Kitobni o'qish: «Сильванские луны»

Shrift:

Пролог: Скоро

Хмурое весеннее утро, спрятанное за тучами, было немногим светлее ночи. Мир, разбитый и продрогший, пробуждался тяжело, словно человек, который дурно спал и проснулся уставшим.

Отти́йская армия уже почти закончила переправу. Командиры не торопясь выстраивали своих людей в боевой порядок, спокойно поджидая с того берега реки последние части. Куда им было спешить? У них впереди было всё время в мире, а позади не лежала их столица, беззащитная, как ждущий мата шахматный король.

Вести, долетающие досюда, рассказывали, что жители спешно покидают пустеющий, замерший в ожидании удара У́рсул. В блистающей Леока́дии сейчас, должно быть, пьют за победу, которую уже считают своей, и шутят о том, как Регина Первая повесит у себя над камином шкуру сильва́нского медведя… Ле́ксий стиснул зубы. Тише, маг. Прибереги свою ярость, она тебе потом ещё пригодится.

Ветер надувал флаги над головами конных, как паруса. Среди двуцветных полотнищ белым чаячьим крылом трепетал личный штандарт королевы Регины.

Флаг О́ттии, голубая полоса над чистой белой – небо и снег. Как же мало они походили на это небо и этот снег – полурастаявший, грязный, растоптанный людьми и конями, размытый серым, как весь сегодняшний мир, дождём…

Лексий поймал себя на том, что тщетно ищет во вражеском строю знакомую фигуру. Рука сама дёрнулась к карману проверить, там ли ещё кольцо, но он силой заставил её опуститься обратно и запретил себе смотреть.

Поодаль шумела и буйствовала вспухшая от дождей и талых вод река. От одного этого звука у Лексия до сих пор пальцы сводило от холода. Где-то позади сильванские воины забрасывали снежной слякотью и без того почти потухшие костры.

Скоро. Уже совсем скоро…

Странно, но вот сейчас, именно сейчас, в эту секунду, он даже почти совсем не боялся. На ум издалека, словно совсем из другой жизни в другом мире, пришло осознание, от которого ему захотелось рассмеяться: это ведь совсем как экзамен. Помнишь? Когда накануне страшно так, что, кажется, поседеть готов, а утром просыпаешься с одной только мыслью: «Пусть будет что будет, только поскорее бы…»

Ларс прищурился на низкое, тяжёлое небо и сказал:

– Снег пойдёт.

– Я тебя умоляю, – почти зло отозвался Э́лиас, которому сейчас сгодился бы любой повод для ссоры, – нашёл время для светских бесед! Может, ещё о поэзии поговорим?

Лексий смолчал. В душе он был рад хоть снегу, хоть граду – лишь бы не снова дождь. Хватит. Его и так уже было более чем довольно.

В отсыревшей голой роще по правую руку совсем по-весеннему наперебой галдели птицы. Где-то там, по другую сторону непроницаемого облачного щита, утреннее солнце сияло чисто и ярко.

Часть первая: В чужом краю

Глава первая: Переход

Апрель всегда был для Алексея самым тёмным временем петербуржской весны. Легендарных белых ночей было ещё ждать и ждать, зато даже на ясные дни уже дурным предзнаменованием ложилась длинная чёрная тень грядущей сессии. Да, теперь этот страшный зверь уже не так пугал, как два года назад, но всё равно не сулил ничего хорошего.

Они с Радомиром вместе шли на метро. На самом деле, в последние годы они не так уж часто что-то делали вместе. Забавная всё-таки штука этот Питер: вроде и живёте в одном городе, а всё равно можете не видеться месяцами. То ли дело было раньше, дома, когда они мальчишками жили всего в квартале друг от друга, и после школы всегда можно было забежать к Раду в гости на тётьМашин суп… Теперь друг снимал комнату где-то на самом верху синей ветки, Алексей обитал в общежитии на Васильевском острове, и обед себе давно уже приходилось готовить самому – правда, признаться, к третьему курсу он так толком и не научился.

Нет, концерт сегодня всё-таки был классный, но всё равно было здорово выйти из мигающей истерическим светом душной толчеи в прохладные, сырые от недавнего дождя сумерки. В последнюю пару часов вокруг Алексея слишком много кричали, хотя что уж там, он и сам так орал, что подозревал, что назавтра вообще говорить не сможет. Так забавно: вот живут себе люди, живут – тихо, спокойно, ходят на лекции, на работу, гуляют с собаками и девушками, а потом платят деньги за то, чтобы тесно набиться в замкнутое пространство, поглазеть на людей с гитарами и покричать во весь голос. Может, в такие моменты они просто дают выход подсознательному желанию заорать, которое в другое время подавляют? Оно наверняка нет-нет да и возникает у каждого, особенно, скажем, с утра в полной злых и потных людей маршрутке или там когда тебе вставать к первой паре, а ты ещё даже не ложился…

– Может, проспать завтра риторику? – задумчиво спросил Алексей у вселенной.

– Почему у тебя вообще возникают сомнения по этому поводу? По-моему, ответ очевиден, – хмыкнул Рад.

В самом деле, риторика была одним из тех удивительно полезных предметов, которые наверняка попадают в учебный план просто из опасения, что если у студентов будет слишком много свободного времени, они, не ровен час, создадут своё тайное общество и мир захватят.

В эту пору Невский и тот по своим меркам был почти безлюден. Шуршащие в ночи автомобили разбрызгивали лужи с отражениями фонарей.

– Конфликт чувства и долга.

– Тоже мне, герой французской классицистической драмы! Гони долг в шею. Уж лучше дома спать, чем на паре.

Рад частенько говорил жуть какие мудрые вещи. Алексей иногда подумывал начать за ним записывать.

Тусклые лампы в подземном переходе, куда они как раз спускались, электрически жужжали и подмигивали, словно вообразили себя декорациями фильма ужасов. Впрочем, даже будь Алексей самой что ни на есть трепетной девой, рядом с Радомиром ему и то страшно не было бы. Рад – он сам кого угодно мог напугать, с его-то плечищами! Он был из тех людей, с которыми безопаснее пожимать руку, чем обниматься, потому что лучше уж ненароком лишиться пары пальцев, чем всех рёбер разом…

Одно время Рад ходил в зал, но потом перестал, когда нашёл очередную работу – в области грузоперевозок. Рассказывал, что когда целый день таскаешь какой-нибудь истинно петербуржской интеллигентной бабуленции её фортепьяно, комод и полное собрание трудов Льва Николаевича Толстого на восьмой этаж дома, где лифтом даже не пахнет, то ни на какую штангу потом смотреть не хочется… Да и надобность, в общем-то, отпадает. В эффективности метода сомневаться не приходилось – играй Рад, ну, скажем, норвежского ярла в какой-нибудь нордической мыльной опере, рейтинг сериала мгновенно подскочил бы до небес за счёт восторженных девиц. Тем более что у него и лицо было подходящее – хорошее такое, открытое лицо с красивыми крупными чертами…

Сам Алексей, к своему прискорбию, не имел счастья наблюдать в зеркале ничего примечательного. Так, вполне посредственная голубоглазая физиономия, не урод, и на том спасибо. Правда, давно бы пора подстричься, да всё как-то то некогда, то лень. Мама бы ворчала, что бестолочь-отпрыск оброс, как баран, отбившийся в горах от стада, но до мамы были сутки пути на поезде, да и вообще, у неё давно уже хватало дел поважнее, чем старший сын…

Ничего, на филфаке несложно было выглядеть хорошо – по большей части, потому, что сравнивать было особо не с кем, так как на всём потоке (если вообще не на целом курсе) набралось бы добро если с полдесятка юношей. Алексей иногда, если честно, и сам не вполне понимал, как его-то туда занесло…

Как раз в тот самый момент, когда его вдруг застиг этот философский вопрос, свет в переходе дважды мигнул и погас совсем. Вселенная, кажется, намекала, что думать нужно поменьше.

– Приехали! – недовольно прокомментировал Рад.

Они были уже на середине перехода, так что самым логичным показалось продолжать шагать вперёд. Алексей вроде нащупал ногой ступеньки, ведущие вверх, вернее сказать, просто-напросто об них споткнулся, но и они почему-то терялись в кромешной тьме. Ну, здрасте – а как же фонари, вывески, всё это световое загрязнение снаружи на улице, от которого ночью на небе звёзд не видать? Не могло же весь город разом обесточить…

Ещё удивительнее было другое: дверь, в которую он уткнулся на последней ступеньке. Что такое? Он что, пропустил какие-то важные нововведения? Откуда в подземном переходе взяться обычной, деревянной на ощупь двери с изогнутой ручкой?

Когда Алексей машинально нажал на неё, дверь подалась. Было не заперто, и, к его невольной радости, в открывшийся проём виднелся свет…

…кажется, солнечный.

Куда бы они ни вышли, это был не ночной Невский.

Алексей сделал несколько машинальных шагов вперёд, недоумённо оглядывая комнату. Местечко смахивало на какую-нибудь старомодную бакалейную лавку: стены скрывались за полками со всякой всячиной, упакованой в стеклянные банки и матерчатые мешки, на прилавке раскрытым лежал здоровенный гроссбух, а рядом с ним – перо (ого, они что, правда им пишут?) и звонок. Электрических ламп не было; в подсвечниках ждали ночи оплывшие огарки, но их время пока не пришло – полутёмную комнату пронизывал косой, тёплый, полный пляшущих пылинок свет вечернего солнца, процеженный через рыжую листву дружески склоняющегося к окну клёна.

Алексей устремил задумчивый взгляд на этот клён, смутно осознавая, что для апреля дерево ведёт себя довольно странно. Солнце тоже, кажется, что-то перепутало, но следовало признать, что спорить с космическими телами в любом случае было бы номером дохлым.

Опомнившись, он поискал глазами Рада. Тот стоял на пороге двери, через которую они вошли. Дверь выглядела вполне невинно – так, словно вела в какую-нибудь кладовку или чулан; притолока была такой низкой, что Радомиру, наверное, пришлось пригнуться, чтобы пройти.

Ладно, хорошо. Вопрос о том, как они сюда попали и куда это – «сюда», можно было отложить до лучших времён. И, главное, до лучших, более знакомых мест.

– Тебе не кажется, что нам стоит обратно вернуться? – буднично осведомился Алексей.

– Кажется, – спокойно сказал Рад. – Только там стена.

Ну привет. Этого ещё не хватало.

– Как стена? – опешил Алексей. Нет, ничего поостроумнее он придумать действительно не мог.

– Пойди сам посмотри, – посоветовал друг и правильно сделал, потому что на слово в такие вещи обычно как-то не верится.

Алексей пошёл и посмотрел. И даже пощупал. Он спустился по лестнице, сейчас постфактум слишком ясно осознавая, что она слишком узкая для питерского подземного перехода, шумно влетел в потёмках в гору какого-то хлама на полу, выругался, когда что-то покатилось и зазвенело, и шага через два действительно встретился со стеной. Сплошной, вполне себе осязаемой и насквозь не проходимой. На ощупь в ней не нашлось ни щелей, ни дырок, ни каких-либо признаков устройства, способного открыть в этой каменной кладке потайной ход – ничего.

Так. Пить они вроде сегодня не пили, да и ничего другого не употребляли тоже. Какие тогда остаются варианты? Что всё это – сон? Невероятная невозмутимость Радомира, кстати, как раз наводила на мысль, что вся эта чертовщина Алексею только снится, но он вовремся вспомнил, что Рад всегда такой. Случись пожар, он, наверное, вот с этим же самым спокойным лицом сначала галантно пропустил бы вперёд визжащих от ужаса дам и только потом сам вышел бы следом, да ещё и дверь за собой прикрыть не забыл…

– Что делать? – глубокомысленно спросил у него Алексей, поднявшись обратно.

Рад сдвинул брови и прислушался.

– Прежде всего – выйти отсюда. Не знаю, как ты, а я не горю желанием в случае чего объяснять хозяевам, как мы сюда попали.

Да уж, кто бы мне самому объяснил…

К счастью, входная дверь оказалась заперта на один только засов. Когда Алексей неосторожно открыл её, где-то сверху во весь голос звякнул не в меру жизнерадостный колокольчик, и оба невольных взломщика настороженно застыли, ожидая, что кто-нибудь сейчас прибежит разбираться, но всё, что последовало – это тишина. Лавка, или что бы это ни было такое, похоже, была пуста, равно как и переулок, в который выходило крыльцо.

Узкую, вымощенную брусчаткой улочку, как корсет талию, с обеих сторон стискивали дома, судя по архитектуре, видевшие ещё позапрошлый век. В принципе, пейзаж сошёл бы за какой-нибудь укромный уголок в центре Петербурга, если закрыть глаза на то, что в фонарях, на крюках повешенных у дверей, вместо ламп накаливания почему-то были свечи. Алексей закрыл. Так было проще.

Он прислушался, но не уловил ни с какой стороны гула оживлённого уличного движения. Вообще, было как-то странно тихо. Вокруг не было видно ни души, только откуда-то из дальнего конца улицы доносился лёгкий шорох, похожий на шум моря – или пчелиное жужжание взбудораженной толпы.

Алексей молча переглянулся с Радом и прочитал у него на лице эхо собственного сомнения: разумно ли туда идти?

– Ну, в конце концов, там же люди, – сказал он вслух, отчасти чтобы убедить самого себя. Там люди, а у людей, возможно, получится узнать, что происходит, почему время идёт назад от ночи к вечеру, а в середине апреля на дворе стоит прекрасная золотая осень…

По мере того, как они подходили ближе, гул распадался на отдельные звуки: многоголосый говор, нервные взвизгивания перевозбудившейся скрипки, холодная ясная флейта… Ладно, музыка хотя бы намекала на то, что здесь что-то празднуют, а не дерутся. Уже хорошо.

Переулок вывел их на небольшую округлую площадь, и при одном взгляде на неё становилось ясно, куда делся весь народ с пустынных окрестных улиц. Толпа была гуще, чем в час пик в метро. Музыка играла сразу с двух сторон; казалось, исполнители мало того что не потрудились договориться, что именно они будут исполнять, так ещё и явно соревновались в громкости, но ровный, весёлый гам людского роя всё равно почти перекрывал надрывающиеся инструменты. Фасады домов были украшены яркими флажками, выходящие на площадь карнизы и балконы пестрели цветами в вазах и букетами – нет, целыми кострами лимонных, алых и огненных осенних листьев. Впереди, над морем людских голов, виднелось белое здание с грубоватыми, но яркими витражами в стрельчатых окнах. Полукругом стоящие на его широких ступенях фигуры в жёлтом пели что-то хором.

Хотя Алексей не так уж долго прожил в Питере, в городе он ориентировался, вот только сейчас это не помогало – ему никак не удавалось узнать район. Он решил подойти и спросить у кого-нибудь, и это было его тактической ошибкой, потому что стоило ему приблизиться к толпе – и он, сам не заметив, как, уже оказался в её гуще, затянутый ею, словно болотом. На мгновение он потерял ориентацию в пространстве, оглушённый музыкой, смехом и гомоном; вокруг разом говорило столько голосов, что он не мог различить отдельных слов. Мельком подумалось, что и одеты все как-то странно – это что, какой-нибудь карнавал?..

Кто-то крепко взял его за плечо.

– И чего тебя только сюда потянуло? – поинтересовался Рад, возникший рядом. – Давно себя сельдью в бочке не чувствовал?

– Да это не бочка, а какое-то Ходынское поле… – нервно усмехнулся Алексей и, кажется, сглазил, потому что по толпе вокруг вдруг прошла рябь, и стоящие рядом, стиснутые другими людьми вокруг, крепко зажали и его.

Причину не пришлось искать долго: ею оказалась раскрасневшаяся, блестящая белыми зубами коротковолосая девушка в жёлтом, плывущая через людское море на плечах у крепкого, почти Раду под стать, детины – если бы не он, ей, пожалуй, сквозь человеческий кисель было бы не пробиться. Девица то и дело запускала руку в кожаный мешок и щедрыми горстями раскидывала вокруг маленькие голубые цветы, которые люди ловили в сложенные лодочками ладони. Иногда в девичьих пальчиках вместо синих лепестков металлически сверкало что-то золотистое, и тогда все вокруг, и женщины, и мужчины, наперебой тянули к ней руки и шеи, и она, смеясь, надевала на них кулоны, перстни, браслеты… Она раздавала все эти побрякушки так щедро и легко, что сразу становилось ясно: они ничего не стоят, но народ хватал их не хуже сорок, которым сойдёт что угодно блестящее. Как всегда, лишь бы даром…

Парень, игравший роль коня или верблюда, целеустремлённо и легко двигался вперёд, невозмутимо придерживая укрытые золотистым подолом коленки своей мягко покачивающейся ноши, и толпа кое-как раздвигалась, чтобы дать ему пройти. Странная наездница была хорошенькой, и, когда она поравнялась с Алексеем, он невольно улыбнулся ей. Она заметила его, ответила ему улыбкой, нарисовавшей у неё на щеках милые ямочки, пошарила у себя в мешке и, по-кошачьи изогнувшись – он не успел и слова произнести, – надела что-то ему на шею.

– На счастье! – прокомментировал у самого уха кто-то из соседей.

Прежде чем Алексей сообразил, что к чему, за носильщиком уже сомкнулась толпа, и всё, что он ещё видел – это яркую спину одарившей его да синий цветочный дождь…

– Надо бы выбираться отсюда, как считаешь?

Опомнившись, Алексей согласно кивнул на уместное замечание Рада и стал искать пути к отступлению. Пробиться назад к переулку, из которого они вышли, нечего было и думать, и, просто чтобы выбраться из давки, они двинулись к густо увитой покрасневшим по случаю осени девичьим виноградом арке, ведущей куда-то ещё. Толпа пропускала их с неохотой; под ногами шуршали лепестки, сухие листья, оброненные кем-то разноцветные ленты, и что-то кричала в спину музыка.

Улочка за аркой была немногим шире той, первой, и неправильным, тупым углом загибалась влево, за жёлтый трёхэтажный дом с низким крылечком. На ступеньках, сосредоточенно умываясь, восседала кошка; если не считать сей пушистой особы, вокруг было пусто. Кажется, на площади происходило что-то действительо важное, раз там сейчас собрались все-все…

Алексей беспомощно окинул взглядом закрытые ставни, солнечный огонь в стёклах полукруглых слуховых окошек под самыми крышами, натянутую между двумя домами прямо через улицу бельевую верёвку. Сохнущая на ней одежда выглядела так, словно кто-то затеял большую стирку театрального реквизита.

– Может, вернуться туда, откуда мы пришли? – неуверенно предположил он.

Вокруг творилось что-то совершенно непонятное, а та лавка, куда они почему-то вышли с Невского, казалась какой-никакой нитью обратно к нормальному, знакомому Петербургу. Ведь, в конце концов, вход частенько одновременно по совместительству является выходом, вдруг тот странный путь, которым они сюда попали, всё-таки работает в обе стороны?..

– Резонно, – кивнул Рад, – только как туда попасть? Ты дорогу найдёшь?

И вот это действительно было проблемой.

Алексей примерно представлял себе направление – но и только. Они наугад отправились вперёд, надеясь, что рано или поздно от этой улицы ответвится рукав, ведущий в нужную им сторону. Не тут-то было: как назло, ни переулка, ни перекрёстка… Наконец Алексей заметил по правую руку забор, в котором не хватало пары досок. Они сунулись туда, надеясь найти за ним что-то вроде проходного двора, и мгновенно уяснили, что забор стоит здесь не просто так: им навстречу с оглушительным хриплым лаем бросилась пара гигантских косматых псов.

Алексей отшатнулся, уверенный, что через секунду его собьют с ног и вопьются в горло, но тут же услышал звон натянутых цепей. Зубастые громадины бесновались и отчанно рвались с привязи в шаге от них с Радом; к счастью, цепи держали, вот только путь к спасительному лазу в заборе всё равно был отрезан, а на двери у Алексея за спиной уже гремел засов…

– Про́пасть! Что вам здесь нужно?! Проклятые воры!

Заливистый лай собак почти заглушал голос их хозяина, возникшего на заднем крыльце, но, впрочем, его лицо и поза говорили не хуже слов. Должно быть, у него в чуланах и впрямь припрятано что-нибудь очень ценное, раз он так быстро выскочил… Приземистый мужчина с квадратной челюстью и полуседыми длинными волосами, стянутыми хвостом на затылке, сжимал в руке палку – добро хоть не ружьё!.. – которую, кажется, был не прочь пустить в ход.

– Это ошибка, – Рад вскинул к груди руки ладонями вверх, словно показывая, что сдаётся. – Мы просто заблудились и сейчас уйдём.

Хозяин неведомых сокровищ, кажется, не расслышал. Он шикнул на собак, чтобы те прекратили шуметь, перевёл хмурый взгляд с Алексея на Рада и обратно…

– Ты! – обратился он к Алексею, указав на него движением подбородка. – Что за дичь он несёт? Айду, что это вообще за язык?! Ты тоже по человечески не умеешь?

Алексей хотел было заметить, что Рад объясняется на чистом русском, как и его неприветливый собеседник, и что совершенно непонятно поэтому, почему у них возникают досадные коммуникативные неудачи (даже в такие моменты выученные за три года на филфаке словечки сами выскакивали откуда-то из подкорки), но прикусил язык. Пререкаться с сумасшедшим, особенно если тот вооружён двумя парами верных ему собачьих челюстей, казалось не самой лучшей идеей.

– Мы просим прощения, – сказал он, стараясь звучать ровно и отчётливо. – Честное слово, мы вторглись к вам совершенно случайно. Просто заблудились. Если вы позволите, мы немедленно уйдём.

Какое-то время мужчина с подозрением изучал его, словно пытался прочитать у него на лице, лжёт вторженец или не лжёт, но в конце концов сделал неопределённый жест своей палкой:

– Убирайтесь оба! И чтобы духу вашего здесь больше не было!

Они не заставили просить себя дважды. По несущемуся вслед пришельцам ворчанию псов было понятно, что зверюги очень сожалеют, что никакой потенциальный вор не достался им сегодня на ужин.

Оказавшись на достаточно безопасном расстоянии от злополучного забора, Алексей на минутку остановился, чтобы собраться с мыслями. Да, вечер явно не задался…

Близилась ночь, слуховые окошки погасли – солнце спряталось за дома. Ветер, шуршащий кронами деревьев где-то там, во дворах, для осени был ещё тёплым. До сих пор ниоткуда не было слышно машин, и удивительную тишину нарушали лишь приглушённо доносящиеся из одного из открытых окон на верхних этажах звон посуды и песня – обычная застольная песенка, развесёлая и бессмысленная. Если постараться, можно было даже разобрать текст, что-то вроде: «Я в понедельник шёл домой, был пьяным в стельку я! Гляжу, чужая лошадь там, где быть должна моя!..» и дальше в том же духе…

Он повернулся к Раду и только сейчас осознал, какими глазами тот на него смотрит. Как будто призрака увидел.

– Что? – осведомился Алексей с подозрением.

– Лёшка, – взгляд Рада был спокойным, но очень, очень серьёзным, – что он тебе сейчас сказал?

Ну вот, ещё один! Да что сегодня со всеми творится? Эпидемия внезапной глухоты? Слуховые галлюцинации?

– Ты тоже перестал по-русски понимать? – вежливо уточнил Алексей.

– Ты правда считаешь, что это был русский?

Алексей, который уже был сыт по горло всей этой ерундой, открыл было рот, чтобы высказать своё скромное мнение по поводу и в адрес всего происходящего, но Рад прервал его, даже не дав начать.

– Погоди, – велел он и чуть склонил голову набок. – Песню слышишь?

– Ну, слышу, – хмыкнул Алексей, не понимая, причём здесь это.

– О чём она?

Он прислушался.

«Своей хорошенькой жене сказал с упрёком я: «Чья это лошадь там стоит, где быть должна моя?»…

Алексей пожал плечами.

– Не знаю, – сказал он. – О лошади. О неверной жене. Чушь какая-то. В чём дело?

– Ну-ка сними эту штуку.

Он, если честно, даже не сразу сообразил, что Рад имеет в виду кулон, надетый девушкой с площади.

Алексей послушно снял украшение, до сих пор не понимая, к чему это Рад клонит.

– А теперь слушай снова, – скомандовал тот.

Алексей подчинился и запутался ещё больше: мелодия – залихватская, с тактом, словно нарочно созданным, чтобы отбивать его кружкой по столу – осталась прежней, а вот вразумительные слова вдруг превратились в бессмысленный набор звуков. Как будто ту же песню с середины куплета начали петь на другом языке. Голоса тоже не изменились, даже трезвее и то не стали.

Рад, прищурившись, смотрел на него.

– Понимаешь теперь?

Нет, Алексей ничегошеньки не понимал.

Он тупо воззрился на подарок незнакомки. Вроде ничего такого особенного: простой кожаный шнурок, а на нём – медальон, то ли из золотистого металла, то ли из какого-то камня, не разберёшь. Гладкий, округлый, с будто вмороженным в прохладную поверхность узором из тонких, разветвлённых прожилок – словно обнажённые ветви белого дерева на фоне жёлтого закатного неба, как раз такого же, как сейчас у них над головами…

Когда он снова надел вещицу на шею, жёнушка из песни убеждала пьяницу-мужа, что подозрительная чужая лошадь – это корова. Сказать по правде, в глазах Алексея это чудесное превращение одной скотины в другую мало что меняло к лучшему.

– Так ты правда не понимал, что говорит этот дядька? – уточнил он наконец.

Рад мотнул головой.

– Ни словечка. Да и меня он явно не понял, ты же видел! А вот тебя…

Алексей невольно потрогал медальон. Да что же это такое? Магия, что ли? Вообще не смешно.

– И ты думаешь, эта штука виновата?

Друг неопределённо повёл плечами:

– Ну, вывод вроде как напрашивается сам собой, разве нет?

Из открытого окна тянулся уже невесть какой по счёту куплет всё той же несчастной песни. У её героя, кажется, были серьёзные проблемы с алкоголем, не говоря уже о семейной жизни.

Когда Рад неспешно зашагал дальше по улице, Алексей бездумно двинулся за ним, просто потому, что, в общем-то, в его глазах сейчас не было большой разницы, куда идти. Возвращение к знакомой лавке с её таинственным чуланом вдруг показалось бессмысленным, да и очевидно было, что они вряд ли найдут туда дорогу. В какой-то момент Алексей окончательно потерялся и вряд ли смог бы сказать, какими путями они оказались на окраине города, где дома уступали место садам и рощам, за которыми, ниже по склону пологого невысокого холма, начинались и до самого горизонта тянулись луга…

Прозрачный вечер мутили чернила сумерек. Влажный воздух вкусно пах пожухшей травой и дымом из чьих-то труб. Когда Алексей был помладше и ездил летом в деревню, этот запах – запах чужого дыма в темноте – почему-то всегда заставлял его чувствовать себя странно одиноким…

– Ну и далеко ты собрался? – не выдержал он, когда Рад направился вниз по склону между двух соседних садовых оград.

Радомир остановился и сорвал яблоко с ветки, под тяжестью плодов перегнувшейся наружу через высокий, в человеческий рост, дощатый забор.

– Понятия не имею, – признался он и с хрустом откусил. – Я в этих местах в первый раз, а ты?

Алексей зло уставился на него, но его горящий взор, словно в щит, упёрся в читающееся в серых глазах спокойствие.

Рад правда всегда был таким, сколько Алексей его помнил. Рассудительным. Сдержанным. Собранным. Когда они познакомились в школе, для Лёшки Ки́рина стало гигантским открытием, что на свете бывают люди, которые – надо же! – думают, прежде чем сделать или сказать. И, мало того, и других учат тому же (если приходится – слегка насильственными путями). Алексей сбивался со счёта, когда пытался вспомнить, сколько раз Рад удерживал его от поступков, о которых ему потом наверняка пришлось бы пожалеть…

А ещё Радомир никогда не паниковал. Он был одним из тех, кто вечером перед страшным экзаменом способен всё взвесить, прийти к выводу, что даже если ты вдруг провалишься, никто не умрёт, и спокойно лечь спать. И уснуть. Он всегда действовал по простому и мудрому правилу: если проблему можно решить, нужно решать её и не переживать, а если решить её нельзя – то тогда переживать тем более нет смысла…

И ещё то, как он перенёс смерть матери два года назад.

Пока она болела, Рад оставил учёбу, чтобы поехать к ней, домой, а потом хотел вернуться в свой Горный, да так и не вернулся, но это было единственным, что он позволил скорби с собой сделать. В остальном для парня, у которого не было другой семьи, он держался просто потрясающе. Чтобы сохранять такое присутствие духа под ударом судьбы, наверное, нужно быть по меньшей мере рыцарем из средневековой баллады… Но тут Алексей оборвал сам себя. Это была уже совсем другая история, и никто, кроме Рада, не имел права её ворошить.

Как бы то ни было, сейчас они двое стояли в паре шагов друг от друга – Алексей выше по склону, Рад пониже, – и одному с каждой минутой становилось всё сложнее не заорать что-нибудь некультурное вслух, просто чтобы сбросить пар, а другой невозмутимо ел яблоко. В целом, в самых общих чертах, ситуация была вполне привычная. Подобное с ними случалось сплошь и рядом, вот только дело обычно было не на окраине какого-то неведомого города, где не говорят по-русски и одеваются как на бал-маскарад…

Алексей на всё это не подписывался. Он просто добирался домой с концерта, и, чёрт побери, он хотел попасть домой.

Рад доел яблоко, выкинул огрызок в сочные лопухи и потянулся за новым, но почему-то не сорвал. Вместо этого он рассмеялся – непонятно, чему.

– Как ты думаешь, – задумчиво проговорил он, – может быть что-то общее у подземного перехода и платяного шкафа?

– Примерно столько же сходства, что и у ворона с письменным столом, – непонимающе хмыкнул Алексей. – С чего это ты вдруг Кэрролла вспомнил?

– Да не его, – отмахнулся Рад, – другого Льюиса… Который Клайв. Ты что, не читал? В детстве?

Алексей, признаться честно, в детстве вообще не очень любил читать. Это потом, в старшей школе ему что-то в голову ударило, но там с Достоевским и Гончаровым из школьной программы было уже не до разных Гарри Поттеров и Нарний… Впрочем, он, кажется, мельком видел фильмы, потому что в памяти что-то всплывало. Что-то про колдунью, говорящего льва и – да, про детей, случайно попавших в волшебную страну.

Это, кажется, был один из излюбленных сюжетов в фэнтази и сказках. Алексей не то чтобы увлекался подобным, но на ум сами пришли Линдгрен с её Мио и братьями Львиное Сердце, тот же Кэрролл, да Волков, в конце концов…

– Есть ведь даже какое-то специальное слово, да? – рассеянно произнёс он вслух. – Как там?.. Попадатели?..

– Попаданцы, – поправил Рад, который точно понимал в теме больше. Может, даже слишком много. Интересно, что он там читал накануне? Что бы ни было, ему явно стоит прекратить…

– Ты сейчас действительно пытаешься сказать мне, что мы – в параллельном мире? – уточнил Алексей просто на всякий случай, для полной уверенности, что правильно всё понимает.

Рад поднял голову, подставляя лицо тихой ласке ночного ветра.

– Посмотри на небо, – посоветвал он вместо ответа. – Оно сегодня здесь просто прекрасно.

Алексей не был настроен любоваться звёздами, но глаза всё-таки поднял – и увидел две луны.

Радомир не солгал, небо действительно было красиво, как мечта. Последний бледный отсвет на западе неуловимо перетекал в зените в прозрачный, звенящий тёмно-синий, и в этом холодном синем, пока ещё низко над горизонтом, сияла почти полная, лишь самую чуточку ущербная луна, похожая на фонарь, а чуть ниже и правее рыболовным крючком висел тоненький серп растущего месяца.

Нет. Ну нет же.

Всему этому должно найтись какое-то другое, разумное объяснение. Ну да, понадобится время, чтобы его изобрести, но Алексей был уверен, что рано или поздно-…

Рад вдруг снова расхохотался, искренне и от души.

– Дружище, да сделай же лицо попроще! – весело попросил он. – Ну неужели тебе в прошлом никогда самому не хотелось попасть ни в какие волшебные края к приключениям? Ни за что не поверю!

– Да нет, – тупо, но искренне отозвался Алексей. В детстве, когда ему не хватало приключений, он прекрасно устраивал их себе сам в самом что ни на есть реальном мире. Правда, потом частенько получал по ушам от отца, но и это было вполне закономерно… – А тебе?

– Ребёнком – постоянно, – усмехнулся Рад. – С иными книжками всё бы отдал, чтобы самому под обложку попасть… Строил планы, как при случае умно и быстро решил бы все проблемы, над которыми эти бедняги персонажи бьются по триста страниц. И да, лет до двенадцати заглядывал во все шкафы, которые мне попадались, потому что никогда ведь не знаешь…

Да. Это уж точно. Вот эта фраза, последняя, была сейчас страшно актуальна.

Алексей осознал, что «никогда» не «никогда», но по крайней в данный момент он, кажется, вообще ничего не знает, совершенно ни в чём не уверен и не имеет ни малейшего желания строить догадки.

В конце концов, это тут у них едва стемнело, а в Питере, где бы он ни был, сейчас уже глубокая ночь, и днём к тому же было аж целых четыре пары…

– Ладно, – сказал он устало. – Чёрт с ними, со шкафами и с попаданцами. Что делать-то будем?

Рад пригнул ветку и сорвал с неё ещё два яблока.

– Я считаю, что нужно найти, где переночевать, – заявил он, протягивая одно другу. – В конце концов, утро вечера мудренее. Завтра со всем разберёмся.

По мнению Алексея, звучало это излишне оптимистично, но тем не менее казалось приемлемым планом. По крайней мере, ему самому в голову не пришло ничего получше.

Яблоко по вкусу, по крайней мере, было как самое обычное и даже почти не кислое яблоко. Хоть что-то в этой жизни осталось прежним.

Глава вторая: Степняки

Они провели ночь в чьём-то сарае. Алексей, завернувшийся в собственную куртку, всё равно то и дело выныривал из неспокойного сна от стука собственных зубов, потому что в помещении, занятом кое-как сваленным садовым инвентарём и отсыревшей поленницей в углу, было немногим теплее, чем под открытым небом. Из многочисленных щелей тянуло сквозняком, но, с другой стороны, наличие щелей подсказывало, что опасность встретиться с хозяином полузаброшенной постройки сравнительно невелика. Хотя что уж там, какой хозяин, если эта развалюха вообще была вместо засова была закрыта на простую доску – причём снаружи…

По законам жанра Алексею вроде как полагалось проснуться и в полудрёме подумать что-нибудь вроде «Ну и приснится же такая дичь!», чтобы потом открыть глаза и осознать: как бы не так. Но у него всё с самого начала пошло не по правилам, потому что сбежавшая из поленницы угловатая деревяшка, больно впивающаяся ему под рёбра, не оставляла самообману ни единого шанса. Пришлось продрать глаза – эх, как будто вообще не спал!.. – и смириться с тем очевидным фактом, что всё, что с ним случилось, случилось наяву. И ещё что он зверски голоден.

Они позавтракали бутербродами, очень кстати оказавшимися у Алексея в рюкзаке – в очередях в столовую на факультете состариться было можно, так что он всегда брал с собой перекусить. Сидя на перевёрнутом кверху дном ведре, Алексей дожевал последний кусок и попросил:

– Так, а теперь, будь добр, расскажи мне всё, что знаешь об историях про этих твоих попаданцев.

Поговорка не солгала, и утро действительно принесло ему какое-никакое прояснение ума. Что бы там ни случилось вчера, чтобы разобраться в ситуации, нужно было сосредоточиться. И по возможности подготовиться к тому, что, хотя бы в теории, может ждать их впереди.

Ликбез от Рада что-то не обнадёживал: получалось, будто бы в подавляющем большинстве случаев вернуться обратно домой можно было лишь после того, как загремевший на чужбину попаданец побеждал какое-нибудь великое зло или, чего доброго, вообще мир спасал. Пророчества, избранность, любовные линии и возможность в конечном итоге познать себя и обрести душевное равновесие прилагались в качестве бонусов.

Всё это, конечно, звучало очень здорово, загвоздка была только в одном: Алексей совершенно не мечтал о геройской карьере. Да и перспектива на год загреметь в мироспасательную экспедицию куда-то за синие горы, за синий туман тоже что-то не привлекала. Почему это путь домой обязательно должен лежать через дальние дали?

– И как мы поступим? – спросил Алексей, не особо ожидая ответа. – Будем ходить по округе и приставать к местным с расспросами о том, не нужно ли им часом завалить какого-нибудь тирана или там страшное древнее проклятие снять? Как это вообще работает?

– Ну, да, примерно так, – рассмеялся Рад. – В общих чертах. Ты вчера высказал умную мысль, я думаю, действительно надо бы вернуться к тому месту, где мы появились, и повторно оценить обстановку. Побродить по округе, приглядеться, послушать, о чём народ говорит, благо ты их понимаешь…

На том они и порешили: пойти на разведку, попытаться что-то выяснить, действовать по обстоятельствам. Алексей предпочёл бы чуточку больше конкретики, но выбирать не приходилось.

Утро за дверью сарая было чудесное, но Алексей, если честно, даже как-то этого не заметил – был не в том настроении. Когда они шли вдоль глухих заборов окраины, за которыми слышались стук топора, лай собак и скрип колодезных воротов, он тайком поглядывал на Рада. Тот шагал спокойно и бодро, а когда осматривался вокруг, едва уловимая тень улыбки на его губах намекала, что – удивительное дело! – всё происходящее скорее веселит его, чем тревожит… Признаться, Алексей ему поражался. Ведь, в конце концов, они даже не знают, где они и смогут ли они-…

– Да будет тебе, – вдруг сказал Рад, словно мысли его прочитал – ну, или словно заметил наконец его мрачную физиономию, что было куда больше похоже на правду, – перестань воспринимать всё настолько серьёзно!.. Ничего страшного же не случилось. Ну, сам посуди. Вот когда ты, например, в последний раз звонил родителям? Или они тебе?

При всей своей кажущейся простоте вопрос поставил Алексея в тупик. Он уставился на яркое осеннее небо и честно попытался вспомнить. На новый год? А, или нет, позже, на мамин день рождения – она бы обиделась на всю жизнь, если бы он не поздравил. Ну, или не на всю – Алексею иногда казалось, что рано или поздно она просто вообще забыла бы о сыне, не напоминай он о себе раз в полгода…

Ни мать, ни тем более отчим не звонили ему первыми почти никогда – были слишком заняты Зинаидой, своим первым, так сказать, совместным проектом. Алексей мог их понять: кому нужен двадцатилетний оболтус где-то у чёрта на куличках, если рядышком, дома есть хорошенькая светленькая первоклашка… Он недавно видел Зинины фотографии, она правда стала очень милая. И, как ни странно, уже почти не вызывала у наполовину брата никаких эмоций. Может быть, потому, что первый год после появления этой малявки на свет он ненавидел её так отчаянно, что в итоге выдохся. Может быть, потому, что пространство лечит не хуже, чем время, и целительная тысяча километров между ним и его семьёй сделала своё дело. Всё-таки сбежать в Питер в своё время было великолепной идеей. Они с отчимом не враждовали, ничего такого, открытые размолвки можно было пересчитать по пальцам, но… дом просто перестал быть домом, когда в него вошёл чужой, и там больше не было смысла оставаться. Вот и всё.

Отец – тот вообще ни разу не выходил на связь с тех пор, как. Алексей понятия не имел, где папа сейчас и как у него дела, и единственным чувством, которое он испытывал по этому поводу, был стыд из-за отсутствия всяких чувств. Ну, то есть вроде как полагалось или скучать, или ненавидеть, а он в последнее время об отце и вспоминал-то нечасто – повседневность подкидывала достаточно других поводов для размышления, куда как более насущных. Наверное, Алексей просто всегда был паршивым сыном, он давно подозревал…

Он до сих пор иногда удивлялся, как быстро люди, которых ты всю жизнь считал своей семьёй, могут стать тебе чужими. Не врагами – это было бы понятнее, от любви до ненависти один шаг и всё такое –, а просто никем. Без грандиозных ссор, без скандалов и демонстративных уходов из дома, просто. Так, что ты даже не сразу замечаешь, что это случилось…

– Вот видишь, – хмыкнул Рад. – И с Иринкой вы разбежались, хотя я до сих пор не пойму, с чего. Значит, переживать за тебя никто не станет. Ну, да, есть ещё универ, конечно, я понимаю, сессия скоро и все дела, но это ведь тоже делается как-то. Принесёшь липовую справку о болезни или ещё что…

Алексей посмотрел на вещи с этой стороны и был вынужден согласиться.

– Да, ты, кажется, прав, – вздохнул он.

– Ну вот и успокойся. Ты же сам не хотел на риторику идти.

Вот уж точно, кажется, поговорка о том, что нужно быть осторожным со своими желаниями, дело говорит.

Как ни странно, сегодня они довольно быстро нашли ту лавочку, в которую невольно вломились днём раньше. Нашли случайно – очередная незнакомая улица как-то сама вывела их на вчерашнюю площадь, а дальше было легко. На память о прошедшем празднике на площади остался только мусор; два уборщика с мётлами сгребали в кучи мешанину листьев, грязных лент и растоптанных цветов. Хозяева магазинов на первых этажах домов поднимали закрывающие витрины деревянные щиты.

Нужная им лавка уже была открыта. Внутри ничего не изменилось, и Алексей наконец до конца осознал, что ничто из вчерашнего всё-таки не было сном. Рад остался ждать на улице, чтобы не маячить, потому что счёл, что его немое присутствие ничем особенно не поможет, и, наверное, был прав, но с ним всё равно было бы как-то спокойнее… Впрочем, человек за прилавком совсем не выглядел опасным – скорее, смахивал на выходца с хрестоматийной картинки из книжки: седеющий, более чем среднего роста, зато с таким пузом, что на нём едва сходился пёстрый жилет. Как раз кого-то такого ожидаешь увидеть, когда речь заходит о бакалейной лавке – за исключением разве что того факта, что, несмотря на залысины у лба, на затылке у этого господина красовались кудри внушительной, аж ниже плеч, длины. Впрочем, на самом деле, Алексей сильно подозревал, что в глазах несколько… старомодно одетых местных это он выглядит странно в своих джинсах и куртке на молнии. Тут такого, кажется, вовсе не носят…

И в самом деле, мужчина как-то странно посмотрел на посетителя, когда тот вошёл, но вполне благодушно ответил на его пожелание доброго утра. Отлично, разговор был начат, вот дальше пошли первые опасные пороги – нужно было сказать что-то ещё, но, ради кого-нибудь, что? Не о погоде же речь завести! «Я прошу прощения, только не поймите меня неправильно, но вы, кажется, вчера ненароком забыли запереть свой портал в параллельное измерение, ну, там, в кладовой…» Ага. И надеяться, что тебя действительно не поймут превратно и не кликнут каких-нибудь жандармов, или городскую стражу, или кто у них тут… Эх, вот уж точно про́пасть, как сказал бы вчерашний мужик…

Чтобы потянуть время, Алексей с наигранным интересом пригляделся к разной мелочи на полках. Как? Как повернуть беседу в нужную ему сторону, не вызывая подозрений и не показавшись сумасшедшим? Как вообще общаться с кем-то в среде, о которой ты не знаешь ни-че-го? Ни что можно говорить, ни чего нельзя, ни какого поведения от тебя ждут, не говоря уже о массе прочего…

Занятый напряжённой работой мысли, Алексей почти не видел, на что смотрит, пока его взгляд не упал на сахар и конфеты в жестянке.

– Вас не донимают крысы? – вдруг осведомился он, сам не успевая толком сообразить, что несёт.

Продавец непонимающе вскинул брови.

– Крысы? – вежливо уточнил он.

Алексей мысленно отвесил себе оплеуху и спросил себя о том же самом. Крысы?! Какие к чертям крысы? Ты что, правда не мог придумать ничего получше?!..

Но, впрочем, сказанное было сказано, слово не воробей, нужно было продолжать. Из своего богатого опыта выживания на экзаменах Алексей знал, что если уж говоришь какую-нибудь глупость, самое главное – говорить её уверенно, словно она сама собой разумеется. Поэтому он небрежно пояснил:

– Ну да, крысы. Я в последнее время часто слышу, что от них житья не стало. Так что если храните там съестное, – он как бы мимоходом кивнул на знакомую, такую знакомую дверь в чулан, – лучше проверьте, нет ли где щелей.

– Там-то? – мужчина басовито рассмеялся. – Да там и пол, и стены из камня, такая кладка, что не то что крыса – муравей и тот не проползёт…

Алексею пришлось в самом буквальном смысле прикусить язык, чтобы не ляпнуть: «Я бы на вашем месте не был так уверен».

Значит, хозяин дома не в курсе. То есть нет, конечно, может быть, он просто скрывает – окажись у Алексея в кладовке дверь в другой мир, он тоже вряд ли об этом направо и налево трубил бы. Вот только лавочник ну никак не был похож на великого лжеца, который хладнокровно врёт и не краснеет. Скорее, на человека, который единственный уверен в своей несуществующей хитрости. Внешность, конечно, бывает обманчива, и всё же…

Как бы то ни было, Алексей не рискнул продолжать расспросы – спасибо, одних только этих несчастных крыс и то было довольно, ему что-то не хотелось проверять на опыте, на что похожи местные сумасшедшие дома. Он уже развернулся было, чтобы выйти, когда продавец удивлённо выдал:

– Ого, это что, часы?

Алексей, если честно, даже не сразу понял, о чём это он. Потом дошло: ах да, те, что у него на руке. На самом деле, он даже не помнил, сколько им лет, да и выглядели они соответственно, ходили – и на том спасибо…

– Никогда не видел, чтобы так носили, – заметил мужчина, с любопытством прищурившись на вещицу. – Какая-то новая мода… И как, удобно?

Когда он немного переменил положение, у него на объёмистом животе сверкнула ныряющая в жилетный карман массивная цепочка, и Алексею всё сразу стало понятно. Кажется, то, к чему на Земле привыкли, тут было в диковинку.

– Вполне, – он пожал плечами, не зная, к чему приведёт этот разговор, зато прекрасно понимая, что часы, от греха, потом умнее будет снять.

– Не хотите их продать? – вдруг предложил мужчина. – Сторгуемся. Любопытная штуковина…

Алексею хватило секунды, чтобы сообразить, что у них с Радом сейчас ни гроша местных денег, а рубли здесь вряд ли в ходу, и решить – да, он очень хочет.

Хозяин лавки назвал какую-то сумму, которая Алексею ни о чём не сказала, так как и в здешних ценах он пока не разобрался. Он для порядка поторговался и даже сумел добиться небольшой надбавки, но всё равно подозревал, что его обманули и он ничего не может с этим поделать. Ай, пусть его! Для первого раза это всё равно успех…

Наконец они ударили по рукам, и некоторое количество банкнот и монет сменило хозяина. Выйдя на крыльцо, Алексей, который, по правде говоря, был счастлив выбраться на свободу, показал их Раду.

– Ого, – высказался тот. – А ты осознаёшь, что у них номинал написан даже не арабскими цифрами?

– Да нет, у меня арабские вполне, – честно хмыкнул Алексей, разглядывая деньги. Да уж, если и это тоже действие волшебного медальона, то страшно подумать, на что вообще способна эта маленькая штуковина. Вон, благодаря ей и буквы на реверсе монеты с отчеканенным медведем, стоящим на задних лапах, кажутся русскими…

– Что здесь написано? – поинтересовался Рад.

