этими событиями она отмечает охрану храмового пространства без прекращения обрядов; далее говорится о назначении местных начальников Губару [26, III.12–20]. Отсутствие боя при вступлении в город нельзя превращать в утверждение о бескровности всего завоевания.

Здесь важно различить четыре действия: поражение прежней военной силы, занятие политического центра, сохранение повторяемых местных служб и установление новой цепи распоряжений. Для жителей и служителей храма перемена верховного правителя не обязательно означала одновременную отмену привычного календаря и всех должностей. Для завоевателя продолжение местной жизни означало, что город не приходится создавать заново после захвата. Последнее — вывод из сочетания названных действий, а не переданная хроникой формулировка намерений Кира. Сохранение порядка могло быть политически выгодно и при неравном положении победителя и побеждённых.

Не следует включать в эту последовательность Дария I как назначенного Киром правителя Вавилона. Дарий I вступил на престол в 522 году до н. э.; названный в книге Даниила Дарий Мидянин не может быть просто заменён этим историческим лицом. Предложенные отождествления библейского персонажа относятся к отдельной дискуссии. Христианское прочтение суда над Вавилоном сохраняет свой предмет, но не даёт основания переставлять царствования или приписывать хронике отсутствующее в ней назначение [52, I.27–61], [53].

Цилиндр Кира сообщает о завоевании Вавилона в форме, обращённой к местной религиозной и политической традиции. Новый правитель представлен через покровительство Мардука, восстановление должного порядка и осуждение прежнего царя. Поэтому документ нельзя читать как беспристрастный отчёт победителя о собственных достоинствах. Он показывает, какими средствами победитель стремился сделать свою власть понятной и приемлемой [27].

Особенно существенно, что чужая династия говорит на языке местной законности. Для политического подчинения не потребовалось немедленно уничтожить религиозный словарь побеждённого города. Напротив, его использование давало новой власти опору. Здесь культурный центр не просто уступает место военному: его авторитет становится ресурсом построения новой имперской связи.

Восстановление святилищ и возвращение культовых изображений в изложении цилиндра входят в царскую программу. Это позволяет говорить о стратегии согласования с местными традициями, но не о современной свободе совести и всеобщем равенстве прав. Документ принадлежит древнему жанру провозглашения благодеяний правителя. Его историческое значение не уменьшается от отказа считать его универсальной хартией прав человека.

Не следует впадать и в противоположную крайность, объявляя любое согласование одной лишь маскировкой насилия. Сохранение учреждения могло иметь действительные последствия для его служителей и населения. Но распределение выгод оставалось неравным. Новая власть могла облегчать положение одних групп и укреплять зависимость других. Поэтому вопрос о результатах политики должен задаваться отдельно от вопроса о её публичном обосновании.

Местный советник и решение завоевателя

После завоевания Египта Камбизом II в 525 году до н. э. взаимодействие с местной традицией не прекратилось. В надписи на своей статуе египетский сановник Уджахорреснет рассказывает, как объяснил новому царю значение Саиса и храма Нейт, обратился к нему по поводу поселившихся в святилище людей и добился распоряжения освободить и очистить храмовое пространство. В его изложении восстановление обрядов связано с царским приказом, которому предшествует инициатива местного знатока [54, §§ 1–4].

Это свидетельство важно своей направленностью. Уджахорреснет представляет собственную службу чужому царю как действие на пользу местному святилищу и одновременно подчёркивает ценность своей осведомлённости для властителя. Надпись не является опросом египтян об оккупации и не оправдывает все действия Камбиза. Но она не позволяет свести его отношения с Египтом к одному непрерывному террору. Власть могла прибегать к принуждению и в то же время принимать решения, предложенные представителем местной среды; в разных местах результаты этого взаимодействия могли быть неодинаковыми.

В данном случае движение влияния направлено не только сверху вниз. Местное знание определяет, какой поступок будет понят как восстановление должного порядка; доступ советника к правителю позволяет превратить это знание в распоряжение. Затем распоряжение меняет условия деятельности учреждения, которое хранит соответствующую традицию. Так культурный авторитет получает практическое действие через конкретного человека и возможность обращения к царю. Вместе с тем доступ одного сановника не равнозначен праву всякого подданного на защиту. Способность добиться исключения показывает и действенность посредничества, и его социальную ограниченность.

Сатрап и местные посредники

Сатрапальная организация соединяла верховенство царя с территориальным управлением. Однако слово «сатрапия» не обозначает повсюду одинаковый административный модуль. Состав областей, местные формы власти и возможности должностных лиц различались. Исторически содержательна не абстрактная сетка губерний, а способы связывания царского двора с конкретными территориями.

Местные правители, храмовые учреждения и состоятельные семьи могли выступать посредниками. Они знали язык, нормы и хозяйственные условия своей области; царская власть обладала военной поддержкой, правом назначения и возможностью перераспределять привилегии. Их отношения строились на несовпадающих интересах. Посредник делал управление возможным, но одновременно приобретал способность задерживать, изменять или присваивать часть распоряжений.

Именно здесь обнаруживается внутренняя трудность имперского многообразия. Полное устранение местной самостоятельности повышало издержки прямого контроля. Чрезмерная опора на посредников усиливала их собственное положение. Поэтому связность поддерживалась повторяющимся согласованием полномочий, обязательств и доверия, а при конфликте — угрозой наказания. Гибкость и принуждение могли быть элементами одного порядка.

Не следует представлять разделение гражданских, военных и финансовых функций как повсеместно действовавшую современную систему независимых ведомств. Наличие разных должностей или каналов контроля ещё не доказывает одинакового распределения компетенций во всех областях. Для модели достаточно установить саму проблему: центр нуждался в информации о действиях людей, на которых опирался.

Различие периодов здесь принципиально. Начальники в Вавилоне появляются уже в сообщении о приходе Кира; при Дарии управление действует в условиях державы, прошедшей через борьбу за престол и региональные восстания. Поэтому его организационную деятельность следует понимать как продолжение и перестройку сложившихся связей, а не как создание всех областных учреждений одним первоначальным указом. Перечень подвластных стран в царской надписи также не тождествен реестру одинаково устроенных сатрапий. Для каждого вывода об устройстве нужны собственные место, время и свидетельство.

Связь военного и гражданского начала нельзя разрывать отвлечённой схемой. В лидийском эпизоде сохранённый царский представитель нуждается во внешнем военном вмешательстве; в Вавилоне занятие города соседствует с назначением начальников и продолжением культа. Эти случаи показывают способы соединения действий, но не устанавливают общего для всех областей распределения должностей. Долговременное управление возникало там, где после ухода главной армии сохранялась способность получать сведения, обеспечивать исполнение и при необходимости менять людей, через которых действовал центр.

Культурный код власти проявлялся не только в царском титуле, но и в представлении о должной службе. Обязательство должно было сохранять силу на расстоянии, где царя никто не видел. Печать, письменное распоряжение, признанный статус должностного лица и страх санкции связывали личную волю правителя с повторяемой процедурой. В этом отношении империя была также организацией доверия к знакам власти.

Элефантина: разрушенный храм и путь прошения

Устройство империи становится особенно заметным там, где её представители действуют несогласованно. Таким свидетельством служит арамейское прошение Иедании и жрецов иудейской общины Элефантины к Багохи, персидскому правителю Иудеи. Оно датировано семнадцатым годом Дария II, то есть 407 годом до н. э., и рассказывает о разрушении храма тремя годами ранее. Здесь перед нами не царская программа терпимости и не внешний рассказ о характере персов, а попытка пострадавшей группы добиться определённого решения. Прошение заинтересованно, однако именно поэтому подробно показывает, к кому обращаются, какие доводы считают действенными и каким должно быть действие адресата [55, № 30].

Авторы помещают начало бедствия в период отсутствия Аршама, отправившегося к царю. По их рассказу, жрецы египетского Хнума договорились с местным должностным лицом Видрангом об уничтожении святилища. Видранг письменно обратился к своему сыну, командиру гарнизона в Сиене, после чего вооружённые люди пришли на Элефантину. Последовательность имеет самостоятельное значение: местная вражда получила возможность действовать через распоряжение и военную силу. Не требуется предполагать, что исполнители руководствовались одной религиозной доктриной. Для разрушения оказалось достаточно соединения заинтересованной группы, административного посредника и вооружённого отряда.

Письмо перечисляет каменные части здания, ворота, бронзовые детали, кедровую кровлю, золотые и серебряные сосуды. Некоторые вещи уничтожены, другие присвоены. Такое различение не позволяет видеть в произошедшем исключительно символическое устранение чужого культа: авторы предъявляют также материальный ущерб и захват имущества. В то же время перечень не является нейтральной строительной описью. Он делает утрату представимой для удалённого покровителя, которому нужно показать и тяжесть насилия, и значительность существовавшего святилища. Прочность материала, ценность утвари и длительность культовой жизни соединяются в аргумент о неправомерности разрушения [55, № 30].

Особое место занимает рассказ о прошлом. По словам просителей, храм существовал ещё при египетских царях, а Камбис, завоевав Египет, не повредил его. Отсюда выводится притязание на продолжение признанного положения: местное распоряжение перечеркнуло то, чего не отменил сам завоеватель. Это характерный способ обращения к имперскому порядку. Просители не требуют общего преобразования отношений между народами и культами; они стремятся восстановить определённое прежнее состояние. Давность становится доводом против самовольного нововведения, а память о царской власти используется против поступка её местных носителей.

Однако содержащуюся в том же письме фразу о разрушении всех египетских храмов при Камбисе нельзя превращать в установленное описание его политики. Она входит в заинтересованное противопоставление: другим святилищам было причинено зло, тогда как наше уцелело. Для текущего анализа достаточно более узкого наблюдения — авторы считали рассказ о прежней неприкосновенности своего храма убедительным доводом. Истинность каждого сообщения о завоевании требует отдельной проверки. Различение этих уровней сохраняет ценность прошения, не возлагая на него обязанность представлять всю историю Египта.

Столь же осторожного чтения требует сообщение о возмездии виновникам. Авторы описывают гибель противников и утрату ими богатства как осуществившийся ответ на молитву. Это свидетельство того, как община истолковывает пережитое, но оно не равнозначно протоколу разбирательства с перечислением обвинений и судебных решений. Более того, даже заявленное наказание виновных не решает главной задачи письма: храм всё ещё нельзя восстановить. Возмездие, возвращение имущества, разрешение строительства и возобновление богослужения — разные результаты. Удовлетворение одним из них не означает достижения остальных.

Промежуток между разрушением и прошением также наполнен содержанием. Иедания и его товарищи сообщают о трауре, посте, отказе от вина и умащения, о прекращении приношений. В бедствии участвуют жёны и дети, а не только группа жрецов, потерявшая должность. Временное прекращение обряда превращается в длительное состояние общины. Поэтому разрушение здания затрагивает культурное воспроизводство: место, вещи, действия и календарное повторение оказываются связанными. Нельзя просто вынести веру за пределы материального ущерба и считать, что община сохранила всё существенное, поскольку продолжала помнить своего Бога.

Адресат письма находится в Иудее, тогда как разрушенный храм расположен в Египте. Просители рассчитывают не на непосредственную команду местному исполнителю от его собственного начальника, а на помощь влиятельного посредника. Они просят Багохи написать своим доброжелателям и друзьям в Египте. Наряду с должностной иерархией видна сеть отношений, пересекающая территории управления. Чтобы понять её действие, недостаточно нарисовать вертикаль от царя к сатрапу и далее к гарнизону. Решение может потребовать обращения к человеку, который не занимает ближайшую ступень этой вертикали, но способен сделать просьбу услышанной [55, № 30].

Предыдущее обращение, согласно прошению, было направлено также первосвященнику Иоханану и другим лицам в Иерусалиме; ответа авторы не получили. О причинах молчания письмо надёжного знания не даёт. Нельзя уверенно выбирать между несогласием, осторожностью, отсутствием влияния или нарушением доставки. Зато можно установить предел предполагаемой солидарности: религиозная близость сама по себе не обеспечила действующей помощи. Наличие возможного центра признания и наличие механизма защиты периферийной общины не совпадают. Историк должен удерживать этот разрыв, а не заполнять его ожидаемой картиной единства.

Параллельно просители сообщают об обращении к Делайе и Шелемии, сыновьям Санбаллата, правителя Самарии. Несколько адресов означают, что действие не замыкается на единственном канале. Но из этого ещё не следует существование установленной системы апелляционных инстанций, через которые дело обязательно проходило по правилам. В письме наблюдается поиск поддержки. Для участников различие между формальным полномочием, личным влиянием и религиозным авторитетом могло быть практически важным, даже когда все три основания соединялись в одном прошении. Их следует различать и в исследовательском описании.

Будущая помощь получает религиозное выражение: община обещает молиться за благодетеля и совершать приношения от его имени. Это не позволяет автоматически объявить просьбу покупкой решения. Письмо связывает восстановление святилища с благом того, кто содействует ему, и выражает взаимность в доступном авторам языке. Благополучие покровителя, положение перед царём и молитва местной общины включаются в одну картину должного отношения. Имперская связь поддерживается здесь без требования, чтобы все её участники разделяли одинаковую форму богопочитания.

Краткая памятная запись, изданная Коули под № 32, показывает другую сторону того же дела. В ней передаются слова Багохи и Делайи, которые надлежит сообщить Аршаму: святилище следует восстановить на прежнем месте, а на алтаре могут совершаться хлебное приношение и воскурение. Запись возвращает вопрос к властителю Египта через посредников. Она отличается от прошения по жанру и объёму: вместо пространного обоснования утраты перед нами формула требуемого сообщения. Прохождение просьбы через сеть связей делает её более пригодной для исполнения, но ещё не заменяет само исполнение [55, № 32].

Сопоставление двух документов требует внимания и к тому, что в них перечислено по-разному. Прошение говорит о нескольких видах приношений, включая жертвы; памятная запись прямо называет хлебное приношение и воскурение. Отсутствие упоминания животных жертв заметно, однако само по себе ещё не составляет формулировку всеобщего запрета. Нельзя без дополнительного свидетельства превращать сокращённый текст поручения в полное соглашение о будущей культовой практике. Точно так же слова о восстановлении на прежнем месте не доказывают, что сразу были возвращены все сосуды, постройки и прежние права.

В конце прошения авторы подчёркивают, что Аршам не знал о случившемся. Это утверждение помогает сохранить возможность благоприятного решения: высшая власть отделяется от действий местных виновников. Оно может соответствовать действительности, но одновременно выполняет понятную функцию в обращении. Просители не объявляют весь имперский порядок враждебным. Они предлагают ему исправить нарушение, произведённое людьми внутри него. Для анализа это более точное описание, чем общая формула о столкновении терпимой державы с нетерпимым обществом или, наоборот, единой репрессивной власти с бесправной общиной.

Элефантинское дело раскрывает несколько независимых условий устойчивости. Многообразие культов может сохраняться без надёжной защиты каждого святилища. Письменный приказ способен организовать разрушение так же, как письмо влиятельного покровителя — помочь восстановлению. Наказание виновника не возвращает автоматически утраченного порядка, а разрешение не доказывает завершённого строительства. Этот случай связывает культурное ядро с устройством общества через конкретные действия: кто имеет доступ к вооружённой силе, кто может обратиться к удалённому посреднику и кто способен добиться исполнения. Именно эти отношения объясняют уязвимость общины внутри сохраняющейся империи.

Дорога, документ и снабжение

Дороги и станции важны не только как техническое достижение. Они уменьшали время передачи приказа, позволяли перемещать должностных лиц и поддерживать связь между удалёнными центрами. Но наличие пути ещё не создаёт единого рынка и не устраняет местных препятствий. Необходимы безопасность, снабжение и признание права пользоваться соответствующими ресурсами.

Персепольские фортификационные таблички дают возможность увидеть такой механизм в действии. В них зафиксированы движение продуктов, выдачи и обеспечение определённых категорий получателей. Проезжающие предъявляли запечатанные документы, определявшие право на снабжение; учёт связывал выдавшего продукт с получателем и административным центром. Это свидетельство организации, а не только идеологии империи [56].

В таком порядке важна цепочка действий. Полномочие должно быть выражено в документе; местный распорядитель должен признать его; продукт должен оказаться в распоряжении станции; выдача должна оставить проверяемый след. Сбой любого звена ограничивает действие центра. Поэтому имперскую способность следует измерять не одним территориальным размахом, но надёжностью повторения подобных операций.