Надпись, дугой бегущая вдоль края, гласила: «Сильванский монетный двор».

– Сильвана… – задумчиво повторил Радомир. – Что-то с серебром?

– Скорее, с лесами, – рассеянно поправил Алексей, мельком вспомнив лекции по латыни.

Сам он думал совсем о другом, точнее, спрашивал у себя: что дальше? Если здесь у него ничего не получилось, то…

Он вдруг вспомнил площадь. Когда они проходили мимо, торговцы там открывали двери и расставляли прямо на улицах верстаки, вполне сходящие за прилавки.

– То место, где вчера была Ходынка, – сказал Алексей. – Это ведь, похоже, рынок или что-то навроде. Если торговля там идёт ничего, то наверняка будет много народу. Можно попробовать потолкаться, вдруг что услышим.

Ничего более умного ему в голову не приходило. Нет, ну в самом деле: у них не было ни жилья, ни работы, ни чёткой задачи, им не было понятно совершенно ничего и даже ещё меньше, и именно эта-то неопределённость больше всего и бесила. За разъяснениями обратиться было некуда – в любом случае, искать помощи у посторонних Алексей бы пока не решился. Нужно было что-то придумать. Какую-то видимость цели – хотя бы до тех пор, пока они не найдут настоящую и не выяснят, что же им всё-таки делать…

Судя по солнцу, сияющему от самодовольства почти прямо над головой, дело шло к полудню. Конечно, по сравнению со вчерашним днём площадь казалась полупустой, но люда на ней всё равно было порядочно – и, кстати, Алексей окончательно убедился, что все дамы от мала до велика почему-то подстрижены выше плеч, а вот мужчины, напротив, явно пренебрегают походом в парикмахерскую, хотя многие чисто выбриты… С утра тут успели на скорую руку выстроить торговые ряды: прилавки, сооружённые из телег, ящиков и накрытых досками бочек прятались под полосатыми выгоревшими навесами – защитой то ли от солнца, то ли от внезапных осенних дождей. Торговали разным, чем обычно торгуют на рынках: одеждой, посудой, всякой мелкой безделицей, свежими овощами; где-то в бочках плескалась ещё живая рыба, из-под иных прилавков доносилось деловитое квохтание куриц в клетках.

Должно быть, в этот час хозяйки как раз выбирались из домов затариться продуктами к обеду. Они деловито приценивались, привычным движением ощупывали товар со всех сторон, чтобы уж наверняка знать, за что платят, ругались, болтали. Этого-то Алексею и было нужно. Он делал вид, что поглощён созерцанием какого-нибудь лотка с редиской, а сам, затаив дыхание, вслушивался в сплетни, которыми зеленщица обменивается с тёткой, подставившей ей корзину под картошку. Вот только всё было тщетно. Даже когда ему удавалось как следует расслышать чужие разговоры, это всё равно мало что меняло – он их не понимал, и тут медальон был бессилен помочь. Всё эти городские новости, шуточки, перемывание косточек соседям не местному ровно ни о чём говорили…

Одно, впрочем, было более или менее ясно: в городе не происходило ничего странного. Самой обсуждаемой новостью был разве только вчерашний праздник, но и он, кажется, был делом привычным и ежегодным… И всё. Никаких драконов, злых наместников, тьмы, наступающей из гиблых земель – или что там ещё обычно случается со странами, которые попаданцам в итоге приходится спасать. Ничего! Обычная жизнь обычно шла своим обычным чередом. Этот мир не давал им ни единой зацепки.

Но ведь кто-то вчера подарил ему этот медальон, который был им так нужен. Неужели случайность?..

Рад бродили по рынку сам по себе, но Алексей иногда находил его, чтобы безнадёжно пересказать очередную порцию подслушанных глупостей. В какой-то момент он предложил:

– Слушай, не хочешь теперь ты эту штуку поносить? А то, ну, в самом деле, нечестно как-то. Да и во всех этих историях о параллельных мирах ты явно лучше меня разбираешься…

Рад задумался на минутку, а потом тряхнул светлыми волосами:

– Нет, пожалуй. Оставь себе. Его же всё-таки именно тебе дали… – он усмехнулся. – Да и, в конце концов, кто у нас филолог? У тебя же язык подвешен, вот и используй по назначению. Всё равно вроде как в разные стороны разбегаться не собираемся.

Ещё через пару часов Алексей окончательно понял, что они впустую тратят время. Пару раз он даже решился немного поболтать с местными, в основном о погоде и о качестве репы в стоящем между ними ящике, и в итоге намертво утвердился во мнении, что как минимум в этом конкретном городе всё хорошо и герой ему не нужен.

Он махнул рукой на дальнейший шпионаж и отправился искать, где можно перехватить чего-нибудь горячего на обед – благо, деньги имелись. В людных местах кто-нибудь всегда догадывается неплохо зарабатывать, организовав доступную еду, так что они с Радом перекусили мясом с фасолью под навесом одной из палаток. После этого жизнь сразу стала казаться Алексею немножко лучше – но, увы, ненадолго, потому что он вдруг совершенно случайно увидел кое-что, заставившее его здорово занервничать. А именно – стоящую на противоположном конце площади женщину, которая шепталась с человеком, одетым в нечто, подозрительно напоминающее тёмно-красный мундир, да ещё и с мечом на поясе. Всё бы ничего, вот только взгляды обоих время от времени устремлялись не куда-то, а – Алексей был точно в этом уверен – прямо на них с Радом…

Сверкнувший на груди у красного значок окончательно прояснил ситуацию: какой-нибудь стражник, не иначе. Блеск, просто блеск.

Наверное, этого следовало ожидать. Того, что если ты, в глазах здешних одетый как шут, будешь несколько часов кряду торчать в общественном месте и мозолить глаза порядочным горожанам, то на тебя рано или поздно начнут смотреть с подозрением. А если кто-то ещё и подслушал их с Радом разговор – наполовину на каком-то непонятном, а то и вовсе не существующем для них языке…

– Посмотри вон туда, – тихонько сказал Алексей, толкнув друга локтем.

Тот сощурился на совещающуюся парочку, но успел вовремя отвернуться, когда предполагаемый стражник снова взглянул в их сторону.

– Думаешь, попытается нас арестовать? – уточнил Рад вполголоса.

– Да даже если и нет! – Алексей передёрнул плечами. – Подумай сам – у нас же ни документов, ни денег, одеты непонятно как, не знаем сотню элементарных вещей, которые тут каждому ребёнку известны, ты к тому же вообще по-местному не говоришь, да и я тоже, если им хватит ума конфисковать эту штуку! Да ему достаточно спросить у нас что-нибудь – что угодно, – чтобы понять, что мы откуда-то совсем не отсюда… Потом станут разбираться и чёрт знает до чего в итоге дойдут, а мне, знаешь ли, что-то неохота на экскурсию по местным темницам…

– Да уж, – хмыкнул Рад. – А если тут есть какая-нибудь инквизиция или ещё что – и вовсе могут на костре сжечь за разговоры про магию и порталы, просто для профилактики…

Точно, об этом Алексей как-то сам и не думал. И правильно делал, потому что мысль не успокаивала.

Так. В городе вы никого не знаете. И деваться вам некуда. Даже если сейчас сбежите куда-нибудь с площади, рано или поздно всё равно наткнётесь на стражу и разные неудобные вопросы…

Стараясь не паниковать, он торопливо обвёл площадь глазами, размышляя, куда можно улизнуть. Пёстрые платья, белые передники, дощатые прилавки, голуби, деловито подбирающие соринки с земли – совсем как питерские; лошади, телеги…

Его взгляд вдруг выхватил из занятой толпы пустую крытую повозку. Кажется, у её хозяина дело с утра пошло особенно бойко, и он успел распродать всё, что привёз, потому что сейчас он уже возился у оглобель, запрягая свою кобылу.

Неожиданно для него самого Алексею в голову пришла странная идея.

Им было нужно куда-то, где на них бы не так сильно пялились. Где можно было бы хоть временно слиться с пейзажем… Да, в двадцать первом веке на Земле спрятаться лучше всего получилось бы именно в городе – затеряться в толпе, где всем на тебя плевать, потому что таких, как ты, там пять миллионов… Но здесь наверняка всё иначе. В какой-нибудь деревушке должно было быть меньше стражи. А ещё осенью там наверняка хватает работы, физической, такой, какую сможет делать даже онемевший и оглохший Рад…

– Как ты относишься к дауншифтингу? – осведомился Алексей, продолжая рассматривать повозку.

Рад попытался проследить направление его взгляда.

– Что ты предлагаешь?

Алексей кивком указал на мужчину с телегой.

– Об заклад бьюсь, вон тот товарищ родом из какой-нибудь окрестной деревни, я видел, как он продавал капусту. Может быть, в сельской местности будет легче найти жильё и работу. Ненадолго наймёмся к кому-нибудь батраками, сейчас же наверняка самая страда… Заодно перестанем выглядеть так подозрительно, работники всё-таки презентабельнее бездомных.

Он говорил и сам не верил своим же ушам: он что, правда предлагает покинуть город? Отправиться прочь от места, которое хоть как-то связывало их с родным миром? Где-то глубоко внутри Алексей всё ещё помнил затверженный в детстве урок: если потеряешься, лучше оставайся на месте, так тебя скорее смогут найти…

Ага. Вот только тебе не пять лет, ты заблудился не в супермаркете, и, главное, никто не станет тебя искать.

Рад, который и так был прав слишком часто, не стал изменять себе и сегодня: Алексей смутно осознавал, что, скорее всего, на Земле просто не заметят, что он пропал, а тем, кто заметит, будет всё равно.

– Почему нет? – решил Рад. – Звучит разумно.

Алексей надеялся, что так оно и было.

Он встал и отправился договариваться с продавцом капусты.

– Добрый день, – решив, что у них нет времени ходить вокруг да около, он сразу перешёл к делу. – Простите, откуда вы?

– Из Агри, – отозвался мужчина равнодушно, но без враждебности, не отрываясь от конской упряжи. – Отсюда к югу, пути часа три будет, по хорошей-то дороге. Дождей пока не было, а то уж как зарядят, так всё…

– Здорово! – почти совсем искренне обрадовался Алексей. – Нам как раз нужно туда же! Возьмёте нас?

И, как бы невзначай, красноречиво звякнул монетами в кармане, надеясь, что этот звук отобъёт у человека желание спрашивать, зачем это им, прямо как нарочно, нужно именно туда, куда и ему. И, если уж на то пошло, кто эти «они» вообще такие… Но Алексей, кажется, зря боялся, потому что у красивой рыжей кобылы с белой вертикальной полосой на носу в умных тёмных глазах и то было больше любопытства, чем у её флегматичного возницы.

– Залезайте назад, – только и сказал тот и пожал плечами, как будто говоря: «пускай, мне не жалко!..». Даже не спросил, сколько народу к нему просится, видимо, сколько влезет – столько и ладно…

Алексей не стал тратить время на удивление. Он нашёл глазами Рада и жестом подозвал его подойти. Как раз вовремя – стражник наконец закончил совещаться с женщиной и решительно направлялся в их сторону. Напрямую путь занял бы всего ничего, но пробраться через гомонящую толпу, которая к тому же мешала обзору, было не так-то просто, так что они успели забраться в повозку прежде, чем их остановили. Её хозяин взгромоздился на передок и тронул лошадь.

Стражник то ли не заметил, куда они делись, то ли решил, что они не настолько опасные нарушители порядка, чтобы тратить на них время. Как бы то ни было, им дали спокойно уехать.

Как быстро выяснилось, телега мало походила на автобус. Начать хотя бы с того, что, когда она мерно громыхала по городской брусчатке, каждый толчок прекрасно ощущался через голое деревянное дно. Зато стук колёс позволял немного поговорить, не опасаясь, что возница ненароком услышит незнакомую речь.

– Что-то всё это не слишком похоже на типичную историю попаданцев, да? – сказал Алексей. Он мог бы ещё смириться с белым кроликом и фламинго вместо молотков для крикета, но щелястая повозка, пропахшая капустой, никак не укладывалась ни в какие ожидания.

– Ой, да перестань, – спокойно отмахнулся Рад. – Мы же здесь только второй день.

Если честно, Алексея уже начинала раздражать его беззаботность.

Он уже открыл было рот, чтобы сообщить, что они и так пробыли тут дольше, чем ему хотелось бы, но побеседовать ещё им не удалось, потому что возница вырулил из города. Мостовые сменила грунтовая дорога, колёса телеги вошли в колеи и покатились по ним так плавно и беззвучно, что при желании можно было бы даже попытаться поспать. Спать Алексею, правда, не хотелось, и, чтобы чем-то себя занять, он стал смотреть на дорогу. Ничего интересного, впрочем, не увидел: позади стелилось скучное желтоватое дорожное полотно с чахлой запылённой травой по обочинам, с противоположного конца телеги виднелась спина длинноволосого возницы и лошадиный круп. Если честно, Алексей всегда немного побаивался лошадей. Они, конечно, ему нравились (как эти прекрасные зверюги вообще могут не нравиться!), но издали – подходить он обычно как-то не рисковал…

Сначала они ехали по открытой местности, мимо лугов и полей. Потом, какое-то время спустя, дорога сузилась, по обеим сторонам от неё встал осенний лес, а трава появилась и между колеями. Алексей вдруг подумал, что они даже не знают, как называется город, который они покинули. Смогут ли они потом туда вернуться, если будет нужно?..

Рад, не отрываясь, смотрел вдаль и казался глубоко погружённым в свои мысли. О чём именно он думал – оставалось только гадать.

Под конец Алексей, кажется, всё-таки задремал, убаюканный мерным покачиванием телеги и утомлённый однообразием пути. По крайней мере, когда он вздрогнул и открыл глаза, разбуженный коварной кочкой под колесом, лес кончился, а солнце, заглядывающее внутрь через щели, было уже тяжёлым и низким. Уже закат; наверное, почти добрались…

И в самом деле, повозка прогромыхала по деревянному мосту через неширокую, блестящую от солнца речку, и въехала в Агри. Это оказалось вполне милое местечко, довольно крупное для деревни – в ней было аж две больших улицы, хоть и немощёных, а на их перекрёстке, само собой, находилось что-то вроде гостиницы или постоялого двора. Там-то возница высадил их и сошёл сам.

Когда Алексей осведомился, сколько они ему должны, тот только рукой махнул:

– Выпить купи, и будет.

Они вошли в дом втроём. В небольшом зале было людно – должно быть, местные собирались здесь после трудового дня, чтобы посудачить и пропустить стаканчик-другой, по крайней мере, кружки по столам стукали только так. Подойдя к стойке, чтобы заказать чего-нибудь съестного для себя с Радом и чего-нибудь хмельного для того, кто их подвёз, Алексей между делом спросил у бородатого хозяина, как в округе обстоят дела с работой.

– Спросишь тоже! – хмыкнул тот. – Осень на дворе, передохнуть некогда! Лишние руки точно не помешают. Да спроси у кого угодно, кто приглянется, – он кивнул на весёлый люд за столами. – Только не сейчас, они уже хряпнуть успели, не сговоришься. Вот завтра днём, как придут обедать…

Ну вот и славно. Хотя бы на время можно будет куда-то себя пристроить. Оглядеться без спешки и как следует всё обдумать…

Алексей вообще никак не мог понять, на что похож этот новый мир, куда их забросило. Отчасти все эти чудны́е постройки, костюмы, манеры, карманные часы наводили его на мысли о девятнадцатом веке, вот только о девятнадцатом веке в какой стране, он понять не мог. Точно ни в одной из тех, которые он знал…

Хозяин бухнул на стойку тяжёлые глиняные миски с картошкой и овощами и заметил:

Глава третья: Медвежий угол

Незнакомый мир продолжал радовать новым опытом. Раньше Алексей наивно полагал, что после поездок по необъятным русским просторам в плацкарте по летней жаре никакое путешествие уже не сможет его удивить, но почтовая карета показала ему, как он неправ.

Удивительное дело, но Алексей выяснил, что не забыл, как колоть дрова, хотя не выбирался за город последние лет пять – коротенькие вылазки на шашлыки не считаются. Наверное, это как кататься на велосипеде – если раз научишься, то потом руки сами вспомнят… Над предложенной ему грудой полешек пришлось попотеть, но Алексей добросовестно отработал свой постой, хотя это и стоило ему мозолей от топора на ладонях. Да уж, господин филолух-интеллигент, что-то уж больно вы далеки от земли и от реальной жизни…

Старик не только сдержал своё слово и какими-то одному ему ведомыми лесными тропами довёл его до ближайшего населённого пункта, но ещё и пожертвовал гостю рубашку сына взамен старой, залитой кровью. Дорога заняла часа четыре – может быть, получилось бы и быстрее, не будь у бывалого лесного жителя спутника-горожанина, который не привык пробираться через подлесок и бездорожье…

Когда они добрались до места, Алексей выяснил, что судьба к нему благосклонна: дилижанс, который ходил отсюда в столицу раз в несколько дней, отправлялся как раз завтра с утра. Прощаясь, он от всего сердца поблагодарил охотника за его помощь, а тот, в свою очередь, пожелал «Лексию» счастливого пути. Алексей гадал, заподозрил ли старик что-нибудь или просто счёл его парнем со странностями. На третий день в чужом мире землянин всё ещё чувствовал себя здесь ох как не на месте, но самым противным было стойкое чувство, будто все остальные тоже сразу это замечают. Ну, перестань, выдохни и не думай об этом, сам ведь знаешь, чем усерднее пытаешься вести себя естественно, тем хуже это получается…

Он отправлялся в путь налегке – рюкзак остался там, в Агри и, вероятно, погиб в огне, унеся вместе с собой кошелёк, мобильник, студенческий билет… Ну и ладно, он проверял, сеть с Земли сюда всё равно не добивала, а местные деньги Алексей, к счастью, позавчера сунул не в сумку, а в карман, так что на билет ему хватило. Кассир напутствовал: так как господин пассажир едет до самого Урсула, то имеет право занять место внутри кареты. Ремарка уже сама по себе была многообещающей.

Он переночевал прямо в почтовой конторе – почему-то никто его не выгнал, да она, похоже, и не закрывалась на ночь. Зал был пуст, если не считать одного дежурного служащего, дремлющего за прилавком, и, чтобы скоротать время, Алексей взялся изучать попавшиеся ему в руки газеты. Самая свежая была датировна третьим днём второй декады осени. У них и календарь не как у людей…

Он листал желтоватые страницы, толком не стараясь вникнуть в то, что на них написано. «…на продажу предлагается прекрасный дом с садом…» «… состояние дорог просто возмутительно, поэтому я спешу сообщить…» «… двадцать второй день рождения её высочества царевны Амалии…» – так, значит, этот «его высочество» – царь… Последние новости из каких-то Оттии и Пантея, которые ровно ни о чём ему не говорили, занимали целых два разворота, наверное, эти названия тоже стоило запомнить…

В конце концов он понял, что это всё слишком сложное чтиво для глухой ночи, отложил газету и попытался поспать. Получилось так себе, да и ощущения были забавные – как будто ты бездомный и ночуешь на вокзале – хотя, стойте, почему это «как будто?». Ладно, ничего – Алексей надеялся, что у него будет шанс урвать немного сна в карете. Ну, то есть досыпал же он иногда в автобусе по дороге на занятия…

Ему не следовало забывать, что жизнь находит какое-то жестокое удовольствие в разрушении человеческих надежд.

На рассвете они загрузились в подогнанный к дверям почты дилижанс. Мест в нём было шесть, по три друг напротив друга, и кроме Алексея на них разместились двое мужчин, женщина помоложе с неугомонным ребёнком лет пяти и пожилая дама, тут же занявшаяся вязанием. Ещё какое-то количество народу устроилось снаружи: у кареты имелись сидения сзади и на крыше. Кучер взгромоздился на облучок, там же к нему присоединился внушительный хмурый тип с дубинкой – мало ли, что может случиться на большой дороге, без охраны никак! – и путешествие началось.

Вопреки всем ожиданиям, главной опасностью оказался не мальчишка, хотя он чересчур активно болтал не достающими до пола ногами и беспрестанно донимал мать – или сестру, или няню, или кем она там ему была – беспрестанными вопросами про всё, что видел за окном. Нет, от его щебетания Алексей вполне мог отрешиться. Но стоило ему пристроиться в своём углу и закрыть глаза, как едущие с ними мужчины затеяли сначала сдержанную перепалку, довольно скоро ставшую решительно нестерпимой. Из их собственных обвинительных речей стало понятно, что это соседи, едущие в столицу искать справедливости по поводу многолетней тяжбы из-за какого-то куста или оврага, который ещё их отцы поделить не смогли. Да уж, судя по всему, поездка обещала быть весёлой…

К всеобщему счастью, уже пару часов спустя спорщики выбились из сил и последующие двое суток только смотрели друг на друга волком да огрызались, когда случался повод. В целом обошлось без приключений – ну, если не считать того, что ребёнок дамы напротив исправно терялся по несколько раз на дню, когда они останавливались, чтобы поменять лошадей, а женщина преклонных лет, закончившая один чулок и принявшаяся за второй, кажется, пыталась заигрывать с Алексеем (он искренне надеялся, что просто неправильно её понял). Ночи они проводили в гостиницах, дни встречали в дороге; кучер обменивался мешками писем с почтмейстерами городов, через котрые лежал их путь, пассажиры с крыши и задних сидений сходили на своих станциях, уступая места новым… Дамы внутри дилижанса быстро нашли общий язык и увлечённо обсуждали свадьбы, платья и детские болячки, ребёнок скучал и ныл от слишком долгого сидения на месте, мужчины тихонько друг друга ненавидели, а Алексей наслаждался видами провинциальной Сильваны. Да, ландшафты не поражали драматизмом, здесь не было ни гор, ни каких-нибудь фьордов, но скромные поля, озёра и рощи тоже смотрелись вполне симпатично, особенно по осени. Везде кипели жизнь и работа, везде, пользуясь благоволением погоды, собирали урожай, с призывными кличами проносились клинья перелётных птиц…

Чем ближе они подбирались к столице, тем более урбанистическими становились виды – крупнели города, их жители щеголяли всё более изысканными и изощрёнными нарядами. Железной дороги Алексей по пути не наблюдал, крупных заводов или чего-то подобного – тоже. Вот интересно всё-таки, на какой стадии развития здесь техника и прочие блага цивилизации? Электричества, похоже, нет, по крайней мере, фонари на улицах были газовые, он нарочно к ним присмотрелся, а постоялые дворы, где они ночевали, располагали лишь примитивным подобием водопровода. Спасибо хоть вообще помыться можно было, а то Алексей, уже несколько дней как не бритый, чего доброго, вообще утратил бы человеческий облик …

Как и обещал охотник, они въехали в Урсул под вечер третьего дня. Тихие пригороды остались позади, и, с неожиданной робостью провинциала наблюдая людные столичные улицы из окна, Алексей вдруг подумал: а ведь она похожа на Питер. Чем-то неуловимым – в фасадах домов, в мостах через каналы, в площадях, по брусчатке которых дилижанс плавно постукивал на своих рессорах… Впрочем, может быть, виной были усталось от дороги и вечерний сумрак, и он просто видел то, что хотел видеть?..

Алексей так залюбовался городом, что сам толком не заметил, как в полном одиночестве остался стоять перед крыльцом городского почтамта. Дилижанс разгрузился и исчез, приехавшие на нём разошлись, а Алексей понял две вещи: а) он добрался до цели; б) он понятия не имеет, что дальше.

Ещё не стемнело, хотя уже собиралось. Здание почтамта возвышалось над всеми, кому не повезло оказаться рядом. У него это вообще здорово получалось – возвышаться, оно было ужас какое внушительное, с колоннами и медвежьим сильванским гербом, но ни на какие умные мысли не наводило…

– Эй, господин!

Алексей вздрогнул дважды – сначала от неожиданности, затем ещё и потому, что человек, окликнувший его, был одет в знакомую ему красную форму стражника. Он внутренне взял себя в руки и заранее приготовился врать до конца, но стражем порядка, похоже, двигало отнюдь не желание упрятать одного странно одетого парня за решётку.

– Помощь не нужна? – заботливо осведомился он. Это был мужчина лет пятидесяти – если честно, не такой уж и грозный. – А то я смотрю, вы тут уже долго стоите, приезжий, наверное… Не потерялись?

Этот последний вопрос отдавал привкусом вселенской иронии, но Алексей серьёзно задумался. Охотник говорил о здешних магах так, словно они никакая не тайна, к тому же упомянул, что ими командует царь – значит, они вообще официальная организация… Насколько странно будет, если он просто возьмёт и..?

Алексей решился, набрал воздуха в грудь и заявил:

– Мне нужно попасть к волшебникам.

Какую-то долю секунды он с замиранием сердца вглядывался в усатую физиономию стражника, пытаясь предугадать его реакцию; потом лицо мужчины озарил свет внезапного понимания.

– А-а, – выдал он, явно довольный своей догадкой, – так вы, наверное, учиться приехали?

Учиться? Так, а вот это уже очень интересно.

Этот стражник даже не подозревал, какую услугу он только что оказал. До этой минуты единственным планом, который Алексей вообще смог придумать, было прийти к кому-нибудь из здешних магов и прямым текстом сказать: здрасте, я из параллельного мира, если можно, пожалуйста, отправьте меня обратно. Самой большой проблемой этой затеи был тот факт, что он понятия не имел, были ли подобные перемещения обычным делом. Поди угадай, ответят тебе «ой, да, простите за недоразумение, сейчас всё будет» или окрестят сумасшедшим – со всеми возможными последствиями… А что, например, если пришельцев они просто-напросто не любят?

И тут бросаться в омут с головой вдруг стало не обязательно. Алексею хватило одного удара сердца, чтобы сообразить: ученики обычно имеют право пользоваться библиотеками и задавать вопросы. Можно прощупать почву, прежде чем идти на риск.

– Да, – твёрдо сказал он. – Именно так.

И тут же задался вопросом, правильный ли он выбрал вариант ответа, потому что во взгляде собеседника промелькнуло что-то вроде искреннего сочувствия – будто тот сожалел, что нового знакомого отправляют куда-то в неприятное или опасное место. Но это выражение мелькнуло и исчезло, а стражник задумчиво подкрутил усы и начал подробный инструктаж.

– Значит, вот что, – заявил он. – Видите во-он там башню? – и он, повернувшись, рукой на высоченное строение, действительно поднимающееся над крышами у него за левым плечом. – Вот вам ориентир. В ней астрономы, вам не к ним, но там рядышком, увидите – здоровенный дом из красного кирпича, у него ещё ограда такая знатная… Мимо не пройдёте.

Не отрывая взгляда от башни, Алексей повторил про себя, чтобы запомнить: красный кирпич, знатная ограда. Ладно. Хорошо. Это было уже кое-что. Пока что сюжет продвигался…

– Спасибо, – сказал он.

Стражник привычным жестом коснулся значка и усмехнулся:

– Надеюсь, по службе нам с вами больше дела иметь не придётся!

Алексей улыбкой поблагодарил его за неуклюжую шутку и отправился блуждать по урсульским улицам. Хорошо хоть башня астрономов, явно пытающаяся дотянуться прямиком до самых звёзд, была такой высоченной, что потерять её из виду получилось бы только очень постаравшись – она, наверное, была видна отовсюду в городе…

Шагая по тротуару и каждый раз на всякий случай сторонясь, когда мимо громыхал запряжённый лошадьми экипаж, Алексей то и дело поднимал голову свериться со своим ориентиром и гадал, что ждёт его в конечном пункте. Что там кто говорил про потерявшееся в дороге письмо из Хогвартса?.. Учиться на волшебника – звучит, конечно, сильно. Неужели и это может быть правдой? Впрочем, даже если может, с чего он вообще взял, что его примут? Должны же там быть вступительные испытания, и к тому же, во всех этих фильмах для занятий магией нужен врождённый дар, которого у него, конечно же, не имеется…

Он наконец выбрался к астрономической башне, и в двух шагах от неё действительно начинался парк, за кованой оградой которого стеной возвышались могучие тополя. Ворота не были заперты, а недлинная аллея за ними вела прямиком к красному двухэтажному зданию, невысокому, но длинному, с двумя флигелями по бокам. Архитектурный ансамбль и впрямь выглядел весьма недурно, вот только из всех его многочисленных окон горели всего три или четыре, так что Алексей даже засомневался, не слишком ли поздно он явился. С другой стороны, разные магазины и рестораны, которые он миновал по пути, ещё и не собирались закрываться, так что он преодолел невольную робость и направился к крыльцу. Нет, в самом деле, не разворачиваться ведь сейчас обратно…

Алексей не успел не то что постучать, но даже подняться на крыльцо, когда дверь уже открылась ему навстречу. Фигура, появившаяся на пороге, по всей видимости, принадлежала местному дворецкому.

– Чем могу служить? – учтиво осведомился тот, и в его тоне вроде как не звучало вежливое намерение дать посетителю от ворот поворот. Это несколько обнадёживало.

Алексей подавил желание облизать губы и, стараясь казаться спокойным, сказал:

– Я хотел бы стать волшебником. С кем я могу об этом поговорить?

С психиатром, приятель, с психиатром! Ты только послушай себя со стороны! Что ты вообще несёшь?

Но дворецкий, как ни странно, спокойно кивнул и отступил с дороги.

– Пожалуйста, проходите. Я о вас доложу.

Входя в незнакомый чужой дом, Алексей уже почти не удивлялся тому, какие чудны́е в этом мире порядки.

Его оставили одного на какое-то время – достаточное для того, чтобы полюбоваться на панели из прекрасного тёмного дерева, которыми были обшиты стены, и украшающие их марины в тяжёлых рамах. Чувство того, что он, в джинсах, лохматый и без гроша в кармане, как-то не слишком вписывается в обстановку, уже приближалось к критической отметке, когда дворецкий – очень вовремя – вернулся и пригласил:

– Прошу, следуйте за мной.

Он провёл гостя по слабо освещённым коридорам и по длинной галерее, упирающейся в двустворчатую высокую дверь, за которой…

Алексей ещё с порога узнал этот запах – запах книжной пыли. Это была библиотека – огромная библиотека. Свет был потушен, горели только две лампы на массивном письменном столе недалеко от двери, и от этого дальний конец комнаты терялся в полумраке. Алексей не смог разом охватить взглядом все стоящие тут книжные шкафы, но почувствовал, что если он перелопатит их все, то найдёт в них не то что секрет перемещения между мирами, но, наверное, и какой-нибудь рецепт вечной жизни…

За столом восседал седовласый мужчина преклонных лет со строгим лицом профессора, который на экзамене вымотает из тебя всю душу, прежде чем расщедрится хотя бы на троечку; другой, помоложе, стоял рядом. Этот с виду был всего лет на десять, край – на пятнадцать старше Алексея и почему-то таким же небритым, зато это была первая встреченная им в этом мире особь мужского пола с нормальной короткой стрижкой. Когда посетитель вошёл, молодой закрыл книгу, которую держал в руках, и без всяких «здравствуйте» или «добрый вечер», в лоб, осведомился:

– Что знаешь о магии?

Алексей так опешил, что аж сказал правду.

– Ничего, – признался он.

– Ну и хорошо, – небритый отложил книгу на край стола. – Учить легче, чем переучивать.

Он в упор воззрился на растерянно стоящего перед ним парня пристальными серыми глазами. Алексей мельком заметил залёгшие под ними усталые тени.

– Так. Сейчас слушай очень внимательно, – сказал мужчина. – «Знамение власти» в двух словах: здесь тебе не потребуются никакие особые таланты, кроме хорошей памяти и готовности работать. Много работать, если ты думаешь, что магия не сложнее, чем балаганные фокусы, то, боюсь, мы не поладим. Вообще, научиться может любой, только подумай хорошенько, правда ли ты этого хочешь…

Мужчина сделал короткую паузу и взял что-то со стола.

– Магия – это карандаш, – сказал он, продемонстрировав означенный предмет. – Чем больше им пишешь, тем короче он становится. С волшебством то же самое – оно позволит тебе делать множество впечатляющих вещей, но будет укорачивать твою жизнь. На самом деле, всё несколько сложнее, но это пока несущественно, в целом дела обстоят так: чем больше колдуешь – тем меньше живёшь. Средний сильванский волшебник в мирное время живёт лет от тридцати пяти этак до пятидесяти, зависит от человека.

Примерно на этом моменте до Алексея дошло, почему стражник смотрел так странно.

Ах, вот как оно всё непросто…

– Другое дело, что во время учёбы тебе колдовать почти не придётся, – продолжал мужчина. – Вот если решишь стать волшебником насовсем и дашь присягу, то там уже никуда не денешься, маги – народ подневольный. Оставить службу, кстати, тоже не сможешь, это на всю жизнь. Зато, стоит сказать, получишь внушительное жалование и станешь значительной персоной…

Ещё бы нет! Если бы за добровольное сокращение своей жизни где-то вдвое ещё и недоплачивали…

– Плюс жильё и пособие на время обучения, само собой. Да, и тебе следует знать, что если ты начнёшь учиться и вдруг передумаешь, то в любой момент до присяги сможешь бросить, это не карается, хотя пару формальностей уладить будет нужно. Но я всё-таки советую тебе хорошенько подумать уже сейчас, просто чтобы даром не тратить моё и своё время. Пока всё понятно?

Алексей был несколько оглушён не сразу смог ему ответить. Он ожидал увидеть алхимическую лабораторию, людей в мантиях, волшебные палочки, всю эту мишуру – что угодно, но только не очень серьёзного, очень спокойного человека, совершенно бесстрастно предлагающего ему должность, на которой он будет получать кругленькие суммы за то, чтобы в итоге умереть молодым.

Да уж, не Хогвартс.

С другой стороны, сквозь противоречивые эмоции пробивалась одна-единственная здравая мысль: а что ты теряешь? Ты же слышал – он сказал, ты сможешь выйти из игры, когда захочешь. К тому же у тебя будут крыша над головой и средства к существованию, не говоря уже о доступе ко всем вот этим богатствам на полках…

Он наконец совладал с собой и твёрдо сказал:

– Понятно. Я хочу остаться.

Небритому мужчине, кажется, этого было вполне достаточно. Он спокойно кивнул и обратился к сидящему за столом:

– Господин Гедреф, запишите его, пожалуйста.

– Вообще-то, у нас набор в середине зимы, – сварливо напомнил седовласый, который всё это время поглядывал на странного неопрятного пришельца с неприкрытым подозрением.

– Вам не кажется, что мы не в том положении, чтобы отсылать учеников прочь? – невозмутимо возразил второй. – Те, кто у нас есть, всё равно начали в разное время. Я займусь им отдельно.

Господин Гедреф взглянул на коллегу с неодобрением.

– Бран, так не учат! – осуждающе заметил он. – Вы возитесь с ними, как гувернантка!..

Небритый чуть усмехнулся.

– Гувернантка! Мне нравится, я запомню. Будьте добры, запишите его наконец.

Господин Гедреф вздохнул в знак своего бессилия, извлёк из ящика стола пугающих размеров гроссбух и, раскрыв его, сухо потребовал:

– Имя?

– Алексей Кирин, – назвался Алексей и запоздало задался вопросом, не будет ли его имя странно звучать для здешнего уха. Мог бы и догадаться заранее прислушаться к фамилиям местных и придумать себе какую-нибудь… более подходящую к обстановке!..

Ему показалось, что мужчины перед ним переглянулись.

– Ещё один? – непонятно к чему хмыкнул господин Гедреф, но всё же невозмутимо принялся вносить запись в свой гроссбух. Мельком глянув на страницу, Алексей разобрал выведенное аккуратным крупным почерком: «Лексий ки-Рин».

– Алексей, – машинально поправил он.

– Так я и записал, извольте посмотреть! – брюзгливо бросил господин Гедреф. – Я, к счастью, на слух пока не жалуюсь!

Что поделать? Пришлось пару раз глубоко вдохнуть и смириться. Алексей подозревал, что, если он попытается спорить, его заворчат до смерти, да ещё, того и гляди, невзлюбят на будущее, а этого ему было совсем не нужно. Лексий так Лексий, ки-Рин так ки-Рин, если этого требует причудливая местная орфография…

– Я Бран Ле́йо, – представился молодой. – Будем знакомы. Откуда ты?

Алексей почувствовал себя полным идиотом из-за того, что не потрудился заранее придумать ответы на вот такие вот базовые вопросы, которые задают друг другу при встрече. Как бы то ни было, отступать было поздно.

– С севера, – ляпнул он что-то, близкое к правде. – Из города на побережье…

И внутренне на всякий случай приготовился быть раскрытым и выдвореным прочь, потому что понятия не имел, найдётся ли на северном краю здешних карт хоть какое-нибудь море. Чёрт побери, Алексей, ты вообще когда-нибудь пробовал сначала думать, а потом говорить?..

– Из Гелльса, что ли? – уточнил господин Гедреф.

Алексей внутренне выдохнул. Гляди-ка ты, угадал.

– Из окрестностей, – уклончиво ответил он, поклявшись себе, что при первой же возможности найдёт в этой библиотеке географический атлас.

Бран на мгновение задумался о чём-то и поинтересовался:

– А́ртур, какой сегодня день?

– Девятое второй, – отозвался господин Гедреф. – А вы, я вижу, снова без выходных?..

– Зачем они мне? – отмахнулся господин Лейо. – Хорошо, значит, завтра ты свободен. Можешь пока город посмотреть… – он с ног до головы окинул Алкексея оценивающим взглядом, – ты ведь, я так понимаю, только приехал. А с начала новой декады посмотрим, что с тобой делать.

Он вернул иллюстрировавший его метафору карандаш на стол, взял в руки свою книгу, провёл пальцами по корешку и поставил томик на пустое место на полке.

– Пойдём, познакомлю тебя с товарищами по учёбе. Твою комнату тебе потом слуги покажут.

Алексей безропотно подчинился. Когда они вышли в коридор, Бран снова заговорил:

– Так, значит, ты из Гелльса. Как там море? Пока не замёрзло?

Алексей только успел порадоваться тому, что неловкие вопросы наконец закончились.

Так. Не паникуй. Просто представь себе, что ты на экзамене, к которому не готов: пытайся мыслить логически, если не можешь – угадывай, но, главное, выгляди уверенно, и как-нибудь обойдётся.

– Да какое там, – хмыкнул он. – Осень ведь только началась, рано. Мы, конечно, север, но не настолько же…

По лицу господина Лейо нельзя было прочитать ровным счётом ничего. Они сделали пару шагов в молчании; потом Бран сказал как будто бы между прочим:

– Кстати, мои соболезнования по поводу смерти господина Рина. Он ведь не включил тебя в завещание, правда? Об заклад бьюсь, что нет, иначе тебя бы сейчас тут не было…

Рин… Ки-Рин. Ох, его что, приняли за родственника реально существующего человека? Чёрт, кажется, выкручиваться из всего этого будет сложнее, чем он рассчитывал…

Алексей решил до последнего стараться сохранить хорошую мину при плохой игре.

– Увы, – вздохнул он с приличествующим случаю градусом уныния.

Господин Лейо резко остановился посреди коридора и повернулся к новоявленному ученику лицом.

– Ладно, довольно, – сказал он. – Гелльс – единственный порт на Северном море, который не замерзает. Это залог процветания города и повод для его бесконечной гордости, любой, кто родом из тех мест, просто не может этого не знать. А Август Рин пребывает в добром здравии, по крайней мере, так дело обстояло вчера, когда он отбывал из Урсула обратно домой…

Алексей стоял перед ним, боясь вздохнуть, и отчётливо осознавал, что этот экзамен он провалил полностью. С трудом слыша слова Брана из-за безумно колотящегося сердца, он судорожно искал пути к отступлению…

Но этот мир не спешил оскудевать на сюрпризы.

– Расслабься, – спокойно сказал господин Лейо. – Мне нет дела, кто твой отец и откуда ты родом. Свою историю оставь при себе. То есть нет, если ты, скажем, преступник в бегах, то здесь тебя всё равно найдут, так что советую поискать место получше. Но если тебе просто нужна хорошая работа и если ты готов заниматься ей на совесть, оставайся. Просто почитай в библиотеке что-нибудь по теме, чтобы в другой раз врать поубедительнее. Кстати, о тех книгах, которые ты не выносишь из читального зала, можешь даже не сообщать господину Гедрефу, только не забывай возвращать их на место. И учти: если я пойму, что ты здесь не для того, чтобы учиться – выгоню. Уж поверь, такие вещи от меня не скроешь.

И, не дожидаясь, пока Алексей придёт в себя, Бран открыл дверь, рядом с которой они стояли, и жестом пригласил его войти.

В небольшой и очень уютной гостиной было ровно два человека – один, бессовестно рыжий, закинув ноги на подлокотник, возлежал поперёк кресла у горящего камина, второй, подперев щёку кулаком, читал под поставленной на подоконник лампой. Оба подняли головы посмотреть на вошедших, и тот, что устроился в кресле, присвистнул с радостным удивлением.

– Мальчики, это ваш новый друг, – будничным тоном объявил господин Лейо. – Зовут Лексий ки-Рин. Будьте хорошими детьми и не обижайте его, а у меня ещё полно дел, так что я пошёл. Может, завтра появлюсь за обедом, если окажусь рядом.

И он исчез, оставив их втроём.

Рыжий немедленно вскочил на ноги, подбоченился и, гордо глядя на застывшего на пороге Алексея с высоты своего добро если не двухметрового роста, надменно произнёс:

– Ну что ж, сударь, позвольте мне рекомендовать себя! Моё имя Ларс Оттар Халогаланд…

Он не выдержал позы и тут же сам рассмеялся первым.

– Не трудись запоминать, – сказал он вполне человеческим тоном и протянул Алексею руку. – Просто Ларс. Рад встрече, Лексий.

После того, как они обменялись рукопожатиями, Ларс кивнул на своего товарища, делающего вид, будто он погружён в книгу, и откровенно игнорирующего происходящее:

– А этого нелюдимца зовут Элиас. Не принимай на свой счёт, он всегда такой.

Элиас даже головы не повернул, но вполне отчётливо фыркнул. Алексей не мог толком разглядеть его лицо, только спину и затылок с небрежно завязанным пучком тёмно-русых, чуть вьющихся волос, но даже эти его затылок и спина уже излучали столько враждебности, что познакомиться поближе Алексея что-то не тянуло…

– Стой, – вдруг с наигранным испугом встрепенулся Ларс, – пожалуйста, только не говори, что вы, ки-Рины, все так себя ведёте!

«Вы, ки-Рины»…

Н-да.

Алексей вдруг отчётливо осознал, что первой книгой, которую он завтра возьмёт в библиотеке, будет даже не труд по географии, а какой-нибудь справочник местных известных фамилий, потому что такие совпадения случайными не бывают. За всем этим явно что-то крылось, и господин Лейо был прав: если Алексей хочет на какое-то время остаться здесь, ему придётся многое узнать…

Кто-то из слуг пришёл проводить нового жильца в его комнату. Похоже, вся местная прислуга была вышколена на славу, но даже вросшее в это лицо бесстрастно-вежливое выражение на секунду пошло удивлённой рябью, когда Алексей сказал, что у него нет багажа – да, совсем нет. Слуга провёл Алексея по этому крылу здания – весь дом целиком был слишком велик для подробной экскурсии вот прямо сейчас, – показав ему разные стратегически важные места, и наконец открыл перед гостем, то есть теперь уже, кажется, новым жильцом дверь маленькой комнатки без окон.

Комната едва ли могла соперничать размерами с их кухней в общежитии, да и из обстановки в ней, по сути, имелись только письменный стол, стул, печка в углу да кровать… Зато кровать была только одна – одна! После неполных трёх лет в общаге возможность иметь хотя бы кусочек личного пространства, который не придётся ни с кем делить, в любой ситуации заставляла Алексея чувствовать себя лучше. Он был сыт по горло соседями, которые слушают музыку, трындят по телефону и водят в гости друзей, не давая толком ни поспать, ни поучиться…

Наконец оставшись один, он сел на постель поверх покрывала и понял, что лучше последует совету Скарлетт О’Хары и подумает обо всём этом завтра.

Кровать была мягкой и чистой, она не грозилась развалиться под весом лежащего или укусить его каким-нибудь особо наглым клопом – в сравнении с дешёвыми провинциальными гостиницами это казалось верхом мечтаний. Вымотанный долгой дорогой и постоянной необходимостью что-то скрывать, Алексей заснул быстро. Когда он снова открыл глаза, ему показалось, что прошло всего несколько секунд, и, чтобы в этом разувериться, пришлось высунуться в коридор и увидеть в окне утро. Часов на запястье всё-таки здорово не хватало…

Как и расчёски с бритвой. В комнате было зеркало над туалетным столиком с тазом и кувшином для умывания, но Алексей что-то побаивался в него смотреть. Надо будет сегодня найти какую-нибудь цирюльню, всё-таки гулять в таком виде по столицам – не дело. Правда, денег у него кот наплакал, а коты – они народ волевой и слёзы почём зря лить не станут…

Ладно. С этим можно будет разобраться чуть позже. В первую очередь нужно было наконец придумать себе легенду. Да, и прояснить свою степень родства с этим, как его, Элиасом тоже не помешало бы…

Вполне ожидаемо, господин Гедреф в своей библиотеке уже успел составить о новом ученике не лучшее впечатление и встретил его холодно. Алексею пришлось выслушать пространную лекцию о том, что многие из собранных здесь книг обладают большей ценностью, чем он сам и весь его род до пятого колена, о том, что их надо уважать, беречь и лишний раз на них не дышать; о том, что если какого-то несчастного смертного угораздит испортить одно из драгоценных старинных изданий, то ему лучше заранее написать завещание и попрощаться с родными и близкими, et cetera et cetera et cetera. Слова, конечно, были немного другими, но суть – та самая. Впрчоем, очень может быть, что это была стандартная формула, которой запугивали всех новеньких. По крайней мере, когда Алексей клятвенно заверил, что он всё понял и обязуется вести себя хорошо, библиотекарь несколько смягчился и указал ему, в каких частях комнаты что находится: науки точные, науки гуманитарные, художественная литература… Это, конечно, не очень помогало, Алексей подозревал, что среди всех этих стеллажей можно заблудиться на долгие годы и одичать, если отправиться в их дебри без карты. Но на филфаке их, к счастью, учили работать с картотеками, да и господин Гедреф в конце концов смилостивился до такой степени, что сообщил о своей готовности оказывать новенькому помощь. Конец предложения в духе «если уж кто-то такая бестолочь, что не сможет справиться сам» вслух озвучен не был, но явно подразумевался.

Алексей немедленно воспользовался этим разрешением, чтобы осведомиться, есть ли во всей этой невероятной сокровищнице что-то вроде родословных книг, и его отослали к «Генеалогии лучших людей», внушительному изданию со свежими, ещё похрустывающими страницами. На титульном листе значилось, что справочник переиздаётся раз в каждые два года. Ого, да они тут, кажется, слегка повёрнуты на своей знатности…

Полку с географическими атласами он нашёл сам. Первым делом Алексей отыскал в приглянувшемся путеводителе по Сильване тот самый Гелльс – в конце концов, нужно же было познакомиться со своей родиной. В целом книга повторяла слова Брана: Портовый город… Навигация круглый год… Китобойный промысел… Процветающая торговля с Оттией и Пантеем… Так, опять эти Пантей и Оттия! Нужно разобраться.