Архив относится к определённой области и времени, а не ко всей империи сразу. Он не позволяет назвать всех зависимых работников одинаково свободными или одинаково порабощёнными. Натуральная выдача может входить в разные отношения труда и содержания. Для определения статуса человека нужны дополнительные признаки: право ухода, характер повинности, семейное положение и способы распоряжения результатом труда.

Само наличие административной записи также не означает, что система была бесперебойной. Но оно опровергает представление об империи, державшейся исключительно на мгновенном военном устрашении и вовсе не имевшей экономических связей. Военная сила обеспечивалась хозяйственными и информационными процедурами, без которых её длительное применение было бы невозможно.

Рассмотрим, что именно позволяет утверждать отдельная запись. В PF 1321, датированной вторым месяцем 28-го года Дария I, то есть 494 годом до н. э., Хатурдада снабжает мукой четырёх быстрых гонцов, направляющихся в Сарды: всего 6 QA, по 1½ каждому. QA — обозначение древней меры вместимости. Упомянут царский запечатанный документ [56, PF 1321, с. 374]. Место выдачи в тексте не названо; находка таблички в Персеполе не означает, что операция произошла именно там. Название далёкого пункта назначения также не превращает запись в отчёт обо всём пути.

Смысл этого случая состоит в соединении полномочия с расходом. Путник предъявляет основание своего требования, а местный распорядитель относит продукт к определённой группе получателей. Названный размер выдачи позволяет отличить исполнение поручения от неограниченного права брать продовольствие. Вместе с тем запись о выдаче не сообщает ни времени прибытия гонцов, ни содержания доставленного сообщения. Мы видим учтённую операцию, поддерживающую связь, но ещё не измеряем скорость и надёжность всей коммуникации. Даже точность сложения долей удостоверяет лишь согласованность данной записи, а не отсутствие потерь во всей системе.

Другой тип свидетельства даёт PF 1796. В пятом месяце 21-го года Дария I, в 501 году до н. э., доставлен документ с распоряжением Парнаки Харбамиссе: выдать Баддумаке из Радумы 440 BAR зерна из запаса в Зикаране для царских хранилищ. BAR также обозначает меру вместимости; перевод в современные единицы для этого сопоставления не требуется. Указаны писец Саксабануш и Рибая, от которого он получил сообщение [56, PF 1796, с. 490]. Здесь засвидетельствована доставка распоряжения, а не завершённая доставка всего зерна. Заменить одну другой значило бы заранее приписать аппарату тот результат, который требуется проверить.

В этом документе ресурс уже находится в названном месте. Поэтому он позволяет рассмотреть перераспределение запаса, но не устанавливает, кем и на каком основании было первоначально собрано зерно. Урожай собственного хозяйства, обязательная поставка и приобретение создают разные отношения с производителями; выбирать между ними по одной формуле выдачи нельзя. Цепь распоряжения тоже имеет несколько участников: один определяет назначение продукта, другой отвечает за местное исполнение, третий должен получить его и использовать в оговорённом порядке. Писец оставляет след передачи сообщения. Само различение этих действий необходимо, чтобы не приписывать одному «сатрапу» все операции от земледельческого труда до доставки в хранилище.

Чем больше таких звеньев, тем дальше может действовать власть, но тем больше ей требуется согласования. Нужно сопоставить право на получение с наличным запасом, направить требование нужному лицу, сохранить запись и объяснить расхождение, если оно обнаружится. Это логическое следствие описанного распределения обязанностей, а не найденная в табличке ведомость накладных расходов. Документ не даёт стоимости работы писцов, перевозки или хранения. Поэтому допустимо говорить о средствах координации и связанных с ними задачах, но нельзя вычислять экономию или объявлять эту организацию дешевле любой местной альтернативы.

Сходный вопрос можно поставить к арамейскому письму Аршамы, известному также под греческой формой имени Арсам, сатрапа Египта в позднем V веке до н. э. В открытом письме A6.9 он разрешает снабжать направляющегося в Египет Нахтхора и его спутников за счёт своего владения. Адресаты названы по местам службы, в том числе Арбелам и Дамаску; определены суточные выдачи, а дополнительные дни задержки в одном месте не дают права на новые порции [57, A6.9, строки 1–6]. Точной даты в самом письме нет. Оно относится к иному времени и кругу отношений, чем рассмотренные персепольские таблички; начальный пункт путешествия не следует домысливать как прямо указанную отправную станцию.

Условия содержания в самом A6.9 неодинаковы. Нахтхору назначены две меры белой муки и три меры муки иного, обозначенного в переводе как низшее, качества, а его слугам — по одной мере муки; для него предусмотрены также вино или пиво [57, A6.9, строки 3–4]. Это различие установленных выдач, а не вычисленная нами разница в уровне жизни. Тем не менее оно показывает, что процедура могла одновременно упорядочивать снабжение и воспроизводить старшинство участников. Одинаковая форма документа не означала равного права на продукт. Из этих норм нельзя вывести полное потребление каждого человека, но распределение разрешённого обеспечения уже выражает иерархию.

Письмо делает право на содержание переносимым: распоряжение адресовано людям, находящимся в разных местах, и сопровождает перемещение получателя. Одновременно оно ограничивает расход. Для путешественника это возможность продолжать путь, не договариваясь всякий раз заново об основании своего требования; для снабжающей стороны — указание, кому и в каких пределах надлежит выдавать продукты. Запрет оплачивать лишние дни показывает, что разрешение не было безусловным. Однако мотив этого ограничения — борьба со злоупотреблением, стремление ускорить движение или иная причина — прямо не объяснён. Его нельзя превратить и в доказательство того, что получатели никогда не испытывали нужды: вынужденная задержка и разрешённое содержание могли не совпасть.

Особенно важно указание на владение Аршамы. В исследовании обсуждаются разные отношения между его хозяйством и провинциальным управлением; само письмо не устанавливает общегосударственную систему возмещения расходов частным владельцам [58, с. 11–14]. Поэтому оно не служит готовым описанием единой «почты» для всех подданных. Перед нами обеспечение конкретной поездки лицом, которое соединяло высокую должность с собственными хозяйственными интересами. Сравнение с PF 1321 выявляет сходную задачу — превратить распоряжение в местное снабжение, — но не доказывает полного совпадения учреждений или неизменности их устройства за несколько поколений.

Различаются и следы исполнения. В персепольской записи отражена операция снабжения; в A6.9 сохранено разрешение, которое должно было открыть доступ к продуктам. Без соответствующих местных записей мы не можем перечислить все состоявшиеся выдачи по этому письму. Это ограничение не обесценивает его: оно позволяет увидеть, как определялись права и ответственность до исполнения. Управление становится доступным исследованию именно через сопоставление таких неодинаковых свидетельств, а не через превращение каждого приказа в доказательство достигнутого результата.

Многоязычие и управляемость

Имперское пространство не могло существовать как непрерывное личное присутствие правителя. Его распоряжение должно было стать понятным людям, которые пользовались другими языками и унаследовали другие способы записи. Поэтому перевод и канцелярское посредничество относятся к устройству власти. Они определяют, как сохраняется смысл требования при переходе между культурными средами.

Использование арамейского в имперских коммуникациях не означало уничтожения других языков и систем письма. Персепольский архив, в частности, показывает значение эламской письменной практики. Многоязычие могло быть рабочим свойством управления. Из этого не следует одинаковое положение всех языков: один мог обслуживать определённый канал связи, другой — местную хозяйственную запись, третий — царскую репрезентацию [56].

Переводчик и писец при таком устройстве не являются нейтральными проводами. От их компетенции зависит точность исполнения, а от положения — возможность влиять на доступ к центру. Империя опирается на культурное различие, одновременно создавая спрос на людей, способных его преодолевать. Их деятельность соединяет области, но может также закреплять преимущество посредника перед тем, кто не владеет признанным способом обращения к власти.

Здесь можно точнее определить одну из функций полупериферийного положения. Не всякая промежуточная область является полупериферией в полном смысле современной миросистемной теории. Однако отдельный центр действительно может передавать распоряжения и ресурсы между более высоким и местным уровнями, приобретая благодаря этому собственный вес. Такое описание требует назвать связь и период; одного географического расположения между столицей и окраиной недостаточно.

Обязательства и неравномерность включения

Имперская интеграция означала не только доступ к путям и защиту власти. Она требовала ресурсов, людей и признания старшинства центра. Для общины определяющим мог быть размер обязательства; для местной элиты — сохранение положения; для царского двора — предсказуемость поступлений. Эти интересы могли совпадать в период устойчивости и резко расходиться при войне или неурожае.

Дань, поставки, труд и военная служба не должны сливаться в одно неопределённое понятие эксплуатации. У каждой формы имелись особые носители и способы исполнения. Вместе с тем формальное различие не устраняло их совокупной тяжести. Даже умеренное отдельное требование могло становиться разрушительным в соединении с другими обязательствами и произволом посредников.

Вопрос о труде получает более определённое содержание в PF 873. Девять мужчин, названных сардийцами и работниками по железу, получают в Курре муку от Иштиманки по норме, устанавливаемой Ирсеной: по 4½ BAR в месяц, всего 121½ BAR за три месяца 22-го года Дария I, 500/499 года до н. э. [56, PF 873, с. 252]. Запись выделяет место, профессиональную группу, распорядителя нормы и снабжающего. Она не сообщает, как эти люди оказались в Курре и могли ли отказаться от работы.

Тем самым объясняется одна материальная сторона соединения разных областей. Навык становится пригодным для общего хозяйства лишь тогда, когда поддерживается жизнь его носителей. В данном случае власть учитывает людей через группу и связывает её содержание с определённым местом. Но отметка о происхождении не удостоверяет ни добровольного переселения, ни депортации: для каждого из этих объяснений нужны дополнительные данные. Равным образом выдача муки не является сама по себе доказательством наёмного договора или рабства. Восстановить механизм содержания можно, не присваивая работникам недоказанный единый правовой статус.

Для распорядителя эта запись делает потребность группы исчислимой; для работников она обозначает объём учтённого обеспечения. Эти стороны отношения неравнозначны. Из согласованности числа людей, месяцев и нормы нельзя заключить, что довольствие было достаточным, что оно выдавалось без задержек или что получатели считали свой труд справедливо вознаграждённым. В документе отсутствуют сведения об остальных источниках их питания, иждивенцах и свободе распоряжения временем. В то же время нельзя объявить сам учёт пустой видимостью: он показывает связь труда с учтённым обеспечением; это отличается от требования работать без обозначенного содержания. Оценка положения человека должна учитывать и эту определённость, и пределы его выбора.

Разные области занимали неодинаковое положение. Территория с богатыми традициями городской жизни могла быть политически подчинённой и одновременно незаменимой для снабжения, ремесла или учёности. Поэтому категории ядра и периферии здесь следует применять по названному отношению: военному, административному, хозяйственному или культурному. Устойчивого совпадения всех центров нельзя предполагать заранее.

Имперское многообразие не равно взаимной независимости культур. Сохранённый местный культ существовал внутри новых отношений верховной власти. Местный обычай мог продолжать действовать, пока не противоречил требованию центра. Таким образом, включение сочетало преемственность с ограничением: прежняя форма сохранялась, но изменялось её место в более широкой системе.

Участие местных управителей особенно ясно проступает там, где ожидаемое поступление не состоялось. В письме A6.13 Варувахья жалуется Аршаме на отсутствие дохода из предоставленного ему владения в Египте. Аршама поручает Нахтхору, Кензасирме и его коллегам-счетоводам распорядиться, чтобы управитель Варувахьи Хатубасти отправил причитающееся в Вавилон [57, A6.13, строки 1–6]. Это недатированное письмо позднего V века до н. э.; египетские адресаты и вавилонское назначение названы в документе. Оно не содержит полной ведомости доходов или квитанции об их получении.

Здесь необходимо различить несколько отношений. Варувахья выступает получателем дохода с владения, Хатубасти — его непосредственным управителем; Аршама использует свой авторитет, обращаясь к Нахтхору и счетоводам. Платёж в этом конкретном письме нельзя без объяснения назвать налогом всего египетского населения в царскую казну. В издании он передан как рента, то есть доход от владения; такая передача термина ещё не восстанавливает договор с каждым земледельцем. Неизвестно, какая часть первоначального продукта оставалась у производителей и какие другие повинности они несли. Документ показывает требование владельца и поручение собрать и переслать причитающееся, а не позволяет рассчитать общую степень изъятия.

Посредничество имеет здесь хозяйственный смысл. Обладающий правом на доход человек находится вдали от места, где его следует получить; непосредственное распоряжение ресурсом находится у другого. Наличие признанного права не устраняет расстояния и зависимости от управителя. Жалоба передаёт эту трудность наверх, после чего новое распоряжение направляется людям, способным воздействовать на местного исполнителя. Счетоводы участвуют рядом с управителем: речь идёт не только о повиновении лицу, но и об установлении того, что причитается и что должно быть отправлено. Однако отсутствие сохранившейся итоговой ведомости не позволяет уверенно описать все выполненные ими действия.

Причина непоступления средств представлена с точки зрения недовольного получателя. Письмо не даёт самостоятельных показаний Хатубасти и производителей, не доказывает ни присвоения дохода, ни неурожая, ни разрыва пути. Эти возможные причины требовали бы разных ответов. Поэтому здесь можно установить наличие претензии, канал её передачи и поручение вмешаться, но нельзя объявить конкретного управителя виновным в хищении. Не доказан и успешный исход взыскания. Обратная связь видна как попытка исправления, а не как гарантированное самовосстановление порядка.

Такой случай уточняет значение местного посредника. Он не просто переводит слово чужого царя на знакомый язык. Он связывает распоряжение с определёнными людьми, запасами и обязательствами, а потому способен как обеспечить поступление, так и стать местом его задержки. Управление на расстоянии нуждается в его компетенции и одновременно создаёт способы воздействия на него. Замена этой сложной связи одним словом «централизация» скрыла бы существенное: на одном уровне право на ресурс уже признано, на другом ещё требуется добиться его исполнения.

Наконец, письмо позволяет увидеть, чья жалоба получила продолжение. К высокопоставленному распорядителю обращается владелец, заинтересованный в доходе, и добивается нового поручения его агентам. Из этого нельзя заключить, что каждый зависимый работник обладал сопоставимым доступом к защите. Для получателя взыскание могло означать восстановление должного, для тех, с кого собирали причитающееся, — усиление требования. Последнее является вопросом о возможных последствиях, а не установленным описанием положения всех жителей данного владения. Чтобы перейти от действенности взыскания к оценке справедливости, понадобились бы свидетельства другой стороны и условия самих обязательств.

Отказ в содействии можно наблюдать и без сведений о непоступившем доходе. В другом письме того же корпуса, A6.8, Аршама обращается к Армапии после сообщения своего управляющего Псамшека. Последний утверждает, что Армапия и находящийся под его началом отряд не слушаются его в делах господина. Аршама требует исполнять указания Псамшека, относящиеся к его владению, и предупреждает адресата о строгом разбирательстве и суровом внушении, если поступит новая жалоба. Это письмо позднего V века до н. э. связано с египетским хозяйством Аршамы; собственной календарной даты оно не содержит. Точное место его составления также не названо [57, A6.8, строки 1–4].

Здесь полезно задержаться на устройстве самого свидетельства. Мы располагаем письмом Аршамы, внутри которого передано содержание обращения Псамшека, а не двумя независимо сохранившимися письмами. Из текста устанавливается относительная последовательность: управляющий сообщил о неподчинении, затем Аршама распорядился ему подчиняться. Сколько времени разделяло эти действия и как долго продолжался конфликт, неизвестно. Номер A6.8 обозначает место документа в издании и не устанавливает его календарного предшествования уже рассмотренному A6.13. Поэтому соединять два эпизода в рассказ о последовательно нараставшем кризисе египетских владений было бы преждевременно.

Содержательное отличие этого случая состоит в несовпадении двух возможностей: права распоряжаться хозяйственным делом и непосредственного контроля над людьми, от которых зависит действие. Псамшек говорит от имени интересов господина, но этого, судя по переданной жалобе, недостаточно. У Армапии есть собственная группа подчинённых. Управляющий не может сам устранить возникшее препятствие и обращается к лицу, чьё требование должно связать обе стороны. Следовательно, затруднение возникает внутри отношений службы, а не обязательно между империей и восставшим населением. Участники могут признавать верховенство одного человека и всё же расходиться в вопросе о том, кому следует повиноваться в конкретном деле.