В одном из углов библиотеки был устроен небольшой читальный зал из нескольких письменных столов, за один из коих Алексей и уселся, выстроив вокруг себя целую крепостную стену из книг. Он раскрыл разворот путеводителя с большой и подробной картой Сильваны и прилегающих к ней земель. Море охватывало страну с юга и с запада (там, на западном побережье, кстати, и располагался Гелльс); к востоку лежали Степи, которые были Алексею уже слишком хорошо знакомы, а на севере проходила граница с Оттией. Загадочная страна не поместилась на эту карту целиком, но даже по кусочку было понятно, насколько она обширнее, чем её сосед. Пантей – тот не попал «в кадр» вовсе, так как лежал за Северным морем, к юго-западу от сильванских берегов.

Жирная точка Урсула отыскалась в восточной половине страны – не слишком далеко от оттийской границы, куда ближе к Степям, чем к морю…

Вспомнив, зачем он здесь, Алексей вернулся к страничке про Гелльс и его окрестности и наугад выбрал себе место рождения – судостроительный городок под названием Дильт. Чем-то он ему приглянулся.

Отлично, родина имеется. Теперь – имя.

Алексей решительно взялся за «Генеалогию лучших людей». Книга была составлена по алфавиту и вмещала несколько сотен фамилий, каждой из которых уделялась страничка мелким шрифтом, в самом крайнем случае – целый разворот. Ему хватило ума не листать наобум, а для начала заглянуть во вступительное слово и выяснить с его помощью массу интересных вещей. Например, что «лучшие люди» с обложки – не просто напыщенный речевой оборот, а местный дворянский титул – причём единственный. Более дробного деления не существовало. Чтобы понять, кто по статусу выше, кто ниже, приходилось ориентироваться по размерам состояния или по древности рода, тут уж кому как нравилось. Более того, все эти знания, похоже, оставалось только постоянно держать в голове – ну, или сверяться с родословными книгами.

Так вот почему их так часто переиздают – мало ли, у кого где родится наследник, чей род пресечётся, а кому, наоборот, пожалуют дворянство. Да и разве же всё упомнишь? Что и говорить, светским человеком в этих краях, наверное, быть непросто…

Алексей перевернул пару страниц и наткнулся на расшифровку принятых в книге обозрачений. Кроме прочего, там толковались приставки перед фамилиями, и его взгляд сам собой упал на такое знакомое уже «ки-». Ну-ка, что тут у нас? «…данную приставку носит бастард, признанный отцом, но не усыновлённый им. Прибавляется к фамилии отца. Отнимается в случае усыновления или причисления к лучшим людям (подробнее о процедуре пожалования титула лучшего человека – в приложении на странице…)»

Алексей закрыл книгу и какое-то время посидел, глядя прямо перед собой.

Ну, привет, Лексий ки-Рин из Дильта. Может быть, со своим биологическим отцом ты никогда и не встретишься, зато сцену радостного воссоединения с полубратом можешь устроить хоть сейчас. Только музыки из «Санта-Барбары» и не хватает.

Как будто он и так не был сыт по горло половинчатым родством. Нет, спасибо, Зинки хватило, а та, между прочим, хотя бы не крысилась при первой же встрече безо всякой причины. То есть ладно, в день их знакомства Зинаиде было трое суток от роду, но, в конце концов, что это меняет…

Алексей взял себя в руки, успокоился и нашёл в «Генеалогии» страницу, озаглавленную гордым коротким «Рин».

Уже после прочтения по диагонали ему стало понятно, что у него губа не дура и он умеет выбирать, к кому записаться в бастарды. Нынешний господин Рин, тот самый, который Август, был очень богат, и число поколений у него за спиной внушало невольное уважение. Не зная, что обо всём этом думать, Алексей машинально скользил взглядом по строчкам: пятьдесят с лишним лет возраста, одна покойная жена и один развод, трое своих детей, ещё трое приёмных… Интересно, эти тоже раньше носили своё законное «ки-»?

Алексей хотел было отложить книгу в сторону, но вдруг передумал и углубился в её конец. Кем бишь назвался этот Ларс Оттар?.. Он немного порылся в разделе на «Х» и отыскал там Халогаландов. Лучше бы, конечно, было этого не делать, потому что это семейство по древности, то есть, читай, по знатности превосходило даже Ринов, а Ларс при этом был не обиженным жизнью незаконнорождённым сыном, а единственным наследником мужеского полу… нет, стойте, стойте, даже не наследником, а и того круче – в свои двадцать два единственным совершеннолетним мужчиной в роду.

Ну здорово.

И как теперь обращаться к этому парню? И стоит ли вообще? Вчера он, конечно, не смог вести себя по-господски, даже когда попытался, но мало ли, кто их вообще знает, этих самых лучших людей…

Алексей на всякий случай снова полез в начало книги, чтобы посмотреть, какие обращения полагаются местным благородным, но не успел.

– Я так и думал, что ты здесь. Готовься к тому, что, как начнёшь учёбу, будешь иногда даже здесь ночевать…

Господин Халогаланд был лёгок на помине. Алексей спешно спрятал «Генеалогию лучших людей» под первым подвернувшимся под руку трудом по географии, но не был уверен в том, что Ларс ничего не заметил, потому что его яркие зелёные глаза странно сверкнули.

– Ты как, очень здесь занят? – его тон, впрочем, остался таким же беззаботным. – Я просто подумал – если ты в первый раз в нашем медвежьем углу, я мог бы немного показать тебе город. Такую красоту на улице нельзя упускать, она вряд ли продержится долго. Начитаешься, когда дожди зарядят.

И как-то совершенно не обидно, без всяких неприятных намёков, добавил коротко:

– Заодно могу порекомендовать портного, если тебе нужно.

– Денег нет, – с грустью признался Алексей и только постфактум осознал, что сказал это не такому же нищему одногруппнику в коридоре перед парой, а наследнику весьма знатного семейства. Чёрт побери! До чего же сложно в этом классовом обществе! Вот стоит перед тобой вполне симпатичный рыжий парень, который запросто болтает с тобой на равных, а ты думаешь только о том, что он – богач и дворянин…

– Ой, это не беда, – весело хмыкнул Ларс. – Если Бран будет за обедом, попроси, чтобы выдал тебе пособие вперёд. Этого по правилам, конечно, не очень можно, но он всё понимает…

Бран был, так что в итоге они обедали вчетвером.

Зрелище, на самом деле, было то ещё: в необъятной столовой со шпалерами на стенах и огромной хрустальной люстрой стояло два стола, таких длинных, что с одного конца на другой, наверное, приходилось кричать, а из армии стульев было занято всего четыре. Алексею стоило немалого труда сдерживать себя и вслух не выдать что-нибудь вроде «Серьёзно? Как, и это – все?». Слова «школа волшебников» вызывали у него в воображении Распределительную шляпу, четыре факультета и толпы учеников, но реальность заявляла, что снова сделает всё по-своему. С другой стороны, недоумевал Алексей, дом ведь огромен, да хотя бы эта самая столовая – ведь не просто так же она поражает воображение! Архитектурные масштабы прозрачно намекали, что когда-то – по крайней мере, в прошлом – магия была куда как более популярной стезёй…

За обедом Ларс весело болтал какую-то непринуждённую бессмыслицу, так что даже Элиас раз или два невольно улыбнулся его словам. Бо́льшую часть времени он, впрочем, сидел напротив Алексея с самым мрачным видом. Хотя этот парень, наверное, казался угрюмым вообще всегда, похоже, это было особенностью черт его лица, диковатых и резких – они сами по себе выглядели так, словно он в любой момент готов нахмуриться, дай только повод. У него были очень светлая кожа, острые скулы и бледно-зелёные глаза, которые смотрели на что угодно, но только не на Алексея – «братец», видно, был из тех, кто предпочитает не замечать того, что им не по нраву. Ладно, чёрт с ним, не ищет ссоры – спасибо и на том. Алексею, если честно, было ни горячо ни холодно от его неприязни. Пусть себе чувствует что хочет.

Ларс с Элиасом оба говорили Брану «ты», и, когда Алексей невольно, сам того не заметив, тоже так к нему обратился, никто его не одёрнул. После обеда новый ученик заговорил о деньгах, и Бран без лишних расспросов привёл его в свой кабинет и под подпись выдал ему какую-то сумму. Алексей всё ещё понятия не имел, много это или мало, потому что ещё не разобрался, что здесь сколько стоит, но надо же было с чего-то начинать, поэтому он нашёл Ларса и спросил у него, в силе ли ещё его приглашение. Да, совершать моцион в своём нынешнем виде на пару с высокородным юношей казалось чем-то совсем уж декадентским, но узнать, где что находится, уж точно было не лишним, а ещё ему нужен был портной. Да, определённо, отправиться на эту экскурсию стоило уже хотя бы ради одного только портного.

– В силе, конечно! – весело заверил Ларс и пояснил:

– Я тут проверку по истории провалил, завтра вторая попытка, так что, сам понимаешь, сегодня – лучшее время для прогулок…

Стоило ему это сказать, как Алексей сразу ощутил, что, несмотря на всю социальную разницу, между их душами определённо есть родство. Ему ли было не понять чувства студента, готового за день до экзамена заниматься уборкой, танцами, благотворительностью – да чем угодно, лишь бы не учить…

Алексей с истинным благородством решил, что помочь коллеге в нелёгком деле прокрастинации – его долг и святая обязанность, и они отправились осматривать город.

Тур начался с территории школы. Ларс рассказал ему немного про это место – про то, что раньше детей лучших людей готовили здесь в какой-то особый элитный полк, пока прадед нынешнего царя, его величества Клавдия, не решил, что найдёт для построек лучшее применение. Главное здание было спроектировано в форме буквы «П» – от главного корпуса под прямым углом отходили ещё два, невидимые с фасада. Между которыми была устроена гладкая, без травы, площадка, где ученики упражнялись в фехтовании. Ко всему этому прилагались два служебных флигеля и не слишком большой, но совершенно роскошный парк, которому осознанно позволяли зарастать и дичать, потому что идеально ровные лужайки и квадратные кусты – это скучно. Тёмные развесистые тополя походили на ворчливых, но добродушных стариков, и Алексей не мог не признать, что так они симпатичнее, чем регулярно подстригаемые земные.

Созерцая красные кирпичные стены, он всё-таки не удержался и спросил:

– Неужели ты и Элиас – это всё? Только двое?

– Ну, – Ларс неопределённо повёл плечами, – когда я впервые сюда пришёл, было побольше. Человек двадцать, наверное.

– И что же произошло?

Может быть, Алексею просто показалось, а может быть, Ларс и в самом деле поколебался, прежде чем ответить.

– С тех пор год прошёл, – сказал он. – Кто-то присягнуть успел, кто-то испугаться… – он улыбнулся. – Нет, в самом деле, ты же не думал, что найдётся так уж много желающих не дожить до почтенной старости? К тому же в Рутье есть ещё одна школа, она куда старше нашей, да и имя у неё куда громче, поэтому из других городов едут обычно не к нам. Я-то родился в Урсуле, так что…

И, заметив взгляд Алексея, рассмеялся:

– Да ладно, не переживай, трое – это и правда немного, но, подумай, я ведь как-то жил с Элиасом вдвоём. И ничего, вроде до сих пор в здравом уме. Мне, по крайней мере, так кажется.

– Он и правда всегда такой? – поинтересовался Алексей.

– Ну, почти. Но учится он блестяще. Он здесь с прошлой зимы, на год меньше, чем я, но уже меня догнал, представляешь?. И историю, между прочим, сдал с первого раза…

Кстати об истории, какой-нибудь учебник по ней тоже полистать не помешает. И по местной литературе… Нужно же как-то вписаться в культурный фон. Было бы обидно выдать себя, просто ляпнув что-то не то в светской беседе.

Тем временем они успели выйти за кованые ворота и теперь шагали по мостовой.

– Как вам здесь вообще учится? – на самом деле, этот вопрос занимал Алексея с самого начала. – Трудно?

Ларс пожал плечами.

– Ну, не то чтобы очень. Если у тебя хватает силы воли, чтобы заставлять себя учить то, что надо, вовремя, а не откладывать на последнюю ночь, то ты справишься. Если на то пошло, тут многого не нужно, главное – усидчивость: колдуем мы с помощью заклинаний, а их все надо просто зазубривать. Неудобно, знаю, но, увы, только так. Ещё изучаем физику и химию, в будущем году ещё метеорологию с астрономией обещают, потому что Бран настаивает, что нельзя применять магию к миру, если ты не понимаешь, как он работает… Да, философия и история – для развития мышления и памяти. Хотя в самом начале ты, наверное, как и все, познакомишься с господином Шаумдорфом, эта чаша на моей памяти никого ещё не миновала…

– А это ещё кто? – насторожился Алексей.

– Узнаешь, – с каким-то непонятным сочувствием заверил Ларс. – Надеюсь, ты любишь поэзию.

Да уж, звучало интригующе.

Совсем скоро Алексей выяснил, что их школа находилась в сердце Урсула – в самой роскошной, пышной и впечатляющей его части. Ларс рассказывал понемногу обо всём интересном, что попадалось им по пути, Алексей внимательно слушал и усердно кивал, хотя имена архитекторов и ссылки на исторические события ничего не могли ему сказать. Смотреть глазами это, к счастью, не мешало, а посмотреть было на что. Господин Халогаланд водил нового знакомого, так сказать, по историческому центру, показывая ему памятники полководцам и поэтам, театр, какую-то площадь, парк, ещё один парк… Урсул вообще был очень зелёным местом – Алексею показалось, что везде, куда парк не поместился бы чисто технически, втискивали хотя бы сквер или, на самый худой конец, клумбу. Когда на пути им встретилось белое, степенное здание с витражными окнами, вызвавшее в памяти Алексея яркую картинку толпы и хора в жёлтом, Ларс пояснил, что это храм. Интересно, что здесь за религия? И… всё-таки, тогда, в первый день, знала ли та девушка, кто он?..

По случаю выходного погожего дня многие горожане совершали моцион; Ларс изящно здоровался с некоторыми из них привычным наклоном головы, и тогда Алексей гадал, сильно ли он дискредитирует его, маяча сбоку своей, мягко говоря, странноватой физиономией. Впрочем, кем бы ни были спутники господина Халогаланда и как бы они ни выглядели, они, наверное, в любом случае меркли и терялись на его фоне…

Ларс и правда был красавцем. Его высоченный рост не слишком бросался в глаза, потому что он был хорошо сложен – широкие плечи, узкая талия, да ещё и безупречная осанка… Две прядки обстриженных чуть выше плеч волос, идущие от висков, были схвачены на затылке в маленький хвостик; правильное лицо мог бы испортить разве что длинный нос, но даже эта деталь в халогаландовском исполнении скорее добавляла ему шарма. Яснее всего дворянина, то есть, пардон, лучшего человека, выдавали, пожалуй, движения и походка – такой уверенной лёгкостью и непринуждённостью жестов, наверное, могут похвастаться только те, у кого с самого детства не было причин в себе сомневаться…

Но самым странным было то, что в остальном Ларс Оттар Халогаланд вёл себя как самый обычный смертный. Болтал (иногда, может быть, даже самую капельку слишком много), смеялся (и смешил других – Алексей постоянно ловил себя на том, что хохочет над очередной его шуточкой, напрочь забыв «Генеалогию» с её сословными предрассудками) и совсем не пытался задирать свой особенный нос…

Признаться честно, Алексей получил от экскурсии массу эмоций, но чёткого представления о столице не составил – просто потому, что от обилия впечатлений у него голова шла кругом. Но одно всё-таки было несомненно: Урсул был очень красив… и даже при свете яркого осеннего дня не перестал напоминать Петербург. Лепниной и колоннами на разноцветных фасадах, атлантами под балконами, сочностью парков, цепочками фонарей… Всем сразу и ничем в особенности. Разом и знакомый, и чужой, будто во сне.

Ах, ну да, а ещё Алексей теперь знал пару мест, где можно было выпить, потому что таковые тоже входили в краткую обзорную экскурсию – правда, сегодня только снаружи, – и Ларс рассуждал о них, как знаток. Впрочем, в самом деле – он же местный, ему положено…

Заключительным аккордом их прогулки стал царский дворец – и какой же мощный это был аккорд! Доминирующий над площадью, которая размерами не уступила бы Дворцовой, он выглядел как плод гения архитектора, которому велели каким-то невозможным образом соединить титаническое с изящным, и, что самое удивительное, ему удалось. На солнечном жёлтом фасаде чистым снегом выделялись белые лепные украшения; стройные колонны держали на плечах балконы, искрами брызгал, отражаясь в оконных стёклах, предвечерний свет…

– Потрясающе, правда? – сказал Ларс, выводя его из благоговейного созерцания. – Что скажешь о таких соседях?

– О чём это ты? – искренне удивился Алексей.

– А, понятно, ты давно уже потерялся, да? – весело фыркнул господин Халогаланд. – Ну что ж, чтобы ты знал – наша школа вон там, прямо за дворцом. Он что-то вроде квадрата со внутренним двором, и задняя стена выходит аккурат на ограду нашего парка.

Ладно, что ж, за последнюю неделю или около того Алексей уже как-то попривык к разным неожиданностям. Близкое соседство с самым настоящим монархом? Почему бы и нет.

– Очень удобно, на самом деле, – заметил Ларс. – Можно, например, наносить неофициальные визиты фрейлинам царевны. У нас в ограде даже есть подходящий лаз, чтобы не идти кругом… – он подмигнул. – Если не решишь бросить всё это волшебство уже через пару декад – доверю тебе страшную тайну его местонахождения.

Алексею показалось, или это правда звучало как предложение дружбы?

Ларс исполнил и последнюю часть своего обещания – направил Алексея в лавку, где тот наконец мог одеться по здешней моде. Там они и расстались.

– Удачи, – пожелал Ларс. – Надеюсь, потом нигде не заблудишься, и лучше не приходи слишком уж поздно. Вообще-то ты можешь распоряжаться собой, как хочешь, но Бран будет недоволен, если ему попадёшься. Он немного странный, но это обычное дело, мне уже кажется, что все волшебники странноваты… Ты увидишь, тебе самому захочется быть у него на хорошем счету. Если честно, его укоризненные взгляды – часто то единственное на свете, что вообще может заставить меня преодолеть лень…

Он помолчал и улыбнулся.

– Нет, всё-таки здорово, что ты появился. Втроём веселее… Об заклад бьюсь, тебе у нас понравится.

Алексей надеялся, что так и будет.

Правда, смолчал о том, что не планирует задерживаться слишком надолго.

Глава четвёртая: Течение

Говорят, когда человек строит планы, боги смеются.

Только ленивый ещё не сравнивал время с рекой, благо, аналогию можно при желании развёртывать хоть до бесконечности. У Алексея было что-то вроде аллергии на избитые метафоры, но на сей раз он не мог описать того, что с ним произошло, никак иначе: время затянуло его в пенящийся, шумящий водоворот, с которым было совершенно бесполезно спорить.

Когда он наконец вынырнул обратно, в Урсуле вовсю вступала в свои права бесснежная городская зима.

Он пробыл здесь всю осень. Всю чёртову осень! Причём всё это время честно был чем-то занят – вот только ни на шаг не сдвинулся с места.

Проблема была в том, что он ничего не нашёл.

Сначала Алексей опасался бывать в библиотеке каждый божий день, но, когда никто не подошёл к новенькому с вопросом, чего это он туда зачастил, стал смелее. По вечерам он допоздна сидел, чихая от пыли, и, тоскуя по поисковым системам родного двадцать первого века, пытался найти хоть что-то. Искал в картотеке по всем ключевым словам, какие только мог придумать: устройство мира. Устройство вселенной. Транспорт. Перемещения. Тщетно: сколько толстых, пыльных и, без сомнения, ценнейших книг он ни поднял, ни в одной не было ни словечка о параллельных мирах. Даже здешний романтизм со своим обязательным двоемирием, бывший как раз в самом разгаре, и тот устремлял мечты томно вздыхающих героев не куда-то в нездешнее и эфирное, а в разные вполне реальные, хотя и географически отдалённые места, к девственной природе, диковинным обычаям и прочей экзотике…

Выводов напрашивалось два: или он ищет не там, где надо, или того, что он ищет, просто нет.

Что, если путешествия между реальностями в этом мире – такая же фантастика, как и в его собственном? Что, если никто здесь не только ничего о них не знает, но и в них не верит?

Конечно же, самым умным было бы пойти к Брану и просто спросить. Алексей боялся доверять кому бы то ни было слишком сильно, но в Бране Лейо было что-то такое – как во взрослом, к которому ты ребёнком бежишь за советом и помощью, когда с чем-то не справляешься сам. Иногда, встречаясь взглядом с его спокойными серыми глазами, Алексей думал, что из всех людей, которых он встретил здесь, в Сильване, именно этот, возможно, был единственным, кто способен понять его историю и принять её всерьёз…

Но Алексей не решался.

Когда он наконец это сделает, пути назад не будет. Предугадать реакцию Брана он не мог, зато знал, что, если придётся бежать, то он понятия не имеет, куда. Дни шли за днями, гора впустую перелистанных книг росла, и Алексею всё труднее было заглушить внутренний голос, твердящий: «Трус! Так ты хочешь домой или нет?!» – но открыться кому-то ему недоставало храбрости.

Если он думал обо всём этом слишком долго, то впадал в отчаяние, поэтому Алексей малодушно прятался в повседневные дела. В конце концов, нужно было разыгрывать прилежного ученика – его ведь предупредили, что бывает за недостаток усердия. Что ж, уж чему-чему, а изображать добросовестную учёбу Алексея жизнь научила…

Предсказание Ларса сбылось: сразу после выходных, на третий день пребывания Алексея в школе, Бран торжественно познакомил его с господином Мартином Шаумдорфом. То есть личной встречи не получилось, потому что знаменитый литератор умер пару десятилетий тому назад, но его наследие жило – в виде одной широко известной классической поэмы. Такой, на самом деле, неслабой. Когда Алексей впервые увидел томик «Знамения власти», то не смог не хмыкнуть: и это его-то Бран собирался пересказать в двух словах?..

– Это надо выучить наизусть, – как бы между прочим сказал господин Лейо, пока Алексей изучал обложку и титульный лист.

Алексей не уронил книгу только потому, что господин Гедреф достаточно ясно дал ему понять, что бывает с людьми, проявившими недостаточно уважения к его библиотечным сокровищам.

– Целиком? – только и сумел уточнить он.

– Ну да, – совершенно спокойно подтвердил Бран. – Не осилишь – значит, и дальше тебе надеяться не на что. От тебя требуется уметь рассказывать её от начала до конца, всю за раз, не прерываясь, с точностью до слова. Можно без выражения, у нас не школа ораторского мастерства. Вас тут так мало, что я всё равно каждого учу отдельно, так что сроков задавать не буду, но лучше не тяни, хочу увидеть, на что ты спосбен. Как будешь готов – скажи.

Алексей тряхнул головой.

– И вот к этому сводится учебный процесс?

– На ближайшее время – да, других заданий не будет, – кивнул Бран. – Считай это чем-то вроде растянутого во времени вступительного экзамена. Ну, если вдруг заскучаешь, то библиотека в твоём распоряжении.

О, библиотеку Алексею ещё только предстояло оценить по достоинству.

Ладно. Хорошо. Экзамен так экзамен. Он уединился со «Знамением власти» у себя в комнате и постарался свыкнуться с мыслью о том, что им двоим предстоит ещё очень много времени провести вместе.

Для начала надо было хотя бы его прочитать. Как выяснилось из вступительного слова, основой для сюжета послужили предания о древнем полулегендарном короле-волшебнике, этаком короле Артуре и Мерлине в одном лице. Монарх якобы (потому что учёные до сих пор спорили, существовал ли этот легендарный Гэйнор как личность) объединил несколько мелких раздробленных княжеств, чтобы сколотить из них единое королевство, впечатляюще могущественное для своего времени. Интригующая историческая справка обещала, что хотя бы скучно точно не будет, и не солгала: в шестистишиях поэмы уместились и героизм с предательством, и звенящие мечами битвы, и впечатляющее колдовство, а над душещипательной сценой гибели красавицы Финнавар Алексей, наверное, и вовсе разрыдался бы, будь он девчонкой…

И всё равно, перспектива зубрить вот это всё наизусть поневоле заставляла усомниться в ренессансном постулате о безграничных возможностях человеческого разума.

Ничего. Глаза боятся, а руки делают. Повторное прочтение поэмы, на сей раз вслух и с расстановкой, помогло выяснить, что вся она от первого слова до последнего умещается в пятьдесят минут или что-то вроде того. Тот же «Евгений Онегин», например, по воспоминаниям Алексея, длился часа три, а то и больше, но учили же его люди на спор!

Уже после первых нескольких страниц, вызубренных наизусть, Алексей понял, что это, кажется, были сверхлюди.

На другой день за завтраком он спросил у Ларса:

– Это вообще возможно?

– Как, ты прочитал «Знамение власти» и не вынес оттуда главного урока, что нет ничего невозможного? – рассмеялся тот. – Да. Я сам проверял. В наш набор Бран дал нам на всё про всё две декады, в итоге сдали все, хоть и не с первого раза. Я думаю, Бран просто хочет знать, чего потом от тебя требовать. Во-первых, конечно, посмотреть, как у тебя с памятью, потому что она – наш первый инструмент, но ещё и понять, что ты вообще за птица. Начнёшь ли заранее или оставишь всё на последние дни, уверен ли в своих силах. Будешь ли пытаться поскорее сдать эту поэму, толком не доучив, или сначала убедишься, что правда готов…

Он улыбнулся.

– В общем, просто учи и получай удовольствие от прекрасного слога. Да, по себе знаю, скоро тебя от этого «Знамения» так затошнит, что смотреть на него не захочешь, но это пройдёт. Зато потом сможешь выигрывать пари. Или поражать дам в самое сердце, декламируя им самые проникновенные моменты…

Ларс сделал глубокомысленную паузу.

– Но только не моей старшей сестре. Она Шаумдорфа на дух не переносит. Вечно твердит, что герои обращаются с женщинами как с вещами, и прочее в этом роде…

Время, свободное от «Знамения» и тщетных поисков того, зачем он вообще сюда пришёл, Алексей посвящал самообразованию. Невежество могло повлечь за собой неудобные вопросы, и ему в последнюю очередь хотелось погореть на какой-нибудь ерунде. Намеченная программа получилась гуманитарной: история, религия, литература, искусство в целом, причём и классические, и современные. Человек существует не в вакууме, чтобы сойти за своего, нужно уметь хоть немного поддерживать разговор и понимать шутки…

Алексей был не настолько глуп, чтобы вознамериться изучить всю культуру этого мира в сжатые сроки. Здраво оценив свои силы, он собирался просто пройтись по верхам, но одно тянуло за собой другое, ссылка в предыдущей книге заставляла его искать на полках следующую, и, если честно, процесс затягивал. Он штудировал учебники истории и литературные обзоры за последние десятилетия, листал альбомы с репродукциями известных полотен, новыми глазами смотрел на урсульскую архитектуру… Через какое-то время он интереса ради даже попробовал читать газеты и обнаружил, что стал постепенно вникать в то, что происходит в мире – в этом мире.

Загадочный заморский Пантей на правах передового государства задавал моду всем остальным. Его величество Клавдий был из деятельных монархов и действительно энергично работал работу, а не просто просиживал штаны на троне. Сильванские дипломаты долго и нудно спорили с подданными оттийской королевы Регины, пытаясь решить очередной мелкий территориальный вопрос… На самом деле, от земельных споров между соседями не было спасения вот уже несколько столетий – то есть с тех самых пор, как тогдашний правитель Оттии своей царственной прихотью сделал Сильвану отдельным суверенным государством. Алексею как-то сами вспоминались те двое из почтового дилижанса, не поделившие выросший между их участками куст смородины…

С господином Шаумдорфом они стали настолько близки, что Алексей решил, что настало время перейти на «ты», и стал панибратски называть поэта просто Мартином. Алексей продержался в университете своих почти полных три курса, да и в целом на память не жаловался, однако все известные ему техники запоминания лишь немного облегчали процесс, моментами кажущийся просто безнадёжным. Ларс в очередной раз оказался прав, и в какой-то момент Алексею так осточертела проклятая поэма, что ему пришлось на пару дней забросить её и вообще о ней не думать. Да и вечерние изыскания в библиотеке брали своё – практика недвусмысленно показывала, что всё время изучать что-то новое просто невозможно. Нужны были перерывы.

Тут его спасло фехтование – вернее, снова пришедший на помощь господин Халогаланд. В один прекрасный день, когда Алексей окончательно понял, что в этой жизни нужно что-то менять, Ларс предложил:

– Не хочешь присоединиться к нам на площадке? Я за тебя переживаю, в самом деле, нельзя же столько за книгами сидеть.

В тот момент Алексей всерьёз задумался, не учат ли будущих волшебников читать мысли.

На самом деле, ему ещё предстояло это узнать, потому что пока тренировки на площадке за школой были единственным, чем он и остальные двое занимались вместе. Ларс объяснил, что физические упражнения входят в их обязательную программу – именно по той самой причине, что, если целыми днями торчать в четырёх стенах и учить, можно свихнуться. Вот только вместо памятных Алексею по школе кроссов и отжиманий здесь фехтовали на шпагах и мечах, а желающие могли ещё и пострелять из лука, потому что, судя по всему, огнестрельного оружия в этом обществе не использовали. Тот же Ларс был настолько хорош, что мог без шуток расщепить одну свою стрелу другой, как какой-нибудь Робин Гуд, а когда он брал в руки шпагу, Алексей вообще терял всякую способность связно комментировать происходящее. Понятное дело, что отпрыск знатного рода, скорее всего, оттачивал своё мастерство с младых ногтей, но, глядя на его безупречно техничные движения, Алексей подозревл, что не научится так и за сто лет. Да уж, это тебе не подтягиваться уметь…

Тренера ребят звали господин Дели. Когда Алексей с плохо скрытым смущением признался ему, что фехтовать не умеет от слова «совсем», ответ неуловимо напоминал что-то, что он уже слышал:

– Знаешь, сколько у меня парней, которые почему-то думают, что умеют? Уж лучше так! Ничего, научим.

Алексей не думал, что все эти тренировки когда-нибудь правда сослужат ему службу, но они здорово помогали отвлечься и развеяться, и, в конце концов, это было интересно и красиво. То есть красиво, конечно же, не в его исполнении, но поединки Ларса и господина Дели, например, были исключительно захватывающим зрелищем. Оружие у них было учебное, но привычных для землянина масок и защиты здесь не носили; впрочем, эти двое, кажется, и так чувствовали себя вполне уверенно. Если Ларс и уступал наставнику в мастерстве, то лишь немного, и Алексей не раз ловил себя на том, что, позабыв дышать, следит за их боем вместо того, чтобы тренировать правильную стойку или отрабатывать выпады в паре со стеной…

– Господин Халогаланд, раз уж вы всё равно ничем не заняты, объясните коллеге, что я сейчас имею в виду.

– Можно своими словами? – ничуть не смутившись, уточнил Ларс, который действительно отвлёкся от книги и с любопытством следил за их беседой. У господина Лейо определённо были глаза на затылке.

Бран едва заметно улыбнулся.

– Какими угодно.

– Всё равно сложно! – пожаловался Ларс. – Ладно. Дело такое: «слушать» – это наш профессиональный термин, вот только я ума не приложу, как теоретически объяснить это тому, кто сам ещё не почувствовал… В общем, это что-то вроде умения воспринимать мир не органами чувств, а… чем-то другим. Если научишься, например, сможешь ориентироваться без света, угадывать, что у людей в карманах и на уме или там, посмотрев на небо, сразу точно узнать, будет ли дождь… Я бы сказал, что это способность лучше других понимать, что происходит вокруг тебя… или как-то замечать то, чего другие не замечают… не знаю! Нечто сродни тому, что обычно называют интуицией, вот только она стихийна, а мы развиваем осознанное умение. Но вообще вон возьми Ваэля почитай, он всяко объясняет лучше меня.

– Ого, – только и смог ответить Алексей, который всё равно не понял, и тупо уточнил, – А зачем всё это?

Раньше он, признаться честно, просто как-то не сталкивался с применением экстрасенсорики в повседневной жизни.

– Айду, это ведь даже ребёнку понятно! – фыркнул из-за своей книги Элиас. – Раз магия сокращает жизнь, то не стоит расходовать её впустую, как считаешь? Если тебе нужно разрушить стену, что разумнее – просто разнести её на куски или отыскать в ней самый непрочный камень?

– Именно, – кивнул Бран. – Я, конечно, могу заложить вам в головы по две сотни заклинаний и отпустить на все четыре стороны, но я намерен научить вас использовать их с умом. Без умения слушать в магию соваться вообще не стоит, и я не шучу. К тому же, если планируешь общаться и работать с волшебниками, уметь защищаться от любителей подслушивать тоже не лишнее…

Он сделал паузу.

– Правда, учти, что учиться всему этому будет не столь сложно, сколь долго, и да, поначалу тебе точно покажется, что ты даром теряешь время и вообще занят чем-то не тем, но если ты постараешься и воспримешь задачу серьёзно, то потом всё поймёшь.

Требование серьёзного отношения к делу выполнить было сложнее всего, но Алексей решил, что постарается.

– Хорошо, – кивнул он. – Что нужно делать?

Бран хлопнул ладонью по стенке ближайшего библиотечного стеллажа.

– Вот тебе полка. В одной из книг спрятан лист с дерева в парке. Тополиный, если это тебе поможет. Твоя задача – его найти. Любым способом, никаких ограничений, но чем быстрее – тем лучше.

И на этом инструкции кончились. Дав ученику задание, Бран удалился по своим делам, которых у него всегда хватало, а Алексей остался созерцать стеллаж. Тот был высоким, выше читателя, и хранил столько книг, что процесс последовательного перелистывания по одной обещал затянуться до ночи…

– Он не шутит? – наконец уточнил Алексей, не обращаясь ни к кому в особенности. – Это правда так делается?

– Ну, нас, по крайней мере, учили точно так же, – успокоил Ларс.

– А ты это умеешь? – полюбопытствовал Алексей. – Ну… слушать?

Ларс откинулся на спинку стула.

– Немножко. Пока хуже, чем хотелось бы. Хотя книжку твою вроде уже вижу… Только тебе не скажу. Сам ищи.

Ну, в общем-то, а что ещё ему оставалось?

Следующую пару часов Алексей потратил на перелистывание случайных книг, взятых с полок без всякой системы – спасибо хоть догадался отмечать для себя названия тех, которые уже просмотрел. На самом деле, этому занятию предстояло стать для него привычным, потому что в дальнейшем тренировки с листочком между страниц повторялись ежедневно, хотя Алексей действительно не видел в них ровно никакого смысла. Иногда, махнув на всё рукой, он просто начинал перебирать книги по порядку, иногда стоял перед полкой и честно изо всех сил пытался почувствовать хоть что-то, вот только ни разу пока не угадал…

Что ж, никто не говорил, что волшебником стать легко.

Когда Бран исполнил своё обещание и выдал ему ворох листов с первыми заклинаниями, которые нужно было просто и неизобретательно заучить наизусть, Алексей наконец понял, почему память в школе – главный критерий отбора. Тексты представляли собой просто набор звуков, на первый взгляд совершенно бессвязных и не несущих никакой смысловой нагрузки.

– Пока не забивай себе голову принципом их действия, – посоветовал Бран. – Нет, если любопытно, можешь об этом почитать, но, как по мне, тебе сейчас рановато. Ещё успеешь. Пока просто учи, только, ради обоих богов, если тебе удобнее делать это вслух, не забывай не договаривать последнее слово или два, давай обойдёмся без неожиданностей.

Алексей уже знал: чтобы заклинание сработало, его обязательно нужно было произнести вслух, ну, или хотя бы беззвучно проартикулировать губами – непременно от начала до конца, ни слова не перепутав и не выпустив. Почему-нибудь прервавшись на середине, можно было исправить дело, если молчать и не говорить в перерыве ничего постороннего – тогда потом, какое угодно время спустя, можно было продолжить. В целом, предостережения Брана были ни к чему – Алексей и так уже слышал историю про одного безмозглого студента прошлых лет, который зубрил слишком мощное заклинание, увлёкся, случайно его сколдовал и умер, исчерпав свой магический лимит. В самом начале обучения чары, которые он мог ненароком сотворить, не были и близко такими энергозатратными, но мало ли! Повторять подвиг что-то не хотелось, хотя, по слухам, это было бы и не больно…

Говорили, что всё, что чувствует волшебник, добравшийся до своего предела – это безграничная усталость, и всё. Смерть не была ни мучительной, ни мгновенной, у мага обычно оставалось в запасе от пары минут до пары часов, чтобы успеть осознать, что происходит, правда, поди вот пойми, хорошо это или скорее не слишком…

Так, приятель, не загоняйся хотя бы на этот счёт. Настолько долго ты здесь уж точно не останешься.

… Вот только библиотека, так и не подсказавшая Алексею ответа на вопрос, как он сюда попал, возможно, считала иначе, и чем дальше, тем сложнее было это отрицать.

Ладно, Бран хотя бы пока был им доволен. Кажется. Хотя иногда он и одаривал Алексея – Лексия – слишком уж внимательными взглядами, от которых тот начинал нервничать.

Ладно. В конце концов, ты не пугливый первокурсник. Да, пусть ты до сих пор только и можешь, что плыть по течению, но хотя бы не тонешь, а это уже хорошо.

Прорвёмся. Справлялись и не с таким.

Глава пятая: Жеребёнок

После набора в середине зимы их стало аж четверо.

К тому моменту Лексий с ужасом осознал, что его новая жизнь незаметно для него самого успела войти в колею. Будни укачивали и усыпляли, как усыпляет в поезде мерный стук колёс – тем более что чем дальше, тем чаще он ловил себя на мысли, что школа волшебства по своей сути не так уж разительно отличается от университета, в котором он учился раньше.

Ну, ладно, предположим, список предметов совсем не совпадал. Даже если опустить разные сверхъестественные колдовские штуки, студентам-филологам (часто к их огромной радости) не приходилось изучать, например, физику, а вот будущим волшебникам без неё было никуда. Штудируя книжки по теме, Лексий выяснил, что местному Эйнштейну ещё только предстояло родиться, и в представлении своих обитателей этот мир до сих пор работал в рамках классической механики. Некий пантеец по имени Уилфри Стэг мыслил поразительно схоже Ньютоном, а физические законы, выведенные его коллегами, вполне совпадали с тем немногим, что Лексий вынес со школьных уроков классе в восьмом. Да уж, а он-то думал после выпускного, что это всё ему никогда больше не пригодится…

Компанию физике составляли химия (на местном уровне развития, правда, явно так и просящая приставки «ал-») и, персонально для Лексия, история – на этот год план был таков. Вообще-то, по-хорошему, волшебников обучали четыре года, группами до десяти человек, у каждой из которых были свой наставник и вполне чёткая программа. Но свести к общему знаменателю ребят, которые даже поступили не в один и тот же год, не мог даже Бран, поэтому Урсульская школа пока применяла к подопечным передовой индивидуальный подход. Господина Гедрефа, педантично поддерживающего идеальный порядок хотя бы в своей библиотеке, это откровенно бесило, но остальные обитатели дома, кажется, чувствовали себя неплохо.

В такой обстановке Лексий получил возможность нагонять товарищей в своём темпе. Лекций студентам никто не читал; иногда Бран собирал их, чтобы рассказать что-нибудь важное, но чаще им просто вручали книги и задавали постичь их от сих до сих, чтобы через какое-то время отчитаться о пройденном. Распределять своё время ученики могли как им вздумается – почти как в университете, только тут даже не было пар, которые приходилось бы прогуливать и испытывать муки совести. Лексия не покидало смутное чувство, что он просто-напросто поступил куда-то на заочку.

Кроме всего прочего он постоянно учил заклинания. Бран сам определял, какие из них студенты будут осваивать на этот раз, и так мастерски задавал объёмы, что в отчаяние впадать вроде не хотелось, но и расслабиться было особенно некогда. Заучить все-все заклинания на свете, конечно, нечего было и думать – их было слишком много, и приверженцы экспериментальной магии постоянно рвались создавать новые. Заинтересовавшись процессом, Лексий узнал, что новые формулы особым образом компилируются из частей старых, после чего проверяются на специально защищённых полигонах, чтобы выяснить, соответствует ли их действие твоим ожиданиям. Гражданское население при этом пострадать не могло, для его защиты принималось достаточно мер, но вот у самого́ исследователя работёнка была опасная – даже если само заклинание работало как надо и не выкидывало неожиданных фортелей, всегда была опасность выгореть. Лексий уже натыкался в книгах на чары, априори слишком сильные для одного человека. По общепринятому обозначению, рядом с их первой строчкой стояла пометка «1<». Просто и понятно: если колдующих не больше одного, волшебство становится самоубийством…

В общем, никто не требовал от них объять необъятное, но на овладении неким необходимым – и в большинстве случаев достаточным – набором Бран настаивал. Есть заклинания, которые, ей-Айду, просто-напросто стыдно читать с бумажки…

У некоторых не было с этим никаких проблем. Ларс как-то по секрету поделился с Лексием, что Элиас на своём втором году учёбы знает больше чар, чем иной ученик на четвёртом, и Лексий охотно готов был в это поверить. Если господин Халогаланд воспринимал своё образование довольно легко и не рвался быть любимчиком классной дамы, то Элиас, замкнутый и себе на уме, учился как-то… яростно, как будто брал штурмом крепость. Его упорство иногда пугало, да и память у него, кажется, была просто феноменальная. Иди речь о ком-то другом, Лексий бы восхитился, а тут смог только разозлиться на то, что природа не разбирает, кому раздаёт таланты. Удивительно – до встречи с этим ершистым недо-аристократом он и не подозревал, что может так невзлюбить кого-то, с кем ему нечего делить…

По совету Брана Лексий для тренировки продолжал учить наизусть стихи, да и слова учителя об умении при любых обстоятельствах оставаться собранным запали ему в душу. Ларс, всегда готовый любезно поделиться опытом, рассказал про свой способ – декламировать всё то же злополучное «Знамение власти» во время поединка на шпагах. Что ж, стоило попробовать, тем более что Лексий к тому моменту уже мог более или менее прилично продержаться в бою против Ларса аж секунд двадцать, что уже считал потрясающим успехом, хотя и подозревал, что господин Халогаланд из душевной щедрости просто нарочно даёт ему шанс. Упражнение здорово помогало научиться сохранять дыхание, ну, и, конечно же, внесло в их регулярные тренировки приятную поэтическую нотку. Обычно всё выглядело примерно так:

– … и рассвет не настал;

Снаружи, за лязгом мечей и за звоном-… за звуком-… ах, чтоб тебя!..

– Почти. «За громом». «За громом лир», – деликатно поправлял Ларс и убирал от груди противника тупое острие шпаги, которой только что условно пронзил его насквозь. – Тебе стоит больше внимания уделять защите.

В общем, да, пока Лексий мог или фехтовать, или декламировать, одно из двух и не более того. Наверное, потому, что война и искусство, прямо как гений и злодейство – вещи несовместные.

Он сам не заметил, в какой момент всё это увлекло его настолько, что он начал забывать о времени и о своей цели. Наверное, это случилось в тот день, когда он наконец поверил в магию, потому что увидел её своими глазами.

Как и всё, что случилось с ним с того дня, когда они с Радом вместе спустились в злополучный переход, это не было похоже на то, о чём пишут в книгах. Это не было ни красиво, ни внушительно – просто Бран посоветовал ему выбрать какое-нибудь простенькое и безобидное заклинание и прочитать его вслух, чтобы осознать, что ты это можешь. Приступая, Лексий был полон скепсиса – ему с детства твердили, что чудес не бывает, и сама идея магии так до сих пор и не встала у него внутри на своё место, но, в конце концов, попытка ведь не пытка. Он решил попробовать что-нибудь очевидное и остановился на заклинании левитации предметов. Старательно вслух прочитал его от начала до конца, а потом долго и вдумчиво созерцал книгу, невесомо парящую в воздухе примерно в полуметре от стола.

В тот момент, глядя на трактат по физике, ту самую физику презревший, Лексий переосмыслил многие вещи. Потом насмотрелся, надумался, опустил книжку обратно, но сам полностью прежним так, кажется, и не стал.

Магия существовала. Без всяких театральных вспышек, блёсток и звона серебряных колокольчиков – более того, даже без малейшего напряжения его воли. Без ничтожнейшего приложенного усилия. Для того, чтобы колдовать, и впрямь не нужно было уметь совершенно ни-че-го – ну, разве что читать. Ох, господи, то есть, конечно, ох, Айду, он, конечно, всегда знал, что «словом можно убить, словом можно спасти», но ведь не так же буквально. Кто бы догадался, какая мощь может таиться в буквах – обычных буквах, обычными чернилами написанных на обычной бумаге…

Волшебники недаром подвергали все записи заклинний строгому учёту и ревностно следили, чтобы копии не попадали не в те руки. Научиться магии иначе, кроме как в двух официальных школах, было невозможно, как невозможно и колдовать, не принеся присягу – это жёстко контролировалось. Упомянутые Браном в первый формальности, которые приходится улаживать, если кто-то из будущих магов решал бросить учёбу на полпути, заключались в частичной корректировке памяти, чтобы там не осталось ничего… недозволенного простому смертному. Когда Лексий впервые об этом услышал, его передёрнуло, но стало немного легче, когда выяснилось, что их учитель и сам ненавидит эту конкретную часть процедуры. Бран всегда говорил: то, что происходит у человека в голове, принадлежит ему и только, и, по-хорошему, лезть туда никто не имеет права. Сам наставник уж точно не имел обыкновения делиться тем, что у него в памяти и на уме…

Он жёстко осуждал подслушивание чужих мыслей, хотя технически это было не так уж сложно – особенно если жертва не умеет противостоять. Лексию, крепко застрявшему на этапе ежедневных поисков тополиного листа на необъятной полке, однако, пока было до этого как до любой из двух здешних лун. Он быстро понял, что метод перебора ни к чему не приведёт, и пытался идти другим путём: сосредотачивался, зажмурившись перед десятками книжных корешков, и выбирал тот, к которому, как ему казалось, тянулась рука. Поначалу из этого ничего не получалось, но потом – потом Лексий вдруг осознал, что всё чаще находит этот грешный листочек не с тридцатого, а с десятого или даже с пятого раза. Это вполне можно было списать на совпадение, но когда он рассказал Брану, тот удовлетворённо кивнул и расширил поле для поиска с одного стеллажа до трёх, и это, наверное, о чём-то да говорило.

Так проходили дни. То есть «проходили» – не вполне подходящее слово: они мелькали. Стоило Лексию на мгновение отвлечься, как «сегодня» уже становилось «позавчера», а одна декада сменяла другую.

Он утешал себя тем, что не теряет времени даром: научиться слушать стоило хотя бы ради шанса услышать среди библиотечных книг ту нужную, которую он никак не мог найти сам. Если не поможет и это, то он поймёт, что её точно там нет, и придумает что-нибудь другое. Одна проблема за раз, помнишь?

Ему хорошо удавалось отвлечься от мыслей о Земле, но когда они настигали, то наполняли его тоской и тревогой. Если время там течёт с той же скоростью, что и здесь, то из универа его, конечно же, уже отчислили, но ладно, чёрт с ним, это не самое важное… Лексия – Алексея, неужели ты и сам уже успел забыть своё имя?! – куда сильнее беспокоил вопрос, ищут ли его. Хватилась ли мама…

Очнись, приятель, больно ты ей нужен! Да, в разлуке мы идеализируем тех, кого нет рядом, но вспомни-ка: ты всегда скучал по дому от него вдали, а когда возвращался туда, поскорее хотел сбежать… потому что вспоминал, что нет никакого дома.