Аршама отвечает не общим наставлением о верности, а указанием, чьи слова должны стать основанием действия. Тем самым подтверждение полномочия приобретает практический смысл. Псамшек получает опору для последующего требования, Армапия — персонально адресованное предупреждение. Восстановление связи задумано через изменение поведения уже имеющегося исполнителя; о назначении нового командующего, замене управляющего или отправке дополнительных людей письмо не сообщает. Такой ответ позволяет увидеть ограниченный способ исправления: верховный распорядитель заново связывает полномочия, которые на месте не сложились в согласованное действие.

Но предмет приказа обозначен через дела владения Аршамы. Его нельзя расширить до передачи Псамшеку неограниченной власти над всеми действиями отряда. Равным образом слово, передаваемое в изданиях как «отряд» или «военная сила», не даёт численности, состава вооружения и полного перечня обязанностей этих людей. В исследовании корпуса обсуждается пересечение хозяйственной сферы сатрапа и использования военных ресурсов [59]. Это оправданный вопрос к документу. Готовая схема двух современных ведомств, вступивших в спор о компетенции, была бы уже нашим добавлением. Источник показывает людей и отношение подчинения; точное устройство охватывающих их учреждений требует более широкого материала.

Особенно важно не приписать Армапии удобный для объяснения мотив. Жалоба позволяет говорить о заявленном неподчинении, но не удостоверяет хищения, национальной вражды или сознательной защиты работников от чрезмерной повинности. Не исключено, что у сторон различалось понимание допустимого распоряжения; возможно и обычное уклонение от невыгодной работы. Однако это альтернативы, между которыми письмо не позволяет выбрать. Мы не располагаем изложением самого Армапии и не знаем, пытался ли он оправдать отказ. Сохранить содержательный вопрос — почему одного признанного старшинства оказалось недостаточно — можно без превращения предположения в биографический факт.

Предупреждение о новой жалобе придаёт сообщению управляющего дополнительное значение. Он становится не только передатчиком хозяйственных требований, но и возможным источником сведений о том, как их исполняют. Для Армапии продолжение неподчинения теперь связано с риском личного разбирательства. Это меняет условия решения, хотя ещё не доказывает, какое решение было принято. Угроза может действовать заранее, до применения наказания; её действенность зависит от того, насколько адресат считает возможными повторное сообщение и вмешательство господина. Последняя связь является объяснением механизма предупреждения, а не найденным в письме описанием чувств адресата.

У такого способа контроля есть собственная трудность. Начальник получает сведения от участника конфликта, заинтересованного в признании своих полномочий. Это не делает жалобу ложной, но мешает считать её независимым расследованием. Ответ поддерживает требование Псамшека, не сохраняя для нас процедуры проверки его слов. Можно поэтому установить, кому в данном обращении предоставлена возможность сообщить о сбое, но нельзя заключить, что обе стороны имели равный доступ к защите. Существование канала жалобы и беспристрастность решения — разные свойства управления. Их смешение превратило бы любое дошедшее распоряжение в доказательство уже достигнутой справедливости.

Письмо называет также человека, осведомлённого о распоряжении, Багасраву, и писца Ахпепи [57, A6.8, строка 4]. Эти отметки сохраняют связь текста с его оформлением и передачей. Они не являются распиской Армапии в получении приказа и тем более отчётом о выполненной работе. Сила письменного требования состоит здесь в возможности воспроизвести, кто кому и по какому делу предписал действовать. Но сама сохранность этой записи не заменяет сведений о её последующем движении. Канцелярия делает властное решение определённым и проверяемым в одном отношении, оставляя открытым другое — его местное исполнение.

Известный результат следует поэтому сформулировать точно: жалоба получила продолжение в распоряжении Аршамы. Не установлено, подчинился ли Армапия, последовала ли повторная жалоба и применялось ли взыскание. Нельзя ни объявить управление бесперебойным, ни признать его полностью бессильным. Первое потребовало бы свидетельства исполнения, второе противоречило бы самому факту сформулированного вмешательства. Историческая оценка остаётся между этими пределами: обнаружен способ воздействия на сбой, но его успешное завершение в данном случае не прослежено.

Этот небольшой конфликт уточняет дальнейший разговор о восстаниях. Отказ исполнителя не равнозначен попытке сменить царя; вмешательство господина не тождественно военной кампании. Между повседневным затруднением и политическим разрывом лежат разные масштабы действия и разные возможные решения. Их объединяет необходимость заново добиваться согласования людей, обладающих неодинаковыми средствами. Поэтому устойчивость державы нельзя объяснить одним неизменным культурным свойством покорности: даже внутри признанной иерархии полномочие нуждается в подтверждении, а его осуществление зависит от поступков участников.

Восстание и границы управляемости

Бехистунская надпись Дария I представляет кризис власти как борьбу законного царя с мятежниками и ложными притязаниями. Это источник первостепенной важности, но его перспектива принадлежит победителю. Он сообщает, каким образом Дарий объяснял своё возвышение и подавление сопротивления; мотивы противников не исчерпываются присвоенными им характеристиками [52, стб. IV, строки 31–39, §§ 53–55].

Связь политического неповиновения с ложью делает конфликт нравственно и космически значимым. Такая риторика способна укреплять обязательство верности, но одновременно позволяет власти представить борьбу за престол как защиту истинного порядка. Чтобы оценить её действие, необходимо различать религиозное убеждение, политическое оправдание и последовательность событий.

Кризис 522 года до н. э. особенно ясно показывает, что обладание территорией и признание царя — разные отношения. Согласно изложению самого Дария, Камбиз тайно умертвил своего брата Бардию, а маг Гаумата присвоил его имя и власть; затем Камбиз умер. В сентябре 522 года Дарий с небольшой группой сторонников убил человека, которого надпись называет Гауматой, и захватил царство. Рассказ о самозванстве принадлежит заинтересованному победителю. Сам факт перехода власти не обязывает нас принимать каждое его объяснение личности противника как независимо удостоверенное [52, I.27–61, §§ 10–13].

Значение этого различения не сводится к осторожности в выборе слов. Если законность связывалась с происхождением и верностью определённому царскому дому, спор о том, кто является сыном Кира, затрагивал основание исполнения приказов. Одни и те же люди могли обладать оружием, занимать прежние места и пользоваться знакомыми учреждениями, но считать должным подчинение другому претенденту. Поэтому кризис в центре менял условия действия всей системы, не требуя предварительного исчезновения её дорог, городов или хозяйственных возможностей. Вместе с тем из царской версии нельзя восстановить полный состав сторонников каждого участника или их хозяйственные мотивы.

Дарий рассказывает, что вслед за его воцарением в Вавилонии выступил Нидинту-Бел, принявший имя Навуходоносора и заявивший о происхождении от Набонида. В Мидии Фравартиш объявил себя представителем рода Киаксара. Для Дария это ложные притязания; для исследования существен и сам выбор имён и родословных. Память о прежних царствах могла предлагать понятный язык альтернативной законности после их военного подчинения. Однако царский текст не доказывает ни единодушия всех жителей, ни существования одной общей программы восставших областей [52, I.72–81, § 16; II.9–17, § 24].

Подавление сопротивления требовало распределять действия между разными исполнителями. В надписи назван армянин Дадаршиш, посланный Дарием против восставших в Армении; одно из его сражений датировано в принятом переводе 20 мая 521 года до н. э. [52, II.29–37, § 26]. Этот конкретный случай не подтверждает схему, в которой все представители подчинённого народа неизбежно оказываются на одной стороне. Происхождение могло давать знание местной среды, но само по себе не определяло политическую верность. Надпись удостоверяет царское поручение и заявленный результат; дополнительные мотивы выбора именно этого военачальника остаются предметом предположений.