Мысль звучала предельно здраво, но почему-то совсем не утешала.

В общем и целом, хотел он того или нет, время шло, урсульская зима, скорее слякотная, чем морозная, перевалила за половину, и с новым набором в школу и в жизнь будущих волшебников вошёл новый товарищ. Вошёл, вопреки всем надеждам и чаяниям, в гордом одиночестве, зато довольно эффектно: когда кто-то из слуг ввёл его в уже почти родную для Лексия гостиную, юноша умудрился запнуться об порог и самым забавным образом грохнуться.

Трое его будущих коллег, в тот момент бывших в сборе, от души рассмеялись – потому что не рассмеяться было невозможно. Но потом Лексий взглянул на вспыхнувшее лицо новенького и вспомнил, как в шестом классе он перешёл в другую школу. В первый день на новом месте ему в приказном порядке велели выйти к доске «рассказать о себе», и одного взгляда на глухую стену незнакомых лиц хватило, чтобы отчётливо понять: он никогда не впишется в чужой класс, так что нечего даже и пытаться…

Потом с ним случилось что-то неожиданное и очень важное по имени Радомир Юрьев, но это была совсем другая история.

Лексий встал, подошёл к новенькому и протянул ему руку.

– Извини, – сказал он. – Ты как, порядок?

Юноша выглядел совсем ещё мальчишкой, ему, должно быть, едва исполнилось восемнадцать – несовершеннолетних в школу не брали. Он посмотрел на Лексия снизу вверх, и тот осознал, что у этого смешного создания абсолютно прекрасные глаза: бездонно-карие, тёмные-тёмные, такие у людей встречаются редко, чаще – у лошадей или собак… Да ещё и с длинными, красиво изогнутыми девичьими ресницами.

Парнишка не ответил и не улыбнулся; в его невероятных глазах мелькнуло недоверие, но руку он принял.

– Добро пожаловать, – с радушной улыбкой поприветствовал Ларс, когда он поднялся на ноги. – Не обижайся, на самом деле, мы тебе очень рады.

Новенького звали Танирэ́ У́ту, он был миниатюрным и хрупким, а его длинные, почти до лопаток, светлые волосы, стянутые в хвост, пушились, как одуванчик. После краткого неуклюжего знакомства он отправился заселяться в свою комнату, а Элиас задумчиво посмотрел ему вслед и вполголоса сказал:

– Этот ягнёнок что, всерьёз намерен остаться?

Причём в этом вопросе не было ни капли яда.

– Ну, может быть, об этой истории наконец хоть кто-то забыл? – предположил Ларс.

– Да ну, – фыркнул Элиас. – Так скоро? Что-то не верится.

– Давно пора! Нет, правда, ты же сам знаешь, как это бывает, – Ларс пожал плечами. – О таких вещах весь город гудит декаду, три, пять, но в конечном итоге людям всё равно куда интереснее новая любовница соседа или там поднятые налоги. В конце концов, уже целый год прошёл. Больше даже…

И тут Лексий наконец не выдержал.

– Что за история, пропасть побери?! – потребовал он. – Вам не кажется, что я тоже имею право знать?

Он терпеть не мог, когда от него скрывали что-то важное. Особенно если это важное так или иначе касалось его самого, а он, чёрт возьми, уже провёл в этой школе достаточно долго, чтобы оно касалось, рад он этому или нет!..

Ларс и Элиас обменялись долгими, говорящими взглядами, как будто о чём-то молча посовещались. Потом Элиас пожал плечами и равнодушно хмыкнул:

– Ну, расскажи ему, если хочешь. Я лично не расстроюсь, если он вдруг отсюда исчезнет.

Ага, дважды. Нет уж, не дождётесь, господин бастард.

Ларс, до этого по своему обыкновению возлежавший на кресле, закинув ноги на подлокотник, вздохнул и аж сел по-человечески. Очевидно, разговор предстоял серьёзный.

– В прошлом году зимой семеро ребят погибли, – сказал он без предисловий. – Выгорели. Одного нашли в библиотеке и подумали было, что он ненароком… переучился, но ещё один просто свалился посреди разговора о чём-то совершенно неволшебном тут, в гостиной. Остальные были у себя в комнатах, кто где… Умерли одновременно. Доколдовались, хотя не колдовали.

Он помолчал.

– Никто так и не понял, что случилось, но переполох был страшный. Всю эту историю очень тщательно расследовали, только тщетно. В итоге Бран просто собрал нас всех, сказал, что он не знает, как это всё объяснить, поэтому не гарантирует, что это не повторится, и напомнил, что любой, кто не хочет рисковать собой, имеет право прекратить обучение. Очень многие воспринял и это как совет, потому что, если честно, мы все были в ужасе.

Да уж.

Признаться, Лексий ожидал чего угодно. Какой-нибудь безумной сплетни, какого-нибудь гремящего скандала, но… не этого. Не… несчастного случая на производстве. Он пытался осмыслить услышанное, а Ларс продолжал:

– Конечно, каждый год кто-нибудь да решает, что лучше всё-таки прожить подольше, это нормально, но это был первый раз, когда из игры одновременно вышла бо́льшая часть. События располагали к… переосмыслению планов. Остались только мы с Элси и несколько ребят постарше, те благополучно присягнули прошлой весной… Ну и, как видишь, лучше до сих пор что-то не стало. Я правда надеялся на этот новый набор, но народ, похоже, до сих пор боится. Я слышал разговоры, некоторые вообще считают, что если уж ты твёрдо решил податься в маги, то безопаснее уехать в Рутью и учиться там! – он досадливо поморщился. – Не знаю, что Бран теперь скажет его величеству, тот наверняка снова заговорит о том, что школу пора закрыть. Странно, что нас не разогнали ещё тогда, год назад…

Ларс замолчал и слабо улыбнулся.

– Вот такая история. На самом деле, странно, что ты её совсем не слышал, об этом в своё время разве что кошки на углу не судачили… Ну как, не возникло желания собрать вещи и сбежать подобру-поздорову?

Лексий прикусил губу. Было бы куда сбегать.

– Ну уж нет, где ещё я найду бесплатное жильё в самом центре столицы? – он заставил себя звучать беззаботно. Элиас наигранно вздохнул, мастерски изображая крушение своих самых светлых надежд.

– В общем, одно из двух, – подытожил Ларс, – или этому мальчику просто больше некуда пойти, или всё это безобразие и впрямь начало забываться… Хорошо бы, потому что я всегда хотел стать волшебником, а не отшельником! Нет, слова, конечно, похоже звучат, но-…

– Ага, держи карман шире, – хмыкнул Элиас. – Этот Уту – ты слышал, как он разговаривает? Он же из деревни.

– Точно! – кивнул Ларс, как будто и впрямь что-то понял. – Тогда это многое объясняет.

Лексию, если честно, понятнее не стало, но Танирэ потом объяснил. Не сразу – в первое время он не то чтобы дичился, но будто бы разом пытался быть там же, где и все, и ужасно боялся, что его заметят. Он никогда ни с кем из них не заговаривал первым, а если к нему обращались – краснел, как девчонка, отвечал невпопад и смущался от этого ещё сильнее, так что Лексию, на самом деле, было даже как-то жалко лишний раз его трогать. К счастью, кучка взрослых чудаков, живущих под одной крышей, оказалась совсем не тем, что большой и людный класс какой-нибудь средней школы. Влиться в маленький коллектив обычно бывает проще, тем более что Ларс со своей широкой душой и неуёмной общительностью не оставлял никому вокруг себя ни малейшего шанса почувствовать себя непринятыми и одинокими. Даже Элиас и тот при общении с Танирэ – или Та́рни, эта краткая форма очень ему шла – держал свои колкости при себе. Правда, возможно, не от большой доброты, а просто потому, что обидеть этого парня было бы всё равно, что пнуть щеночка…

Он был очень милым. Применительно к нему это слово каким-то неведомым образом не вызывало у Лексия обычных ассоциаций с чем-то бессмысленно-приторным. Тарни было восемнадцать, он был младше всех остальных минимум на два года, а в случае с двадцатитрёхлетним Ларсом так и вообще на все пять. У него было нежное правильное лицо и высокий голос ребёнка, и да, он всегда был таким же неуклюжим, как в день их знакомства, но эта неуклюжесть скорее трогала, чем раздражала – как и едва заметный деревенский выговор. Ещё он имел забавную привычку машинально закатывать рукава – как выяснилось позже, потому, что в детстве ему постоянно приходилось донашивать за старшими. А главное, когда он наконец потихоньку перестал страшно стесняться и вспомнил, как говорить и смеяться, атмосфера в их маленькой и не самой дружной на свете компании вдруг резко потеплела. Тарни в некотором роде был коллегой Базилевса – с ним любое помещение сразу необъяснимым образом становилось уютнее, и Лексий ловил себя на том, что даже присутствие Элиаса в такие моменты бесит его меньше.

Промозглая угрюмая зима располагала к вечерним беседам у камина, и в одной из них Тарни очень просто и спокойно рассказал им свою историю. Она оказалась довольно банальной, а главным героем был юноша, которого угораздило родиться последним ребёнком в большой деревенской семье. Он с самого детства был слабым – не вышел ростом, часто болел; да, конечно, он окончил сельскую школу на год раньше, чем сверстники, и окончил с отличием, но там, в его родной Шелби-на-Руне, это ровным счётом ничего не значило. Все шестеро старших братьев и сестёр Тарни уже устроились в жизни, в соответствии с гендерной ролью обзаведясь приличной профессией или зажиточным мужем, а он остался неприкаянным. Честно пытался найти работу, но на неизбежный физический труд просто-напросто не хватало сил, а на другой в тех краях особо не было спроса.

– Знаете, там, где я живу, два раза в год устраивают дни, куда приходят те, кому нужен работник или подмастерье, – рассказывал Тарни. – За последние четыре года я ни одного не пропустил, но каждый раз с самого утра заранее знал, что всё бесполезно, – он слабо улыбнулся. – Если честно, не слишком весело, когда стоишь, ничего уже не ждёшь, и все, кто проходит мимо, смотрят на тебя, как на бракованного жеребёнка…

Ну, положим, это он зря сказал, потому что шутливо-дружеское «жеребёнок» потом прилипло к нему навсегда – очень уж метко получилось.

Слушая рассказ Тарни, Лексий от души ему сочувствовал. Он никак не мог избавиться от мысли, что Тарни просто досадно промахнулся, выбирая, где родиться: будь он не деревенским мальчишкой, а кем-то из лучших людей, он точно стал бы любимцем дам и не только – с такой-то мордашкой…

К дню своего совершеннолетия «бракованному жеребёнку» уже некуда было деться от факта, что так дело не пойдёт. Он был не намерен мёртвым грузом оставаться у родителей на шее, тем более что те и сами ясно давали ему понять, что любить они его, конечно, любят, но из родного гнезда всё-таки пора вылетать. Последней каплей стали слова отца: тот как-то раз, будучи не в духе, сгоряча сморозил какую-то чушь о том, что младшему сыну, кажется, впору готовить приданое, потому что иначе сбыть эту обузу с рук точно не получится…

Тарни смущённо признался, что никогда не был храбрым. Он уж точно не грезил о том, чтобы отправиться покорять столицу, тем более что покорять, как он считал, было особо и нечем – но это был единственный выход, который он увидел. Танирэ явился в Урсул не за богатством и не за славой, он не не строил амбициозных планов и не питал особых надежд – он просто хотел найти своё место и дело, которым мог бы заниматься с пользой для других. Вот и всё.

Лексий едва сдержал невесёлую усмешку. Сбежать в большой город, где тебя, в общем-то, никто не ждёт, просто потому, что ты не можешь больше оставаться там, где был… Звучало подозрительно знакомо.

– А вы? – вдруг спросил Тарни, обводя притихших слушателей взглядом. – Что вас сюда привело?

– Деньги, – равнодушно сказал Элиас, долго не раздумывая. – Только деньги и ничего больше.

– Благородство и человеколюбие, – возвестил Ларс с таким пафосом, что Лексий ни на грош ему не поверил.

Он вдруг осознал, что все взгляды устремились на него.

Его очередь.

Ох. Ну что, вот что он может им ответить?..

– Так получилось, – просто вздохнул он, не придумав ничего лучше.

Танирэ посмотрел на него очень внимательным взглядом своих удивительных тёмных глаз и серьёзно сказал:

– Лексий, если не хочешь – не говори.

Лексий с благодарностью улыбнулся ему, и больше от него ничего не требовали. Бран хорошо научил своих подопечных не лезть в чужие жизни и души…

В ритм учёбы Тарни вошёл довольно быстро. Лексий понял, что у этого парня не будет больших проблем, когда на вопрос Брана, как у него вообще дела с памятью, Танирэ походя упомянул, что почти наизусть знает Либрию. Ну, может, не дословно, с оговорками и неточностями, но около дела.

К этому дню Лексий уже успел познакомиться с Либрией, местным священным писанием. Книга, конечно, была недостаточно толстой, чтобы ею убивать, но «Знамение власти», в общем, молча завидовало в сторонке. Бран, производящий впечатление человека, который в этой жизни повидал всякое, и тот с очевидным замешательством уточнил:

– Всю?

– Ну да, – просто кивнул Тарни. – Кроме Книги Ухода. Когда мы до неё дошли, нам сказали, что она слишком печальная, а нам ещё рано знать, каким грустным местом может быть этот мир.

– Ты что, готовился в служители? – поинтересовался Бран.

– Нас учили по ней читать и писать, – пояснил Тарни и с каким-то внезапным смущением добавил:

– В переводе на отти, конечно. Кордос нам не преподавали…

Ну, Лексия это почему-то не удивляло. Он был почти уверен, что в сельских школах на Земле тоже не преподавали, скажем, латынь.

Либрия, конечно, сама по себе заслуживала отдельного разговора.

Религия во всех здешних развитых странах была одна и та же, хоть и немного в разных вариантах. Все версии так или иначе сходились на том, что у истоков данного конкретного мира стояли демиурги, создавшие небо, землю, время, природу и всё остальное, включая людей, чистой силой своего желания. Творцов было двое – вечно юная девушка по имени Айду и её младший брат Наллен, навсегда подросток. Эта парочка изрядно напоминала античных богов: при всей своей всесильности и бессмертности они уж больно смахивали на людей, причём именно на людей молодых – беспечных, эгоистичных и недальновидных. Особой мудростью или там безупречной нравственностью ни Айду, ни тем более её братишка не страдали – да что уж там говорить, если, они и всю эту историю с созданием мира, судя по всему, затеяли просто от скуки! Всё сущее, что любой смертный сейчас мог видеть вокруг себя, и многое неподвластное его взору, было в своё время построено двумя детьми для игр и развлечений. Вот вам и вся космогония.

Глава шестая: Ни дня, ни часа

С первой декады лета до начала седьмой будущие волшебники отправлялись на каникулы.

– Отдыхайте, пока можете, – оптимистично посоветовал Бран, когда они заговорили об этом на исходе весны.

Позже, наедине, Лексий спросил, значит ли это всё, что ему придётся убраться куда-то на ближайшие шестьдесят дней.

– Ерунда, – успокоил Бран. – Пока ты здесь учишься, считай это место своим домом. Конечно же, ты можешь остаться на лето – если хочешь. Я, правда, считаю, что это не обязательно. Я помню о том, что тебе обещал; летом мне как раз какое-то время не придётся с вами возиться, так что я смогу спокойно поискать в царской библиотеке, раз уж от нашей мало толку… Твоё участие не понадобится, если хочешь, можешь куда-нибудь съездить. Летний Урсул – удовольствие крайне сомнительное.

– Было бы куда, – вздохнул Лексий.

Бран, кажется, хотел что-то на это ответить, но тут в комнату вошёл Ларс, и разговор свернул совсем в другое русло.

Лексий мог уйти на каникулы с чистой совестью. Он выучил всё, что ему велели выучить, и сдал всё, что нужно было сдать, а Бран был так добр, что действительно помог ему с освоением базового отти – без магии. Правда, этих знаний всё равно хватило бы только на то, чтобы в случае чего не остаться совсем уж глухонемым, и Лексий очень надеялся, что они никогда ему не пригодятся. Одна мысль о том, чтобы лишиться своего медальона, вселяла в него неподдельный ужас.

Вообще, к лету Лексий пообвыкся в своей новой роли настолько, что это начало пугать его самого, но без неожиданностей всё равно не обходилось. Например как-то утром в самом конце весны Бран, как будто между прочим, самым будничным тоном сказал:

– Мальчики, не разбегайтесь сегодня после обеда. Его величество хотел зайти на вас посмотреть.

Должно быть, чувства, которые Лексий испытал, со всей отчётливостью отразились у него на лице, потому что Ларс весело фыркнул и заявил:

– Да перестань! Это совсем не больно. Просто будь выбрит, прилично одет и встань, когда он войдёт, всего-то. Особого подобострастия не требуется, идеальных манер – тоже. Если вдруг о чём-то спросят, ответь, но шанс мал, беседы беседовать – роль господина Лейо, правда, Бран?

Если честно, легче не стало. Не каждый день всё-таки встречаешься с живым монархом, особенно если этот монарх – Клавдий Иллеш. Про горячий царский норов ходили легенды, да что уж там, про Клавдия вообще много говорили, и хорошего, и не очень…

Когда час икс настал, и они вчетвером собрались в гостиной в ожидании высокого гостя, Лексия, признаться, слегка трясло. Ларс, которого явно ничто не тревожило, восседал в кресле с привычной светской грацией лучшего человека. У Элиаса был такой вид, словно он презирал царизм как институт и потому считал волнение ниже своего достоинства. И только по бледному лицу Тарни было сразу понятно, что тот в чистом и глубоком ужасе. Да уж, мог ли мальчик из деревни предполагать, что почти сразу после переезда в столицу попадёт на аудиенцию к первому лицу государства… Лексий ему сочувствовал, но, с другой стороны, всегда есть что-то утешительное в том, что ты страдаешь не один.

Он ещё ни разу не видел Клавдия вживую до сего дня – до того момента, как дверь открылась, и Лексий вспомнил, что надо встать, потому что все встали…

Его величество вошёл в комнату деловым, энергичным шагом; его грузная, но не оплывшая коренастая фигура – сложение скорее силача, чем толстяка – была облачена во вполне человеческий тёмный костюм. Никакой короны, никакой горностаевой мантии, кажется, книжки с картинками и здесь солгали, сказки совсем не готовят детей ко взрослой жизни… И всё равно, спутать этого человека с обычным смертным не смог бы и слепой, потому что от Клавдия за версту шибало… царственностью, иначе это было не назвать. Чем-то особенным – очень властным, очень собранным, очень уверенным в том, что любой твой приказ будет незамедлительно выполнен. Глядя на его величество, Лексий отчётливо понимал, что он сам точно не смог бы ослушаться его повеления.

Густые чёрные волосы и окладистая борода с отдельными прядками седины живо напомнили ему Эдвина – такого же темноволосого, но в остальном явно удавшегося в покойную мать-королеву, хрупкую красавицу с картин. Черты Клавдия было совсем другими: грубоватыми, мужественными, вроде бы и не красивыми, однако странно гармоничными – словно высеченным из камня нигде не учившимся, но от природы талантливым мастером. Такое лицо не стыдно чеканить на реверсе монет…

Войдя, его величество остановился перед будущими волшебниками, словно внимательно их изучая. Бран со скрещенными на груди руками остался стоять у двери.

– Тебе самому не жалко на них время тратить? – осведомился Клавдий.

– Пока у меня есть хоть один ученик, я буду учить, – предельно спокойно ответил Бран.

Царь задержал оценивающий взгляд на Тарни. Краем глаза Лексий заметил, как у Жеребёнка побелели губы. Лишь бы в обморок не грохнулся…

– Он вообще совершеннолетний? – хмыкнул Клавдий. – Как справляется?

– Пока пробыл здесь слишком мало, чтобы судить, – отозвался Бран, – но я думаю, что из него выйдет толк.

Его величество наконец сжалился и отвернулся.

– А этот? – он кивком указал на Лексия.

Бран даже не взглянул на ученика.

– Быстро делает успехи. Я им доволен.

Ого. Серьёзно? Нет, правда?

Ещё мгновение Клавдий, чуть прищурившись, смотрел самозваному подданному в лицо – у Лексия пересохло во рту, но ему каким-то чудом хватило духу не отвести глаз – и наконец молча одарил его кивком. Это, кажется, была похвала, вот только даже от неё Лексию почему-то стало слегка не по себе.

К его огромному облегчению, визит монарха был недолгим. Его величество поглядел на своих будущих магов, ничем не выказал, доволен ли он увиденным, и удалился вместе с Браном продолжать какие-то свои, умные и взрослые разговоры, а Лексий наконец смог выдохнуть. Нет уж, спасибо, как же хорошо, что у него на родине с монархией приходится иметь дело только в учебниках истории…

По пути к себе в комнату он вдруг услышал за спиной шаги и, обернувшись, с удивлением увидел, что это Элиас. Господин бастард был бледен как смерть и дышал так тяжело, что у него плечи ходили ходуном. Какое-то время два ки-Рина стояли вот так вот, лицом к лицу, в двух шагах друг от друга. Лексий, искренне не понимающий, что происходит, уже собирался было просто развернуться и пойти дальше, когда Элиас заговорил.

– Как? – выдохнул он, сжимая кулаки; его бледно-зелёные глаза, узкие от ярости, казалось, могли убивать взглядом. – Как ты это делаешь?! Стоило тебе появиться здесь, как ты сразу стал всеобщим любимчиком и лучшим учеником! Я целый проклятый год пашу здесь как степняцкий бурлак, и всё, что я когда-либо слышал от Брана – «Постарайся, ты можешь и лучше»! Я просто никак не пойму, где ты мухлюешь? Потому что ты, пропасть побери, всего этого не заслужил!..

Наверное, Лексию стоило сказать ему. Не открывать всей истины, но дать Элиасу понять, что они – не соперники. Что у Лексия честно-честно нет намерения кого-то унизить и обогнать, потому что ему хватает своих забот; что, по сути, им нечего делить и незачем портить друг другу кровь…

Вот только злоба Элиаса была заразной.

Ну же, в конце концов, он первый начал, так почему тогда ты должен искать примирения?! Мама учила его в детстве, что тот, кто умнее, уступит первым, но, кажется, её старания пропали даром.

– Знаешь что, господин ки-Рин? – фыркнул Лексий. – Зависть тебя совсем не красит!

Пальцы Элиаса сжались так сильно, что побелели костяшки. На секунду Лексий был уверен, что он попытается ударить, но этого не случилось. Элиас стиснул зубы, напоследок одарил недруга пылающим взглядом, порывисто развернулся и зашагал прочь. Лексий хмыкнул про себя, пожал плечами и тоже пошёл своей дорогой.

С этого момента они больше ни минуты не провели в одном помещении: стоило Лексию войти, как Элиас вставал и демонстративно удалялся, спасибо хоть дверью не хлопал. Исходящие от него волны ненависти были почти осязаемы; на памяти Лексия никто ещё не ненавидел его так сильно. Ай, ну и чёрт с ним, с этим парнем! Нет, правда, кто же виноват в вещах, которые он сам себе придумал…

Тот факт, что их с Элиасом тёплая дружба вступили в новую фазу, был настолько очевиден, что Бран, который обычно не вмешивался в личные отношения учеников, и то не мог смолчать..

– Ну, рассказывай, что случилось между тобой и этим диким волчонком? – велел он вечером на второй день. – Нет, конечно, это ваше дело, но, боюсь, если он поддастся своему очевидному желанию необратимо превратить тебя в летучую мышь, это не пойдёт на пользу репутации школы.

– Ревнует! – зло фыркнул Лексий. – То ли к тебе, то ли к царю, то ли ко всем сразу, пропасть его разберёт… – он раздражённо передёрнул плечами, чувствуя, что закипает. – Да он просто с самого начала меня ненавидит!

Бран, сидящий в кресле, закинув ногу на ногу, не сводил с ученика внимательного взгляда.

– Тебя это беспокоит? – осведомился он. – Его любовь или нелюбовь? Если нет, то прекрати беситься. Если да, то тебе стоит наступить на горло гордости и поговорить об этом с ним самим. Иногда это помогает, – он усмехнулся. – Только веди переговоры с безопасного расстояния, Элиас неподражаемо хорош в драках. Мне как-то довелось наблюдать, зрелище было весьма поучительное, хотя магам пристало выбирать несколько… другие пути.

Разговаривать вот с… этим? Нет уж. Увольте. Ещё чего не хватало.

– Послушай, – сказал Бран ему вслед, когда Лексий выходил из комнаты, – я надеюсь, ты не успел и в самом деле возомнить, будто ты умнее, чем он?

Лексий застыл в дверях.

– Я к этому не стремлюсь, – бросил он.

– Знаю, – кивнул Бран, – и всё же… Давай просто для ясности: Лексий, ты талантливый парень, но мы с тобой оба понимаем – чтобы его переплюнуть, тебе пришлось бы перестать спать по ночам.

Он сказал это тоном, каким говорят о самоочевидных фактах, которые ты можешь признавать или не признавать, но правдой они от этого быть не перестанут. Это не было попыткой обидеть или унизить, просто Бран всегда учил их, что переоценивать себя так же опасно, как недооценить, вот и всё…

Стоит ли говорить, что после этого разговора Лексий был страшно рад, когда пару дней спустя Элиас изчез. Как сообщил Ларс, отправился на лето к матери в Гелльс. Ну и слава Айду! Вот бы за эти шесть декад «дикому волчонку» вообще расхотелось учиться дальше…

Танирэ тоже уехал домой, в свою деревню; удивительно, но господин Гедреф позволил ему взять с собой несколько книг из своей драгоценной библиотеки, а это ох как о многом говорило. Ларс тоже куда-то собирался, и, похоже, Лексию предстояло провести это лето в одиночестве. Рад на его месте вспомнил бы слова Брана и не упустил шанс отправиться исследовать страну, в которой ему волею судеб приходится жить, но Лексий не был ярым путешественником даже на Земле, а тут… Нет уж, спасибо, он сыт по горло чужими краями!

Он уже морально приготовился к скучному лету в столице, откуда разъехались все люди, которых он знает. Но в один прекрасный вечер, во время весьма романтичного ужина на двоих (и без того не больно-то людный дом сейчас совсем опустел, и гулкая столовая казалась пещерой), Ларс вдруг сказал:

– Лексий, ты извини, но я случайно подслушал ваш с Браном разговор.

Хорошо, что Лексий в тот момент не жевал, а то точно подавился бы. Многие из их с Браном разговоров уж точно не предназначались для чужих ушей.

– Услышал, что тебе некуда податься летом, – пояснил Халогаланд. – И по такому случаю у меня есть к тебе деловое предложение. Если ты, конечно, не собираешься благоразумно посвятить каникулы усердной учёбе…

У Лексия отлегло от сердца, и он снова задышал. Нельзя же так пугать!..

– Предложение? И какое же? – уточнил он, стараясь звучать беззаботно.

– Как ты относишься к обществу прекрасных и благородных дам?

Ах. Это было вполне в духе господина Халогаланда, амурные похождения которого отнюдь не ограничивались неофициальными визитами к придворным дамам через ограду. Лексий был наслышан о громких кутежах, на которых не было недостатка ни в выпивке, ни в женском обществе. Отпрыск знатного семейства определённо был не согласен тратить молодость даром. Что ж, такие могут себе позволить…

– В целом положительно, – осторожно сказал Лексий, гадая, в какое приключение его сейчас попытаются втянуть. Не угадал.

– Отлично! – бодро заявил Ларс. – Тогда почему бы тебе не погостить у меня на даче в компании моей матери и трёх сестёр? Или даже четырёх, если Авгу́сте удастся выкорчевать своего господина советника из-за письменного стола…

Такого сюжетного поворота Лексий точно не ожидал. Нет, он, конечно, знал, что у Ларса есть семья, он прочитал об этом ещё в «Генеалогии лучших людей», и к кому-то ведь господин Халогаланд ходил по выходным домой обедать, но… При всём уважении, образ этого болтливого и беспечного, хотя, конечно, безмерно обаятельного парня что-то не вязался с ролью нежного сына и брата. Тем более – брата аж четырёх девчонок. Лексий в своё время, сто лет назад, и с одной-то не справился…

– Я взял на себя смелость заранее поговорить со своими, – сообщил Ларс, не оставляя товарищу путей к отступлению, – они совсем не против. Ну же, соглашайся, будет весело! Уж точно веселее, чем в Урсуле, в летний зной этот город – сущий ночной кошмар…

Он весело усмехнулся.

– Если я ненароком уязвил твою фамильную риновскую гордость, то, пожалуйста, имей в виду, что я забочусь не о твоём благе, а о своём собственном. Ты нужен мне для тайных корыстных целей, – тут Ларс весьма талантливо состроил лицо заговорщика. – Я бесконечно люблю своё семейство, но ты уж мне поверь: если провести всё лето в компании одних женщин, недолго и свихнуться.

В этот момент Лексий, который всё это время пытался сообразить, как бы ему отказаться, никого не обидев, вдруг подумал: собственно, а почему бы и нет? В конце концов, он ведь не навязывался сам, и за эти полгода у него хватало поводов лишний раз осознать, что Ларс Оттар Халогаланд определённо ему нравится.

– Хорошо, – сказал он. – Поехали.

Ларс просиял.

– Решено, – постановил он. – Тогда собирайся. И не переживай, маме ты уже нравишься… Правда, есть опасность, что она попытается женить тебя на ком-нибудь из сестёр, ты как раз подходишь по возрасту, но я тебя в обиду не дам.

Тургенев и Толстой ничего не могли поделать с тем, что слово «дача» вызывало у Лексия ассоциации с агрофитнесом, прополкой бесконечной грядки морковки и армией комаров. Ему пришлось проделать несколько часов пути от города, чтобы наконец осознать, какая пропасть отделяет ту самую дачу Халогаландов от привычных ему шести соток. Последний отрезок дороги шёл сначала по лугу, потом по светлой кудрявой роще, и Ларс бесхитростно поведал, что всё вот это (ах да, и ещё озеро, его отсюда не видно) – владения его семьи. Лексий осмыслил услышанное и пришёл в ужас дважды: сначала – от социального неравенства (у некоторых ки-Ринов даже кота собственного нет, не то что озера!), потом – от мысли, что, будь у его матери столько земель, она бы заставила его вскопать их все под картошку…

– Я здесь вырос, – задумчиво сказал Ларс, когда их экипаж простучал по горбатому мостику через небольшую речушку. – В город мы переехали лет десять назад, после смерти отца. Мама так захотела, а её слово – закон, но всё равно иногда жаль…

Чуть позже колёса зашуршали по гравию длинного подъезда, впереди встали голубые стены, и Лексий окончательно понял, что его обманули. «Дача» подразумевала покосившийся домик с поленницей, но никак не роскошную двухэтажную усадьбу с поражающим воображение цветником у главного крыльца. Да, живут же люди!..

Пи́а-Ма́ргит Халогаланд, хозяйка всего этого богатства и по совместительству мать одного будущего волшебника, выбежала их встречать. Это была миниатюрная дама с моложавым лицом и тёмно-рыжими волосами, спрятанными под чепцом, одетая в элегантное платье цвета морской волны… и огромный брезентовый фартук, из кармашка которого кокетливо торчали садовые ножницы.

– Мама, – деликатно кашлянул Ларс, – госпожин Жано́ что, сегодня в отпуске?

Женщина посмотрела на сына так, как будто вообще не понимала, о чём это он, потом расхохоталась и принялась развязывать фартук. Бросив его прямо на дорожку, она радушно протянула Лексию руку:

– Очень-очень рада вам, господин ки-Рин. Пожалуйста, чувствуйте себя как дома!

И только затем принялась целоваться с сыном, которому пришлось для этого к ней наклониться.

Лексий услышал у себя за спиной оживлённое шушуканье, но стоило ему обернуться, как шепоток, доносящийся откуда-то из-за куста сирени, немедленно стих. Через секунду безмолвие взорвалось звуком девичьего смеха и стремительно убегающих ног – только лёгкая ткань платьев прошуршала.

– Не принимай на свой счёт, – посоветовал Ларс. – Они просто дурочки. Ну же, Александра, хотя бы ты не позорь семью! Иди сюда, поздоровайся.

Очень серьёзная рыжая девочка лет десяти, которая наблюдала всю эту сцену с крыльца, спустилась по ступенькам и одарила гостя недоверчивым реверансом. Вконец смущённый, Лексий кивнул ей в ответ.

– Пойду распоряжусь насчёт обеда, – решила госпожа Халогаланд. – Лассе, ты пока покажи гостю дом.

Ларс лёгким привычным шагом вёл его по анфиладе светлых, просторных комнат, а Лексий шёл следом, озираясь, словно в музее. Великолепный паркет, тяжёлые бархатные шторы на высоких, искрящихся от солнца окнах… Интересно, каково это – вырасти в таком дворце? Какими глазами потом смотришь на всё остальное?..

Дверь в гостиной на втором этаже, выдержанной в золотистых тонах, вела на балкон таких размеров, что на нём можно было устроить скромный свадебный банкет с фотографом и оркестром. На противоположной стене висел семейный портрет: госпожа Халогаланд, с тех пор, кстати, почти не изменившаяся, стояла рядом с высоким длинноносым мужчиной, чьи волосы и элегантные бакенбарды тоже были рыжими, только немного другого оттенка. Мужчина держал на руках крошку дочь, мальчик и девочка постарше, оба коротко стриженые, в парадных костюмах, стояли подле.

– Ого, – Лексий не смог сдержать улыбки, – это что, ты? Такой трогательный.

– Ага, – весело кивнул Ларс. – Причёска как у девчонки, правда? Мне тогда было девять, Минни ещё не родилась… Один из папиных приятелей был художник. Гостил у нас в то лето.

Он мгновение помолчал, снизу вверх глядя на портрет, потом тряхнул волосами и бодро сказал:

– Пойдём, покажу тебе твою спальню.

В детстве у Лексия была своя комната, размерами больше напоминающая чулан. Комнатка в школе в Урсуле устраивала его во всём, но тоже не отличалась просторностью. Размерами гостевой спальни в загородном доме Халогаландов можно было лечить агорафобию. Потолок был таким высоким, что Лексий подозревал, что, крикнув, можно услышать эхо. На кровати с лёгкостью уместилось бы трое таких, как он. Окно выходило на идеально ухоженный сад – Лексию уже рассказали, что здесь в разное время года трудятся аж целых три садовника, но у госпожи Халогаланд всё равно руки сами тянутся к секатору, а все, кто считает, что не барское это дело, могут оставить своё мнение при себе…

Какой-то незнакомый голос у него в голове вдруг заметил: а ведь если ты останешься здесь и станешь волшебником, то когда-нибудь сможешь позволить себе собственный дом. Не такой роскошный, как этот, но настоящий и свой. А на Земле – не факт, что накопишь даже на студию где-нибудь на окраине Питера…

– Ого, – глубокомысленно и ёмко высказался Лексий.

– Нравится? – со скромной гордостью хозяина улыбнулся Ларс. – Располагайся. Не переживай, заскучать я тебе не дам.

Как истинный человек чести, он сдержал своё слово.

Городской житель, в последний раз побывавший у бабушки в деревне ещё в далёком детстве, Лексий уже успел забыть, как быстро в таких местах летит время. В какой-то момент в нём поселилось стойкое чувство, что он попал даже не в роман девятнадцатого века, а в античную идиллию – так приятно и незаметно проходили дни. Здесь было проще простого забыть все свои печали, тревоги, отчасти даже Землю и напрочь перестать о чём-либо волноваться – потому что вдруг выяснилось, что существует масса куда более приятных способов провести время. Например, верховая езда, которой Лексий вообще-то не думал когда-нибудь научиться. Но в первый же день, показывая ему окрестности, Ларс указал на синеющий вдалеке холм и заметил:

– Вон там чудесный вид. Можем как-нибудь съездить верхом, если захочешь.

Лексий боялся, что его слова прозвучат подозрительно для этого полного лошадей мира, но во избежание дальнейших недоразумений лучше было открыться сразу.

– Я не умею, – признался он.

– Ах, – кивнул Ларс, – прости, я вечно забываю, что вам, городским, это особенно и не нужно, если только не собираешься служить в кавалерии или там ещё что-нибудь… Впрочем, если тебе не лень, могу научить. У нас в конюшне смирные лошади…

За эти две трети лета Лексий не только преодолел благоговейный страх перед лошадиным племенем, но и стал вполне сносно держаться в седле. Кстати, на том холме они побывали – вид и правда был просто прелесть.

По утрам они ходили купаться на озеро, потом упражнялись в фехтовании, хотя Лексий, конечно, так ни разу и не победил Ларса в поединке. Ещё он, просто из интереса, немножко освоил стрельбу из лука и арбалета – в основном благодаря тому, что они иногда выбирались на охоту на зайцев и птиц в компании одного из халогаландовских соседей. Говорили, господина Хирви бросила жена, потому что он интересовался ею меньше, чем своими охотничьими псами, и это, в общем-то, было всё, что нужно было о нём знать. Не то чтобы Лексию доставляло большое удовольствие убивать живых существ, но он всё равно промахивался куда чаще, чем попадал, так что совесть его особо не мучила, а вот охотничий азарт стоил того, чтобы холодным ранним утром ползать по сырой от росы траве или там лезть в болото…

Когда они возвращались с прогулок, Лексий в порядке эксперимента пытался издали услышать, что сегодня подадут на обед – и здорово удивился, когда начал иногда угадывать. Кажется, он стал потихоньку понимать, в чём фокус: главное – не пытаться рассуждать логически, не взвешивать вероятности и предпосылки, а постараться… почувствовать то, что ты хочешь узнать, так же, как чувствуешь, например, запах. В этом деле, решил Лексий, много думать вредно – так, может, всё дело было как раз в том, что в гостях у Халогаландов он этим не злоупотреблял…

Ему очень нравилось в этом доме. Первое время Лексий, конечно, чувствовал себя не в своей тарелке, но искреннее и тёплое радушие, с которым его приняли, не оставляло страхам и предрассудкам ни единого шанса. Госпожа Халогаланд была из тех матерей, которые сразу от всего сердца готовы взять друзей своих детей под крыло. В ней было немножко от наседки, но эта самая наседка явно ходила в чине генерала, если не маршала. Её постоянная забота о домочадцах не выходила за рамки здравого смысла, но осуществлялась всегда в полуприказном порядке. Лексий скоро привык к тому, что дом то и дело оглашало непоколебимое «Ларс Оттар! Ты никуда не поедешь в такой дождь!» или «Все ужинать, живо!». Дети посмеивались, но слушались – даже сын, который по закону, вообще-то, был главой семьи.

Госпожа Халогаланд точно знала, что и в каком количестве хранится у неё в кладовых; если в доме случались гости – соседи изредка заглядывали на обед, – никакая сила на свете не помогла бы им сбежать ненакормленными. Она сажала цветы, поливала овощи, сама подрезала деревья, и благодаря неустанным заботам хозяйки сад не только выглядел земным филиалом рая, но и обильно плодоносил. В пору урожая, начиная с середины лета и дальше, госпожа Халогаланд лично руководила масштабной кампанией по заготовке разных варений и солений. Лексию как-то раз представился шанс одним глазком заглянуть на кухню во время священнодействия; в тот день он окончательно убедился, что эта женщина могла бы командовать армией.

Особую тургеневскую атмосферу в доме создавало наличие трёх барышень. Тогда, в первый день, Ларс был несправедлив к своим старшим младшим сёстрам. Затуманенный книжными стереотипами разум и впрямь, обманувшись, мог решить, будто шумные, резвые и никогда не расстающиеся погодки Нинни и Минни – девушки скорее красивые, чем умные… Ага, как бы не так. Четырнадцатилетняя Марина с такой лёгкостью щёлкала самые мудрёные математические задачи, что повергала в ужас домашних учителей. Пятнадцатилетняя Николетта в отсутствие матери виртуозно управляла всей многочисленной прислугой, которая беспрекословно её слушалась. Обе бегло читали выписанные из-за моря пантейские литературные новинки в оригинале и к тому же были настоящими специалистами по флоре родного края, потому что с увлечением помогали маме в саду.

Серьёзности им, конечно, и впрямь не хватало. Лексий долго не мог оставаться с ними наедине, потому что таинственные переглядывания и сдавленные смешки заставляли его краснеть и чувствовать себя ужасно глупо. К тому же ввиду отсутствия в доме какой-нибудь бабушки строгих правил или там занудного гувернёра сёстрам, кажется, забыли сообщить, что приличные девицы не бегают босиком по газонам и не сидят на полу. Но, в конце концов, кому она нужна, эта серьёзность? Иногда Лексий слушал заливистый смех средних девочек Халогаланд и втайне им завидовал. Ничего, степенными благоразумными дамами они побыть ещё успеют…

Да, ещё была Сандри – то есть так её называли свои, у Лексия не хватало дерзости. Он никогда в жизни не видел такого взрослого ребёнка. Если её сёстры казались круглолицыми лесными феями с цветами в мальчишеских волосах, то Александра была маленькой королевой – нет, статуей королевы. Вместо того, чтобы идти или смотреть, она взирала и шествовала. Шалости Нинни и Минни вызывали на её лице тень осуждения человека, который это уже перерос. Самым очаровательным было то, что она делала это не нарочно, в подражание взрослым – и поэтому не выглядела смешно. Странное дело – Лексий чувствовал себя искренне польщённым, когда эта юная прекрасная дама снисходила до него со своей башни…

Поначалу это случалось нечасто, и Лексий гадал, чем он ей неприятен, пока его не осенило: похоже, Александра просто стеснялась чужих. Она сама вряд ли в этом призналась бы, но Лексий принял невысказанный факт и, уважая её чувства, не навязывал Александре своего общества. Ну… разве что иногда тайком приходил послушать, как она играет.

Сандри училась играть на клавесине. Упражнялась каждый день хотя бы по часу, иногда дольше, и ей, кажется, очень нравилось. Посторнние в комнату не допускались, но это не мешало Лексию тихонечко слушать у дверей или под окном, когда оно бывало открыто. В один прекрасный день случилось то, что рано или поздно должно было случиться – он забылся и пропустил момент, когда инструмент смолк. Увидев незваного гостя, опоздавшего убежать, Александра застыла на пороге; её лицо сердито вспыхнуло.

– Я знала, что вы здесь, – соврала она, не глядя на него. – Поэтому нарочно плохо играла.

– Ого, – ляпнул Лексий, не успев подумать. – Если это плохо, то как же тогда хорошо?

Он чудом угадал самые правильные слова, и с того дня Сандри стала к нему чуточку более благосклонна. Как-то раз, снова без разрешения прокравшись послушать её клавесин, Лексий обнаружил, что дверь – чего раньше никогда не бывало – закрыта не до конца…

Иногда он оговаривался и по старой земной привычке называл самую младшую госпожу Халогаланд Сашей. Смешно: собственное имя уже, считай, забыл, а какая-то «Саша» сама собой слетает с языка…

Ларс без шуток был самым образцовым братом, которого Лексий встречал за всю свою жизнь. Он не упускал ни единого случая поддразнить сестёр, но это не мешало ему заботиться о них, вникать во все девичьи заботы и с неподдельным удовольствием проводить с ними время. Лишнее напоминание о том, что не стоит судить книгу по обложке…

Авгу́ста Ла́ра, единственная старшая сестра Ларса, прибыла на дачу на четвёртой декаде лета.

– Куда ты дела моего зятя? – с порога вопросила её мать.

Августа красноречиво закатила глаза.

– Я сказала господину Не́льруту, что работа без отдыха сведёт его в могилу, но он заявил, что для него будет честью отдать жизнь за благо родины, и ещё глубже зарылся в свои бумаги!

Вместо мужа она привезла с собой шестилетнего сына – ещё один прекрасный образчик рыжей халогаландовской породы, хоть и под другой фамилией.

– Бедный ребёнок унаследовал проклятие фамильного носа, – как-то заметил Ларс. – Это наверняка наложит отпечаток на всю его жизнь.

Действительно, Да́ниэль Нельрут мог похвастаться горделивым длинным носом, равно как и его мать. Августа Лара вообще была эффектным зрелищем: старше Ларса на три года и лишь немногим его ниже, худощавая, с длинной шеей, острыми локтями и выбритым на виске узором – ультра-короткие волосы были в Урсуле на пике дамской моды… Она любила оттенки жёлтого, одевалась в платья с очень открытыми плечами и курила изящную тонкую трубку с янтарным мундштуком, выставляя Даниэля с Сандри играть в сад, чтобы дети не дышали дымом. А ещё она была в курсе всего мало-мальски важного, что происходит в Сильване и в мире, и обо всём имела собственное мнение – как, наверное, и положено жене человека, занимающего высокий пост…

Впрочем, уже через пару дней общения Лексий растерял всякое желание определять женщин через их мужей. В этом обществе мало кто говорил об очевидном неравноправии полов, но Августа, несколько опережающая своё время, молчать отказывалась. Причём не только в семейном кругу: она как-то упомянула, что пишет романы – правда, пока только в стол, зато, как не преминул вставить Ларс, «по штуке в декаду». Брат откровенно посмеивался над феминизмом сестры, но Августу это ни капельки не волновало.

– Я рада, что мужчины не воспринимают нас всерьез, – как-то сказала она. – Так они хотя бы нам не мешают.

Лексий долго смотрел на Халогаландов, так не похожих на нарисованных его воображением стереотипных дворян – чопорных, гордых и скучных, – и наконец понял, в чём секрет: да просто они могут это себе позволить. Наверное, на определённой высоте ты перестаёшь оглядываться на других и делаешь то, что хочешь. Самолично копаешься в огороде, одеваешься как угодно, пишешь вольнодумские романы, ни капельки не переживая о том, что их никогда не напечатают… на целое лето притаскиваешь в гости товарища по учёбе, потому что в доме от этого точно не станет теснее.

Лексий не мог перестать удивляться тому, что как-то умудрялся быть здесь к месту. Он поддерживал беседы и даже рассказывал истории – конечно же, не забывая подгонять факты под этот мир. Восхищался гигантскими пионами госпожи Халогаланд, выучил имена прислуги и клички лошадей на конюшне, болтал с Августой Ларой о литературе (всё-таки самообразование не было пустой тратой времени!), а с Ларсом – обо всём на свете…

И ему… было здесь хорошо.

Страшно признаться, чтобы не спугнуть – иногда, в какие-то особенно летние, особенно уютные мгновения, фигура речи переставала быть просто фигурой, и он в самом деле – ненадолго, на удар сердца, но всё-таки – чувствовал себя как-…

Нет.

Жаль, что за эти мгновения каждый раз приходилось расплачиваться осознанием простой и холодной истины: ты всё равно чужой. Да, тебе здесь рады, но, признай, это место просто до того наполнено любовью, что её без разбору хватает на любого, кто переступит порог. А ты вроде как… пристроился погреться к чужому очагу. Прогонять тебя не прогонят, но ты первый понимаешь, что вечно так продолжаться не может. Что это на самом деле не твой дом.

Что, если у тебя вообще где-то есть дом, то он далеко, как никогда.

Ларс заботился о том, чтобы у гостя не было времени хандрить, обычно Лексий был для этого слишком занят, но иногда, изредка, на него находило. Ненадолго – долго грустить в этом доме, наверное, не получилось бы ни у кого, – но всё же.

Один раз тоска взяла его за горло вечером, в час, когда все домочадцы собирались в золотистой гостиной и вели разговоры за стаканом чего-нибудь, что позволял их возраст. Лексию нравились эти душевные посиделки, но сегодня он вдруг почувствовал, что больше не может. На удачу, все остальные были увлечены беседой, так что он встал и, не привлекая к себе внимания, тихонько выскользнул на балкон.

Он окунулся в тёмную тишину, как в освежающую, благодатную воду. От земли поднималась росистая прохлада; где-то в таинственном, похожем на сказочный лес саду ручейком переливалась песня соловья. Лексий обеими руками опёрся о балюстраду и глубоко-глубоко вдохнул запахи трав и листьев. Две луны, обе почти полные, смотрели с неба, будто жёлтые кошачьи глаза.

Когда дверные петли скрипнули, он не обернулся, потому что заранее знал, кто это. Услышал, наверное.

– Лексий? – в голосе Ларса мягко звучала неподдельная тревога. – Что случилось?

Как? Как найти слова, чтобы объяснить человеку, что тебе здесь настолько хорошо, что иногда даже плохо?

– Ничего, – сказал Лексий. – Не знаю, это со мной что-то… – он с изумлением почувствовал, что его голос готов сорваться. Замолчал, глубоко вдохнул, выдохнул, стало легче, но ненамного. – Ларс, у тебя прекрасный дом. Настолько прекрасный, что я начинаю по своему скучать.

Ларс бесшумно закрыл за собой дверь и встал рядом.

– Почему ты туда не поехал? – серьёзно спросил он.

Соловей в саду то ли был до смерти счастлив, то ли сходил с ума от горя – по его песне было толком не понять.

– Я не могу, – объяснил Лексий. Слова казались чьими-то чужими.

– Почему? – Ларс нагнулся, складывая на балюстраду локти скрещенных рук. – Ссора с семьёй? Долги? Что у тебя случилось?

Лексий покачал головой.

– Что-то куда более невероятное и ужасно нелепое, – сказал он. – Ты вряд ли поверил бы.

Он закусил губу, отбросил со лба волосы. Кажется, пора и ему начинать носить хвост…

– Для этого я и стал волшебником. Чтобы вернуться домой, – признался он и неловко заставил себя усмехнуться. – А вот с тобой, между прочим, совсем не понятно! Чего это тебя потянуло в магию? У тебя ведь и так всё есть…

Не самый изящный уход от темы. Плевать. Лексий просто не хотел больше говорить о себе. Он, кажется, и так едва не сказал слишком много.

Ларс помолчал.

– Хочешь, расскажу, почему я решил заняться волшебством? – вдруг предложил он. – Только учти, это довольно печальная история, а тебе сегодня, кажется, и так невесело…

В тоне этого знакомого голоса было нечто, чего Лексий никогда раньше в нём не слышал, и его сердце забилось чуть быстрее.

– Хочу.

– Только обещай не болтать. Нет, честно, если кто-нибудь ещё узнает, я убью тебя на дуэли и мне ничего за это не будет.

Угроза была очевидно несерьёзной, а вот просьба – серьёзнее некуда.

– Слово мага, – кивнул Лексий.

Ветер ласкал кроны деревьев, мягко перебирая влажные от ночной росы листья.

– Мой отец умер, когда мне было двенадцать, – сказал Ларс. – Умер совершенно внезапно. Без войн, болезней, разных несчастий. Перед смертью он был абсолютно здоров… Так мы думали. Потом, когда врачи пытались понять, что же случилось, они обнаружили разные… интересные вещи. Папин старший брат погиб в очередной Канкарской войне, по нему нельзя было судить, но их отцу, моему деду, в день смерти тоже не был и тридцати пяти. В семье считали, что это самоубийство из-за любовницы, там правда был целый скандал, но история всё равно получалась нескладная… Болезнь бы многое объяснила. В общем, после долгих изысканий нам сообщили, что эта дрянь – наследственная. Передаётся из поколения в поколение, причём только по мужской линии… – он улыбнулся. – Прямо как титул. По крайней мере, мои тётушки преспокойно дожили до почтенного возраста… А вот мне, кажется, не удастся.

Лексий слушал его, позабыв дышать. Слова вроде были понятны, но не хотели зацепляться, не давали себя осознать – мешали странно спокойный тон и эта печальная, но не вымученная улыбка. Ох, но как же это всё?..

– Я бесконечно восхищаюсь мамой, – признался Ларс. – Я не знаю, сколько нужно сил, чтобы не сломаться, когда после смерти мужа тебе говорят, что твой сын отправится следом самое большее лет через двадцать. Я-то, когда мне рассказали, особо не испугался… Сам знаешь, когда тебе двенадцать, двадцать лет кажутся целой вечностью. Такое далёкое будущее, когда там оно ещё наступит!.. Потом, когда я очнулся и понял, что половина срока уже позади, я, конечно, запел иначе.

– Неужели это не лечится? – Лексий ухватился за этот вопрос так, будто речь шла о его жизни, а не о чьей-то чужой. – Даже магией?

– Чтобы лечить, нужно знать причину, – Ларс пожал плечами. – А её так и не выяснили, хотя меня года два изучали чуть ли не лучшие доктора страны… То есть нет, они теперь знают, от чего именно я умру. Просто не понимают, почему это произойдёт. За последние годы медицина достигла новых высот и всё такое… но пока она всё равно не может мне помочь. Увы.

Какое-то время они помолчали. Лексий отстранённо думал, что, располагай земная медицина магией, она стала бы почти всесильна. Может, здешняя тоже станет – ещё лет через двести… Но кто бы мог подумать, что Ларс – всегда спокойный, весёлый и уверенный в себе Ларс – носит за пазухой такую тяжесть? Умереть молодым не так страшно – чёрт с ним, все там будем, в конце-то концов; страшно с самого детства знать, что умрёшь…

– Знаешь, – Ларс не смотрел не на него, глядя куда-то в бархатный мрак ночи, – пару лет назад, когда до меня наконец дошло, мне стало по-настоящему страшно. Постоянно, каждую секунду чувствовать, как время уходит… Как будто ты в запертой комнате, которая наполняется водой. И воды вроде как пока немного, но она прибывает с каждой минутой… а бежать некуда.

Он на мгновение прижал ладонь к груди и невесело рассмеялся:

– Иногда было так паршиво, что хоть обручи на сердце ставь…

Лексий знал эту легенду, бывшую, по слухам, не просто выдумкой. Все эти истории о том, что в старые времена таинственные мастера, одновременно маги и кузнецы, умели заковывать живое, бьющееся сердце человека в стальные обручи, чтобы оно перестало чувствовать. Чтобы жизнь продолжалась, но больше не было ни печалей, ни радостей… Что-то вроде самоубийства, если только не хуже. Так же глупо, чудовищно и непоправимо…

Людей, которые сделали с собой такое, называли генрихами – в честь героя сказки. Смешно, Лексий помнил, что на Земле был похожий сюжет про заколдованного принца и слугу, с ума сходящего от горя, вот только в сильванском варианте принц превращался не в милого лягушонка, а в обезумевшее чудовище, натворившее страшных бед… Здешнему Железному Генриху обручи понадобились затем, чтобы собраться с духом и прикончить любимого господина, пока он не убил кого-нибудь ещё. Такой вот хэппи-энд…

Лексий не знал, правда это или нет, но поговаривали, будто в Оттии, где-то в глухих деревнях, до сих пор остались люди, которые умеют сковывать сердца. Вот только расковать их обратно никому из них не под силу. Единственный способ снова стать собой подсказывала та же сказка: в ней говорилось, что обручи могут лопнуть от чувства, настолько сильного, что его не сдержит даже сталь… Вот только насколько сильным должно быть это чувство? О генрихах почти не было достоверных свидетельств, но Лексий как-то читал о состоявшейся сто лет назад казни человека, которого считали одним из них. Преступника приговорили к повешенью за то, что он убил жену и своих детей; когда его спросили, зачем, он сказал, что хотел проверить: неужели он даже теперь ничего не почувствует? На ошарашенный вопрос судьи о том, удалось ли ему, мужчина только равнодушно пожал плечами и подставил голову под петлю…

– Сначала я пытался забыться, – продолжал Ларс. – А что ещё могло прийти к голову двадцатилетнему дураку, который вдруг понял, что впереди ничего нет? Ударился в кутежи, в совершенно безобразные пьянки с женщинами… и не только – знаешь, в тот период я завёл массу… интересных знакомств… Нарывался на дуэли, надеясь, что на одной из них меня наконец убьют, но, как известно, кому суждено быть повешеным… Судьба уберегла. Опиум пробовал, думал, может, хотя бы так получится не вспоминать, кто я и что дальше, но видения от этой гадости были на редкость мерзкие, даже хуже, чем наяву…

Ларс замолчал и сделал глубокий вдох.

– И знаешь что? – сказал он неожиданно ясно. – В конечном итоге всё это ни капельки не помогло. Если, не дай Айду, у тебя когда-нибудь случится горе, настоящее горе, то вспомни, что пытаться его залить – плохая идея. Мысли, которые тебе больно думать на трезвую голову, точно не станут легче с чудовищного похмелья…

Совет звучал мудро, и Лексий решил его запомнить.

– Боги знают, до чего бы я дошёл, если бы не Августа. Она целый год вытаскивала меня из самых неблагородных мест, терпела меня у себя дома, чтобы я не пугал маму и девчонок тем, во что превратился… Слушала весь этот бессвязный бред, который я нёс в приступах жалости к себе. Но в один прекрасный день даже ей наконец надоело. Она поставила мне ультиматум: если я не перестану вести себя как избалованный ребёнок, впадающий в истерику, когда что-то получается не так, как он хочет, то могу проваливать, потому что она больше не собирается тратить силы на ничтожество, которое не желает, чтобы его спасали… Это помогло. Такие вещи отрезвляют. Не сразу, но мне хватило сил отрешиться от того, что боюсь, и задуматься, на что я могу потратить остаток жизни, чтобы это было… не зря. По воле случая, как раз тогда я познакомился со своим первым волшебником. Вернее, стать волшебником ему ещё только предстояло…

На лицо Ларса легла тень.

– Год спустя Грегор стал одним из тех семерых ребят, которые перепугали весь город своей смертью. Жаль – мы с ним были друзьями, и я до сих пор благодарен ему за то, что он подал мне идею. Я быстро решился – терять-то мне, в общем, было нечего… И знаешь, – он улыбнулся, – как-то сразу от сердца отлегло. Нет, честно, когда у тебя есть цель, и ты знаешь, что успеешь принести стране и людям хоть какую-то пользу… становится легче. По крайней мере, мне стало. Это в тысячу раз лучше, чем… доживать, считая дни…

Ларс сощурился на странно яркие сегодня луны.

– Я почти ни о чём не жалею. Вышло так, как вышло, в конце концов, над судьбой никто не властен, правда? Я давно составил завещание, все бумаги в порядке, мама и девочки справятся, тут я в них не сомневаюсь… – он вдруг замолчал, словно вспомнил о чём-то плохом. – Младшим мы не говорили. Когда представлю, сколько будет слёз, трусливо радуюсь, что я сам этого уже не увижу… Знают только мама и Августа. У неё ведь ещё Даниэль, мы никак не поймём, бояться за него или пронесёт…

Лексий попытался найти какие-то слова, правильные, нужные и уместные. Конечно же, не сумел.

– Мне очень жаль, – искренне сказал он.

Ларс вдруг рассмеялся.

– Да брось, причём здесь ты? – отмахнулся он. – Ты же не виноват. И, между прочим, если вдуматься, никто на свете вообще-то не может с уверенностью утверждать, что завтра не умрёт. В жизни всякое случается, Либрия вон и та говорит, что роду людскому приходится бродить по миру в потёмках, боясь смерти, но не ведая ни дня, ни часа… Как знать, вдруг я, например, тебя ещё переживу? Особенно если мы оба присягнём – тогда вообще неизвестно, кто из нас дольше протянет. Если что, обещаю сказать у тебя на похоронах внушительную речь.

– Нет уж, – подыгрывая его тону, возмутился Лексий, – это будет не по-товарищески! Чтобы всё было по-честному, предлагаю умереть в один день.

– Договорились, – невозмутимо хмыкнул Халогаланд.

Они пожали друг другу руки. Ларс посмотрел на друга долгим критическим взглядом и сказал:

– Мама обезглавит меня тупыми садовыми ножницами, если узнает, что я вверг тебя в уныние. Лучше забудь этот наш разговор.

– Легко сказать! – фыркнул Лексий. – Каким это, спрашивается, образом? Ты уже проходил заклинание потери памяти?

– Нет, но есть не менее действенный способ, – авторитетно заверил господин Халогаланд. – Смотри: я сейчас посылаю записку господину Хирви, и завтра с рассветом мы с ним идём на охоту. Целый день по колено в воде гоняемся за какими-нибудь утками, лазаем по кустам и продираемся через лес; потом глубоким вечером, усталые, грязные и довольные жизнью, заваливаемся к господину Хирви в имение и всю ночь пьянствуем во флигеле для слуг. Я тебе обещаю, наутро ты даже имя своё не вспомнишь. Знаю, я сам только что сказал тебе, что выпивка – не выход, но… иногда можно. В умеренных количествах. Ну что, как тебе план?

– Великолепен, – честно сказал Лексий.

Так они и поступили, и да, наутро через сутки он действительно чуть мать родную не забыл, не говоря уже обо всём, что гнетёт и печалит. И потом волевым усилием сумел не вспоминать заново – по крайней мере, до конца каникул.

Глава седьмая: Ощупью

Тополиный пух укрывал сильванскую столицу тёплым нетающим снегом.

Именно цветущие тополя были виноваты в том, что Чародей с детства ненавидел лето: в юности от тополиного пуха он начинал весьма неизящно чихать и – красноносый, со слезящимися глазами – решительно становился противен сам себе. Заклинания от этой напасти было не найти ни в одной книге – наверное, все считали, что магия слишком драгоценна, чтобы разменивать её на такие мелочи. Не беда, Чародей придумал его сам.

Смешно, что он всё ещё это помнил.

Тополя в парке Урсульской школы волшебства кутались в белый пух, как изнеженные красавицы – в дорогие риенштадские шали. Чародей поморщился, когда вид красных стен за узорной оградой всколыхнул мутный ил воспоминаний. Видит Айду, он не хотел смерти тех людей – но ещё меньше он хотел умереть сам. В его планы не входило выпивать их до дна, он думал просто занять у них немного жизни, но ошибся в расчётах. Увы – когда имеешь дело с неиспытанной магией, к такому следует быть готовым…

Он был вынужден это сделать. У него уже почти не оставалось собственных сил. К той минуте, когда он наконец нашёл способ подпитываться от других, от порога, за которым начинаются вечные сумерки, его отделял всего один крошечный шажок – одно маленькое колдовство…

А маленького колдовства ему было недостаточно.

Благодаря тому заклинанию и тем несчастным, случайно попавшимся на его пути, Чародей был способен на магию, на которую прочие никогда бы не отважились – на которую прочим никогда не хватило бы сил. Раз или два он заходил даже слишком далеко. Прошлой осенью, на Айдун, он успел было поверить, что замахнулся на то, что вне власти смертных – что разрушил саму реальность. Чародей не мог вспоминать тот день без содрогания, но время и пространство быстро зарастили прореху, и мир продолжал работать как ни в чём не бывало…

Он сохранил то заклинание – просто на всякий случай, хотя знал, что никогда не осмелится испробовать его снова.

Но он не мог вечно черпать силы у людей. Про́пасть побери, Чародей был магом, а не убийцей! От одной мысли о том, чтобы ещё раз украсть чью-то жизнь, у него руки холодели от отвращения и страха . Нет, нет и нет! Что бы ни ждало впереди, он не пойдёт на это снова…

Поэтому он искал.

Судьба вновь привела его в Урсул, не в первый раз – и, увы, едва ли в последний. Ничего, он привык. За эти несколько лет Чародей нигде не задерживался слишком долго. Такая жизнь не тяготила – он не помнил ни мест, ни людей, к которым был бы привязан. Он мало общался с другими: не так-то просто сойтись с кем-то поближе, если ты и с самим собой-то не слишком хорошо знаком…

Одно Чародей знал совершенно верно и точно: он знал, что́ он ищет. Вот только никак не мог выяснить, где это искать.

Оно не пряталось, о нет – прятаться было незачем. Чародей изо всех сил старался слушать, но присутствие того, что́ он стремился найти, было как шум водопада, на который все остальные звуки накладываются, как на фон. Услышать то, что он искал, было невозможно по той же простой причине, почему нельзя увидеть Оттию, стоя на Ференцевой площади в Леокадии.

Оно было слишком огромно.

Это было одновременно повсюду и нигде именно. Как газ, заполняющий всё предоставленное ему пространство, оно заполняло всю Сильвану – и это было единственное, что Чародей мог утверждать наверняка.

Ему нужно было найти центр. Источник. И вот уже не первый год Чародей искал его – вслепую, ощупью, наугад рыская по городам и деревням, всюду, где были люди, потому что то, что он искал, точно было где-то среди людей…

Он прекрасно понимал, что так на поиски может уйти вся его жизнь. Ничего, на самый крайний случай он знал заклинание против старения. Вдобавок ему не понаслышке было известно: иногда волшебникам везёт.

Восточный ветер, приносящий хоть какое-то облегчение от навалившейся на город жары, поднимал тополиную метель. Чародей предпочёл бы, чтобы это был настоящий снег. Наверное, он даже мог бы его наколдовать. Но, пожалуй, не сегодня.

Глава восьмая: О прекрасной даме

Конец лета вернул их жизнь на круги своя. Каникулы кончились, Лексий вернулся в школу; Элиас, к его затаённой досаде, тоже, но, к счастью, человек устроен так, что шестьдесят дней порознь способны охладить любые страсти. Пока ки-Рины вернулись туда, откуда начали: друг с другом не разговаривали, но и драться не тянуло. Правда, сколько продлится это хрупкое равновесие, Лексий не знал: он чувствовал, что выпустит когти, дай Элиас только повод, и ничего не мог с этим поделать. Но изыскания Брана в царской библиотеке пока не дали результатов, дверь на Землю была всё так же закрыта, и Лексию не оставалось ничего иного, кроме как принять тот факт, что ему предстоит прожить здесь ещё какое-то время. Если Элиасу это не нравится, это его проблемы.

Не только у них двоих не всё шло гладко. В один из дней того, что Лексий по старой земной привычке до сих пор иногда порывался назвать августом, Бран собрал троих старших студентов и сурово потребовал:

– Ну, признавайтесь, кто из вас обидел Уту? Он который день уже ходит как в воду опущенный.

Ребята недоумённо переглянулись, и Лексий сразу понял по их лицам, что никто Жеребёнка не трогал.

– Что он сам? Отмалчивается? – поинтересовался Ларс.

– Врёт, что всё хорошо, – хмыкнул Бран. – Но я, пожалуй, спрошу ещё раз.

Ларчик открывался предельно просто: Тарни признался, что переживает о том, что никогда в жизни не сможет догнать остальных в обязательных занятиях фехтованием. Это было похоже на правду – Танирэ с самого начала выглядел как один из тех детей, которым выдают освобождение от физкультуры на все одиннадцать классов. Бран решил проблему с восхитительной лёгкостью: по душам поговорил с Жеребёнком, посоветовался с госпожой Гилиар, и с того дня, пока другие махали мечами и шпагами во дворе, Тарни под её руководством изучал медицину.

Он взялся за это дело с удивительным рвением: по деревенской привычке Танирэ рано ложился и рано вставал, и приходя с утра в библиотеку, Лексий нередко уже заставал его там. Остальным троим тоже пришлось засесть за книжки по анатомии – Бран считал, что это необходимо любому волшебнику. Правда, он сразу дал подопечным понять, что базовых знаний и заклинаний первой помощи с них пока будет достаточно. Во-первых, человеческий организм – штука слишком тонкая и сложная, лишний раз в него лучше вообще не лезть, чтобы не навредить; во-вторых, для успешного врачевания магу недостаточно знаний – нужен талант. Если его нет, значит, нет – никто не собирается требовать от них того, что им не под силу…

Среди других новых предметов были метеорология (Лексий был восхищён, узнав, что волшебники взаправду могут влиять на погоду – например, вызвать в засуху рукотворный дождь) и астрономия. Они дважды в декаду ходили в астрономическую башню по соседству слушать лекции, и Лексий по опыту убедился, что астрономы недаром слывут ещё более странными, чем маги. Они явно были куда ближе к звёздам, чем к бренной земле: городские новости доходили до них в последнюю очередь, потому что никого не интересовали, зато каждый в башне был в курсе, что там творится в холодных космических просторах. Как-то раз один важный матёрый астроном, отклонившись от запланированной темы, часа полтора с апокалиптическим блеском в глазах рассказывал, что ещё через два лета наступит год Огнептицы, под созвездием которой мир ждут войны, разрушения и прочие напасти. Спасибо хоть чуму или там великий потоп не предрёк…

А ешё была философия. С ней у Лексия не сложилось ещё в универе – он никогда не мог взять в толк, почему люди гордятся тем, что их наука не только не приносит, но и в принципе не может приносить практической пользы. Да и вообще, какой смысл в том, чтобы взять что-то очень простое и сказать об этом максимально сложно? Наверное, он просто чего-то не понимал, но, как бы то ни было, пересдача по философии в своё время подло лишила его стипендии, и с тех пор они враждовали. Бран, впрочем, был непреклонен: он утверждал, что изучение философии развивает способность мыслить, а волшебник, который мыслить не умеет, едва ли протянет долго.

В обществе местных маститых мыслителей было скучно и непонятно; Лексий ловил себя на том, что заранее начинает зевать, едва переступив порог библиотеки. Однако настоящую глубину отчаяния он познал лишь после того, как одним прекрасным уже почти осенним вечером судьба свела их со Скриптором Каллиопейским.

Так уж сложилось, что Лексию нужно было до завтра постичь одну из глав его весьма пространного труда. Не просто прочесть для галочки, но ещё и хоть как-то осознать. Задание определённо было с подвохом, потому что из старинного текста сразу становилось ясно, что автор – чёртов гений, вот только понять, что именно он пытается до тебя донести, было абсолютно невозможно. Лексий потерялся уже после первого абзаца. Ну, да, он понимал отдельные предлоги и союзы, знаки препинания тоже не вызывали особых вопросов, но между ними был мрак. Полный.

Он провёл над книгой весь вечер, до тех самых пор, пока буквы не запрыгали у него перед глазами. За окном темнело, желание плюнуть и бросить нарастало с каждой минутой; перспектива Неодобрительного Взгляда от Брана пока заставляла Лексия бороться, только бой был примерно того же типа, как у спартанцев с персами в Фермопилах: сдаваться не хочется, но и надежды, сказать по правде, нет…

Когда он в тысячный раз перелистнул страницы на начало главы, чтобы попытаться заново, до зубной боли знакомый голос над ним произнёс:

– Ты что, собираешься просидеть так до утра?! Эта книга, между прочим, нужна не тебе одному!

Лексий вскинул голову: Элиас стоял перед ним, уперев руки в бока; в его прищуренных кошачьих глазах читалось раздражённое презрение.

Тише, маг. Будь выше этого, ты слышишь?

В конце концов, шансы на то, что ты поймёшь хоть что-нибудь из этого древнего опуса, всё равно стремятся к нолю. Лексий захлопнул книгу. Ох, кто бы знал, как ему хотелось швырнуть увесистый том в это бледное самоуверенное лицо. Таким, наверное, можно запросто нос сломать…

Лексий стиснул зубы и молча протянул книгу Элиасу.

Тот принял её, стиснул корешок белыми пальцами, помолчал мгновение и вдруг совершенно другим, человеческим тоном предложил:

– Помочь?

От неожиданности Лексий даже не сразу нашёлся, что ответить. Это что, шутка какая-то?

– Ты серьёзно? – уточнил он, не придумав ничего лучше. Он так удивился, что вспыхнувшая было враждебность схлынула сама собой.

– Я как-то пробовал читать Скриптора Каллиопейского, – сказал Элиас. – Иногда вообще в толк не возьмёшь, что он имел в виду. Немудрено, человек всё-таки жил проклятую тысячу лет назад, об заклад бьюсь, ещё и переводчик наверняка что-нибудь да переврал… Которая там у тебя глава? Может, вместе разберёмся.

Лексий без лишних слов подвинулся, и Элиас, развернув стул спинкой вперёд, подсел к столу. Это было ужасно странно: два парня, которые на дух друг друга не переносили, бок о бок сидели под настольной лампой и пытались объяснить друг другу текст, написанный на мёртвом теперь языке в государстве, которого больше не существует… Ещё страннее было, что им это удалось. То есть Элиасу удалось: Лексию оставалось только снять шляпу перед тем, с какой лёгкостью он – дикий волчонок, господин бастард, вроде как враг – проникает в хитросплетения сложных идей и понятий, чтобы почти без усилий перевести их на человеческий язык. Ох, Айду, и если Бран никогда его не хвалит, то кем вообще нужно быть, чтобы заслужить его похвалу?..

Если философия Скриптора Каллиопейского стала Лексию гораздо понятнее, то сам Элиас – наоборот. Тянуло заботливо осведомиться, как тот себя чувствует, не ударялся ли обо что-нибудь головой – или, может, нет ли у него случайно брата-близнеца…

Когда они добрались до конца главы, Лексий пересилил себя и сказал:

– Спасибо.

– Да не за что, – Элиас пожал плечами; его губы тронула тень усмешки. – Надеюсь, теперь ты окончательно убедился, что я умнее тебя?

Эти слова вроде как должны были обидеть, но почему-то не обижали. Нет, этот парень нынче точно болен…

Ладно. Рано или поздно всему этому так или иначе придётся положить конец. Давно уже пора было сказать.

Лексий набрал воздуха в грудь.

– Элиас, честное слово, я вовсе не рвусь стать лучшим учеником или что-нибудь в этом роде. Я здесь совсем по другой причине.

– О, – ровным, ничего не выражающим тоном произнёс Элиас. – В таком случае, я думаю, тебе небезынтересно будет узнать, что я на самом деле вовсе не рвусь тебя ненавидеть.

– Правда? – скептически хмыкнул Лексий.

– Да накой ты мне сдался? – фыркнул Элиас. Потом вздохнул и негромко осведомился:

– Скажи мне вот что, господин ки-Рин: ты когда-нибудь лично виделся с нашим общим достопочтенным папашей?

Ну вот, опять. Ох уж эти личные вопросы! Стоило Лексию расслабиться и решить, что ему больше не придётся выдумывать на них ответы, как вселенная быстро ставила его на место.

– Не имел чести, – осторожно ответил он и, в общем-то, сказал правду.

Элиас коротко рассмеялся.

– Не говори мне о его чести, – отрезал он. – Много ты о ней знаешь! Счастливец, ты не знаком с Августом Рином… А я вот вырос в его доме. И знаешь что? Очень хорошо подумай, прежде чем начинать мне завидовать.

Он вроде бы говорил почти спокойно, но что-то скрытое, едва уловимое в его голосе давало понять, что там, в этом доме, творилось что-то, чего не пожелаешь даже врагу. Что-то куда серьёзнее, чем обычные раздоры между братьями-сёстрами и взрывные ссоры родителей на кухне…

Август Рин. Лексий слышал о нём всякое. Этот господин был из людей, о которых много говорят, а ещё больше шепчутся в уголке, и, судя по слухам, по сравнению с ним Ларс Оттар Халогаланд сошёл бы за послушника в самом строгом монастыре в окру́ге…

– Что, старик – совсем неприятная личность? – уточнил он с неожиданным для себя самого сочувствием.

Элиас неопределённо повёл плечами.

– Знаешь… Из-за него я горжусь отсутствием титула и очень боюсь когда-нибудь стать богатым. Нет, он… никакой не жуткий изверг, не ест младенцев и не убивает котят, ничего такого, он просто… искренне верит, будто ему всё можно, просто потому, что он – это он. Ему никто никогда ни в чём не отказывал, понимаешь? Он привык думать, что его воля – божественный закон. Что если его желания вдруг идут вразрез с чьими-то чужими, то чужие не только можно, но и вполне естественно потеснить. Что в этом нет ничего плохого.

Лексию даже стало немного смешно. Нет, ну надо же, брат попаданец, ты мог выбирать из всех семей этого мира – и в итоге всё равно стал бастардом какого-то мерзавца. Везение – его, знаешь ли, не пропьёшь…

– Моя мать была горничной его первой жены, – Элиас усмехнулся. – Собственно, из-за всей этой истории первая жена и стала бывшей. Бедняжка находилась во власти нелепых предрассудков, её последовательница, к счастью, мыслила куда шире. Как ни странно, господин Рин не дал маме расчёт; мне всегда было любопытно, где та грань, после которой человек может позволить себе избавиться от жены, а не от служанки… В общем, мы с ней оба остались в доме. Мне кажется, Рин просто никогда не обращал особого внимания на количество живущих с ним детей, всё равно на свои деньги он мог бы прокормить хоть сотню… Кроме меня и его законных отпрысков, там жило ещё четверо бастардов разных возрастов, но я точно знаю, что на свете нас гораздо больше. Сильно сомневаюсь, что гордый папаша обо всех осведомлён. Ничуть не удивляюсь, что мы с тобой, например, даже знакомы не были.

Как же ловко этот мир всё-таки всё устроил. Так незаметно вписал в себя чужака, что даже случайно придуманная легенда и та сходится почти без натяжек…

– Нас кормили, одевали, даже чему-то учили вместе с господскими детьми, и в целом всем жилось вполне неплохо… – ки-Рин дёрнул плечом, – кроме меня. Видишь ли, моя беда в том, что я с детства не терплю, когда кто-то считает, будто я хуже, чем он. Я не выношу всех этих «лучших людей» прежде всего потому, что они якобы лучшие. Мы и с Халогаландом-то никогда не поладили бы, не останься мы в школе вдвоём… А для того, чтобы выжить в доме у Рина и тем более добиться его благоволения, нужно было льстить, пресмыкаться и заискивать. Мои, с позволения сказать, братья и сёстры очень талантливо овладели этим искусством, я – нет. Угадай, кого из нас больше любили? Господа меня презирали, слуги на всякий случай раболепствовали, и хоть бы кто-нибудь, пропасть побери, смотрел на меня как на человека. Все шалости в доме, конечно же, вешались на меня – об меня в детстве сломали столько розог, что, мне кажется, теперь меня можно бить по спине кнутом, и я ничего не почувствую. Объяснять что-то взрослым было бесполезно, никто не трудился слушать, и споры с другими детьми приходилось решать самому. За драки мне тоже влетало, но, видят ушедшие боги, оно того стоило… Знаю, знаю, насилие недостойно разумного человека и всё такое, но я никогда не был особенно хорош в выражении чувств словами. Потом, когда мы стали постарше, мои благородные братья, с которыми мы вечно собачились, как-то раз послали своих слуг потолковать со мной на заднем дворе… Блистательным господам не пристало руки марать. У меня к тому моменту уже хватало опыта, но против пятерых разом всё равно было сложновато, – он с невесёлой усмешкой потёр подбородок. – Выбитая челюсть всё ещё иногда болит, когда погода меняется. Зато братишки в итоге поняли, что не так-то просто охмурить богатенькую невесту, если у тебя в улыбке не хватает пары зубов, и что фонарь под глазом не так-то просто запудрить перед каким-нибудь важным светским балом… Потому что не ответить на их любезность тем же я, конечно, не мог. Тогда старший Рин чуть было не вышвырнул меня прочь… Как ты мог догадаться, не в первый раз и не в единственный. Жаль, что передумал, я был бы только рад, вот только мама, – тут Лексий заметил, как уголок губ Элиаса болезненно дрогнул, – зачем-то снова и снова уговаривала его сменить гнев на милость… Не знаю, почему он её слушал. Вряд ли во имя памяти о былом, разве что он под старость стал сентиментальным…

Глава девятая: Что всех нас ждёт

То ли история с загадочными смертями наконец забылась, то ли притягательность профессии перевесила страх, но в новый набор в школе появилось аж одиннадцать новеньких.

Они пришли с разными целями – это было видно даже невооружённым взглядом. В ком-то мгновенно угадывались честолюбцы, ищущие короткий путь к богатству и почёту. Ещё парочку, судя по их рассказам, кто-то взял на слабо́, и ребята банально выполняли пари («Этих надолго не хватит,» – критически заметил Элиас и, наверное, был прав). Самой загадочной птицей из всех был лучший человек по имени Бертрам Лоре́йн – хотя на птицу этот красавчик с гладко зачёсанными назад тёмными волосами и неприятной улыбкой как раз-таки не был похож. Скорее, смахивал на змею.

Как выяснилось, они с Ларсом были знакомы.

– Халогаланд! – притворно обрадовался Лорейн, впервые столкнувшись с ним в столовой. – Сколько лет, сколько зим! Как поживает маленькая госпожа Николетта? Научилась покрепче запирать окна на ночь?

Глаза Ларса опасно сузились – Лексий уже очень хорошо знал этот прищур.

– Только тронь одну из моих сестёр, – негромко сказал Халогаланд, – и кончишь жизнь навозной мухой.

После, когда Лексий полюбопытствовал, что за история кроется за этим обменом любезностями, друг только бросил в сердцах:

– Жалею, что на той дуэли не проделал в нём побольше дыр! Знаю, не мне осуждать распутников и прожигателей жизни, но этот переходит все границы. Не хочу даже гадать, какой пропасти он у нас забыл!

Впрочем, слухи разносятся быстро, и это скоро стало известно всей школе. Лорейн-дуэлянт дрался не только с Ларсом Оттаром Халогаландом: оказывается, в недалёком прошлом нахальный аристократ насмерть заколол в поединке последнего мужчину одного из лучших семейств. Вернее, как – «мужчина», похоже, и совершеннолетним-то не был, так, мальчишка… И добро бы сцепились по пьяни или там из-за девки, ослеплённые страстью, ан нет: это было убийство, хладнокровное и расчётливое, без всякой возможности примирения. Что несчастный юнец не поделил с высокородной змеюкой на десять лет старше, не знал никто, кроме них двоих, но суть от этого не менялась: Лорейн нарочно раздразнил его, спровоцировал на заведомо неравный поединок – и прикончил, а вместе с жизнью бедняги пресёкся и его род.

Семейство жертвы, вне себя от горя и гнева, требовало для преступника самого сурового наказания, но вот незадача: законодательство Сильваны, хоть и строго запрещающее дуэли, не предполагало для лучших людей смертной казни. Почему нельзя было просто швырнуть парня в тюрьму, оставалось загадкой – не иначе, спасла влиятельная родня. Как бы то ни было, после долгих и жарких переговоров всех сторон Лорейн был добровольно-принудительно отправлен учиться на мага – иными словами, то ли на исправительные работы, то ли на ту же самую казнь, только в рассрочку. Попытки протестовать привели бы к весьма нежелательным последствиям для всего клана Лорейнов, так что родители преступника ясно довели до сведения сына, что он больше не в том положении, чтобы проявлять норов.

Что бы Бертрам ни чувствовал на самом деле, он сохранял невозмутимую физиономию и делал вид, что его всё вполне устраивает. Вот других – Брана, например – устраивало далеко не всё. По слухам, узнав обо всей этой истории, господин Лейо откровенно сказал его величеству Клавдию, что его школа – не тюрьма и не каторга; монарх внимательно выслушал его – и сделал по-своему. Кажется, именно к этому сводился его особый стиль правления…

Многие новички были куда симпатичнее, чем господин Лорейн, но четвёрка старожилов всё равно держалась как-то сама по себе – благо, размеры дома позволяли при желании хоть не встречаться вовсе. Им не пришлось ревновать Брана: новенькими занимался Джозеф Стэйнфор, его коллега и бывший товарищ по учёбе. Расширение штата учителей казалось целесообразным – в школе наконец-то снова появилась хотя бы одна нормальная группа с чёткой программой и учениками, начавшими в один и тот же год. До чего же странно было чувствовать своё превосходство – пока «первокурсники» только начинали зубрить «Знамение власти», Лексий уже мог сходу расслышать, которая страница у них сейчас открыта…

Некоторое время пронаблюдав за новыми будущими коллегами, он в какой-то момент задумчиво выдал вслух:

– Хотел бы я знать, почему никому до сих пор не пришло в голову ввести для волшебников пенсионный возраст?

– Что, прости? – переспросил Ларс. Это был их очередной вечер в гостиной, и они впятером, включая Брана, почтившего непутёвых учеников своим присутствием, сидели у камина. Лексий боялся признаться себе в том, что давно уже к этому привык.

– Почему бы его величеству не издать закон о том, что каждый волшебник должен был бы отработать, ну, скажем, десять лет, – пояснил Лексий, – а потом освобождался от присяги? Смертность на службе резко сократилось бы, количество желающих – наоборот, взлетело, и всем было бы счастье.

Бран вскинул брови и посмотрел на него так, словно Лексий только что произнёс что-то очень и очень занятное.

– Хм, – сказал он, – может, мне стоит донести эту мысль до его величества? Он, правда, не скор на новшества, но, как знать, вдруг ты сейчас вот так вот запросто изменил мир?

Лексий уже смирился с тем, что никогда не может понять, шутит Бран или нет.

Эта зима прошла мирно и как-то слишком уж быстро – Лексий, спасибо учёбе и Ладе, так вообще почти её не заметил. А вот весна традиционно принесла разные обострения: Элиас, например, сломал Лорейну нос.

Лексий узнал об этом, застав господина ки-Рина посреди выволочки от Брана.

– Про́пасть побери! – говорил тот, не трудясь скрыть свой гнев. – Ты пробыл здесь два года и до сих пор теряешь голову от такой чепухи?! Ради всего святого, зачем тогда я вообще трачу на тебя время? Будь добр, не позорь меня и своих товарищей! Если ты намерен и дальше кидаться с кулаками на каждого идиота, который только того и добивается, то тебе следует подумать о другой профессии!

Когда он вышел, оставив кипящего, но невесть каким усилием воли сумевшего промолчать Элиаса думать о своём поведении, Тарни примирительно сказал:

– А мне кажется, ты оказал господину Лорейну изрядную услугу. С его лицом сломанная переносица – бесспорная перемена к лучшему.

– Я всецело одобряю твой поступок, – заверил Ларс, – но всё-таки, из-за чего весь шум?

Элиас зло сверкнул глазами.

– Никто не смеет говорить таких вещей о Луизе! – огрызнулся он.

О. Если в этой ссоре была как-то замешана Луиза Руо, то даже удивительно, что Лорейн отделался так легко. Лексий не имел чести быть знакомым с этой девушкой лично, но наслушался о ней достаточно. Их с Элиасом бурный, противоречивый и, без сомнения, весьма мучительный роман трепал пылким влюблённым нервы уже полгода. Луиза или просто Лу работала официанткой в трактире у своего дяди; длинная, тощая, как жердь, стриженая едва не под ёжик, с огрубевшими от работы красными руками и вечно сварливым лицом, она отнюдь не была красавицей, да и норов у неё был как у необъезженной лошади – если не лягнёт, то укусит. «Кобылица молодая, честь степняцкого тавра», или как бишь там было у Пушкина… Тем не менее, все окрестные парни почему-то вились вокруг неё, как коты вокруг сметаны. Луиза смотрела на них на всех свысока и выбирала кого хотела. За неё дрались и ссорились насмерть, но чаще её поклонники сохраняли что-то вроде дружеской солидарности: в конце концов, сегодня в милости у Лу Руо окажешься ты, а завтра – кто-то другой…

Всё бы ничего, но Элиас хотел быть её единственным.

Они двое друг друга ненавидели, это было бы ясно и слепому. К сожалению, это не меняло того факта, что они были друг в друга жгуче, безудержно влюблены. Катуллу с его Лесбией и не снился такой накал страстей. Иногда люди не могут быть вместе потому, что они слишком разные; тут проблема была прямо противоположной – Элиас и Лу были слишком уж похожи. Упрямые, гордые, в любой момент готовые вспыхнуть, как порох, они никак не могли притереться друг к другу и вечно бились острыми углами. Нашла коса на камень…

Они сами не сумели бы сказать, сколько раз они расходились – причём неизменно веря, что уж теперь-то это навсегда. Не тут-то было: каждый раз их снова притягивало друг к другу. Элиас распугивал прочих поклонников дамы сердца всем известной готовностью без колебаний сломать кому-нибудь пару костей и туманно-угрожающими намёками на некие заклинания, после которых его конкурентам женщины будут уже вообще ни к чему. Элиас предъявлял на Луизу права, которых у него, конечно же, не было, и называл её такими словами, которыми ни один порядочный человек не назвал бы ни свою возлюбленную, ни чужую. В ответ Луиза закатывала горе-кавалеру скандалы и с треском выгоняла его из дядиного трактира, а один раз Элиас всерьёз рисковал жизнью и здоровьем, потому что у его возлюбленной в руках невовремя оказался тесак для разделки мяса. Ещё немного, и Тарни пришлось бы приделывать на место отрубленные конечности – хотя он, наверное, сумел бы. Для юноши с внешностью человека, способного упасть в обморок от вида крови, он поразительно быстро делал успехи в изучении медицины.

В общем, с «укороченной уздой» у Элиаса явно не задалось, и у его товарищей были все основания опасаться, что эта кобылица рано или поздно копытом разобьёт ему голову – или сердце, тут уж как повезёт…

– Ого. У вас с Лу Руо всё настолько серьёзно? – притворно удивился Ларс.

– А у вас с Сесилией Ба́ри?

У Элиаса была дурная привычка применять болевые приёмы даже к друзьям. Ларс слегка побледнел и сжал губы.

– Туше́, – сказал он.

Вся столица этой весной с удовольствем смаковала вкусную сплетню о том, как Сесилия Бари не стала госпожой Халогаланд. Зимой Ларс так недвусмысленно зачастил к ней в дом, что некоторые считали их свадьбу делом решённым – однако блистательная светская красавица поразила всех, объявив о помолвке его с близким приятелем. Лексий видал её мальчика-розанчика с роскошной гривой каштановых кудрей и сделал вывод, что дамочка в детстве не наигралась в куклы. Ну, или, может, давно мечтала о собственном пони – иного объяснения, почему она предпочла Ларсу этого Эрколе, у него не имелось. По-прежнему весёлый и болтливый, Халогаланд вёл себя так, словно ничего не произошло, но Лексий уже слишком хорошо слышал людей, чтобы полностью ему поверить…

На этом нерадостном фоне Лексию было даже немножко совестно оттого, что у него самого всё было просто прекрасно.

Лада любила его. Пускай первая эйфория, лишающая влюблённых аппетита, сна и способоности мыслить здраво, уже прошла, и ему больше не хотелось во всеуслышанье закричать об этом с астрономической башни, суть от этого не менялась. У Лады хватало и других воздыхателей (кого приманивало её хорошенькое личико, кого – состояние Горнов), но Лексий знал – слышал –, что взаимностью она отвечает ему одному. Ему, и только! От этой мысли у него до сих пор кружилась голова. С ним ещё никогда в жизни не случалось ничего подобного…

Его ничуть не смущало, что за все эти полгода между ним и Ладой не произошло ничего, о чём нельзя было бы написать изящное стихотворение для альбома благородной девицы. Так странно: он с удивлением открыл, что может быть до смешного счастлив, просто украдкой держа её за руку. Быстрый поцелуй в щёку, который она, смеясь и смущаясь, подарила ему на катке, был для Лексия бесценным сокровищем. Он помнил как сейчас: её лицо разгорелось от мороза, снежинки драгоценными камнями блестели на меховой оторочке приталенной бархатной шубки, он сам от холода уже не чувствовал пальцев и здорово смахивал на снеговика, потому что уже упал раз двадцать, но был счастлив, как никогда…

Они виделись чуть ли не каждый день – даже если для этого то одной, то другому приходилось выдумывать неправдоподобные предлоги. Родители Лады посмеивались и не мешали. Лексий всё время с затаённым страхом ждал как бы невзначай заведённого разговора о том, что пора бы и о будущем подумать, но его почему-то всё не случалось. И слава Айду, потому что будущее до сих пор было жутко туманно: Лексий пока не смог заставить себя поверить, что он согласен стать волшебником и остаться тут навсегда. Что ему не так уж и хочется обратно на эту Землю – зачем, если там он никому не сдался, а тут вроде есть всё, что нужно для счастья… Лада здорово поколебала его внутренние весы, но этого всё равно было мало. Иногда Лексий сам себя не понимал: почему этот беспокойный парень никак не может наконец выдохнуть, решить, что всё, что ни делается – к лучшему, и принять свою новую судьбу? Честное слово, это страшно раздражало.

Ладно. Пусть загадывать вдаль он не мог, ничто не мешало ему хотя бы строить планы на лето – чем они с Ладой на пару и занимались. Спасаясь от городской духоты, семейство Горнов каждый год снимало дом в пригороде Урсула, среди садов и рощ, и Лексий был официально приглашён составить им компанию. Лада в полном и совершенно детском восторге взахлёб рассказывала, как здорово у них на даче; Лексий слушал её голос, не слыша слов, любовался её улыбкой и рассеянно думал: во всём этом наверняка есть какой-то подвох. Ну не может человек безнаказанно быть так счастлив…

Он то ли сглазил, то ли угадал: их летним мечтам не суждено было сбыться. Под конец весны Бран, очень серьёзный, собрал всех учеников школы и объявил:

– Каникулы в этом году сокращены. На юге эпидемия, это работа для волшебников, и вам велено отправиться с нами. Колдовать вы не обязаны, хотя сможете попробовать, если захотите. Мы с его величеством согласились, что вам будет полезно оторваться от книг и посмотреть, на что на самом деле похожа наша работа. Особенно вам четверым, – взгляд его тёмных серых глаз нашёл Лексия и его товарищей. – У меня есть предчувствие, что вам могут предложить присягнуть раньше срока. Не дело, конечно, два года учёбы – это мало, Уту, про тебя я вообще молчу… Но, увы, решаю не я. Оттия ведёт себя странно, и очень может быть, что его величество скоро захочет иметь под рукой всех магов, какие у него есть.

Чуть позже, наедине, Ларс без улыбки спросил:

– Бран, будет война?

– Не исключено, – спокойно отозвался тот. – Хотя и не прямо сейчас. Его величество делает всё, чтобы до неё не дошло, но, сам понимаешь, Регина Оттийская – это не сын старика А́льберта… Газеты пишут не обо всём, ни к чему волновать народ прежде времени, но вы имеете право знать, к чему быть готовыми.

Ну, замечательно! Эта гроза собиралась над Сильваной вот уже два столетия – и, разумеется, ей нужно было разразиться именно тогда, когда Лексий случайно оказался поблизости. Нет, спасибо, он, конечно, польщён, но, в самом деле, не стоило…

Штука была вот в чём: пару сотен лет назад Сильвана была всего лишь скромной оттийской провинцией. Но Янош Дордь, тогдашний оттийский король, оказался не в меру щедр, тем более что правитель области, Ма́рку И́ллеш, был его боевым соратником и верным другом. В один прекрасный день его величество, не иначе как в ходе какой-нибудь грандиозной попойки, просто взял и объявил кусок своей страны суверенным государством. О том, насколько страшно он ругался, когда протрезвел, история умалчивает, но брать царственное слово назад монарху было как-то не к лицу, и сделанное осталось сделанным.

Вот только и тогда, и сейчас не все были этому рады.