Особенно показательно повторное выступление Вавилонии в 521 году до н. э. Надпись называет его руководителем Араху, армянина, который также принял имя Навуходоносора и назвался сыном Набонида. Пока Дарий находился в Персии и Мидии, войско против Арахи возглавил назначенный им Интафрен. По царскому сообщению, пленение претендента и его ближайших сторонников завершилось приказом о публичной казни [52, III.75–92, §§ 49–50]. Здесь важно не одно повторение царского имени: поражение первого движения ещё не означало окончательного восстановления признания власти.

Две вавилонские попытки позволяют увидеть, почему военная победа нуждалась в проверке последующим поведением территории. Подавленное сопротивление могло возобновиться, когда основные силы были заняты в другом месте. Царь, в свою очередь, не обязан был лично возвращаться к каждому очагу: наличие доверенного командующего расширяло его возможность действовать одновременно в разных областях. Но успешное поручение зависело от верности и способности этого человека. Обратная связь выражалась в поступлении сведений о новом неповиновении, отправке сил и восстановлении исполнения; публичная кара должна была воздействовать и на тех, кто ещё не сделал выбора. Такое объяснение описывает функцию устрашения, не признавая её нравственно оправданной.

Силовая развязка сопровождалась обещанием восстановленного порядка. В Бехистунской надписи Дарий утверждает, что вернул отнятые Гауматой владения и восстановил святилища и прежнее положение людей [52, I.62–71, § 14]. Это программа легитимации, а не достаточное свидетельство исполнения каждого возвращения. Она показывает, однако, что царь обосновывал право на власть не только победой: он связывал своё действие с охраной признанных отношений. Нельзя на этом основании уверенно описывать Гаумату как автора определённой социальной реформы, а всех сторонников Дария — как единую группу, защищавшую собственность. Источник позволяет установить обещание и его политический смысл, но не полную социальную картину конфликта.

Итак, сам центр не оставался неизменным распорядителем, который лишь приводил окраины к повиновению. Его право распоряжаться оспаривалось; он должен был собирать круг исполнителей, выбирать между личным вмешательством и поручением, а затем объяснять итог как восстановление законности. Местные традиции в одних обстоятельствах помогали принять нового царя, в других предоставляли язык отказа ему в признании. Поэтому культурная преемственность не является сама по себе ни гарантией покорности, ни причиной восстания. Её политическое действие зависит от того, кто обращается к ней, какие возможности имеет и чьи ожидания способен выразить.

От этого кризиса необходимо отделить события при Ксерксе. Выступления Бел-шиманни и Шамаш-эрибы относятся к 484 году до н. э., а не к царствованию умершего в 486 году Дария I. Прерывание ряда вавилонских архивов около этого времени исследуется как возможный след целевых репрессий и изменения положения местных групп. Прекращение архива — наблюдение над документами; состав наказанных, причины и масштаб преобразований восстанавливаются исследователями. Оно не доказывает полного уничтожения города. Не установлена и привычная цепочка, будто тогда же статую Мардука непременно переплавили, а все прежние права Вавилона отменили одним решением [60, с. 1–5].

Этот позднейший случай предостерегает от представления о неизменном соглашении, заключённом однажды Киром со всеми покорёнными обществами. Сохранение местных учреждений при одном переходе власти не означало неограниченной гарантии на будущее. Конфликт мог изменить состав посредников и способы контроля, причём последствия для разных групп расходились. Но и обратное утверждение — будто вся история державы представляла последовательную отмену первоначальной терпимости, — нуждалось бы в доказательствах. Выбор между приспособлением и принуждением повторялся в новых обстоятельствах; его результат нельзя вывести из одного постоянного свойства персидской власти.

Греко-персидские войны также нельзя свести к столкновению единой свободы с единой несвободой. Греческие общества различались устройством и отношением к Персии; в самой державе неодинаковыми были положение областей и интересы элит. Афинское расширение власти над союзниками позднее обнаружит, что подчинение других возможно и внутри культуры, высоко ценящей гражданское участие.

Поражения отдельных походов не означали немедленного распада империи. Равным образом завоевание Александром не следует объявлять неизбежным итогом нравственной формулы о возвращении принесённого насилия. Для объяснения исхода нужны военные, династические, хозяйственные и территориальные обстоятельства. Богословская оценка пределов силы сохраняет значение, но не заменяет исследования этих связей.

Нужно различать и самих носителей царского имени. Дарий I, начавший правление в 522 году до н. э., не является последним противником Александра: им был Дарий III, правивший в 336–330 годах до н. э. [50]. Окончание его царствования не следует передвигать к 331 году только потому, что этот год стал переломным в войне. Тем более позднейшие иранские государства нельзя включать в одно непрерывное ахеменидское правление. Для оценки пределов империи существен разрыв определённых связей власти, а не арифметическое сложение сроков существования разных династий.

Издержки общего порядка

Для царского центра успешное управление могло означать регулярное поступление требуемых ресурсов. Для общины та же регулярность могла оборачиваться устойчивым бременем. Поэтому оценка эффективности должна указывать свою точку отсчёта. Порядок, действенный для получателя, не обязательно справедлив для плательщика. Историческое исследование обязано видеть обе стороны отношения.

Война усиливала эту двойственность. Она могла оправдывать новые поставки необходимостью защиты, но одновременно расширяла цели власти и потребность в средствах. Здесь не требуется предполагать вечную ненасытность каждого правителя: достаточно проследить, как уже созданная инфраструктура принуждения делает некоторые решения осуществимыми и повышает вероятность их повторения. Институт влияет на выбор, сохраняя ответственность выбирающего.

Зависимость от местных посредников ограничивала и царскую возможность исправить злоупотребление. Наказание одного служителя могло демонстрировать справедливость центра, не меняя общего распределения обязанностей. Поэтому рассказ об отдельном милосердном решении не доказывает справедливости всей системы. Следует выяснять, изменилось ли положение участников и какие способы защиты доступны им после завершения исключительного вмешательства.

Рассмотренные документы дают разные, но сопоставимые основания оценки. В записях о снабжении гонцов и работников результатом является зафиксированная выдача с определёнными получателями и величинами. В распоряжении о зерне установлен порядок перемещения ресурса, но не удостоверено его завершение; дорожное письмо определяет право на содержание, а письмо о доходе обнаруживает проблему исполнения и попытку её решить. Степень доказанности результата в каждом случае различна. Соединение всех этих свидетельств позволяет объяснить работу управления, не превращая существование канцелярии в универсальный показатель эффективности.

Вавилонский хозяйственный документ позволяет добавить к этому сопоставлению вопрос, который приказ о снабжении сам по себе не раскрывает: на каких условиях посредник заинтересован связывать владельца земли с её использованием? В ниппурском архиве дома Мурашу сохранилась табличка BE IX, 48. Она датирована вторым днём месяца ташриту, седьмого месяца 36-го года Артаксеркса I, то есть относится к 429 году до н. э. Срок пользования имуществом в самом соглашении отсчитывается отдельно, от нисана следующего, 37-го года. Различение даты записи и начала действия условий не позволяет превратить договор в сообщение о шестидесяти годах уже состоявшейся хозяйственной деятельности [61, с. 36–38, 83].

Багамири, сын Митрадаты, передаёт Энлиль-шум-иддину, сыну Мурашу (в старом издании имя передано как Бел-надин-шуму; современное чтение — по [62, с. 19]), своё имущество и долю умершего дяди Рушундаты. Названы участки с насаждениями и без них у каналов Син и Шилихту, а также постройки в Галийе. В документе перечислены границы и соседние владения. Это определённый комплекс вавилонского имущества, а не условная «земля сатрапии». Происхождение таблички из ниппурского архива не требует помещать каждый названный участок внутри города Ниппура. Тем более нет основания отождествлять эти каналы с маршрутами египетской переписки или с местами операций персепольского архива.

Термин, противопоставленный земле с насаждениями, в старом переводе передан как «невозделанная земля». Для нашего вывода безопаснее говорить о земле без садовых насаждений, предназначенной здесь для посадки. Само отсутствие пальм ещё не доказывает, что участок прежде был заброшен, не приносил урожая или ждал «возрождения» под управлением нового хозяина. Иначе уже перевод одного слова незаметно превращался бы в рассказ о хозяйственном упадке и спасительном вмешательстве предпринимателя. Документ задаёт различие способов использования; оценка их прежней продуктивности потребовала бы иных сведений [61, строки 1–12], [62, с. 104, прим. 4].