Разговоры о том, что широкий жест короля Яноша был ошибкой, которую не помешало бы исправить, начались с са́мого дня объявления сильванской независимости и не утихали до сего дня. Один за другим, от Марку до Клавдия, Иллеши целеустремлённо превращали свои владения в полноценное преуспевающее государство, вот только соседство Оттии, гиганта, в разы превосходящего Сильвану по территории, населению и ресурсам, всё это время нависало над страной зловещей тенью. Никому не хотелось высказывать этого вслух, но истина была проста: если бы оттийский король всерьёз решил взять дар предка назад, ему бы наверняка это удалось.

Быть может, единственным, что до сих пор тормозило войну, был тот факт, что в самой Оттии не всё шло гладко. Огромное королевство только неимоверными усилиями властей не рушилось под собственным весом. Управлять всей этой громадой из столицы было невозможно, а князья дальних и труднодоступных автономных областей считали себя первыми парнями на деревне и не всегда слушались приказов свыше. Иногда, вдохновившись примером Иллеша, кто-то даже пытался отделиться, получал щелчок по носу и снова утихомиривался – на время. Да уж, быть оттийским королём, должно быть, та ещё головная боль…

Тем не менее, чуть ли не каждый оттийский правитель в своё время заговаривал о том, чтобы вернуть обратно то, что «принадлежит его стране по праву». Правда, ни один из них что-то не продвинулся дальше пафосных речей…

И только королева Регина, похоже, решила перейти от слов к делу.

Наследница знатного оттийского рода, сначала она была всего лишь супругой молодого короля Юэна и по факту не располагала никакой властью – до тех пор, пока, года три назад, его величество не скончался. Ходили слухи, будто бы Регина ему в этом помогла; впрочем, авторитетные лица утверждали, что с детства болезненный и восторженный Юэн, этакий юноша бледный со взором горящим, вполне мог справиться сам – а если и нет, то всё равно вряд ли протянул бы намного дольше.

Наследников не было. Надо полагать, Регина была не настолько глупа.

Первое время она потратила на то, чтобы как следует закрепиться на троне и заручиться поддержкой родной и знакомой ей дворянской верхушки. Сейчас её положение было на зависть устойчивым, и можно было наконец заняться делами. Например, постепенно изменить политический курс покойного мужа, склонного считать Сильвану своим добрым соседом. Чего-чего, а дружить скорбящая вдова не хотела. Нет, угрожать она пока не угрожала… Просто собиралась с силами. Так, что питать оптимистичных иллюзий что-то не получалось.

Впрочем, какое Лексию было до всего этого дело? Он-то уж точно ничего не мог изменить.

Волшебники покинули Урсул через день. Они двинулись в путь рано утром, так что Лексий попросил Ладу его не провожать. Когда они прощались накануне, она горячо обняла его, и, встревоженно глядя ему в глаза, попросила:

– Лексий, пожалуйста, береги себя!

На самом деле, беспокоиться ей было не о чем: да, борьба со вспышкой какой-то заразы у чёрта на куличках точно не входила в десятку самых приятных способов провести лето, но все участники экспедиции выучили заклинание, призванное защищать от заражения их самих. По сравнению с современной Лексию земной местная медицина была развита довольно слабо, но кое в чём она всё же преуспела – в частности, здесь имели вполне чёткое представление о природе инфекционных заболеваний и знали, как с ними бороться. С единичными случаями врачи прекрасно справлялись и без волшебства, но если инфекция распространялась через воду или воздух, угрожая стремительно расползтись на полстраны, этого было недостаточно…

Действовать нужно было быстро: пока болезнь захватила только несколько деревень, но она была крайне заразной. Собственно лечением занимались медики, с этим помогать было не обязательно; задача магов состояла в том, чтобы не пустить эпидемию дальше. В этой области были свои волшебники, они прибыли на место ещё раньше, но и поддержка из Урсула явно была не лишней: любое промедление увеличивало объём предстоящей работы…

Это лето почему-то выдалось непогожим; весь мир, придавленный низким пасмурным небом, казался сценой из чёрно-белого кино. То и дело начинал моросить противный дождь. Весь путь из столицы Лексий вздыхал и гадал, есть ли шанс, что они управятся быстро, и он сможет хоть пару декад провести там, где ему на самом деле сейчас хочется быть…

Потом ему стало не до того.

Деревня, в которую они прибыли, наверное, была довольно симпатичным местом – в другое время. Сейчас всё и все вокруг были придавлены чувством какой-то зловещей тревоги. В этом районе ввели карантин, дороги были перекрыты, здоровым приходилось мириться с соседством больных и рисковать к ним присоединиться. Народ был напуган и зол; все сидели по домам, на улицах – ни души, сельскохозяйственные работы, конечно же, тоже встали… Бран лишний раз напомнил своим подопечным, чтобы не забыли зачаровать себя против заразы, и невозмутимо добавил, что не хотел бы раньше времени их хоронить. Подбодрил, нечего сказать.

Тарни удивил их всех: прочие ещё не успели завести своих лошадей в стойла, а Жеребёнок уже отыскал главного здешнего лекаря и предложил ему свою помощь в наскоро устроенной в одном из домов больнице. Правда, зайдя туда в первый раз, он какое-то время спустя вышел обратно на крыльцо, смертельно бледный и с трясущимися руками.

– Танирэ? – окликнул его Бран. – Ты вовсе не-…

– Ничего, – быстро сказал Тарни, тяжело дыша. – Это ничего. Просто дай мне минутку…

Бран одарил ученика очень внимательным взглядом, и Лексию показалось, что в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение.

– Знаешь что? – решил господин Лейо. – Пойдём-ка вместе.

После этого и до конца их «командировки» Лексий видел Тарни довольно редко. Так, по вечерам разве.

Несмотря на голос совести, он сам не нашёл в себе достаточно мужества, чтобы сидеть у постелей страждущих – да и проку от него там было бы маловато. К счастью, других дел тоже хватало: нужно было обеззараживать колодцы, прислушиваться к тем, кто ещё считал себя здоровым, одних отправлять в больницу, а на других накладывать профилактические чары… Лексий принимал во всём этом участие – не такое значительное, как штатные маги, но, в конце концов, он ведь научился чему-то за эти два года. Предположим, героем он не был, но и равнодушным камнем – тоже. Если он мог помочь людям, он хотел помочь.

На попечении их отряда было три соседних селения; на то, чтобы о них позаботиться, ушло неполных две декады. Новенькие из урсульской школы, ещё ничего толком не умеющие, просто присутствовали и наблюдали. Вернее, как – тот же Лорейн, например, в основном грязно приставал к местным девушкам, ну да ладно, чёрт с ним, хотя бы не мешал… Бран руководил работой: никто официально ему этого не поручал, но он как-то постепенно стал главным просто потому, что умел им быть. Не говоря уже о том, что он сам делал чуть ли не больше всех…

… а потом в один прекрасный день господин Стэйнфор и ещё кто-то незнакомый под руки ввели господина Лейо в дом, где они все ночевали, и бережно уложили его на кровать.

Четверо его верных учеников повскакивали, роняя стулья, и бросились к нему, а Бран взглянул на их перепуганные лица и вполголоса рассмеялся:

– Серьёзно? Вы удивлены? Айду, я вообще хоть чему-нибудь смог вас научить?..

Позже им рассказали: это случилось, когда он дезинфецировал очередной колодец. Чёрт побери, даже если знаешь, что магия рано или поздно тебя убьёт, наверное, всё равно в глубине души ждёшь, что потратишь своё последнее заклинание на нечто большее, чем какой-то колодец, жалкий и мутный…

Словно со стороны слыша бешеный стук собственного сердца, Лексий, не вполне отдавая себе отчёт в том, что делает, судорожно попытался вспомнить слова давно заученного заклинания, позволяющего передать другому часть своей силы. Даже смешно, Бран ведь сам тогда говорил, что пригодится… Но учитель сверкнул на него глазами и приказал:

– И думать забудь! Твоя жизнь – это твоя жизнь. Я знал, на что иду… – он усмехнулся одним уголком губ. – На самом деле, по моим подсчётам, я и так прожил пару лет лишних…

Бран был бледен, но его взгляд был ясным и спокойным. Его ученики, растерянные и поражённые, толпились вокруг. Лексий чувствовал, как земля уходит у него из-под ног: да, да, конечно, они знали, что всё кончится вот так, но… знать – это не то, знать не значит верить. Ему казалось – ему казалось, что если этот день вообще наступит, то только когда-то очень, очень нескоро… Чёрт, чёрт, чёрт, почему сегодня, почему сейчас – почему мир так кошмарно несправедлив?!..

– Ладно, мальчики, – твёрдо сказал Бран. – Теперь вы сами по себе. Ничего, главному я вроде бы вас научил, так что почти спокоен… – он взглянул на Халогаланда. – Ларс Оттар, в глубине души ты и сам знаешь, что великого волшебника из тебя не выйдет, но вполне приличным волшебником ты уже стал. Не мне судить, но я думаю, что ты выбрал правильно. Элиас…

Напряжённый и собранный, северянин подался вперёд, когда Бран назвал его имя.

– Ты один из лучших учеников, которые у меня были. Извини, может быть, мне стоило сказать это раньше, но твоя обида на весь мир, не сумевший разглядеть в тебе гения, всегда была лучшей гарантией, что ты не остановишься на достигнутом… Смотрю, чем ты уже стал, и понимаю, что поступал правильно. Только, богов ради, сделай что-нибудь со своими неуёмными страстями… Я не хочу, чтобы они помешали тебе добиться того, к чему ты стремишься. Танирэ, – Жеребёнок вздрогнул, словно его внезапно разбудили, и закусил губу, – у тебя очень редкий дар, и он в хороших руках. Тебе тысячу раз скажут, что тебе будет очень тяжело… и это будет правдой. Я велел бы тебе не позволять никому себя напугать, но это лишнее. Ты и так не испугаешься, это я точно знаю.

Бран сделал паузу, чтобы перевести дух. Он выгядел очень усталым – бесконечно усталым, и всё…

– Лексий, – сказал он наконец, найдя взглядом его лицо, – мне очень жаль, что я ничем не смог помочь. Но это не значит, что никто не сможет. Не бывает дверей, которые ведут только в одну сторону. Продолжай искать… И, просто на всякий случай, знай, что, если всё-таки решишь остаться, Сильвана станет богаче на одного хорошего мага. Ты лучше многих умеешь слушать, природное это у тебя, что ли…

Он замолчал, по очереди обвёл всех четверых взглядом и ровным тоном велел:

– Ну, всё. Теперь все вон, не желаю больше вас видеть. Джозеф, останься на минуту, у меня есть к тебе пара слов…

Он умер ещё пару часов спустя. Всё это время, равно как и всю следующую ночь, его ученики провели поодиночке забившись по разным углам, не в силах говорить – не в силах даже смотреть друг на друга. Они были ошеломлены. Раздавлены. У Лексия звенело в ушах от горя и ужаса, хотя он ещё не успел их осознать до конца. Они не просто потеряли друга – учителя – человека, который значил для них даже больше, чем они сами предполагали; нет, это было ещё и слишком красноречивое напоминание о том, какая судьба ждёт их самих. Им с самого первого дня в школе твердили о том, какую цену человек платит за волшебство, но только сегодня они наконец полностью осознали – только сегодня эта истина легла на них всей своей тяжестью…

То, что случилось, потрясло даже тех, кто не был близок с Браном. На его учеников смотрели с сочувствием, но, слава небесам, молчали – Лексий сейчас не вынес бы ни слова соболезнований.

К счастью, они как раз успели закончить работу до того, как внезапный гром среди ясного неба парализовал их и лишил воли. На следующий день волшебники из Урсула уже собирались домой. Седлая свою лошадь, Лексий вдруг понял, что нигде не видит Тарни, и, обеспокоенный, пошёл его искать.

Юноша нашёлся неподалёку, за конюшней. Услышав за спиной шаги, он вздрогнул и обернулся; его чёрные глаза, полные слёз, были похожи на тёмные лесные озёра.

– Ну, давай, смейся! – с вызовом произнёс он, словно защищаясь.

Лексий стоял перед ним, искал нужные слова – и не находил.

– Не буду, – наконец сказал он.

Какое-то время – два удара сердца, добрую половину вечности – Тарни смотрел на него снизу вверх, а потом молча уткнулся лицом ему в плечо. Лексий стоял неподвижно, чувствуя, как становится мокрой рубашка; он и сам рад был бы заплакать, если бы мог, но его собственные слёзы колючим комком застряли где-то в горле.

Путь обратно в столицу был тяжёлым и печальным. Ларс, всегда готовый болтать без умолку, и тот за всё время путешествия обменялся с окружающими добро если десятком слов. Когда они, измученные и подавленные, наконец добрались до враз осиротевшей школы, господин Стэйнфор, временно назначенный в ней главным, собрал всех своих студентов и тоном утомлённой покорности судьбе сказал:

– Я должен ещё раз напомнить, что каждый из вас имеет право в любой момент прервать обучение.

Глядя на его фаталистически-тоскливое лицо, Лексий с отвращением подумал, что Бран никогда не впал бы в такое уныние. Бран бы-…

В тот день он так устал, что не мог уснуть. Тяжёлые мысли, камнем лежащие на сердце, тоже особо не помогали. В тот самый момент, когда Лексий широко раскрытыми глазами смотрел в потолок, уверенный, что ещё минута – и он сойдёт с ума, в дверь постучали.

– Спишь? – с порога спросил Ларс.

Отрицать очевидное было бесполезно.

– Если бы, – вздохнул Лексий, ероша пятернёй и без того растрёпанные волосы.

– И мы нет. Пойдём к нам, вместе веселее.

На дворе стояла глухая ночь, дом спал, и только в их гостиной пылал камин. Время от времени Элиас подбрасывал в него дров. Тарни сидел на ковре, молча глядя в огонь, и Лексий без лишних слов сел подле. Красные отсветы пламени плясали на стенах в парах с тенями, уличная темнота заглядывала в окна; они вчетвером сидели рядом, ничего не говоря, но, кажется, чувствуя одно и то же, и Лексий вдруг понял, что́ они сейчас такое: семья, лишившаяся главы. Может, не отца, но старшего брата так точно…

– Ну что, друзья, – вдруг бодро сказал Ларс и хлопнул в ладоши. – Признавайтесь, кто из вас намерен сбежать с этого корабля?

Лексий готов был биться об заклад, что в глубине души каждый из них и сам задавался этим вопросом.

– Не я, – вдруг неожиданно твёрдо сказал Тарни. – Про́пасть! – до этого Лексий ни разу не слышал от него ни одного крепкого словечка. – Я наконец нашёл что-то, что у меня получается! Нет уж, я не отступлюсь.

– И не я, – спокойно кивнул Ларс. – Меня вполне устраивает прожить столько, сколько я проживу.

Элиас фыркнул.

– Назовите ещё хоть один способ получить богатство и славу без приличного образования и родительских связей. Может быть, тогда я подумаю.

И, странное дело, стоило им троим высказаться, как Лексию почему-то сразу стало легче. Интересно, с чего бы: он ведь так и не решил для себя, хочет ли он остаться. Смерть в ближайшие лет сорок-пятьдесят не входила в его планы. Даже если он и в самом деле навсегда застрял здесь, в этом мире, куда мудрее было бы найти какой-нибудь другой способ себя прокормить – какое-нибудь дело, которое не стоило бы ему так дорого. Но…

Лексию вдруг пришло на ум: если вдуматься, а что у тебя есть, кроме этих парней? Только милая, легкомысленная, прекрасная девушка, которая по невероятной прихоти судеб тебя полюбила, да ещё один человек, которого ты, может быть, больше уже никогда не встретишь…

– Кажется, мне некуда больше пойти, – сказал он вслух.

Убедить себя в этом было проще, чем пытаться понять, хочет ли он уходить.

– Ну и славно, – заявил Элиас, вставая с кресла. – Раз уж никто из вас не собирается исчезать из моей жизни – не то чтобы мне было не всё равно, – то пойдёмте поедим. Всё лучше, чем сидеть тут и скорбеть.

И они все отправились в мародёрскую вылазку на кухню. Сейчас это казалось самым разумным, что можно было сделать.

Перед рассветом Лексий всё-таки сумел урвать пару часов сна, а наутро дворецкий удивил его, сообщив, что к господину ки-Рину гостья.

Спешно приводя себя в подобие порядка, Лексий заранее знал, кто́ будет ждать его там. Знал бы, даже если бы не был волшебником. Одетый кое-как, после событий последних дней всё ещё не до конца понимающий, на каком он свете, он вышел в холл; Лада, стоящая у входной двери, стремительно повернулась к нему и уронила перчатку, которую мучила, вертя в руках.

– Мы слышали новости, – сказала она без приветствий. В изгибе её бровей и странно бледных губ читалось сострадание, а янтарные глаза казались ещё больше и теплее, чем обычно. – Лексий, милый, мне так жаль!..

Он не успел ничего ей ответить, он даже опомниться не успел, когда Лада лёгкими шагами пробежала через холл и, встав на цыпочки, в первый раз в жизни поцеловала его в губы.

К своему стыду, в тот момент Лексий забыл о своём горе.

И… о Земле тоже забыл.

В конце концов, может, давно пора было.

Глава десятая: Оттиец

Этой осенью Лексий неожиданно для самого себя сделал Ладе предложение.

Впервые эта мысль посетила его летом, в самом конце каникул, когда он всё-таки выбрался к Горнам на дачу – и очень чётко осознал, что хочет прожить с Ладой под одной крышей не жалких три дня, а всю жизнь. Он никогда не чувствовал ничего подобного ни к одной девушке на Земле. Ни с одной из них у него никогда всё не было так… всерьёз. Так по-настоящему, что иногда от этого становилось страшно.

Лексий ночами напролёт обдумывал свои перспективы – и к утру неизменно приходил в отчаяние. Любовь Лады, делавшая его самым счастливым человеком в этом мире и всех соседних, одновременно умудрялась чудовищно всё запутать. По-хорошему, Лексий не должен был позволять себе – ей, им, неважно! – зайти так далеко. Вопросы роями гудели у него в голове, сводя с ума. Что ему дороже – Лада или Земля? Сможет ли он на всю жизнь остаться здесь ради невесты, а потом и жены? А если нет? Что он скажет девушке, смотрящей на него глазами влюблённого оленёнка, прежде чем навсегда её покинуть? Солжёт? Напугает её правдой? Просто исчезнет без объяснений, как последний трус и подлец? Ну, ладно, предположим, что он страшный эгоист и её чувствами готов пренебречь – но сам-то он как потом станет жить дальше?..

Впрочем, все эти рассуждения о высоких материях были, по сути, переливанием из пустого в порожнее – Лексий был уверен, что, даже решись он на шаг, которого так жаждет и боится, никто не дал бы ему согласия. Нет, в самом деле, гоже ли богатой дворянке выходить замуж за какого-то бастарда, который к тому же рискует прожить на этом свете всего ничего…

Лексий не мог с полной уверенностью обещать той, кто согласится связать с ним жизнь, никакого «долго и счастливо». Он много думал над тем, что сказал ему Бран… И так уж вышло, что, взвесив все за и против, Лексий решил дать присягу.

Он не один час провёл в библиотеке, вдоль и поперёк изучая её текст. Волшебник клялся, что не станет применять магию в нарушение существующих законов государства – по крайней мере, без прямого приказа царя, которым он обязуется подчиняться беспрекословно. Более того, присяга следила и за тем, чтобы маги были верны своей стране вообще во всём, что делают и говорят – к примеру, она охватывала любые попытки сотрудничать с врагом во время войны или участвовать в заговорах против властей, даже если эти преступления обходились без волшебства. В конце жизнеутверждающе сообщалось, что в случае нарушения данного ныне обещания первый же шаг по земле, на которой ты родился, тебя убьёт.

Вся соль была в том, что это не фигура речи. Витиеватая формула, написанная убийственно тёмным языком много десятилетий назад, сама по себе являлась заклинанием. И случаев, подтверждающих его эффективность, была задокументирована масса.

Две равнодушных луны в стрельчатом окне библиотеки видели, сколько времени Лексий сидел над заветной последней фразой. «Земля, на которой я родился» – туманная формулировка, очевидно, включала в себя весь этот мир, но… не другие? Лексий дорого бы дал, чтобы наверняка узнать, значит ли это, что вся присяга будет для него пустым звуком. Что законы будут писаны не для него. Что ему не придётся умирать раньше времени.

Потому что если да, то как же это всё меняло.

Интересно, добивает ли здешнее волшебство до земных границ? Было бы обидно нарушить присягу – и вернуться на родину только затем, чтобы умереть, ступив на «свою землю»…

Как бы то ни было, он решил рискнуть.

Присяга открыла бы ему двери в волшебные библиотеки, по сравнению с которыми их школьная показалась бы комнатой для игр. Бран велел ему не переставать искать, и, несмотря на полную неразбериху чувств и желний, Лексий был намерен последовать его совету. Захочет он воспользоваться путём домой или нет – дело третье; найти его в любом случае было надо. Чтобы иметь выбор, а не дрейфовать по воле волн. До тех пор все его умозрительные рассуждения были вынуждены раз за разом заходить в тупик.

А ещё… если честно, он вдруг понял, что он вовсе не прочь стать волшебником.

Дело было не в деньгах и не в статусе: незаметно для себя самого он так привык быть среди магов и – удивительно! – считать себя одним из них, что уже не представлял себе иной жизни в этом мире. И, кроме того, сказать по правде, за эти два года Лексий страшно устал не знать, чего ждать от будущего. Он вдруг остро понял, что хочет наконец хоть что-то решить, даже если потом ему придётся пожалеть об этом решении. Бросить якорь, а там будь что будет…

Всё это было одной из причин, из-за которых он однажды обнаружил, что стоит прямо посреди тротуара на одном колене и, словно со стороны, слушает свой собственный голос, спрашивающий у Ладарины Горн, не хочется ли ей сменить фамилию.

В тот день шёл первый снег – он что-то рано выпал в этом году. Воздух был тих, как сон; слова и выдохи становились маленькими облаками, схваченные холодом сумерки сквозили прозрачной синевой, и от этого пламя свечей, мерцающих в витринах лавок, казалось особенно золотым. Мокрый снег, чистый и неуклюжий, как первый робкий поцелуй, падал отвесно и густо, чтобы растаять, едва коснувшись мокрой земли, на которой ему не хотелось оставаться. Лексий смутно понимал, что нарушает все негласные правила сильванского высшего света, что такие дела делаются не на слякотной улице под фонарём, а где-нибудь в кулуарах за бокалом вина и спорами о приданом, но ему почему-то казалось, что так будет правильно. Что слова, которые он уже давно вынашивал в сердце, предназначены не для праздных гостей на светском приёме и не для тиснёных обоев в какой-нибудь гостиной, а только для Лады – для неё одной да для притихшего, замершего под этим снегом Урсула, заключившего их обоих в объятия огней и мостов…

Он выбрал для неё тонкое золотое кольцо с янтарём – с золотисто-карим янтарём цвета её глаз. Застигнутая врасплох, Лада, кажется, не сразу сумела понять, чего этот странный парень от неё хочет – но когда поняла, её невольный возглас и руки, взлетевшие к губам, были красноречивее любого «да» на свете. До того дня Лексий не заставлял ни одну девушку плакать от счастья. Сколько же всего он, оказывается, упускал в этой жизни…

Дальше было сложнее: он прекрасно знал, что, как бы Лада ни хотела, она не выйдет за него без согласия её родителей. Не потому, что боится их гнева (как будто они умели на неё сердиться!) – просто потому, что не захочет разбить им сердце непослушанием. Перспектива серьёзного разговора с будущей роднёй пугала новоявленного жениха до дрожи: в глубине души Лексий всё ещё был безнадёжно уверен, что он – не пара девушке из блоковских стихов. К его удивлению, чета Горнов приняла новость предельно благосклонн. Лексий был готов к тому, что от него потребуют отказа от карьеры мага или вообще пошлют к Августу Рину за благословением – но не к «дочь, если ты правда этого хочешь, то разве мы можем тебе отказать?». Ладин отец поставил в спорном вопросе точку: что уж там, волшебники или нет – в этом мире все смертны, причём иногда смертны внезапно. Зачем загадывать наперёд? Если дети любят друг друга, то пусть тешатся по молодости, а там видно будет. В случае чего вдовушка с лицом Лады и её деньгами под траурной вуалью точно не засидится…

Если вдуматься, звучало не больно-то утешительно, но Лексий сейчас не хотел и не мог думать вообще ни о чём. Лада, кажется, тоже. Они получили разрешение родителей – и это было единственным во вселенной, что имело значение.

Свадьба была назначена на начало лета. Если бы кто-то спросил самого Лексия, он готов был вести свою любовь под венец хоть завтра, но в Сильване перед любой приличной свадьбой полагалось сделать четыре тысячи разных строго необходимых вещей. Все эти приготовления, в котрые он был не в силах вникнуть, казались Лексию бессмысленными, но для Лады это было важно, и он никого не торопил. Тем более что нужно было ещё подыскать для них дом – свой дом! Подумать только, свой отдельный дом, чтобы Лада шила в нём у окна, или читала в кресле, или какие ещё идиллические картинки должны приходить в голову, когда женишься на героине романа… Иногда Лексий начинал всерьёз сомневаться, взаправду ли всё это. Пару раз даже пробовал, как в детстве, себя ущипнуть. Не проснулся.

Самым сложным теперь было как-то дожить до лета.

Чтобы не сойти с ума от того, как мучительно тянется время, Лексий силой заставил себя вспомнить про учёбу. Жизнь в школе потихоньку входила в колею; никто вслух не вспоминал о строгих и простых похоронах, на которые приезжали люди из Рутьи и откуда-то ещё дальше. Коллеги, ученики… И – Клавдий, один, без свиты, определённо как частное лицо, наравне с остальными пришедший помолчать о том, чего никогда и никакими словами не скажешь вслух. Не было ни музыки, ни речей, ни цветов – были только тишина, бледное летнее солнце, проглядывающее сквозь мелкую морось, и человек, который стал памятью…

Лексий уже не помнил, о чём он думал тогда, стоя в толпе других людей, чьи жизни его учитель изменил, как и его собственную. Помнил только, что кусал губы – и что это не помогало…

Исполняющим обязанности директора школы остался господин Стэйнфор, но он, кажется, и сам понимал, что не имеет среди своих старшеньких никакого авторитета. Последние ученики Брана окончательно отдалились от остальных, но стали ещё ближе друг к другу. Самый старший, Ларс как-то естественно и без усилий взял на себя функции центра их группы – должен же у неё был появиться какой-нибудь новый центр. Они продолжали зубрить заклинания, тренировались слушать, штудировали трактаты по метеорологии и медицине…

Вот только без Брана вся эта успокаивающе привычная рутина вдруг почему-то начала душить. Поэтому Лексий был даже рад, когда под конец осени их неожиданно отправили в командировку.

В одном городе в нескольких днях пути на северо-восток от столицы зафиксировали случай незаконного использования магии. Времени, которое урсульские волшебники в итоге потратили на дорогу, с лихвой хватило бы, чтобы сбежать без особой спешки, и вообще, расследованием всё равно занимались местные власти, в том числе – взрослые и опытные чародеи. Ученикам вменялось в обязанность посмотреть на предполагаемое место преступления, поприсутствовать при беседах со свидетелями и привезти обратно в Урсул официальные записи о том, что случилось, как случилось и что с этим делать. Было совершенно непонятно, почему информацию нельзя отправить с обычным посыльным, но господин Стэйнфор авторитетно объявил: так уж положено. Процедура такая. И к тому же, город этот – он ведь практически на оттийской границе, мало ли, ох мало ли… Войны́ её величество Регина, конечно, ещё не начала, но отношения между державами определённо натянулись ещё сильнее – до такой степени, что Оттия впервые за последние годы отправила к границам свои сторожевые разъезды. Можно подумать, это Сильвана спала и видела, как бы что-нибудь завоевать!..

Ларс, ничуть не удивлённый поручением, беззаботно пожал плечами и поведал, что на его памяти ребят, которым недалеко до присяги, частенько отправляли на разные несложные и не очень важные задания – чтобы они готовились ко взрослой жизни, учились действовать самостоятельно и всё такое прочее. Действительно, ведь Элиасу и Ларсу пора было присягать следующей весной… Лексия, наверное, отправили с ними просто за компанию; Тарни и тот должен был поехать, но в последний момент слёг с местной болезнью, симптомами напоминающей грипп. Она свирепствовала в городах в холодное время года, а в этом году не захотела даже ждать до зимы, оставалось только порадоваться, что здешние медицина и магия позволяют не бояться пандемии какой-нибудь «сильванки»… Танирэ было не привыкать: он ещё в свой первый год в школе тоном констатации факта рассказал, что каждую зиму, сколько себя помнит, болеет какой-нибудь гадостью. В лучшем случае – особо противной простудой, в худшем – воспалением лёгких или ещё чем-нибудь… В тот раз Лексий искренне посочувствовал и пожалел, что никому до сих пор не пришло в голову сочинить заклинание для повышения иммунитета. Некоторым не помешало бы…

В общем, два ки-Рина и один Халогаланд отправились на расследование втроём, и, положа руку на сердце, Лексий мог сказать, что это было самое скучное путешествие в его жизни. С ними не произошло ровно ничего примечательного, ни хорошего, ни плохого. Осень вела упорные бои с зимой, чередуя заморозки с оттепелями – десятки жертв из человеческого гражданского населения страдали от насморка и рисковали переломать ноги по гололёду. Свидетели незаконного колдовства в сонном приграничном городке довольно нескладно рассказывали байку о человеке, который вышел на улицу, улыбнулся и превратил дождь, без остановки ливший уже вторую декаду, в снег, а потом исчез. Или, может, на самом деле всё было не так, но Лексий, если честно, слушал вполуха. Нет, правда, что он мог поделать, если его мысли занимало совсем другое? Кольцо с помолвки – кольцо-обещание – жгло безымянный палец его левой руки, ни на минутку не давая забыть ни о грядущем счастье, ни о том, сколько ещё придётся ждать…

Городские власти понятия не имели, куда делся заклинатель погоды – все его видели, но никто не сумел поймать. Самое смешное, что в момент метеорологического преступления рядом оказался волшебник – он-то и услышал, что его коллега действует без присяги; но вот куда загадочный колдун подевался потом, добропорядочный маг сказать не мог. Это могло значить только одно – это был не простой обыватель, как-то заполучивший текст заклинания. Преступник умел скрываться и не хотел, чтобы его нашли, это не могло не насторожить. Вот только других его следов в городе не обнаружили – он больше не применял здесь чары. Нет, в самом деле, не приехал же он просто для того, чтобы досрочно превратить слякотную осень в зимнюю сказку…

Лексий не знал, что именно городские власти написали в запечатанных бумагах, врученных ребятам на третий день, когда их отправляли домой. Не то чтобы ему было очень интересно. Его дело – не расследовать, а везти, если что, спрашивать будут не с них…

Обратно они двинулись по совершенно безобразной погоде. Накануне снова потеплело, просёлки развезло, лошади вязли и молчаливо возмущались; уже к середине дня стало понятно, что, если господа волшебники не придумают, как двигаться быстрее, то не успеют до темноты добраться ни до какого человеческого жилья.

– Махнём через нейтральную территорию, – предложил Элиас. – Там можно здорово срезать.

Он был прав: они могли сократить путь по узкой полосе ничейной земли между Оттией и Сильваной, никакие законы и международные соглашения при этом не нарушались. Лексий был не в восторге от этой идеи – трусость или нет, но лишний раз сталкиваться с пограничными оттийскими разъездами что-то не хотелось. Тем не менее, перспектива ночёвки в голом, грязном поле на пронизывающем до костей сыром ветру ужасала куда сильнее, и они сменили курс. Пейзаж не баловал, плоский, осиротевший к зиме ландшафт украшали разве что голые прутья чёрных кустов, и в душе Лексий был страшно рад, что он не один – а то, наверное, с ума от тоски сошёл бы. Путь показался бы раза в два длиннее без болтовни с коллегами о всяком разном – в том числе о будущем, например…

– Как думаете, куда нас определят? – вслух полюбопытствовал Лексий. Волшебников в стране было немного, так что начальство само распределяло их по значимым городам, откуда маги, выполняя свои обязанности, в случае нужды путешествовали по округе. А вдруг придётся переезжать после свадьбы? Не то чтобы мысль очень пугала: он готов был бы отправиться хоть на край света, лишь бы Лада согласилась поехать с ним…

– Приезжих обычно отправляют обратно туда, откуда явились, – Элиас пожал плечами, – так что, скорее всего, вернусь в Гелльс. Только не говори, что будешь скучать.

Лексий промолчал – нет, а что, попросили же, – но подозревал, что шутки шутками, а скучать он правда будет. Немножко, самую капельку. С тех пор, как они с Элиасом молчаливо договорились больше друг друга не ненавидеть, Лексий успел проникнуться к этому парню симпатией. Нет, он, конечно, не питал лишних иллюзий и прекрасно понимал, почему у легендарной Луизы Руо порой руки чешутся приложить эту физиономию горячей сковородкой, но всё-таки…

Ларс вдруг поднял голову и придержал лошадь.

– Вы слышите? – спросил он без улыбки.

Когда Лексий замолчал, он правда услышал: различить на фоне пустынных ненаселённых километров других людей смог бы кто угодно. Люди наискосок двигались магам навстречу откуда-то справа. Прищурившись на уныло ровный горизонт, Лексий вскоре увидел их и глазами: группу всадников человек из пяти в красновато-коричневых оттийских плащах…

– Давайте подождём, – предложил Ларс. – Дадим понять, что не замышляем ничего дурного, и поедем дальше.

Гладя по шее переступающую с ноги на ногу лошадь, Лексий с удивлением почувствовал, что у него быстрее забилось сердце. Не от страха – от непонятного волнения. В голове вдруг что-то засвербило, словно он тщетно пытался вспомнить забытое слово, вертящееся на языке. Всадники приближались. Они были без кольчуг, до сих пор входящих в обмундирование оттийской армии, но на поясе у каждого висел меч. Могучего сложения командир верхом на добром мохноногом коне был едва не на голову выше своих спутников; глубоко надвинутый капюшон не давал толком разглядеть полускрытое тенью лицо, но это ещё ничего не значило – сильване тоже до самых носов подняли воротники, спасаясь от ветра…

Здоровяк сделал своим людям знак остаться чуть позади, а сам, приблизившись, осадил лошадь и глухо вопросил:

– Кто такие? Куда направляетесь?

И, сказать по правде, к мирной беседе его тон совсем не располагал. Равно как и суровые воины у него за спиной, по виду которых было сразу понятно, что без команды своего главного они никого и никуда не пропустят.

– На каком основании вы пытаетесь нас задержать? – фраза вырвалась у Лексия сама по себе и явно была родом откуда-то с Земли. Иные вещи въедаются так глубоко, что не вытравишь.

– На каком основании?! – грохнул командир. – Какое основание мне нужно для того, чтобы схватить нарушителей границы?!

Краем глаза Лексий увидел, как Ларс нахмурился, а Элиас побледнел и нехорошо сощурил глаза. Ох, Айду, пожалуйста, держи себя в руках и не делай глупостей, о которых мы все потом пожалеем! Второй ки-Рин был блестяще умён, но, чтоб его, искренне верил, что лучшая защита – это нападение…

Разум Лексия работал на полной скорости. Может ли быть, что они сбились с пути и на самом деле ненароком оказались на оттийских землях? Исключено, с волшебником, которого подводит чувство направления, явно что-то не так… Тогда чего они добиваются? И как дать им понять, что сильванам не нужны неприятности?

Самое странное было в том, что, несмотря на угрозу извне, он не паниковал – а вот его чутьё волшебника просто вопило, пытаясь о чём-то сообщить. Не об опасности, опасность звучала бы иначе… Нет, дело было в чём-то другом, но он был бы проклят Айду и Налленом вместе взятыми, если бы имел хоть малейшее представление, в чём именно, и это чувство дезориентировало – и злило. Лексий постарался удержать себя в руках, но тут парень в капюшоне скомандовал своим:

– Ведите их в лагерь! Там будем разбираться.

– Какого чёрта! – взорвался Лексий, сдаваясь. – Я более чем уверен, что у вас нет на это права!..

Ещё не успев выпалить последнее слово, он с изумлением услышал какой-то странный звук – и не сразу сообразил, что богатырь в седле смеётся, наклонив голову.

Лексий узнал этот смех. И вдруг понял всё – ещё до того, как человек напротив одним сильным движением руки откинул капюшон.

Едва успев спрыгнуть наземь, он оказался в медвежьих объятиях Рада. Даже их было недостаточно, чтобы до конца поверить, что всё это происходит наяву. С каждым новым ударом несущегося вскачь сердца Лексию казалось: вот сейчас он точно проснётся. Вот сейчас. Сейчас…

– Радми́л! – круглолицый молодой брюнет, поравнявшись с ними, натянул поводья. – С которой из лун ты свалился?! Ты что, хочешь войну развязать?!

– Данаи́! – беззлобно, но внушительно рявкнул Рад. – Вам известно, что такое субординация?

Юноша закусил губу и, гордо вздёрнув подбородок, утрированно отчеканил:

– Так точно, господин Ю́рье! – и, развернув коня, удалился к остальным.

– Вот и будь после этого командиром в оттийской армии, – усмехнулся Рад, кивком указывая ему вслед, – чтобы возиться с обидчивыми порученцами… Ну да про́пасть с ним, помиримся. Вы куда теперь? А, впрочем, куда бы ни было, оставайтесь на ночь. Сейчас как польёт, всё равно ни до чего уже не доедете…

До сих пор держа Лексия за плечи, он улыбнулся ничего не понимающим волшебникам.

– Я прошу прощения за эту маленькую мистерию. Мы не враги. Пожалуйста, будьте нашими гостями.

Элиас скептически вскинул брови.

– Ки-Рин, ему что, можно верить? – спросил он без обиняков.

Лексий, у которого оглушительно шумело в ушах, кивнул.

– Можно! – отозвался он, не задумавшись ни на секунду. – Это свои…

Лагерь оттийцев был разбит отсюда в двух шагах, но они всё равно едва успели укрыться от обещанного Радом дождя. Обидчивый порученец по имени Пал Данаи, к счастью, не смешивающий служебное с личным, деловито принялся исполнять приказ проследить, чтобы Элиас с Ларсом были накормлены и устроены на ночь. Лексия препроводили в офицерскую палатку. Внутри было достаточно места, чтобы стоять в полный рост – хотя Раду, наверное, всё же приходилось наклонять голову. Походная кровать, раскладной стол, жаровня в углу… Лексий разглядывал аскетичную обстановку и всё ещё не верил, что не спит. Подмывало пойти и сунуть руку в тлеющие в жаровне угли…

– Так, значит, ты теперь большой военачальник, – сказал он, просто потому, что не знал, с чего ещё начать. Слов, которым хотелось быть сказанными, за время разлуки накопилось так много, что они все застряли в дверях, когда попытались выбежать разом. Как же я рад тебя видеть. Как же я рад, что ты жив, здоров и, кажется, даже благополучен Как же я – как же – но, постой, это что, правда ты? Настоящий ты? Такое вообще возможно?..

– Ну, большой не большой, – усмехнулся Рад и запахнул полог палатки, отрезая путь промозглым дождливым сумеркам, – так, средней руки… Историю точно вершить не буду, но к этому я вроде и не стремился. Не жалуюсь. Да ты садись – вон, на кровать хотя бы.

Лексий послушно сел и принялся наблюдать, как командир оттийского пограничного отряда снимает тяжёлый плащ, расстёгивает ремень с ножнами…

– Нет, правда, извини, если из-за моей выходки потом придётся объяснять всякое твоим спутникам, – сказал Рад, бросая плащ на стол. – Не удержался от глупости – переполошил и твоих, и своих… Сам не знаю, что на меня нашло, как тебя увидел.

Он взъерошил себе волосы и поставил на решётку жаровни металлический чайник.

– Я тебя даже не сразу узнал. Сомневался до последнего, пока ты не чертыхнулся – смешно, в этом мире, кажется, только мы двое это и умеем… Ты изменился. Знаешь, я раньше никогда толком не понимал, что значит «возмужать», но с тобой, кажется, как раз вот это самое и произошло…

Лексий ни разу не задумывался, сильно ли теперь отличается от себя-прежнего – сам за собой ведь обычно не замечаешь. Да, волосы порядочно отросли, какое-то время назад он начал заплетать их в косу, чтобы не мешали… Лицо? Ну, может, скулы обозначились чуточку резче. Да и уроки фехтования, без ложной скромности, определённо пошли ему на пользу…

– Откуда шрам? – полюбопытствовал Рад. – Бандитская пуля?

– Подрался с котом, – машинально ответил Лексий. – Вооружённым бритвой. Долгая история.

Рад рассмеялся. Лексий не забыл бы его смех ни за два года, ни за двадцать.

– Как же я по тебе скучал, – вздохнул друг, – эх, если бы ты только знал, Лёшка…

От звука собственного имени у Лексия вдруг защипало в носу.

– Повтори ещё раз, – попросил он и услышал, как дрогнул голос.

Рад весело усмехнулся и поднял брови:

– Алексей, ты чего?

– Чего-чего! – горько фыркнул Лексий. – Думаешь, каково, когда все вокруг уже два проклятых года называют тебя каким-то Лексием?! И ведь приходится откликаться!

– Несладко, – сочувственно хмыкнул товарищ. – Мне вот повезло: «Рад» – оно и в Африке «Рад», а Радомир или Радмил – разница невелика… – он улыбнулся. – Ну, разве что княжичем в шутку дразнят. У нас в Оттии имена, похожие на славянские, только в древних княжеских родах и остались. Такое чувство, что из чистого упрямства – вообще-то в именах, как и во всём остальном, уже не одно столетие как пантейская мода… Перенимают всё, что только могут. Самому махнуть туда если не жить, то хотя бы учиться лет этак на десять – вообще предел мечтаний…

Лексий слушал и отстранённо любовался тем, как же естестсвенно друг вписывается в то, что вокруг. Одежда оттийского воина сидела на нём как влитая, и по палатке он передвигался так естественно, словно в ней и родился. Это был… всё тот же великан и красавец Рад, которого Лексий знал со школы – и в то же время совершенно другой. Его от природы светлые волосы выгорели на солнце, а обветренное лицо принадлежало человеку, привыкшему быть под открытым небом. Он даже говорил как-то иначе. По ушам запоздало резануло: «у нас, в Оттии»…

– Рад, – сказал Лексий, не в силах больше терпеть, – Рад, что случилось после того, как мы расстались?

Медля с ответом, друг отвернулся, чтобы снять с жаровни закипевший чайник.

– Долгая история, – ответил он. – Хорошо, что вся ночь впереди. Ты цикорий пьёшь? Это, конечно, не кофе, но, сам знаешь, когда солнца нет, и фонарь сойдёт…

Даже после двух зим в другом мире Лексий по привычке помянул бы на его рака и рыбу.

То, что Рад разлил по кружкам, смахивало на чёрный кофе только по виду. Осторожно отхлебнув, Лексий понял, что от кофейного вкуса здесь осталась только горечь. Он невесело усмехнулся про себя: идеальный ностальгический напиток. Самое то для тоски по дому…

– Я был в рабстве у степняков, – почти спокойно сообщил Рад, садясь к столу. – Точно не знаю, сколько. Где-то с полгода. Их кхану не надо земель, в Степях их и так столько, что даже самому обнаглевшему феодалу мало не покажется; если захочется золота и прочих блёсток, то вон, у шеньского императора на востоке этого добра точно больше, чем в оттийской глуши… Все их набеги на запад – ради рабочей силы. Тогда я, конечно, этого не знал, думал – убьют, и добро ещё, если сразу… – он невесело усмехнулся. – Не угадал.

Рад сделал глоток цикория и отставил кружку.

– Степь – она ведь знаешь какая? Не паркетный пол. Там холмы, кочки, овраги – и никаких дорог. Верховой проедет запросто, лошади у них привычные, а вот телега – ни в жизнь, так что, если нужно везти груз, река к твоим услугам. Вот только вверх по течению баржи сами плыть не умеют. Казалось бы, запрячь конягу и в ус не дуть, ан нет! У этих людей их лошади – не то божества, не то самая большая драгоценность в жизни. Под седлом ходить – ходят, а о том, чтобы, скажем, в арбу её впрячь – и думать не смей. Тем более – в баржу… И лошадь оскорбишь, и себя опозоришь до седьмого колена, словом, полная катастрофа духа. К счастью, кому-то хватило ума придумать выход: раз лошадь нельзя – запрягай людей…

Замолчав, Рад развязал тесёмки у ворота рубашки и раскрыл его – поперёк его плеч и груди шла отчётливая горизонтальная полоса. Памяти Лексия понадобилась секунда, чтобы высветить с детства знакомое репинское полотно, и у него по спине пробежал холодок: да это же след, натёртый лямкой…

– Скажи мне кто-нибудь раньше, что я буду ходить в бурлаках – я бы посмеялся… Описывать те дни не стану. Всё равно не смогу, ты знаешь, для того, чтобы это передать словами, нужно быть поэтом. Ещё и, чего доброго, гением… Не подумай, обращались с нами вполне сносно. Как с рабочим скотом. Кормили, потому что у голодных нет сил… Если кто-то упрямился – били, конечно, но с умом, чтобы не покалечить, хозяин же деньги за нас платил. Хотя нет, скорее, выменял за что-нибудь, степняки до сих пор всё больше обменом… – Рад допил последний глоток из свей кружки и поморщился от горечи – а может, и не от неё. – Знаешь, что было хуже всего? Не мочь говорить. Уж не знаю, кем меня считали другие, то ли глухонемым, то ли сумасшедшим… Жестами объяснялись кое-как, но, господи, какая же пытка – слышать живую речь и не понимать!.. – он закрыл глаза и, запрокинув голову, сделал глубокий вдох. – Думал, с ума сойду. Или умру раньше.

Ливень стучал по ткани палатки, просясь внутрь погреться. Лексий слушал его жалобы и пытался представить себе, каково это – шесть долгих месяцев не обменяться ни с кем ни словом. Вариться в собственном соку… Умирать от одиночества за бесконечной изнурительной работой посреди чужого мира без надежды вернуться в свой. Вообще без всякой надежды.

Ох, Айду.

– И как? – выдохнул он. – Как же ты?..

Рад усмехнулся, но как-то криво, подняв лишь один уголок губ.

– Ну, милый мой, сам знаешь: ко всему подлец человек привыкает… Читал Шаламова? Это что-то сродни –отучаешься думать о глубоком и загадывать дальше, чем на завтра… – он пожал плечами. – А куда было деваться? Разве что в реку эту, по которой баржу тащили… А что? Иные прыгали. Другим потом доставалось за то, что не углядели, и хозяин понёс убытки…

Лексий не знал, не хотел знать, чего стоит другу это подобие спокойствия – и что за ним кроется.

– К весне я совсем запутался во времени, – продолжал Рад. – В Степи, там ведь ни зимы, ни снега, ничего… И вот вдруг в один прекрасный день слышу: русские слова! Клянусь, я уже подумал было, что наконец помешался, ан нет – не показалось, кто-то и впрямь говорил по-нашему… Вот только отвечали ему почему-то по-степняцки. Тут я тебя, конечно, вспомнил – тебя и твой медальон… Подслушал и выяснил: хозяин баржи взял на борт пассажира, торговца, ведущего крупные дела с Шенем. Ну, а тот то ли не доверял толмачам, то ли тратиться на них не хотел… Вспомнить смешно: я сначала вообще не понимал, что он там говорит, просто слушал. Знаешь, так, как… пьют, умирая от жажды, из чудом найденного в пустыне родника – как дышат, когда выныривают, едва не утонув…

Он устало провёл ладонью по глазам.

– Как-то раз, когда нам позволили остановиться на отдых, я случайно увидел издали, как он хвастается кому-то своим кольцом… и, когда снимает его с пальца, я перестаю его понимать. И тогда я вдруг даже не решил, а как будто заранее увидел, что я сделаю… потому что иначе это была бы смерть, – он помолчал. – И сделал. Ночью как-то сумел пробраться на борт, найти того торговца и забрать кольцо. Вот это самое, – он показал правую руку с тонким обручем кольца на мизинце. – На другие пальцы не подходит, кочевники – они ребята маленькие…

Лицо Рада потемнело.

– У того не было против меня шансов, – сказал он. – Точно не в одиночку. Когда он попытался кричать, я выбросил его за борт. Не знаю, что с ним стало. Наездники они знатные, а вот пловцы…

Он сделал небольшую паузу и как-то рассеянно заметил, глядя в сторону:

– Знаешь, так уж вышло, что это был… не последний мой степняк, но я всё равно как сейчас помню. Ни одного другого не помню так, как его…

– А дальше? – почти шёпотом спросил Лексий.

Рад передёрнул плечами.

– Отступать было некуда. Хозяева судна хватились бы пассажира… Я не придумал ничего лучше, чем поднять товарищей по несчастью. Знаешь, пока я с ними говорить не мог, никак не понимал: почему они, чёрт возьми, не упрутся всё разом и не восстанут? Степняков на барже можно было бы просто задавить числом, только вот никто не пробовал. Привыкли заранее думать, что не выйдет, понимаешь? Все ведь говорят, что от степняков сбежать невозможно – вот они и смирялись… – он тряхнул головой. – На меня поначалу посмотрели, как на идиота. Ну, и рты пооткрывали, что вообще заговорил… Потом ничего, уразумели, к чему я веду. Боялся, что они не решатся, но, видать, не один я был сыт по горло. Мы устроили бунт; степняки так удивились самому факту, что всё вышло даже проще, чем я ожидал. Или, может, мне теперь так кажется, я… был сам не свой, плохо помню тот день. Нам повезло оказаться не так уж далеко от оттийской границы, мы сплавились до неё по реке. Никто до самого конца не смел верить, что получится, но – получилось… Мои спутники оказались оттийцами, притом земляками из соседних деревень, так что и домой отправились все вместе. Включая меня. Мы, знаешь, успели здорово сродниться – после всего, что было. И к тому же, мне тогда всё равно было некуда податься…

Он улыбнулся, словно вдруг вспомнил что-то хорошее.

– Ты представляешь себе, каково после нашего суматошного двадцать первого века пожить жизнью земледельца? Вот уж где точно самый настоящий другой мир… Какое-то время я пробыл в самом дальнем и глухом оттийском княжестве, в деревушке посреди ничего. Просто жил… Работал вместе со всеми. Учился разным вещам, которые для местных с детства знакомы. Мне были там рады – те, кто вернулся из плена, вроде как считали, что я их спас, что ли… Зря, конечно, один-то я ничего бы не смог. Я даже начал подумывать, что, может быть, вот такая вот жизнь как раз по мне. Не совсем то, чего я раньше хотел… но тоже хорошо. Только вот совесть вдруг спросила: а степняки? Знаешь, когда я своими глазами увидел, как люди трудятся изо всех сил только затем, чтобы эти проклятые дети перекати-поля проскакали и разрушили всё в один миг… Нет. Я поклялся себе, что так этого не оставлю, и вступил в ополчение. Наша королевская армия ведь не по этой части, князья отбиваются сами, благо, добровольцев хватает… Знаешь, я часто думаю, что, если бы эти боровы в своих резных палатах сообразили, что могут быть заодно, никакой степняк в их земли и носа сунуть бы не посмел. Феодальная раздробленность – гадкая вещь, когда она за окном, а не на страницах учебников. Не будь её, мы, пожалуй, с сами́м Пантеем бы потягались…

Ага, желчно хмыкнул про себя Лексий. Как хорошо, что Сильвана маленькая, и её сожрать никакая раздробленность не помешает…

– Её величество Регина, конечно же, это понимает, – словно прочитав его мысли, добавил друг. – Именно поэтому я прошлой весной оказался в столице. Она собрала некоторых из князей, чтобы попытаться их помирить. Наш Мстислав взял меня в свою делегацию, сказал, давно приметил меня на поле боя. Видишь, как в жизни бывает: из Степей – в Леокадию… И мне предложили остаться. Я согласился, не всё ли равно, где служить – в лесной армии усатого дядьки в бобровой шапке или в официальной королевской… Так что теперь живу в столице. То есть как – я всё больше в разъездах, конечно, но у меня там дом. Как-никак, своё место.

Знакомая история повторялась снова и снова: парень из глубинки в поисках счастья уезжал в большой город… Лексий вспомнил себя – того себя, который пытался пустить корни в Петербурге, но везде упирался в камень набережных и площадей. В безумно красивый, но всё-таки камень.

– Не скучаешь по той деревне? – спросил он.

– Как же не скучать, – улыбнулся Рад. – Всё-таки и там не чужие. Знаешь, как Пал попал ко мне в порученцы? Он мой старый знакомый, как раз из тех краёв. Приехал делать карьеру, неугомонная башка… Явился ко мне, конечно же. Просто повидаться, ни о чём не просил, ты не думай. При себе я его сам пристроил, без просьб. Не надо было бы, конечно, сам терпеть не могу тех, кто приберегает для друзей-родных тёплые местечки, но, честное слово, а что ещё я мог сделать, если его мать, когда мы жили по соседству, подкармливала меня и спрашивала, не нужно ли чем помочь, пока не освоюсь… Нет, иногда меня тянет назад. Но, к сожалению или к счастью, я теперь привязан к Леокадии… с того самого дня, когда её величество Регина удостоила нас аудиенции. Знаешь, я и не думал, что так на самом деле бывает, но увидел её… и пропал.

Ох. Он, должно быть, шутит. Не может же быть, чтобы Рад-… А впрочем, Лексий вдруг посмотрел на него и отстранённо подумал: в самом деле, почему бы и нет? Это вполне в его характере. Радомир из тех людей, которые не останавливаются на малом: если служить в армии – то в командирах, если влюбляться – то в королев…

– Я, конечно, не обманываюсь на этот счёт, – сам себя осадил Рад. – Сам знаю, что дело безнадёжное.

– Ну, почему же? – возразил Лексий. – Сословные границы, конечно, штука серьёзная, но всё-таки-…

– Да дело даже не в них, – отмахнулся Рад. – Ты что, совсем ничего не слышал о Регине Локки? У неё сердце из лучшей стали, чем мой меч. Ей вообще никто не нужен, тем более – я. Но это ничего. Я всё равно намерен служить ей всем, чем только смогу. Даже если она никогда об этом не узнает, плевать, – он вдруг коротко рассмеялся. – Воображаю, как глупо моя поза выглядит со стороны! Мне и самому иногда смешно, но, чёрт побери, что мне делать с тем, что сердцу не прикажешь? Хотя, – Рад бросил на друга неожиданно лукавый взгляд прищуренных глаз, – тебе ведь и самому это известно, верно? Не думаешь же ты, что я забыл, какие кольца в этих краях носят на левой руке?..

Лексий почувствовал, как встрепенулось у него внутри потревоженное счастье. Он было позабыл о нём; теперь снова вспомнил, вот только оно вдруг отозвалось острой горчинкой вины.

– Признавайся, кто счастливица? – потребовал Рад. – Или нет, знаешь что, давай лучше с самого начала… В самом деле, хватит обо мне. Тебе ведь тоже есть о чём порассказать…

Лексий рассказал Раду обо всём важном и неважном, случившемся с ним за последние два года, и сам удивился тому, как это много. Получалось, будто бы и он прошёл за это время долгий путь… Вот только путь этот лежал по книжным страницам в уютной натопленной библиотеке. Пока одни таскали баржи в Степях, другие заучивали стихи под заботливым присмотром взрослых. Рассказывая о своей школе – о товарищах, о Бране, о Базилевсе, – Лексий всё яснее осознавал, что он всего этого не заслужил. Ему не пришлось ни бороться, ни преодолевать, чёрт возьми, у него даже не осталось шрама от той полной огня и ужаса ночи, когда Рада забрали, чтобы сделать рабом…

Рад слушал его, не прерывая – лишь иногда смеялся или удивлённо поднимал брови. Ккогда Лексий довёл свой рассказ до нынешних дня и часа, друг немного помолчал и задумчиво спросил:

– Так, значит, ты теперь будешь волшебником?

– Ну да, – Лексий передёрнул плечами. – Кажется, так. По крайней мере, до тех пор, пока не найду способ вернуться на Землю…

– А ты всё ещё его ищешь?

Этот вопрос застал его врасплох. Даже не сама суть, а тон, которым он был задан: самое искреннее удивление. Как будто Лексий сморозил невероятную глупость.

– Да, – ответил он. – А ты – нет?

Рад неопределённо повёл плечами:

– А зачем? Здесь у меня есть дело, которое мне удаётся, место, которое можно считать домом, и женщина, на которую я смотрю, как на статую богини… А там? Съёмная комната у чёрта на куличках и гордая профессия грузчика? Ну нет, спасибо. У тебя на Земле хотя бы родители, а у меня – никого, о ком стоило бы жалеть… – он явно подавил смешок. – Ты-то вон тоже здесь. Так что не обижайся, но я никак в толк не возьму, чего тебе не хватает…

Чего мне не хватает? Что ты, никаких обид… Я, если на то пошло, и сам не знаю. Думал, думал, да так и не понял…

Как-то раз один петербуржский университет в порыве необъяснимой щедрости отправил группу студентов на международную конференцию. Пробыв за границей всего неделю, второкурсник Алексей Кирин в первый раз испытал то самое чувство из набившего оскомину «в гостях хорошо, а дома лучше»; здесь, в другом мире, он не мог расстаться с ним ни на минуту. Время не лечило. Казалось бы, правда, чего ещё желать, когда Сильвана дала тебе всё, что нужно для счастья – вот только душа, необъяснимо и нелогично, всё равно была не на месте, как вывихнутый сустав. Спасительная сила привычки помогала на время забыть о боли, но одно неосторожное движение памяти – и вот опять…

Он подумал всё это про себя – и вслух не сказал ничего.

– Я тебя не упрекаю, – сказал Рад. – И в мыслях не было, честно. Просто, грешным делом, подумал было, что, раз уж ты обзавёлся прекрасной дамой… Ты, кстати, в чём-нибудь ей признавался?

Лексий покачал головой.

– Только в любви. Ох, не трави душу! Не спрашивай, пожалуйста, как же я собираюсь поступить, если придётся выбирать, возвращаться или нет. Сам не знаю. Сколько голову ни ломал, ответ всё не сходится, – он раздражённо передёрнул плечами, но мгновение внезапной злости на судьбу вдруг сменилось чувством странной усталости. – Хотя чего сейчас страдать? Заклинание-то я так и не нашёл…

– Знаешь что? – задумчиво сказал Рад. – Если – даже нет, не если, а когда ты его всё-таки отыщешь, дай мне знать. Я сам думаю остаться, но тебя без прощаний не отпущу.

Это был его выбор и его право выбирать, и Лексий честно не знал, почему на мгновение ему стало так горько.

Остаток ночи они болтали. Просто болтали о чём попало: обменивались историями, делились опытом жизни в параллельной реальности, со смехом вспоминали, как думали, что их ждёт судьба героев, призванных победить какое-нибудь великое зло… Да, зла в этом мире хватало. Его было не меньше и не больше, чем на Земле, и двое смертных парней, конечно, не могли его одолеть, но хотя бы сегодня оно осталось снаружи и не могло войти…

С тех пор, как Лексий покинул Землю, он повидал некоторые чудеса, но самым большим из них было просто сидеть с Радом в полутёмной палатке и пить цикорий. Никакого иного волшебства ему сейчас было не нужно.

Он отдал бы всё за то, чтобы ночь не кончалась, но она кончилась.

Когда последние капли вялого, уставшего лить дождя смыли с неба темноту, сильванам пора было выезжать в мглистое бесцветное утро. Так скоро расстаться с человеком, случайно снова подаренным тебе провидением после долгой разлуки, казалось чем-то немыслимым, но на сей раз они хотя бы знали, как снова друг друга найти. Бояться, что натренированная благодаря Брану память не сохранит названный Радом адрес, было незачем, но Лексий всё равно повторил его про себя, наслаждаясь самим звучанием слов: Леокадия, улица Водной Заставы, дом у Бронзового моста… Прямо как в какой-нибудь сказке. Да и вы сами, если на то пошло, звучите как два сказочных героя: сильванский волшебник, оттийский воин…

Когда чужой лагерь остался позади, Элиас потребовал:

– Пропасть тебя побери, ки-Рин, может быть, ты наконец соблаговолишь объяснить, что это вообще было такое?

– Не спрашивай, – попросил Лексий, оглядываясь на виднеющиеся вдалеке палатки. – Не сейчас, ладно?

Он ни минуты не спал ночью, он чувствовал слишком много всего, чтобы вот так сразу во всём разобраться, и у него не было сил придумывать, что им сейчас сказать.

Путь до Урсула предстоял долгий.

Часть вторая: Сеющие ветер

Глава первая: Гость

Этот вечер был таким же, как и тысячи до него.

Если бы Царевна захотела, она могла бы сосчитать, сколько раз она ложилась спать в объятиях этих стен. «Ваше высочество, напомните-ка мне, сколько вам лет? Хорошо. Теперь это число нужно умножить на триста шестьдесят пять да прибавить столько дней, сколько прошло с вашего прошлого дня рождения…» Когда она была маленькой, господин Хофф, её учитель, задавал ей такие задачки.

Он был таким глупым, этот господин Хофф. Никак не мог взять в толк, что математика не даётся ей не потому, что дурочка-Царевна её не понимает, а просто потому, что ей скучно. Как-то раз в детстве, после очередного нудного урока, Царевна спросила у отца, зачем ей всё это – ведь, она надеется, в жизни ей ничего не придётся считать самой. Папа со смехом пообещал, что не придётся, если она не захочет, но объяснил, что математика развивает ум. С тех пор единственным, почему Царевна вообще пыталась слушать учителя, было желание порадовать папу. Никого на этом свете она не любила сильнее, чем его.

Сегодня он не сдержал данное ещё на той декаде обещание и к ней не пришёл.

С самого утра она жила с радостным чувством, что нынешний день будет особенным. Завила волосы – Царевна с детства поднимала такой крик при виде ножниц, что в конце концов все вокруг перестали настаивать на короткой стрижке, и отливающие золотом локоны сейчас доходили ей до бёдер. Нарядилась в роскошное платье – новое, бежевое, с кружевами на лифе, папе бы точно понравилось… А вечером он прислал записку, в которой просил его извинить. Извинить! В последних строчках были какие-то глупости про неотложные и важные дела, но Царевна, не дочитав, скомкала листок, бросила его в камин и побежала плакать к себе в спальню. По пути её коварно подстерёг резной трёхногий столик – ей вообще никогда не нравилось, как он тут стоит. Красовавшаяся на нём фарфоровая ваза качнулась, не устояла рухнула; брызнули осколки, цветы из царских оранжерей разлетелись по ковру приёмной мёртвым веером, волна разлившейся воды забрызгала новенький шуршащий подол…

Из-за двери в комнату прислуги высунулась переполошённая горничная, открыла было рот, чтобы что-то вякнуть, но Царевна в бешенстве вскрикнула:

– Бросьте разговоры! Вас не просили разговаривать! Приберите здесь, немедленно!

И, хлопнув дверью, закрылась в спальне.

Она ненавидела всю Сильвану целиком за то, что та отбирает у неё отца. Это был не первый раз, когда папа отменил одно из их редких свиданий потому, что любит свою страну больше неё. Царевна привыкла получать то, что хочет, но здесь папа был глух и к её ревности, и к её печали. Он с детства учил её, что цари не всегда могут делать то, чего им на самом деле хочется. И иногда добавлял, что править – работа сложная и неблагодарная…

Как-то раз, ещё крошкой, Царевна с деловитой серьёзностью сказала на это:

– Так попроси расчёт!

Папа так смеялся, что она даже на него разозлилась. Она хотела сползти с его коленей, убежать и спрятаться, но он удержал её, поцеловал в макушку и вздохнул:

– Если бы всё было так просто, медвежонок…

Она до сих пор страшно любила, когда отец называл её своим медвежонком. Себя самого он, вслед за заграничными газетами, со смехом величал сильванским медведем – так кем ещё могла быть его дочка?

Царевна давно уже привыкла считать себя его дочерью – его и только. Мать не имела на неё никаких прав. Она умерла так давно, что Царевна едва могла вызвать в памяти её лицо – узкое и длинное, вечно бледное, вечно печальное… Сколько Царевна себя помнила, она терпеть не могла эту женщину и всё, что с ней связано. Её голос, запах, её горестные вздохи, её «бедная моя малышка», хотя Царевна никак не могла взять в толк, из-за чего её жалеют – и даже имя, которое мать ей придумала. Амалия. Слово, холодное и противное, как ласки маминых рук… как сырая рыба. Царевна однажды трогала склизких рыбин. Как-то раз, уже давно, папа устроил ей экскурсию в кухни и кладовые; движимая любопытством, она хотела рассмотреть и потрогать всё, что попадалось ей на глаза в этой волшебной незнакомой стране, но в конце концов была рада вернуться обратно в свои покои…

С тех пор, как мама умерла, никто не называл её Амалией. Раньше пытались, но она не отзывалась. Прислуга, как ей и подобало, обходилась «вашим высочеством», а у папы хватало для неё слов, предназначенных для них двоих и только. Был ещё Эдвин, но, к счастью, они редко виделись. Они выросли порознь, и брат, слишком уж похожий на их общую мать, был просто чужим и гадким мальчишкой, к которому Царевна не чувствовала ничего, похожего на любовь…

Горничная, убиравшая осколки вазы, напевала себе под нос – это было прекрасно слышно через дверь. Кто разрешил ей петь?! Царевна хотела было выйти и накричать на неё, но передумала. Лучше она скажет папе, что девчонка прибиралась у неё в комнате, и оттуда что-то пропало. Какой-нибудь гребень или браслет… Посмотрим, как эта дура тогда запоёт!

– Южному морю голос вьюг снится, – доносилось из-за двери, -

Синяя ночь звенит…

Белая птица, алая птица

Вместе летят в зенит.

Как описать мне образ твой милый?

Сотни не хватит слов!..

Белые крылья, алые крылья,

Ветра певучий зов…

Дрожью по сердцу, дрожью по телу –

Всё позабыть, обняв,

Белым на алом, алым на белом

Вывести строки клятв…

Эти слова звучали для Царевны так странно. Она знала, что эта песня – о любви, но она не понимала. В прочитанных ею книгах любовь упоминалась лишь вскользь, как что-то слишком прекрасное и слишком сокровенное, чтобы говорить о нём во всеуслышанье – а больше узнать о ней Царевне было неоткуда. Лишь однажды, девочкой-подростком, она заглянула в случайно забытую горничной книжку. Её хозяйка вышла из комнаты, и Царевна успела украдкой проглотить две или три страницы, обжёгшие её непонятным, чуждым и неведомым ей жаром «глубоких поцелуев» и «страстных объятий». Она никогда и ни с кем об этом не говорила. Папа страшно разозлился бы, если узнал…

– Холод прощаний, пламя объятий…

Слышишь, моя любовь? -

Белое платье, алое платье -

Ты хороша в любом.

Дело к рассвету, бледные звёзды

Тают с приходом дня…

Белая роза, алая роза,

Любишь ли ты меня?..

Царевна слышала эту беззаботную песенку и раньше: горничные напевали её, когда ей в приёмную принесли новые кресла. Слуги-мужчины входили в покои её высочества только тогда, когда нужно было сделать что-нибудь, непосильное для женских рук, и девушки, кажется, были до смешного рады их компании. Царевна слышала из спальни, как мурлыкающая себе под нос нехитрый мотив служанка дошла до «…ты хороша в любом», и мужской голос вдруг добавил: «а лучше без!»; затем последовали хихиканье, шёпот и шлепки. Царевна не до конца поняла, что там произошло, но точно знала, что какая-то гадость.

Не то чтобы ей были так уж нужны эти кресла в приёмной. К Царевне всё равно мало кто приходил. Только папа, да врач, если было нужно, да господин Линдт, учивший её играть на лютне. Она сама захотела именно лютню, чтобы быть похожей на героиню книжек, задумчиво перебирающих её струны в своих высоких башнях. Господин Линдт, маленький и седой, смешно светясь от гордости, любил хвастаться, что его вызвали аж из са́мого Гелльса, потому что во всей стране осталось не так-то много тех, кто умеет играть на этом благородном и, что бы там кто ни говорил, вовсе не устаревшем инструменте…

Одно время папа приглашал к ней дочерей лучших людей, чтобы ей не было одиноко без подруг. Но они оказались ужасно скучными и вечно украдкой поглядывали на часы, так что Царевна попросила больше их не присылать. Ничего. Одной ей было даже лучше.

Час стоял поздний; в спальне уже зажгли лампы. Царевна отошла от двери и, подсев к столу, принялась распускать почти законченную вчера вышивку. Среди изумрудных ветвей на белой канве сияла багряная порфира – птица с яркими перьями и чёрным клювом. Царевна взяла картинку из книжки про животных, которую ей купили ещё в детстве; ей до сих пор нравилось разглядывать цветные рисунки зверей и птиц, которых которых она никогда не увидит в жизни. Когда она была маленькой, папа вечно дарил ей энциклопедии и атласы. Их красочные развороты рассказали ей о мире – от растений до звёзд, от древнейшей истории до вещей, изобретённых совсем недавно. Иногда Царевне казалось, что её книжные полки вмещают в себя всё, что только существует на свете, если только не больше…

Как-то раз она спросила у папы, почему ей нельзя покидать дворец, если за его стенами столько всего интересного. Тогда он сел рядом с ней, как всегда делал, когда хотел поговорить с ней о чём-то важном, и сказал:

– Девочка моя, мир очень непрост. В нём много интересного, это правда, но опасного, грустного и злого гораздо больше. Я могу тебя от него защитить. Здесь ты в безопасности, здесь у тебя есть и будет всё, чего ты захочешь, и, кроме того, так ты всегда будешь со мной. Тебе чего-то не хватает? Скажи, чего. Это поправимо.

Ей хватало всего. Она обняла его и поняла, что ей не нужен никакой глупый мир снаружи, если взамен им нужно будет расстаться.

С того момента и до сего дня папа дважды – раз в Айдун, раз в день её рождения – позволил дочери покинуть дворец, отпустив её кататься в закрытой карете. Царевна во все глаза глядела в маленькие окошки на город, беспорядочный, людный, шумный, и была страшно рада, что, в отличие от всех этих несчастных на улицах, ей не приходится жить вот так. Это, наверное, было очень сложно, раз уж от одного только взгляда со стороны у Царевны голова шла кругом…

Она вернулась к книгам, и долгое время ей было в них хорошо. Когда она выросла, на смену энциклопедиям пришли истории о достойных девушках и благородных мужчинах, о пороках и добродетелях, неизменно побеждающих в конце. Приключения на страницах раздвигали стены и сокращали время, которое мучительно тянулось, когда его было нечем заполнить… Вот только за все эти годы даже книги ужасно ей наскучили, хотя папа не забывал присылать новые. В последнее время у неё совсем не было охоты читать читать.

Летом можно было бы погулять в саду, разбитом специально для неё во внутреннем дворе. Он упоительно цвёл по весне, и Царевне было приятно, что этот сад принадлежит ей и только ей, что никому, кроме неё да садовника, нет хода под его тенистый полог, если она сама не позволит. Сейчас, ранней весной, деревья стояли полуодетыми, но летом их кроны казались отсюда, из окон верхнего этажа, то ли мягкой лужайкой, то ли зелёным озером, волнующимся от ветра. Царевна любила смотреть на сад, а ещё – на звёзды. После того, как в детстве ей показали карту звёздного неба, она узнавала их в ясные дни и радовалась им, как старым знакомым. Каждую ночь над дворцом горделиво вставало созвездие Аренарии, а вон там, правее и дальше, виднелось распластанное крыло Огнептицы…

Иногда Царевна так долго глядела на звёзды, что они являлись ей во сне. Ей снилось, что она встаёт ночью, открывает окно, чтобы подышать, и Огнептица вдруг слетает с небесного свода к ней на подоконник. Ослепительно светлая, сложив крылья, она склоняла голову Царевне на грудь – и та просыпалась, обожжённая жаром её пламенных перьев…

Птичка на канве, такая же огненно-рыжая, уже лишилась половины своего пышного хвоста. Царевна много вечеров сидела над пяльцами, и работа уже близилась к концу, но сегодня она вдруг поняла, что и вышивка тоже невыносимо ей надоела. Она упрямо продолжала распарывать стежок за стежком, когда вдруг услышала стук – в… окно.

Оно было открыто и задёрнуто лёгкими шторами, трепещущими от прохладного влажного ветра. Защищённые коваными решётками створки были распахнуты наружу – и вот кто-то учтиво постучал в стекло, словно просил разрешения войти. Что же это? До земли ведь так далеко! Мгновенно захваченная любопытством, Царевна бросила вышивку, подошла к окну – и, изумлённая, невольно отступила на шаг, потому что по ту сторону подоконника стоял человек.

Это был мужчина; кроме отца да учителей, она видела мужчин очень редко, тем более – своих ровесников, а этот если и был старше неё, то вряд ли намного. Высокий и стройный, он был безукоризненно одет и коротко подстрижен – это смотрелось непривычно, но ему шло. Красивое – ох, Айду, какое же красивое! – лицо оттеняли чёрные усы и ухоженная бородка. Но самое главное – самое главное было то, что он в самой непринуждённой позе стоял на воздухе, словно на паркете, и, кажется, это обстоятельство его ни капельки не смущало.

– Добрый вечер, ваше высочество, – сказал он с обворожительным полупоклоном, и Царевне показалось, что этот глубокий, тёмный, бархатный баритон проник ей до самого сердца, – примите мои извинения, если я вас напугал.

– Что вы, ничего подобного, – вежливо ответила Царевна, не в силах оторвать от него взгляд. Глаза незнакомца, светлые-светлые, прозрачно серые с голубой ноткой, необоримо притягивали её глаза, и, глядя в них, она забыла, что удивлена…

Она не лгала: она его не испугалась. В конце концов, это ведь не какое-нибудь чудовище, а просто человек, и, к тому же, если она закричит, горничные услышат – они тут, рядом, только через приёмную пройти…

– Ах! – воскликнула Царевна, вдруг поняв, что к чему. – Так вы, должно быть, волшебник?

Конечно! Как же она сразу не догадалась? Она ведь не раз и не два слышала от папы про его верных магов и про то, на что они способны. Почему бы и не летать? Наверняка они умеют и это.

– Вы совершенно правы, – улыбнулся мужчина, – хотя я предпочитаю, чтобы меня называли Чародеем.

Теперь Царевна точно знала, что ей нечего бояться. Она помнила, что волшебникам можно доверять: они все приносили присягу её отцу, а значит, не могут, да и не захотят её обидеть. Даже если и нет, она так и так ни за что не поверила бы, что незнакомец с такими прекрасными глазами желает ей зла…

Она сделала реверанс и сказала:

– Очень приятно познакомиться, господин Чародей. Пожалуйста, входите.

Ей не хотелось держать такого гостя на пороге, даже если он пришёл незваным.

– О, благодарю, – Чародей склонил голову в знак признательности, – но я как раз хотел пригласить вас на прогулку. Сегодняшний вечер слишком хорош для того, провести его взаперти.

Царевна понюхала волнующий, весенний ветер и вдруг поняла, что он прав. Воздух пах ночью и далью, луны на ясном, звонком небе горели, как маяки… и ей вдруг очень захотелось наружу.

– В сад? – уточнила она. – Я с радостью спущусь.

– Нет… Несколько дальше. Но если вы захотите вернуться, только скажите, и я немедленно доставлю вас обратно.

Слова Чародея, а может, сам его голос, странно манили и заставляли сердце биться чаще. Её родная и любимая спальня вдруг показалась Царевне тесной, словно тюремная камера. Папа рассердится, если она уйдёт без спроса… но он не узнает, если она успеет вернуться до утра. Это будет её маленькая тайна, вот и всё.

– Обещаете? – спросила она.

– Слово мага.

Этого ей было достаточно.

– Тогда подождите минуту, – строго сказала Царевна и направилась к зеркалу. Хорошо, что она ещё не раздевалась – не придётся звать служанку, той знать вовсе незачем… Царевна оправила волосы, надела капор и тщательно завязала ленты под подбородком. Отражение взглянуло на неё голубыми глазами, блестящими от радостного волнения. Она никогда ещё не выходила из дома ночью…

– Я бы посоветовал вам захватить шаль, – заметил Чародей. – Там, наверху, может быть свежо.

Накинув на плечи тёплый риенштадский платок, Царевна вернулась к окну. Чародей галантно подал ей руку; приняв её, она села на подоконник, деловито оправила пышный подол и свесила ноги с другой стороны. Увидев, что она колеблется, Чародей мягко сказал:

– Ничего не бойтесь. Я вас держу.

Падать до земли было далеко, но взгляд этих светлых глаз был таким спокойным, что Царевна поверила.

Глубоко вдохнув, она ступила на пустоту – и осталась на ней стоять. Было немного страшно, но Чародей бережно и крепко держал её за руку, и почему-то Царевне показалось, что, пока он не отпустит её руки, всё будет хорошо.

Они стояли там, между небом и землёй, над садом, над спящим дворцом, под распростёртыми крыльями Огнептицы, и Чародей спросил:

– Вы готовы?

Замирая внутри, Царевна ответила:

– Да.

И звёзды сдвинулись со своих мест.

Глава вторая: Пустая клетка

Проснувшись, Лексий не сразу понял, что́ его разбудило.

Он подумал было на Базилевса, который орал где-то поблизости, как потерпевший (весну толстяк почуял, что ли?), но вдруг чётко осознал, что открыл глаза ровно за миг до того, как ночь прорезал первый кошачий вопль. И что нечто, вырвавшее его из мути сна, на самом деле было гораздо тревожнее. Словно запах дыма – или нет, запах газа, который ты забыл выключить с вечера, и теперь в любой момент может рвануть…

О том, чтобы повернуться на другой бок и заснуть обратно, не могло быть и речи. Необъяснимая паника выгнала его из постели, а потом и из комнаты. Наспех одеваясь и хлопая за собой дверью, Лексий сам толком не понимал, чего он намерен искать. Помощи? Но какой, если ничего не случилось? Объяснений? Кого-то, кто поднимет его на смех и будет прав? Да, кажется, ему сейчас было нужно именно это – чьё-нибудь отрезвляющее общество. Люди, которые посмотрят на него с недоумением и скажут: «тебе что, кошмар приснился?», и он поймёт, что просто сам что-то себе выдумал…

Друзей он нашёл, вот только легче не стало. Он застал их в гостиной, куда их, кажется, в любой непонятной ситуации влёк инстинкт; встрёпанные, не до конца проснувшиеся и решительно не понимающие, что горит и куда бежать, они, не сговариваясь, собрались здесь, и при взгляде на их лица Лексий вдруг очень отчётливо понял: ему не почудилось.

Тарни, бледный и встревоженный, высказал вслух то, что вертелось у каждого на языке:

– Ребята, вы ничего не слышали?

Ларс успокаивающе положил руку ему на плечо, но он и сам, если честно, выглядел немногим лучше. Да и Лексий, наверное, тоже, потому что Элиас вдруг очень внимательно посмотрел на него и, нахмурившись, посоветовал:

– Ты если падать собрался, лучше сразу сядь.

Лексий ответил бы ему что-нибудь любезное, но у него вдруг правда закружилась голова. Со всем миром в эту самую секунду творилось что-то неладное, настолько неладное, что от этого становилось физически дурно, сердце спешило и не получалось нормально дышать. Ох, прекрати, не хватало только обмороков на ровном месте!..

Он попытался взять себя в руки и рассуждать логически. За кого и за что он может так бояться? Его друзья стояли перед ним, вполне живые и здоровые; мысли скакнули к Ладе, к Раду – но ему хватило мгновения, чтобы понять: беда, которую он смутно, но так сильно чувствует, имеет мало общего с его личными привязанностями и частной судьбой.

Она гораздо больше.

Лексий зажмурился и потёр лоб ладонью.

– Что-то случилось, – беспомощно проговорил он. – Что-то… очень неправильное…

Невесть откуда взявшийся Базилевс, переставший вопить, вдруг испытал острую потребность в общении и теперь жался к людям, беспокойно путаясь под ногами. Боги, этот бесстрашный боевой котяра никогда так себя не вёл, его не под силу было напугать ни лаю собак, ни грозе, ни взрывам фейерверков на Айдун… Когда Тарни взял его на руки – и как только поднял? эта туша же весит центнер, – зверь заискивающе заурчал, тычась мордой ему под подбородок. Нет уж, чёрт побери, весь мир – ещё ладно, но внезапно сошедший с ума кот – это уже серьёзнее некуда…

– Так, – рассудительно заявил Ларс, – вот что: не мы одни в этом городе умеем слушать. Пока господин Стэйнфор нас не поднял, не вижу смысла бегать кругами, тем более что мы с вами даже не под присягой. Если в самом деле есть из-за чего бить тревогу, нам сообщат. Идите досыпать. Лексий, в самом деле, особенно ты…

Ага, конечно, так он и поступил. Дважды.

Лексий не знал, спали ли другие этой ночью, но он лично не нашёл в себе сил. Когда все снова разошлись восвояси, он, совершенно разобранный, попытался куда-то себя пристроить и в итоге оказался в библиотеке. Там хотя бы можно было подбросить дров в ещё не погасший камин (должно быть, кто-то из младших учеников засиделся допоздна, в этот зимний набор в школе стало ещё более людно), а общество книг успокаивало – будто молчаливая поддержка кого-то надёжного, стоящего у тебя за плечом, когда тебе нужно говорить перед публикой, которой ты боишься…

Он просидел в библиотеке до утра – и потому был первым, кто услышал новости, принесённые господином Стэйнфором на рассвете: её высочество Амалия пропала.

Как?! – Да вот так. Ушла вечером к себе в комнату, а какое-то время спустя служанка, удивлённая, что госпожа не зовёт помочь ей раздеться, нашла там только открытое окно и полное, прямо-таки вопиющее отсутствие всяческих царевен. Прислуга клялась и божилась, что через дверь дочка Клавдия свои покои не покидала. Дворцовая стража не заметила ничего необычного, охрана, выставленная на ночь в саду во внутреннем дворе – тоже. Само собой, на дворце лежала волшебная защита, Клавдий точно не был ни дураком, ни человеком, привыкшим полагаться на авось, но, очевидно, кто-то как-то её обошёл. Если кто-то вообще проникал извне, потому что чужого бы уж всяко заметили…

Как бы то ни было, девушка как в воду канула. Ни следа.

Домашние знали царевнин чудной и взбалмошный нрав; поначалу её исчезновение сочли игрой в прятки. После нескольких часов поисков по дому и саду тревогу забили уже по-настоящему. Всех, кто этой ночью случился рядом с покоями Амалии, сейчас допрашивали с особым пристрастием, но никто ничего не знал. Одна из поварих с дворцовой кухни утверждала, что рано легла, а поздно вечером, проснувшись на минутку, мельком взглянула в окно и увидела человека, парящего в небе, но даже она сама не была уверена, что это ей не приснилось…

На самом деле, это звучало не так уж и нелепо. Её высочество обитала на третьем этже; как ещё она могла пропасть, если не по воздуху? Не по верёвке же из простыней, как в книжках. С другой стороны, летать способны только маги, а присяга магов уж точно знает, что делать с похитителями царских детей… А что, если этот присяги не давал? По слухам, у королей Оттии тоже были свои придворные волшебники, верные не стране, а им лично. Правда, официально оттийские монархи ни в чём подобном не признавались. Если они и держали магов на службе, то их было меньше, чем в Сильване – большую волшебную армию в мешке всяко не утаишь. Ходили, конечно, слухи, будто в оттийской глуши до сих пор не перевелись непростые кузнецы из сказок, но это вообще совсем другая история…

Для Лексия как для частного лица ситуация с царевной была предельно ясна: свинтила. А что? Подержи его кто-нибудь двадцать лет под замком, он бы точно сбежал. На мысль наводило ещё и то, что девушка не звала на помощь и в комнате не было следов борьбы. Правда, собиралась она не больно-то вдумчиво – вместо денег и драгоценностей, которые пригодились бы беглянке в пути туда, куда она собралась, из дворца пропала только шляпка. Вот они, женщины!..

Впрочем, кроме него никто, кажется, в побег не верил. Самой популярной версией было похищение, и с разных сторон уже слышалось всякое про происки гадких оттийцев и даже про заговор, вдохновлённый Пантеем. Ага, как же, сверхдержаве за морем делать больше нечего, только красть у какой-то малюсенькой страны девчонку, которая даже трон не наследует…

К полудню весь Урсул был поставлен на уши: городская стража обшаривала публичные дома, подвалы и канавы, простой люд охал и судачил, волшебники прослушивали улицы. Студентам разрешили помочь, и Лексий тоже искал – просто затем, чтобы как-то заглушить так и не замолчавшее чувство того, что в мире что-то сломалось. В успех самой операции он не верил ни на грош: если царевну правда похитили, разве кто-то рискнул бы держать её в столице? Ещё утром все выезды из города были закрыты по царскому приказу, но за ночь можно было успеть уехать хоть десять раз…

Стоило ли удивляться, что к вечеру судорожные поиски так ни к чему и не привели. Стража получила приказ продолжать и ночью, а вот волшебники почувствовали необходимость остановиться, сесть и подумать, как им быть дальше. В библиотеке школы собрался небольшой консилиум из полдесятка человек. Учеников на его заседание никто не звал, но Лексию и троим его товарищам, которых считали уже почти полноценными магами, позволялось больше, чем прочим, и они под шумок устроились в уголке, чтобы послушать. Лексий, правда, почти сразу понял, что идея была неудачной – после бессонной ночи и целого дня на ногах нерадивый будущий волшебник присутствовал в комнате только телесно. Он честно пытался сосредоточиться, но чужие голоса казались невнятным шумом прибоя, который, как назло, убаюкивал ещё больше. И почему он просто не пошёл спать? Теперь молча встать и удалиться будет уже некрасиво…

Обсуждение среди старших потихоньку скатывалось к тому, что́, с кем и с помощью каких посторонних предметов сделает его величество Клавдий, если ему в самом скором времени не вернут его дочь. Говорили, венценосный отец, разве что огнём ещё не дышащий, грозит причастным и непричастным казнями и ссылками, но Лексия монарший гнев не пугал. Он-то здесь причём? Он, в конце концов, царевну не трогал…

Он вздохнул и невидящим взглядом уставился на большую карту Сильваны и Оттии, в прошлом году повешенную на видное место на стене. Эх, вот бы ему такую в самом начале, с ней запомнить, что где находится, было бы гораздо проще…

И тут всё вдруг встало на свои места.

Чувство ужасающей неправильности, навалившееся на него прошлой ночью и никак не желающее отпускать, вдруг обрело смысл, когда Лексий ухватил его за хвост. Это было отсутствие. Пустота на месте чего-то, к чему ты так привык, что перестал это замечать…

И Лексий нашёл это снова.

Независимо от него, без всяких усилий и без всякой заслуги с его стороны, до него вдруг дошел один непреложный факт. Эта несомненная истина просто всплыла в затуманенном усталостью сознании, как будто всегда была здесь – ещё задолго до сегодняшнего дня, когда она стала правдой…

– Она вон там, – сказал он вслух, пристально глядя на карту.

Сидящий рядом Ларс вопросительно вскинул брови. Волшебники, прерванные на полуслове, воззрились на него с раздражённым недоумением, но Лексий этого даже не заметил. Едва понимая, что делает, он встал со своего стула и подошёл к стене.

– Её высочество сейчас вот здесь, – сказал он отстранённо, прикладывая ладонь к совершенно определённому для него куску нарисованной Оттии. – Ну же! Неужели только я один это слышу?

В комнате разом стало очень тихо.

– В Соляной пустыне! – нахмурился господин Стэйнфор. – Невозможно, там ведь невозможно жить, не говоря уже о том, что дотуда не один день пути!..

– Не вижу, почему человек, умеющий летать, не придумал, как с этим справиться, – возразил его коллега по имени господин Эйн.

– Предлагаете пойти и предложить его величеству поверить в слепую догадку ученика? – фыркнул Стэйнфор.

– Стойте, – вдруг сказал Лексий, не отрывая взгляда от карты, – а почему я это слышу?

Момент ясности прошёл, и уверенность схлынула так же легко, как и накатила, но что-то во всём этом явно не складывалось.

Они должны были рассмеяться и напомнить ему, что нельзя расслышать одного маленького человека в огромной стране. Волшебники не умели охватывать такой масштаб. Вот только, споря о том, не ошибся ли Лексий местом, никто почему-то не усомнился в том, что это вообще возможно.

Он обернулся и увидел, как старшие волшебники виновато переглядываются, словно заговорщики, пойманные с поличным.

– Кажется, мы с вами сболтнули лишнего, – с кривоватой улыбкой заметил господин Эйн.

Кто-то третий, волшебник, которого Лексий не знал, вздохнул и сказал:

– Расскажите им, Стэйнфор. Я думаю, им можно. Эти двое на днях присягнут, а третий, если сумеет сложить два и два, всё равно догадается сам.

– К тому же Лейо за них ручался, – кивнул господин Эйн.

Господин Стэйнфор без всякой радости посмотрел на учеников. Он недолюбливал их четверых – словно вечно ждал неуважения, вызова, мятежа, открытого обвинения в том, что ему никогда не сравниться с Браном. Ему правда никогда было с ним не сравниться. Они все знали это слишком хорошо.

– Он с вами об этом не говорил? – устало уточнил он.

Лексий молча покачал головой.

Губы учителя изогнула тусклая полуулыбка.

– Удивительно: я наконец-то смогу объяснить вам что-то, чего не объяснял Бран, – пробормотал он, и, вздохнув, потёр переносицу. – Ладно. Слушайте. Её высочество Амалия ничем не больна. Причина, по которой её всё это время скрывали от людей-… Всё несколько сложнее. Такого раньше никогда не случалось, по крайней мере, нам о таком не известно… Когда она появилась на свет, вместе с ней родилась какая-то сильная магия. Некое мощнейшее заклинание, которое в неё встроено… вживлено… словом, от неё неотделимо. Его-то вы и слышите. Не спрашивайте меня, как это возможно, никто из наших предшественников не имел дела ни с чем подобным. Суть в том, что у этой девушки гигантские запасы магии, пусть пока и спящей… Но мы боимся, что рано или поздно она проснётся.

– Подождите, – уточнил Ларс. – Вы хотите сказать, что её высочество может колдовать лучше, чем обычный человек?

Господин Стэйнфор покачал головой.

– Не лучше, чем я или вы. Даже, скорей всего, хуже – вы ведь учились, а она нет. Были разговоры о том, что, может быть, стоило бы преподать ей хотя бы основы осознанного колдовства, но его величество опасается, что это может спровоцировать вспышку…

– Да как же ты не понимаешь?! – вдруг вмешался Элиас. – Она сама – как будто заклинание, ведь так? Произнесённое целиком, кроме последнего слова, которому не хватает самой малости, чтобы вступить в полную силу… И вы считаете, что это самое слово рано или поздно может произнестись само по себе. Ясно как день, что она не может собой управлять! Вы ведь это имели в виду?

Господин Стэйнфор посмотрел на него с чем-то вроде уважительного удивления.

– Именно. Да, пожалуй, очень хорошо сказано… Загвоздка ещё и в том, что никто так до сих пор и не сумел выяснить, что это за заклинание и что оно делает. Нет гарантий, что освободившаяся сила не причинит больших разрушений… Мы знаем только, что, когда и как она бы себя ни проявила, девушке этого не пережить. Эти чары точно не из тех, которые по плечу одному человеку.

Он вздохнул.

– Нам неизвестно, из-за чего может сработать эта магия и сработает ли она вообще. Амалия не то что ею не управляет – она о ней и не подозревает. Его величество принял решение ей не рассказывать. Именно поэтому он так её оберегает: мы боимся, что слишком сильные чувства могут стать той самой последней каплей. В конце концов, бережёного боги берегут…

Айду, что за бред.

Лексию потребовались титанические усилия, чтобы не позволить себе саркастически фыркнуть. О да! Лучший способ защитить дитятко от жизненных невзгод – вырастить его в теплице! Вот только никто почему-то не сообразил, что даже царь едва ли сможет продержать нежный росток за стеклом всю жизнь, и шок от столкновения с реальностью в итоге будет куда сильнее, чем у нормальных детей, выработавших к ней иммунитет…

Следующая мысль вдруг его отрезвила: девица с устрашающей силой, назначения которой никто не знает, сейчас находится в Оттии. В стране, которая даже особо не скрывает, что у неё на уме война…

Кажется, Ларс подумал о том же.

– Это заклинание нельзя спровоцировать нарочно? – спросил он.

– Едва ли, – Стэйнфор покачал головой. – Если и можно, то мы не знаем, как, а над… вопросом её высочества, между прочим, два десятка лет бились лучшие маги страны…

Лексий снова перевёл взгляд на карту. Могут ли оттийцы знать что-то, чего не знают они? Что, если они хотят использовать Амалию как оружие? А если нет, то на что она вообще им сдалась? И… им ли? То, что она в Оттии, не значит, что она в оттийских руках…

Область на карте, которую он нашёл бы с закрытыми глазами, приходилась на изрядный лоскут печально известной Соляной пустыни. Стэйнфор прав: в ней же совсем ничего нет, она для жизни не пригодна… Для жизни – ладно, а для того, чтобы кого-то спрятать? Интересно, сколько километров сплошной мёртвой пустоши попало под его ладонь? Даже если другие волшебники услышат то же самое и подтвердят посетившее его озарение, то сколько же кому-то придётся обшаривать эту пустыню – вручную? Потому что – он вдруг ясно это понял – точно расслышать то место, где находится Амалия, никому не удастся. То ли её собственная магия создаёт помехи, то ли похитителю, если он и вправду волшебник, хватило ума замести следы…

– Ладно, – решил господин Стэйнфор. – Ки-Рин, мы примем к сведению то, что вы нам сообщили. Но тогда будьте готовы отвечать на вопросы – если нас с вами вообще воспримут всерьёз, то, будьте уверены, вам их зададут множество.

Он снова вздохнул и беззлобно велел:

– А теперь знаете что? Убирайтесь, все четверо. Вам, по-хорошему, вообще не следовало тут находиться.

Лексий не обиделся. Он был страшно рад, что ему наконец можно пойти и лечь спать.

Уже закрывая за собой дверь, он успел уловить чей-то вопрос:

– Это о нём господин Лейо отзывался как о толковом слушателе?.. – и Лексий усмехнулся про себя и подумал: может быть, судьба наконец даёт ему шанс повлиять на сюжет, хоть и несколько позже, чем у Рада в книжках…

Глупая шутка, конечно. Нет, в самом деле, кто ему поверит?

Но, впрочем, это уже не его дело. Он сказал то, что знал – дальше пусть сами решают.