Энлиль-шум-иддин принимает имущество на шестьдесят лет. Для участка с насаждениями установлена ежегодная плата в двадцать гур фиников; другая часть передаётся для посадок. Затем текст сообщает, что Багамири получил всю плату за шестидесятилетний срок. Это существенная особенность соглашения: ежегодная величина, которой выражено обязательство, соседствует с удостоверением расчёта за длительный период. Издатели сохраняют обе формулы, и одну нельзя молча удалить ради простого образа ежегодной аренды. По документу установлено признание получения платы; отдельной ведомости, показывающей, какими партиями и когда передавался продукт, у нас нет [61, строки 8–15].

Именно поэтому хозяйственный смысл сделки не исчерпывается её арендной формой. Столпер относит BE IX, 48 к кредитным отношениям: владелец получает ресурс заранее, а другая сторона приобретает длительное пользование доходным имуществом. В исследовательской терминологии это объясняется как заём с предоставлением кредитору пользования участком, или антихретическая сделка [62, с. 104, прим. 1; с. 121, прим. 42]. Такое толкование помогает понять сочетание большого срока и предварительного расчёта. Однако это правовая и хозяйственная реконструкция, а не ещё одно сообщение писца о мотивах Багамири. Причину, по которой ему понадобились средства, текст не называет.

Если видеть только движение продукта к владельцу, Энлиль-шум-иддин выглядел бы простым исполнителем чужого требования. Если видеть только его длительное пользование землёй, исчезло бы встречное предоставление, признанное в договоре. Здесь обе стороны уступают одну возможность ради другой. Багамири получает обеспечение до завершения долгого хозяйственного срока; Энлиль-шум-иддин получает время, необходимое для использования и изменения участка. Его собственный интерес связан не с одним распоряжением царя, а с сохранением доступа к будущему результату. Этот интерес нельзя заранее назвать ни бескорыстной службой общему порядку, ни доказанным разорением контрагента.

Особенно ясно он выражен в условии досрочного изъятия. Если Багамири отнимет имущество до истечения шестидесяти лет, он должен уплатить Энлиль-шум-иддину один талант серебра за произведённую работу и сделанные посадки. Отдельно предусмотрена защита от притязаний на имущество: их урегулирование возложено на передающую сторону [61, строки 15–19]. Условие не сообщает, что землю действительно отняли, что спор уже возник или что талант был выплачен. Оно заранее распределяет последствия возможного нарушения. Размер названной компенсации также не является счётом всех фактически произведённых затрат.

Связь хозяйственного действия с юридической защитой здесь вполне конкретна. Посадка дерева и получение его будущего плода разделены временем; лишение участка в этом промежутке способно передать результат труда другому. Долгий срок и условие компенсации делают это обстоятельство предметом соглашения. Они должны поддержать заинтересованность пользователя в работе, но не устраняют все риски её результата. В табличке нет сведений о последующем числе деревьев, урожайности или расходах на орошение. Поэтому можно объяснить, зачем стороны фиксируют длительность доступа и последствия его прекращения, не объявляя предусмотренные посадки уже выполненным улучшением.

Важна и конкретизация передаваемого имущества. Перечисление соседей и каналов связывает обещание с местом, относительно которого могут возникнуть притязания. Упоминание доли умершего дяди показывает, что доступ к земле включён в семейные отношения; документ нельзя читать так, будто перед нами ничья территория, распределяемая одним административным приказом. Но порядок наследования и предшествующая история прав Багамири здесь целиком не восстановлены. Обязанность оградить пользователя от чужих претензий признаёт значение этой проблемы, не доказывая ни отсутствия других прав, ни неизбежности будущего тяжёлого спора.

Собственный интерес посредника получает, таким образом, документально видимое выражение: долгий срок пользования и защита вложенного труда. Его действительная прибыль остаётся неизвестной. Нельзя вычесть двадцать гур из предполагаемого урожая, которого текст не сообщает, а затем назвать остаток доходностью дома Мурашу. Нельзя и сопоставить талант компенсации с современной ценой участка, не зная его площади, качества, условий труда и будущего урожая. Для объяснения достаточно установленного различия между правом на результат и доказанным размером результата. Организация отношений могла быть сложной и расчётливой, даже если её итог не выражается доступным нам показателем эффективности.

Этот случай ограничивает слишком прямую модель имперского центра. Перед нами соглашение владельца с человеком из хозяйственного дома; в нём не установлен размер царского налога и не удостоверена передача фиников в царскую казну. Поэтому называть данную плату данью, а Энлиль-шум-иддина — исключительно налоговым агентом значило бы подменить документ общей характеристикой архива. Для понимания управления важна именно сохранённая самостоятельность хозяйственного отношения: возможность использовать землю складывается из признания прав, предварительного предоставления ресурса, срока и обеспечения требований. Не всякое действие, поддерживающее воспроизводство подчинённой области, совершалось по отдельному приказу верховной власти.

В сравнении с египетским эпизодом различается и способ обеспечения ожидаемого поведения. Аршама подтверждает полномочие управляющего и угрожает разбирательством; в вавилонском соглашении стороны определяют последствия преждевременного лишения участка. В первом случае прослеживается попытка исправления заявленного неподчинения, во втором — предварительное устройство отношений, в которых нарушение могло бы возникнуть. Ни один механизм нельзя объявить всегда более действенным. Для такого выбора понадобились бы сопоставимые сведения о результатах, а сохранившиеся документы отвечают на разные вопросы. Общее между ними — необходимость придать ожиданию форму, способную воздействовать на последующее решение человека.

С нравственной точки зрения договор оставляет открытым положение тех, кто будет выполнять хозяйственную работу. Он защищает названного пользователя от лишения результата вложений, но не сообщает условий жизни всех работников участка. Признание сделки её участниками ещё не равнозначно согласию каждого затронутого ею человека. Вместе с тем само отсутствие такого описания не доказывает жестокости каждого исполнения. Мы можем показать распределение зафиксированных прав и обязанностей, затем поставить вопрос о тех, чьи действия предполагаются хозяйством, но чья собственная позиция в документе не выражена. Здесь проходит граница между анализом договора и оценкой всего общественного порядка.

Издержки также следует различать по участникам. Вещественная сторона расхода видна в количестве выданного или затребованного продукта. Затраты времени и труда на учёт, перевозку и исполнение составляют необходимый предмет анализа, но рассмотренные тексты не позволяют выразить их общую величину. Для получателя организованная выдача уменьшает неопределённость доступа; для держателя запаса она создаёт обязанность передать продукт; для работника обеспечение связано с включением в трудовую группу. Нельзя сложить эти неодинаковые последствия в один вымышленный коэффициент полезности и тем самым решить вопрос о благополучии общества.

С нравственной точки зрения особенно существенно различие между упорядоченным требованием и справедливым требованием. Предсказуемость даёт человеку возможность понимать, чего от него ожидают, но сама по себе не устанавливает меру допустимого принуждения. Чем точнее аппарат обеспечивает поступление ресурса, тем действеннее может стать и тяжёлое обязательство. Обратное тоже возможно: определённость выдачи способна ограничивать произвол непосредственного распорядителя. Какое последствие преобладает, решается по положению конкретных людей и доступным им способам защиты. Поэтому христианская оценка власти не должна отрицать её организационных достижений, но и не может считать хозяйственную исправность достаточным оправданием отношения к человеку.

Имперский порядок мог быть устойчивым без полного согласия населения и непрочным при внешней торжественности. Его состояние проявляется в повторяемости связей: исполняется ли распоряжение, сохраняется ли снабжение, признаётся ли посредник, можно ли восстановить доверие после конфликта. Такое понимание позволяет обсуждать кризис через наблюдаемые отношения, не подменяя их общим образом неизбежного заката.

Кир Младший в Тарсе: повиновение, жалованье и знание цели

Имперская связь могла включать людей, которые не принадлежали к персидской правящей среде и не собирались признавать любую её политическую цель. Поход Кира Младшего 401 года до н. э. особенно ясно показывает такое соединение интересов. Речь идёт о сопернике Артаксеркса II, а не об основателе державы Кире Великом. Греческие наёмники участвуют во внутренней династической борьбе, поэтому простое противопоставление персов и греков заранее искажает предмет. Важны способы, которыми начальник добивается продолжения службы, и сведения, которыми располагают люди, принимающие это решение [63, I.3].

В Тарсе движение останавливается. По рассказу Ксенофонта, воины подозревают, что их ведут против царя, и возражают: на такую войну они не нанимались. Это возражение относится к содержанию обязательства. Оно не сводится к нежеланию испытывать трудности вообще и не означает заранее принятого отказа от любой дальнейшей службы. Изменение предполагаемой цели меняет оценку риска и допустимости приказа. Слова начальника и факт прежнего найма ещё не делают всякое новое требование продолжением первоначальной договорённости.

Клеарх сначала пытается принудить собственных воинов идти дальше. Они отвечают камнями, и сам он едва избегает гибели. Этот эпизод обнаруживает предел непосредственного приказа внутри вооружённого сообщества. Люди, которыми надлежит управлять, одновременно составляют средство исполнения власти. Когда достаточно многие из них отказываются действовать, командир не может просто прибавить к приказу силу, находящуюся независимо от подчинённых. Насилие здесь не исчезает: оно меняет направление и становится угрозой начальнику. Именно неудача принуждения заставляет его перейти к иному способу действия [63, I.3.1–2].

На собрании Клеарх начинает с длительных слёз, затем рассказывает о благодеяниях Кира. Персидский царевич помог изгнаннику, оказал почести и дал средства, которые, по словам говорящего, были потрачены на содержание воинов. Так создаётся цепь взаимных обязанностей: помощь покровителя позволила собрать отряд, а существование отряда требует признательности покровителю. Однако личный долг Клеарха не автоматически становится одинаковым долгом каждого наёмника. Речь как раз стремится преодолеть этот разрыв, представить связь начальника с Киром как условие общего прошлого и общей силы.

Затем Клеарх изображает свой выбор между верностью Киру и солдатам. Он заявляет, что останется с воинами и разделит их участь. Значение имеют не только слова о греческой солидарности, но и признание собственной зависимости: без этих людей он не способен ни помогать друзьям, ни противостоять врагам. Его положение нельзя описать как власть самодостаточного представителя государства над заменяемыми исполнителями. Отряд даёт ему военный вес и возможность действовать в чужой стране. Начальник напоминает о прежних дарах, одновременно признавая, что и сам нуждается в тех, кому приказывает [63, I.3.3–6].

Эффект речи выходит за пределы первоначального подразделения. К Клеарху переходят и люди других командиров, одобряющие его обещание не вести их к царю. Но это ещё не результат свободного выбора между полностью известными программами. Для слушателей меняется образ человека, которому можно довериться: вчера он пытался заставить их продолжать поход, теперь представляет себя готовым пострадать вместе с ними. Обещание общей участи становится средством восстановления руководства. Доверие касается прежде всего предполагаемой верности начальника своим людям, тогда как знание действительной цели похода по-прежнему отсутствует.

Рассказ Ксенофонта позволяет читателю увидеть то, чего не видит собрание. Клеарх тайно сообщает Киру, что дело будет улажено, и советует продолжать приглашать его, хотя сам намерен публично отказываться. Таким образом, заметный всем отказ от встречи получает скрытое согласование с тем, против кого он будто бы направлен. Мы не обязаны считать каждую речь стенографически воспроизведённой, чтобы заметить конструкцию авторского рассказа: публичный жест и непубличное сообщение имеют разных адресатов и создают разные представления о намерении одного человека [63, I.3.7–8].

На следующем собрании Клеарх переводит обсуждение от верности к условиям существования. Если воины не следуют за Киром, тот больше не обязан быть их нанимателем. Возникают вопросы о продовольствии, безопасности стоянки и возможности возвращения. Это не отвлечённое рассуждение об экономическом основании политики, а перечисление ближайших зависимостей находящегося в походе отряда. Способность отклонить приказ не равна способности без потерь выйти из отношений, внутри которых этот приказ был отдан. Даже успешное неповиновение оставляет необходимость питаться, передвигаться и защищаться.

Предложение немедленно вернуться вскрывает противоречие. Для ухода нужны припасы, корабли или проводник; часть этих средств предполагается получить от самого Кира. Но если возвращение разрушает его предприятие, можно ли доверять предоставленному им пути и сопровождению? В обсуждении возникают опасения, что корабли будут потоплены, а проводник заведёт воинов туда, откуда они не выйдут. Это опасения участников речи, а не сообщение о уже отданном Киром приказе уничтожить отряд. Их действие состоит в другом: обещанная возможность ухода становится менее убедительной, когда её исполнение зависит от заинтересованного противника [63, I.3.14–17].

География получает здесь политическое содержание. Расстояние от дома, горные проходы и расположение соседних сил меняют цену решений. Те же воины, которые сумели остановить собственного командира, не могут одним голосованием сделать обратный путь безопасным. Более того, упоминание захваченных людей и имущества напоминает о враждебности, которую отряд успел создать вокруг себя. Его зависимость от Кира определяется не только волей царевича, но и последствиями собственных действий в чужой стране. Положение нельзя представить как чистую встречу свободного выбора с единственным внешним принуждением.

При этом обсуждение не является простой декорацией. Клеарх не добился первоначального повиновения, а Кир вынужден считаться с остановкой войска. Решение направить представителей сохраняет за собранием возможность услышать ответ и вновь обсуждать его. Текст показывает реальную переговорную силу наёмников, не превращая её в полную независимость. Одновременно Ксенофонт сообщает, что некоторые выступающие действовали по побуждению Клеарха. Поэтому наличие нескольких речей не доказывает равного доступа к повестке: часть затруднений выводится на первый план намеренно [63, I.3.13, 18–20].

Предложенный порядок переговоров связывает цель предприятия с условиями согласия. Если поход соответствует прежнему характеру службы, отряд может следовать дальше; если он опаснее и труднее, Кир должен либо убедить воинов продолжить, либо согласиться отпустить их с миром. Такое рассуждение признаёт, что обязательство имеет границы и что изменение обстоятельств требует нового решения. Однако оно не создаёт внешней инстанции, способной гарантированно установить содержание договорённости. Посредники спрашивают самого нанимателя, а затем передают его ответ людям, которые уже находятся в зависимости от предоставляемых им средств.

Кир называет противником Аброкома и указывает его предполагаемое местонахождение у Евфрата. Ответ оставляет дальнейшее решение зависимым от того, будет ли тот найден. В нём не произносится признание намерения выступить против царя. Наёмники, по Ксенофонту, продолжают подозревать именно эту цель, но соглашаются идти дальше и требуют большей платы. Кир обещает полтора дарика в месяц вместо одного. Повышение составляет половину прежнего жалованья; оно зафиксировано достаточно определённо, тогда как главный вопрос о цели похода остаётся публично неразрешённым [63, I.3.20–21].

Эта развязка не означает, что дополнительная плата просто купила убеждение в правдивости ответа. Текст прямо сохраняет подозрение воинов. Изменились условия, на которых они готовы действовать при остающейся неопределённости. Для исследования важно не смешивать согласие продолжить, согласие с объяснением и достоверное знание: это три различных состояния. Человек может принять действие, не считая сообщение вполне истинным, если уход кажется ещё опаснее или предлагаемая выгода перевешивает его опасения. Такая связь не укладывается в описание повиновения только верой либо только страхом.

Не следует, однако, переносить на эпизод готовую современную модель трудового договора и защиты работника. Вооружённый отряд сам способен применять насилие; уход происходит через территории, где он уже приобрёл врагов; посредник одновременно является командиром и доверенным лицом нанимателя. Тем не менее ограничение анахронизма не требует отказываться от анализа условий согласия. Можно точно установить, что участники ссылаются на содержание найма, обсуждают опасность, избирают представителей и добиваются изменения платы. Эти действия принадлежат самому повествованию, а не привнесённой исследователем юридической схеме.

События в Тарсе раскрывают положение посредника с двумя аудиториями. Клеарх должен оставаться полезным Киру и убедительным для греков; утрата любой стороны уменьшает его значение для другой. Он использует память о дарах, представление о верности своим, собрание и расчёт снабжения. Культурный язык и материальные зависимости здесь не сменяют друг друга по очереди. Они соединены в одном решении, причём разные участники знают о нём неодинаково. Разрыв между публичным обещанием и скрытым согласованием становится столь же существенным, как размер предложенного жалованья.