Глава третья: Забытый дом

Несколько лет назад, Царевна пожаловалась папе, что устала вечно смотреть в окно на одно и то же. Она просила его отвести ей другие комнаты, с видом на улицу, а не в сад, но он сказал, что ей скоро наскучит глядеть на площадь, где нет ничего интересного, и поступил иначе: скоро в столовой Царевны появились окна-картины.

С просторного морского пейзажа на неё веяло запахом соли; пушистые, как облачка, овечки на мирной холмистой пасторали выглядели совсем живыми, загадочный лес с противоположной стены так и манил отдохнуть на пахучем, прохладном мху… Но больше всего Царевну завораживало висящее во главе стола полотно Яна Мейера с видом на горы. Огромные, туманные, голубовато-серо-зелёные сквозь дымку расстояния, они блестели снежными вершинами, чистыми и далёкими; поросшие ржавым лишайником валуны на переднем плане были как зачарованные ворота, ведущие куда-то в неведомое и невыразимо манящее, на прозрачном небе чернели росчерки птиц…

За обедом Царевна всегда садилась так, чтобы видеть картину, хотя, если смотреть на неё слишком долго, от высоты нарисованных пиков могла закружиться голова. Иногда она мечтала о том, что когда-нибудь поедет в путешествие и увидит настоящие горы – взаправду, наяву. Но это было одно из тех мечтаний, которые хороши сами по себе. Их не обязательно исполнять, и Царевна и не думала, что оно исполнится…

До этого дня. Вернее, до этой ночи, принесшей с собой чудеса.

Они летели – совсем как во сне. Царевне было разом и жутко, и весело, как тогда, когда папа водил её на крышу дворца, и они вдруг оказались выше всего мира. Господин Чародей предоставил ей свой локоть, и она держала его под руку, крепко-крепко вцепившись обеими руками в его предплечье. Так было почти совсем не страшно, даже если смотреть вниз – сначала на Урсул, ночной, с высоты похожий на свой собственный план, который Царевна усердно изучала в детстве, только живой; потом – на начавшиеся за городом рощи, поля, едва белеющие в ночи просёлки… Встречный ветер трепал ей волосы, но не был сильным – странно, ведь земля там, внизу, неслась так быстро. Впрочем, чему удивляться, если на прогулке тебя сопровождает волшебник! Поэтому Царевна только плотнее запахивала на груди шаль, жмурилась, подставляя ветру лицо, и никак не могла поверить, что это происходит с ней. Именно с ней, не с героиней какой-нибудь новой книги, ещё пахнущей печатным станком…

Она не знала, сколько длилось их путешествие – время исчезло, как иногда бывает, если потеряться в собственных мыслях. Царевна читала о мореплавателях, которые умели определять час по лунам и звёздам, но сама она знала о лунах и звёздах только то, что они красивы. Несколько раз господин Чародей учтиво спрашивал, не замёрзла ли она, не устала ли, не наскучил ли ей их полёт – но разве он мог наскучить, если был так волшебен? Царевне было неведомо, далеко ли они забрались от дома, но сейчас это было неважно. И стало совсем уж неважно, когда она с замиранием трепещущего сердца разглядела на фоне синего бархата неба силуэты горных вершин…

Горы! Чародей привёл её в горы! Царевна поверила было, что грезит, задремав над пяльцами, но каменистая почва крошечной долины, куда они опустились, казалась слишком настоящей, чтобы быть сном. Ветра не было; в мягкой, полнозвучной тишине отдавался едва слышный отсюда шёпот далёкой реки. Успевшая отвыкнуть от тверди под ногами, Царевна покачнулась, и Чародей поддержал её под локоть.

– Вы, должно быть, совсем замёрзли, – сказал он. – Скорее пойдёмте внутрь.

Царевна подняла голову: прямо перед ними тёмной громадой стоял дом. Голубоватого света двух лун хватало на то, чтобы рассмотреть красивое, но давно не крашеное крыльцо с двумя колоннами, густой вечнозелёный плющ, почти сплошь обвивший фасад, закрыв пустые тёмные окна… Незнакомый, коренастый, тихий – этот дом не пугал, скорее, он выглядел… грустным.

– Какой одинокий дом, – с искренней жалостью сказала Царевна.

– Немудрено, – отозвался Чародей, – ведь он столько лет провёл в горах, где нет ни души. Давайте составим ему компанию.

У них не было фонаря, и он вёл её за руку, чтобы она не оступилась в темноте. Лунный полумрак скрадывал его красивое бледное лицо, но в какой-то момент Царевне показалось, будто губы Чародея беззвучно произносят какие-то неведомые ей слова. Она хотела было спросить его, но он уже ввёл её на крыльцо, и она увидела за приоткрытой двустворчатой дверью свет. Неужели он всё время там горел, а она не замечала?..

Прекрасный холл был отделан резными панелями, изображающими сцены охоты; яркий и тёплый свет настенных ламп казался особенно приятным после прохладной и тёмной горной ночи. Никто из слуг почему-то не вышел их встречать – только пара невесть откуда взявшихся кошек поспешила к заглядевшейся на стены гостье, чтобы потереться об её подол. Айду, какая же прелесть! Царевна тут же схватила одну из них на руки – рыже-белая красавица муркнула что-то вместо приветствия и вдруг без всяких церемоний лизнула её в щёку шершавым горячим язычком. В полном восторге Царевна прижала пушистый комок к груди и с горящими глазами повернулась к Чародею. Тот улыбался.

– Я рад, что вы так быстро нашли общий язык. Если они станут вам докучать, только скажите. Не желаете посмотреть дом?

Конечно же, Царевна желала. На первом этаже не было ничего особенно интересного – кухни, гардеробные, комнаты прислуги… На второй нужно было подниматься по крутой лестнице с зелёным, как трава, ковром. Вдоль неё на стене красовался ряд портретов. Мужчины и женщины с круглыми, розовыми лицами и широко расставленными глазами, все без исключения носили явное семейное сходство. Царевне почему-то сразу понравились их улыбки – не то что огненно-чёрные глаза, сжатые губы и кустистые брови на лицах прошлых Иллешей в их собственной галерее…

– Это, наверное, ваши предки? – вежливо осведомилась она.

Чародей вполголоса рассмеялся.

– Не исключено, – сказал он, – может быть, и мои.

И Царевна втайне восхитилась тем, каким его род, наверное, должен быть древним, если он даже не помнит всех своих предков…

Вслед за гостями по ступенькам взбирались три пушистых кошки. Ещё парочка встретила их в спальне, за галантно открытой Чародеем дверью.

Комната была обставлена совершенно прелестно. Кровать под нежно-голубым балдахином казалась пышным уютным облаком, золотистые узоры на обоях дивно гармонировали с её оттенком; не слишком большая, спальня почему-то казалась просторной – может, потому, что её удваивало зеркало над изящным туалетным столиком. Тёплый воздух пах чем-то неуловимым, но очень приятным.

– Здесь вы можете отдохнуть, если устали, – сказал Чародей. – До утра ещё есть время, и, в конце концов, мы никуда не торопимся…

– Но я совсем не хочу спать! – возразила Царевна, опуская на постель прикорнувшую у неё на плече кошку.

– Хорошо, – Чародей учтиво наклонил голову. – Тогда я могу приказать подать завтрак… – он улыбнулся. – Или ужин – как вам будет угодно его назвать.

Пока для них накрывали на стол, Чародей показал ей гостиную. Наверное, она должна была стать самым уютным местом на свете, если затопить этот огромный мраморный камин и с ногами забраться в большое, старое кресло с тёмно-красной обивкой… Кошки – чёрные, рыжие, пёстрые – следовали за ними по пятам, взбудораженные прибытием незнакомки, но Царевна была рада их компании. Из-за прикрытой двери в столовую тут же, за стеной, доносился приглушённый звон посуды. Чудно́ – слуг в этом доме слышно, но не видно…

Дело своё они, тем не менее, знали: стол был сервирован ничуть не хуже, чем у них во дворце. У Царевны потекли слюнки от запахов – она и сама не подозревала, как проголодалась, пока не увидела серебряное блюдо с горой румяных блинчиков и пушистые персики в тонконогой вазе. Скатерть и салфетки сияли белизной, на серебряных приборах не было ни пятнышка, а среди хрустальных бокалов в высоком прозрачном стакане стоял букет синей горечавки и нежно-лиловой горной лаванды. Неужели здесь уже распустились цветы?..

Чародей привычным движением отодвинул для неё стул, и Царевна села, оправив платье. Её спутник занял место рядом, во главе стола; на некоторые из оставшихся свободными стульев запрыгнули кошки. По этикету двое за столом должны были сидеть друг напротив друга, на разных его концах, но слуги, закончив с приготовлениями к завтраку, словно в воздухе растворились, и Чародей, похоже, был намерен ухаживать за ней сам. Ну и здорово, Царевна никогда не понимала этой глупой моды – сидеть так далеко друг от друга, что приходится кричать, будто в лесу…

Пока она уписывала блинчики с клубникой, мёдом и листочками мяты, Чародей откупорил тёмную зеленоватую бутылку.

– Вино! – обрадовалась Царевна. – А можно мне попробовать? Папа мне никогда не разрешал…

– Я ему не скажу, – улыбнулся Чародей и взялся за её бокал. Царевна зачарованно смотрела, как золотисто-прозрачная струя, хлынувшая в хрусталь, загибается в нём гребнем крошечной морской волны. Она осторожно пригубила – у вина был кисловато-сладкий вкус разом цветов и рождённого из них мёда. Царевна осушила бокал до дна – и сама рассмеялась над тем, что, наверное, ведёт себя как девочка. Взрослые ведь пьют вино совсем иначе – задумчиво рассматривают его на свет, качают в бокале и рассуждают о каких-то непонятных тонкостях букета…

Чародей, кажется, совсем не ел – лишь иногда щипал свесившуюся из фруктовой вазы кисть винограда да второй раз наполнил свой бокал.

– Скоро рассветёт, – заметил он. – Если вы любите дикую красоту девственной природы, мы можем пойти посмотреть окрестности.

И правда, ночь за прозрачной балконной дверью уже снимала со спрятанного до поры до времени мира своё покрывало. Отсюда, со второго этажа, открывался чудесный вид на приютившую дом маленькую долину, группу суровых торжественных елей в её глубине и две голубеющие вдали вершины, похожие на кошачьи ушки. Небо между ними бледнело от волнения перед близким рассветом. Если бы Мейер сейчас был здесь, какую картину он написал бы!..

Царевна ещё никогда в жизни не гуляла в горах. Воздух был таким чистым, что им дышалось непривычно легко. Стоя на крыльце, она запрокинула голову, разглядывая обступившие долину каменные стены, и вслух спросила:

– Но где же снег? Почему у них наверху нет снега?

– Недостаточно высоки, – пояснил Чародей. – Если хотите заснеженных вершин, как-нибудь попросите его величество отвезти вас в Канкару – Канкарский хребет раза в два выше, чем наши… скромные холмы, – он усмехнулся. – Здесь тоже есть ледники, но они прячутся в ущельях, их не видно. Хотите, отведу вас к озеру? Но только если вы не боитесь высоты.

Как она могла бояться – после их полёта, когда звёзды были совсем близко? Царевна доверилась Чародею и позволила провести себя известной ему дорогой. Когда они поравнялись с елями, с их разлапистых ветвей с граем поднялась стая потревоженных воронов. Застигнутая врасплох, Царевна вздрогнула от их хриплых криков, и заметивший это Чародей мягко проговорил:

– Простите наши горы за такую музыку. Я знаю, вороны – не самые сладкоголосые птицы, но ничего не поделаешь, здесь и их дом тоже.

– Ничего, – сказала Царевна. – Они мне нравятся. Во всех легендах они всегда такие мудрые! Вы знаете сказку про короля-ворона?

– Может быть, знал когда-то в детстве… – улыбнулся Чародей и пожал плечами.

Он недаром предупреждал о высоте: часть пути, который им предстояло преодолеть, шла по тропе, льнущей к высокой скале – словно в ужасе от открывающейся по правую руку пропасти. Тропинка была достаточно широкой, чтобы шагать, не боясь сорваться, но Царевна всё равно не решилась приблизиться к краю, хотя любопытство и подзадоривало её взглянуть вниз, туда, где мерно рокотал горный поток.

– Сюда, наверное, ужасно сложно забраться, – предположила она.

Чародей спокойно кивнул:

– Да, сложновато, если не уметь летать.

– Но зачем тогда кто-то построил здесь дом? – этот вопрос занимал Царевну с тех самых пор, как они прибыли.

– Говорят, один очень богатый господин – и к тому же до неприличия ревностный рыболов – считал, что в этих местах ни с чем не сравнимый воздух и самая жирная на свете форель, – Чародей усмехнулся. – Вы ведь сами знаете, что может случиться, если у человека слишком много времени и некуда девать деньги… Да, этот господин регулярно сюда приезжал, но после его смерти семейство забросило это имение, потому что путь до него слишком долог и труден. Разные поколения наследников пытались его продать, но покупателя всё не было, так что мне он достался почти даром. Удачное приобретение, вы не находите?

Царевна была полностью согласна – ей очень-очень здесь нравилось. Реальность оказалась лучше любых картин. Утро зрело, лучи поднявшегося солнца приласкали серые камни, на которых, вцепившись корнями в трещины, тут и там росли корявые, но упорные сосны; звонкий и ясный день обещал быть прекрасным. Подумать только, а ведь она могла всю жизнь провести в своих покоях и никогда не увидеть всех этих чудес!..

Озеро, цель их пути, было круглым, как монета, и таким прозрачным, что Царевна могла разглядеть каждый камушек на дне. Подбежав к самому берегу, она сбросила туфельку (Царевна только теперь сообразила, что она без чулок – сняла их вчера вечером, а снова надеть, отправляясь гулять, позабыла; ну и ладно, всё равно под длинным платьем не видно!), подобрала подол и потрогала воду ногой – но тут же отдёрнула её: ледяная!

– Это озеро питают ледниковые реки, – объяснил Чародей, подавая Царевне руку, на которую та оперлась, пока, стоя на одной ноге, обувалась обратно. – Поэтому оно холодное даже в жару. И, между прочим, очень глубокое.

– Но как же так? – удивилась Царевна. – Дно же совсем близко!

Чародей вполголоса рассмеялся.

– Не стоит всегда верить глазам, – сказал он. – Вода такая прозрачная, что легко их обманывает. Горные озёра коварны – их настоящей глубины не узнать, пока в них не утонешь…

На обратном пути усталость наконец взяла своё, и бо́льшую часть дороги они прошли в молчании. Только когда впереди снова показался увитый плющом дом, на крыльце которого радушно намывала гостей толстенькая серая кошка, Царевна решилась высказать вслух то, что давно уже было у неё на сердце.

– Можно мне остаться здесь погостить? Хотя бы на несколько дней? – взмолилась она. Мысль о том, чтобы вернуться обратно во дворец, в эту секунду казалась просто невыносимой. Конечно же, потом она соскучится и захочет домой, но сейчас!..

Чародей наклонил голову, словно покоряясь её повелению.

– На столько дней, на сколько вы захотите.

– Ура! – Царевна радостно захлопала в ладоши, но её радость тут же притушил холодок тревоги. – Вот только папа будет беспокоиться… Я напишу ему письмо, хорошо? О том, где я и почему?

– О, – произнёс Чародей отстранённо, – конечно, если вы не боитесь, что он сразу же захочет забрать вас назад…

Царевна нахмурилась.

– Да, вы правы, а я и не подумала. Какая я глупая! Тогда я просто напишу ему, что у меня всё в порядке и что я сама потом к нему вернусь. Так ведь можно?

– Разумеется, можно, – Чародей помог ей подняться по ступеням крыльца. – Будьте уверены, ваше послание доставят адресату.

Она с благодарностью улыбнулась ему.

– Спасибо за вашу заботу. А теперь я пойду спать.

Чародей почтительно коснулся губами её руки.

– Добрых снов, – сказал он. – Я рад, что вы моя гостья.

Царевна отправилась в свою голубую спальню с каким-то странным счастливым теплом в груди. Она даже на минутку остановилась на лестнице, боясь ненароком его расплескать…

Закрыв за собой дверь своей комнаты и сняв капор, она вдруг задумалась: ведь ей не раздеться самой! Кошки, спящие одна на кровати, вторая – на пуфике у туалетного столика, были безумно милы, но в этом помочь не могли…

Одна из них проснулась, спрыгнула на пол и потянулась, выгнувшись дугой.

– Мне нужно позвонить, ведь правда? – спросила у неё Царевна, оглядываясь вокруг. Она обернулась, ища звонок – и вдруг почувствовала, как кто-то, неслышно подошедший сзади, ловко расстегнул ей платье. Не успела Царевна понять, что к чему, как лёгкие руки, мягкие, словно кошачьи лапки, принялись привычно расшнуровывать ей корсет…

Звук, сопровождающий это действо, напоминал разом песню, которую служанка, работая, бездумно напевает себе под нос, и мурлыканье кошки.

Никакое чудо сегодня не было слишком невероятным, но Царевне всё равно было сложно поверить в свою догадку. Она попыталась было повернуть голову, чтобы посмотреть, но благодушное мурлыкание предостерегающе смолкло, и Царевна поняла: это секрет. Она терпеливо дождалась, пока руки невидимой горничной закончат со шнуровкой, и выскользнула из платья. На кровати лежала ночная сорочка – как раз ей по размеру, пышную, лёгкую, почти до пола длиной. Надевая её, Царевна слышала сквозь шуршащую ткань, как кто-то поднимает её платье, брошенное на пол, и аккуратно вешает его в шкаф. Когда она наконец вынырнула из ворота, у закрытой дверцы гардероба, как ни в чём не бывало, сидела белая зеленоглазая кошка.

– Так вы здесь не просто так, а на работе! – вслух сказала Царевна. – А платят вам, наверное, сливками и рыбкой…

Кошка, конечно же, ничего не ответила – вместо этого она снова запрыгнула на кровать и, подумать только, улеглась там на одной из подушек! У себя дома Царевна ни за что не потерпела бы от прислуги такого нахальства, но, в конце концов, ни одна из прислуживавших ей дурёх и не была такой славной.

Как только Царевна забралась в ласковые объятия пухового одеяла, кто-то заботливо потушил в комнате лампу. Проваливаясь в тёплый и тёмный сон, она ещё успела почувствовать, как вторая кошка устраивается у неё в ногах. Интересно, какие ещё чудеса Чародей умеет?..

Дочь Клавдия Иллеша заговорила с ним о снежных шапках на горах, и слова о Канкаре, которая в два раза выше, вылетели у Чародея как-то сами собой. Забавно – значит, он когда-то изучал землеописание. Впрочем, он наблюдал за собой и понял, что, скорее всего, родился и рос в родовитом семействе, а там его, наверное, чему только не учили. Удивлял же он себя иногда фразами на чистейшем пантеи, невесть откуда приходящими на ум…

Чародею казалось, что этот день никогда не кончится. Царевна щебетала что-то, смеялась, неумело пила вино, с открытым хорошеньким ротиком заглядывалась на воронов и на камни, сверкала голой щиколоткой на берегу озера, а он прикладывал все душевные силы к одному – чтобы у него не дрожали руки. К тому, чтобы быть вежливым, предупредительным и спокойным, к тому, чтобы оставаться здесь и не отвечать невпопад – к тому, чтобы не сойти с ума от нетерпения. От осознания: то невозможное, что ты так долго искал, наконец найдено. Вот оно. Так близко – руку протяни…

Лишь на таком расстоянии он мог колдовать её силой. Длина вытянутой руки – вот и поди пойми теперь, достаточно этого или нет. Скоро ли ты сойдёшь с ума, если сможешь чародействовать только прикованным к ней – к этой говорящей кукле со скучно-прелестным лицом, к героине дурного сонета с шаблонными золотыми локонами, лазурными глазами и умишком глупого ребёнка… Снаружи фарфор, красивый и хрупкий, внутри – пустота.

Чародей пообещал себе: если у него когда-нибудь вдруг появится дочь, дарить ей кукол он не станет.

Но до чего же всё-таки смешно смотреть, какой пай-девочкой эта Амалия стала на воле! И это – избалованная царская дочка, которая – Чародей наблюдал за ней у неё дома, чтобы понять, как к ней подступиться – капризничала и кричала на служанок за малейший промах… Признайся, пичужка, тебе просто до смерти надоела клетка, построенная любящим отцом. Когда сходишь с ума от скуки, даже мелочи начинают злить до слёз…

Плевать. Он её нашёл. На всё плевать.

Волшебнику, не умеющему отличать правду от фантазий, может прийтись трудно; Чародей точно знал, что не грезит, но знать и верить – не одно и то же. Он её нашёл. Теперь он волен был делать то, чего не мог позволить себе ни один волшебник на свете – без оглядки тратить магию на что попало. На сладости, на платья, на цветы, для которых сейчас не время – да что уж там, пожелай царевна, Чародей готов был бы наколдовать ей единорога, хотя несчастное животное переломало бы на горных тропах все ноги. Всё, что угодно, лишь бы она была довольна…

Лишь бы не вспоминала, что её ждут дома.

Она была нужна ему – нужна живой, здоровой и лучше всего счастливой. Он ненавидел саму мысль о том, чтобы кого-то удерживать силой, и был намерен сделать всё, чтобы до этого не дошло. Вот только…

Про́пасть, про́пасть, про́пасть, когда он искал источник силы, которой так жаждал, мог ли он знать, что найдёт его в царской дочери! Насколько проще всё было бы, окажись он какой-нибудь судомойкой или престарелым лавочником, которых никто не хватится… Чародей, стоящий у окна, толком ничего за ним не видя, закусил губу. Девчонке нравится дом? Ну и славно, ведь заклинание, которое снова вернуло ветхой развалюхе её былой блеск, подпитывается от её же собственной персоны. Равно как и защитные чары, которые он первым же делом наложил и на куклу, и на себя. Ничего. От неё не убудет – Чародей не смог бы вот так навскидку сказать, что же такое он должен наколдовать, чтобы от неё убыло. Но о чём же он думал?..

Ах да. Дом.

Интересно, она начнёт брыкаться, когда им придётся его покинуть? «Когда», не «если» – Чародей с самого начала знал, что они не смогут остаться здесь надолго. Даже горы посреди ничего – плохое убежище, если речь об особе царских кровей… Которую к тому же прекрасно слышно. Про́пасть, почему жизнь так несправедлива? Он вынужден был искать её столько лет, а магам её папаши, скорее всего, понадобятся считанные декады. Пичуга была надёжно спрятана, пока не колдовала. Теперь, когда её сила творит чудеса, пусть даже такие глупые, её слышно хоть в Урсуле, хоть ещё дальше…

Единственное, что они могут с этим сделать сделать – оставить между собой и теми, кто станет её искать, как можно больше расстояния. И воды́ – да, воды, за водой их сложнее будет расслышать… Чародей в тысячный раз перебирал вдоль и поперёк обдуманные варианты: заморский Пантей? Оттийские колонии в Лидии? Сдавленный льдами холодный Бирг?.. Насколько далеко от дома царевна согласится забраться по доброй воле?..

Мудрее всего было бы попытаться как можно скорее сделать то, зачем он вообще всё это начал, и вернуть девчонку отцу. Просто так, не требуя ни выкупа, ни тем более руки и сердца, хотя какой-нибудь король-ворон из её сказки, чего доброго, так бы и поступил… Но он так и не нашёл нужное заклинание – не нашёл и пока не создал.

А ещё он ловил себя на том, что он не знает, сможет ли отказаться от того, что оказалось у него в руках.

Отпустить её. Получить то, чего он хочет, и отпустить. Это было бы честно: она вернётся домой, а он…

Останется без магии. Навсегда.

Чары, позволявшие Чародею забирать чужую силу себе, не работали на дочери Клавдия Иллеша. Без неё он был просто человеком. Волшебником, который умрёт, если произнесёт одно-единственное заклинание. От этой мысли его пробирала дрожь. К магии привыкаешь.

Он не хотел быть никем.

Чародей заставил себя сдержать рвущийся наружу вздох и устало провёл рукой по глазам. Девчонка, наверное, проспит до вечера. Кто бы знал, как ему хотелось прямо сейчас спуститься в винный погреб и запереться там до тех самых пор, пока она не проснётся.

Глупая кукла.

Отсюда, из гостиной, было слышно, как в столовой убирают со стола. Он даже не ожидал, что из кошек получатся такие толковые слуги. Последний хозяин этого дома, должно быть, привёз парочку, чтобы они боролись с мышиным племенем в кладовых; эти-то прародители, предоставленные сами себе, и положили начало разросшемуся на свободе семейству… В последние несколько десятилетий кошки были здесь единственными жильцами. Они успели одичать, но капелька волшебства, простите за невольный каламбур, творит чудеса…

Он мог бы привезти сюда пару девиц из какой-нибудь ближайшей деревни. Возможно, это было бы проще, но на кошек точно можно положиться в одном, самом главном – они не станут болтать. Единственное – на них теперь нельзя было смотреть, пока они делали человеческие вещи. Просто потому, что можно было невесть что увидеть: в полноценных людей он их не превращал, кошками они в такие моменты тоже не были, а чем были – да про́пасть их разберёт. Боги с ним, не то чтобы Чародей горел желанием подглядывать за пушистыми дворецкими и камеристками. Его и так каждый раз передёргивало, когда он представлял себе, как на кухне, за готовкой, они по старой кошачьей привычке украдкой жуют обрезки сырого мяса…

День был чист и звонок; над верхушками елей там, поодаль, тёмной стаей носились вороны. Чародей мог бы навсегда прогнать их, но не стал: когда мимо их гнёзд проходил чужой, они поднимали такой грай, что пробраться к дому незамеченным той дорогой было невозможно.

Не то чтобы сюда не было других путей.

Знать бы, сколько времени у них в запасе…

Чёрная кошка с белой манишкой вопросительно мурлыкнула и, ласкаясь, потёрлась об его штанину. Первым порывом Чародея было грубо оттолкнуть её ногой, но он вовремя осадил себя. Будь с прислугой спокоен и вежлив – терять самообладание значит выставлять себя самого в невыгодном свете. Надо же, наверное, эту истину вдалбливали ему в голову с изрядным упорством, раз уж он запомнил…

Он всё-таки вздохнул и наклонился погладить новую горничную её высочества Амалии Сильванской.

– Будь добра, сообщи мне, когда она проснётся, – попросил он.

Кошка не ответила: посуду мыть она умела, а разговаривать – нет. Идеальная прислуга. Такую не стыдно нанять в приличный дом.

Глава четвёртая: Горечь и соль

Уже на следующий день Лексий успел пожалеть, что вообще рот открыл.

Наутро, выспавшись, он первым делом решил, что вёл себя как дурак. Нет, это ж надо – придумать, будто ты услышал что-то за чёртову тысячу километров отсюда!.. Каково же было его удивление, когда его слова начали подтверждаться: его более опытным старшим коллегам, ничего не знающим о вчерашних беседах, дали карты, и после вдумчивого прослушивания они независимо друг от друга указали примерно на одно и то же место.

Господин Стэйнфор сухо посоветовал ученику не спешить начинать считать себя самым умным. Замутнённое сознание, объяснил он, само по себе бывает более восприимчивым, чем здоровое и ясное. Другое дело, что сосредотачиваться и отделять нужное от ненужного у него получается куда хуже, так что в подпитии, в полусне или в бреду иногда чего только не услышишь…

Да ладно, Лексий и сам не был склонен преувеличивать свои заслуги. Он бы не расстроился, если бы Клавдию вовсе не раскрывали имя изначального автора версии о том, где сейчас его чадо. Но его величеству, конечно же, сообщили, и – разумеется! – тот немедленно повелел, чтобы следопыт-самоучка непременно вошёл в поисковый отряд. Только этого Лексию и не хватало – за считанные декады до свадьбы!..

Ладно, предположим, он так и так должен был принести присягу уже в конце этой весны, вместе с Элиасом и Ларсом, делающими это в свой законный срок. Бран боялся зря, никто его не заставлял – Лексий просил об этом сам, потому что не видел смысла оставаться в школе без этих двоих, и ему не терпелось наконец получить свободу продолжать свои поиски. Он осмелился обратиться к господину Стэйнфору с просьбой; его экзаменовали и нашли готовым.

Никто из магов Урсула, похоже, слишком этому не удивился: от парней, с которыми Бран занимался лично, готовы были ждать всяких чудес. Настоящим сюрпризом стал Тарни: он тоже пожелал пройти проверку – и выдержал её. Нет, он, конечно, работал как проклятый и сидел над книжками в часы, когда остальные махали шпагами во дворе, но всё равно не каждый день видишь, как «бракованный жеребёнок» из глухой деревни кончает школу волшебства в два раза быстрее, чем прочие…

Нет, Лексий не боялся, что не справится с задачей: он без ложной скромности сознавал, что звёзд с неба не хватает, но всё-таки ничем не хуже других выпускников. Но как, скажите на милость, он должен был сообщить об этом Ладе?

Поиски могли затянуться, дату, которой они ждали всеми силами сердца, возможно, пришлось бы перенести неизвестно на сколько, а одна только мысль об отсрочке была заранее мучительна для них обоих. Лада – та уже сейчас не находила себе места от предвкушения: сияющая, как китайский фонарик, ездила к портнихе на примерки свадебного платья и по-детски ревностно следила, чтобы жених не увидел его раньше срока… Будь это чья-нибудь чужая невеста, Лексий, наверное, втайне покрутил бы пальцем у виска, глядя, как эта смешная девушка ссорится с матерью по поводу каких-нибудь оборок или кружев, тайком плачет из-за того, что подол ей сделали на два пальца длиннее, чем она хотела, или объезжает все магазины в городе в поисках идеальных перчаток. Но Лада была Ладой. Она была его, и если бы выяснилось, что эти перчатки охраняет злой дракон, Лексий без колебаний отправился бы точить свой меч…

В последний раз, когда Лексий был приглашён в их дом к обеду, Лада, как раз вернувшаяся с очередной примерки, с порога бросилась ему на шею, разом смеясь и едва не плача, выдохнула:

– Чудо!.. Лексий, это чудо! Тебе точно понравится!..

На что он честно ответил:

– Ты была бы лучше всех на свете, даже если бы вышла ко мне в мешке из-под картошки.

Она со смехом спрятала лицо у него на груди, и Лексий, который всю жизнь посмеивался над героями дамских романов, то и дело с наслаждением «вдыхающими запах Её волос», обнял невесту, уткнувшись носом ей в макушку, и мысленно попросил у них прощения.

И вот теперь старый сильванский медведь хотел, чтобы Лексий бросил всё и помчался спасать его глупую дочь. Блеск!

Рассказывая Ладе о непредвиденных обстоятельствах, Лексий клятвенно обещал ей вернуться совсем скоро, к тому же не меньше чем национальным героем и почётным спасителем дам в беде. В тот момент он пообещал бы ей хоть перо Огнептицы, лишь бы не видеть, как она кусает губы, пытаясь улыбаться сквозь закипающие у неё на глазах слёзы. Боги, приятель, каким вообще надо быть злодеем, чтобы своими руками разбить девушке, которую любишь, мечты об идеальной свадьбе?..

Но куда было деться? Нынешние настроения Клавдия ясно давали понять, что торг сейчас неуместен. Лексию и всей Сильване оставалось только радоваться, что их монарх способен сдерживать себя и думать в перспективе: другой на его месте давно объявил бы Оттии войну – хотя бы за одно волокитство её дипломатической службы. Немедленно начатые переговоры о том, чтобы отряду сильван разрешили искать Амалию в чужой стране, безбожно затянулись, и даже мгновенное магическое сообщение – такие дела не делаются по обычной почте – не могло их ускорить. Лексий подозревал, что Регина нарочно тормозит процесс, предельно уточняя условия и цепляясь к мелочам – просто чтобы позлить брата по королевской крови. «А откуда вы знаете, что её высочество Амалия находится в оттийских землях? А не намекаете ли вы часом, что мы её похитили? А вдруг это предлог для того, чтобы заслать к нам шпионов?» – и так далее, и так далее, и так далее. Клавдий скрипел зубами так громко, что наверняка было слышно в Рутье, если только не в Гелльсе, но, слава разным несовершеннолетним богам, держал себя в руках – потому, что здраво оценивал свои силы. Сильвана уж точно не была самоубийцей. Приходилось терпеть.

Казалось бы, что может быть проще – попросить у соседа позволения заглянуть к нему в гости для поиска похищенной царской дочери. Ага, щаз – на то, чтобы выторговать у Регины её высочайшее разрешение, потребовалось без малого три декады. Три декады! Ну вот как Рада угораздило влюбиться в столь бессердечную особу? За это время царевну могли убить столько раз, склолько захотели; оставалось только надеяться, что у похитителей были на неё другие планы…

Среди прочих условий королевы был пункт о том, что сильване имели право находиться на территории её державы исключительно в сопровождении отряда бравых оттийских воинов, призванных проследить, чтобы никто не воровал столовое серебро и государственные тайны. Было тому причиной его умение слушать или что-то другое, но Лексий почему-то почти не удивился, когда узнал, что командиром отряда назначен некий Радмил Юрье. Ну слава Айду, хоть что-то хорошее…

Вот Элиас оказался более непредсказуемым, чем оттийцы: едва услышав имя Рада, он заявил, что намерен вызваться в спасательную экспедицию добровольцем.

– Что это тебе вдруг в голову пришло? – удивился Лексий.

– Не нравится мне этот парень, – хмуро хмыкнул второй ки-Рин. – И с чего ты вообще вздумал ему доверять? Ты, между прочим, так и не рассказал. Кто он тебе?

Лексий неопределённо повёл плечами.

– Друг детства, – сказал он без всякой охоты вдаваться в подробности – и понял, что́ ляпнул, только после того, как Элиас вскинул брови и заметил:

– Интересное у тебя, оказывается, детство.

Лексий чертыхнулся про себя и прикусил язык, но, к счастью, Элиас был не в настроении цепляться к словам.

– Я бы никогда не стал дружить с оттийцем, – припечатал он. – Знаешь, почему? Потому что им нужен Гелльс. Если они наконец затеют войну, то только ради него. Да вся эта заросшая репейником страна не стоит столько, сколько один мой город! Ты думаешь, Регине нужны паршивые пахотные земли и кусок Канкары? Да ей плевать. Всё, чего она хочет – это незамерзающий порт, чтобы удобно торговать с её драгоценным Пантеем, а не добираться до него третьей дорогой.

Он зло взд      ёрнул подбородок и отвернулся.

– Если бы её чаячье величество намеревалось просто подёргать старика Клавдия за бороду, то я сам показал бы ей в сторону столицы и пожелал счастливого пути, но, пропасть побери, никто не смеет покушаться на Гелльс! Так что, милый братец, я отправлюсь с тобой и присмотрю, чтобы ты ненароком не сболтнул «другу детства» чего-нибудь лишнего.

Такого поворота Лексий, если честно, как-то не предвидел.

– Ты что, считаешь меня предателем? – уточнил он, даже позабыв оскорбиться.

– От Ринов можно ожидать чего угодно. Не принимай на свой счёт.

Лексию оставалось только пожать плечами и попытаться радоваться в пути знакомому лицу.

В конце концов международный компромисс был достигнут, состав экспедиции утверждён, и Лексию предстояло вот уже в третий раз за последние два года выдвинуться из Урсула навстречу неведомым приключениям. Прощаясь с ним, Лада храбро держалась молодцом, обнимала его и уверяла, что она им гордится. Лексий надеялся, что хотя бы часть её слов была искренней – это помогало приглушить жгучее чувство вины и бессильной злости. Чего Клавдию стоило получше следить за дочкой?! Он пытался вызвать в себе сочувствие к пропавшей Амалии, но выяснил, что сложно по-настоящему тревожиться о судьбе человека, которого ты никогда не видел. Нет, девушка попала в беду, и Лексий безусловно соглашался, что нужно приложить все усилия, чтобы её спасти – вот только, хоть убей, не мог взять в толк, почему этим приходится заниматься именно ему. У Клавдия что, нет других вариантов? Например, кого-то, кто присягнул стране и короне не на прошлой декаде?

Было сложно поверить, что это правда случилось: они принесли присягу. Она была назначена на последний день весны, но планы изменились, и начальству пришлось поторопить события. Лексию смутно представлялось что-то, исполненное патриотического пафоса, но жизнь в очередной раз обманула его ожидания: присяга оказалась формальностью, простой и совсем не торжественной. Выпускные экзамены они все уже сдали раньше: комиссия из нескольких авторитетных магов беседовала с кандидатами и решала, достаточно ли он знает и готов ли ко взрослой жизни. Лексий шёл вторым, после Ларса – и потом, покинув комнату, не мог вспомнить, о чём его спрашивали. С утра перед процедурой они четверо, должно быть забавно смотрелись со стороны: Ларс являл завидный пример безмятежного умиротворения, поддельный ки-Рин не вполне понимал, где он и что происходит; настоящий всем своим видом выражал насмешливое «Айду, они что, серьёзно думают, что могут ещё хоть чему-то меня научить?», а Тарни трясся, как первокурсник перед зачётом. Немудрено – но он сам захотел попробовать, и Лексий, не кривя душой, за это им восхищался…

В день присяги им больше не нужно было ничего доказывать. Ребята предстали перед своими прежними экзаменаторами, но в тот день ролью старших было проследить, чтобы новоиспечённые маги прочитал текст присяги правильно, чётко и целиком. Сжульничать не было шансов – не то чтобы Лексий планировал попытаться. С замирающим сердцем ожидая своей очереди в коридоре, он заставил себя глубоко вдохнуть и сказал себе: будет то, что будет. Если окажется, что присяга не действует на землян – хорошо. Если вдруг умрёшь раньше времени – ну, что уж там, после этого у тебя точно не будет ни проблем, ни претензий… Ты решил? – ну вот и всё. Теперь будь добр исполнять.

В тот день они, все четверо, наконец стали настоящими волшебниками. Если честно, праздновать как-то не тянуло. Не из-за печальных перспектив будущего, на которые они подписались по доброй воле – скорее, из-за того, что в случившееся пока не верилось: мы столько готовились, и вот наконец свершилось… Было так странно больше не думать о себе как об ученике. Знать, что отныне тебе самому придётся принимать решения. Осознав это в первый раз, Лексий ощутил мутную волну тоски по Брану. Тот точно нашёл бы слова, от которых его непутёвому студенту стало бы не так страшно… Вот господин Стэйнфор на напутственные речи что-то поскупился. Наверняка он был тайно рад избавиться от своих непокорных подопечных. Что ж, взаимно!

Как бы то ни было, на исходе весны Лексий ки-Рин, отныне штатный сильванский волшебник, в компании нескольких коллег отправился покорять бескрайние оттийские просторы.

Назначенные Региной сопровождающие, как и было условлено, встретили их на са́мой границе. Магов среди них Лексий не расслышал – отряд состоял из обычных воинов, вооружённых тяжёлыми мечами и не менее тяжёлыми взглядами. Открытой враждебности они не выказывали, но весь их вид давал понять, что тёплого приёма чужеземцам ждать нечего. Попытки знакомиться, заводить беседы и в целом снижать градус напряжения разбивались об их недоверчивую неприязнь, как о скалы. Да уж, поездка обещала быть весёленькой…

Единственным лучом света во всём этом унынии был Рад, но даже с ним Лексий вынужден был играть роль: тот разговор с Элиасом напомнил ему, какими глазами посторонний может увидеть их дружбу. Это было уже ну совсем не смешно: в кои-то веки ехать с Радом конь о конь и не сметь перекинуться словом из страха, что кто-нибудь подслушает вас и поймёт не так…

Элиас, конечно, за ними не шпионил. Если на то пошло, Лексий с самого начала не испугался его угрозы – он давно понял, что для таких низостей его сводный братец уж точно недостаточно Рин. И всё-таки в присутствии других Лексий старался держаться от Рада на расстоянии – просто на всякий случай. Тот понимал и принимал правила игры: кивал как получужому, если что-то говорил – то коротко и по делу… Им удавалось побеседвать разве что на ночных привалах, когда остальные засыпали, а Раду была очередь оставаться в дозоре. То есть, конечно, не каждую ночь…

В Оттии было куда больше места, чем она могла заселить: чем ближе к их цели, тем меньше на пути попадалось жилья, а потом оно кончилось вовсе. После всех выматывающих из сильван душу переговоров Регина, как ни в чём не бывало, любезно предложила экипировать экспедицию, и у Рада и его людей был небольшой обоз с провизией и прочим необходимым. Они основательно подготовились и поступили мудро: по слухам, в Соляной пустыне не было ни воды, ни травы, ни зверей – вообще ничего живого, кроме сбившихся с пути птиц, которые не задерживаются надолго…

Через несколько дней дороги через оттийское безлюдье Лексий заметил, что по низкой колючей траве вьётся белая позёмка. Увидев её, Рад нахмурился:

– Соль!..

И действительно – это была чистая, крупная соль, Лексий сам убедился в этом, когда спешился. На первых порах лошади лизали её на отдыхе, потом, должно быть, приелось – то, чего так много, перестаёт радовать. Чем дальше они забирались, тем больше становилось соли: она хрустела под лошадиными копытами, сверкала в траве, как иней, потом – собиралась в небольшие сугробы… Чем дальше, тем больше попадалось засохших деревьев и меньше становилось травы: мало что могло рости на просоленной почве. Как ни странно, дольше всех их попутчиками оставались невысокие, скромные белые цветы – нежные чашечки на тонких чёрных стебельках. Они пробивались сквозь соляной слой, будто сквозь снег, кивали ветру и, кажется, чувствовали себя как дома…

– Так странно! – вслух сказал Лексий. – И как они здесь выживают?

Элиас, случившийся рядом, как-то странно на него покосился.

– Это же морянки, – указал он, как будто это был самый очевидный факт на свете. – Названы так потому, что могут расти хоть на морском песке – соль их вообще не смущает. Куда более стойкие, чем любые другие цветы… Таких в Гелльсе и окрестностях пруд пруди. Странно, что ты не знаешь.

Лексий отвёл глаза, делая вид, что распутывает зацепившийся за что-то повод, и пожал плечами.

– Наверное, просто не обращал внимания.

Элиас посмотрел на него долгим, очень внимательным взглядом, но не сказал больше ничего.

Соль, подползавшая всё ближе, заставляла нервничать даже оттийцев, а сильване (из них шестерых Лексий как следует знал только себя и Элси, остальные были куда старше и не больно-то до них снисходили) и вовсе тайком шептались о том, что подданные недружественного государства заведут их куда-нибудь в глушь и там бросят. Лексий на это только плечами пожимал: он-то знал, что, пока оттийским отрядом командует Рад, им не сделают ничего дурного. Если чего и стоило бояться – то, пожалуй, разве только того, что они заблудятся все вместе, но с их умением слушать это им вряд ли грозило, и, в конце концов, у них был проводник. Седеющий коренастый дядька из последней деревни, попавшейся им на пути, он авторитетно утверждал, что бывал в этой пустыне уже раз сто – что ж, очень хотелось бы в это верить.

На одном из привалов проводник придумал развлечь их легендой о происхождении места, куда они направлялись – как многие уже подозревали, себе на беду. История была немногим лучше той, про железного генриха. Говорили, что всё это началось давным-давно, столетия назад, когда соль, которую долго и трудно выпаривали из морской воды, порой бывала дороже золота. Уже тогда на свете, конечно, водились люди, жаждущие богатства, но не выносящие работы; один из таких и придумал, как грести деньги лопатой, не потея. Такое, как известно, бывает только в сказках, и без магии, конечно, не обошлось. Тот человек отправился к кузнецу – одному из тех, кто мог выковать хоть замок на абмар, хоть обручи на сердце…

Кузнецы. В Сильване их давно уже не осталось, потому что первый же коронованный Иллеш, призвав верных ему магов, устроил в своей новенькой державе жестокую чистку – и, наверное, был прав. Для кузнецов, появившихся ещё до того, как магия стала искусством и наукой, она была и осталась ремеслом. По слухам, они не подчинялись власти королей – только воле заказчика, который платил, и какой-то своей, никому другому не ведомой воле. Никто не знал их чар – мастера из сказок тщательно выбирали учеников, а подмастерья не болтали. На самом деле, никто доподлинно не знал даже, существовали ли они до сих пор – в большой и лесистой Оттии хватало места, чтобы спрятаться. Многие верили, что они до сих пор по одному живут в дальних деревнях, где никому не придёт в голову искать. Не высовываются, не замышляют против королей, просто живут и куют для местных плуги, подковы и дверные петли…

Но не только.

Те, кто знал пр кузнецов хоть что-то, объясняли, что этим людям нет дела до ушедших из мира богов – что кузнецы верят только в Надзирателей, которые остались… и стремятся быть на них похожими. Не судить, не делить мир на хорошее и плохое – просто равнодушно смотреть. Поэтому они берутся за любой заказ, нимало не интересуясь, как его используют и какие последствия это может повлечь. Вся ответственность лежит на плечах заказчика – лишь бы он готов был платить…

Глава пятая: Сумрак

В доме в горах не было календарей, но Царевна не испытывала в них нужды. Ей было очень хорошо в гостях у Чародея, а счастливым, как когда-то сказал поэт, ход часов неведом. Вечнозелёный плющ, затянувший окна первого этажа, не сбрасывал листьев, ёлки, обиталище воронов, тоже были одинаковы круглый год… Наверное, Царевна очнулась бы только тогда, когда снова выпал снег, а до этого знать не знала бы, одна декада прошла или десять. Какая разница? Она написала папе, он пока за ней не присылал – значит, торопиться было некуда.

Дни были похожи один на другой – совсем как дома. Царевна быстро привыкла к их простым и приятным радостям. Она и раньше любила допоздна валяться в постели, но теперь выяснила, что из плена пухового одеяла вообще никак не выбраться раньше полудня, если у тебя под боком мурлычут тёплые клубочки. Кошки приходили спать у неё в ногах, на подушке, а иногда и на груди. Порой она вспоминала, что это всё-таки слуги, и пыталась стать с ними построже, но спящие мордашки и розовые подушечки лапок обезоруживали. Ну вот что ты будешь с ними делать!

После вкусного завтрака она любила почитать. В гостиной было два книжных шкафа; правда, почти все книги там были про рыбалку или охоту, но Царевну это вполне устраивало. Это ведь так интересно! Она, например, никогда не подумала бы, что радужную форель ловят на мышей. А ещё она нашла в ящике стола в своей комнате чей-то дневник. Пожелтевшие траницы стали хрупкими от старости, а чернила выцвели, но разобрать слова было ещё можно. Хозяйка дневника жаловалась на своего мужа Хэмиша, который каждое лето бессердечно волок её в эту ужасную глушь прочь от приличного общества – правда, почему-то иногда называла его Генрихом. Странная какая-то. Неужели ей здесь не нравилось?

Если чтение надоедало, всегда можно было посмотреть в окно. Царевна часами наблюдала за птицами: вороны строили в елях гнёзда, выводили там птенцов, и всё это было ужасно интересно. На улице уже стало совсем тепло, и, чтобы ей было удобнее, Чародей распорядился вынести на балкон одно из кресел. Ясным вечером можно было завернуться в плед и смотреть на звёзды…

Иногда Чародей просил разрешения к ней присоединиться. Ещё бы она не разрешала! Царевна сама не заметила, с каких пор каждая минутка с ним стала для неё драгоценной. Ей нравилось гулять с ним по горным тропинкам – они были такими узкими, что двоим волей-неволей приходилось идти близко-близко друг к другу. Крутые подъёмы и шаткие камни дарили Царевне предлог коснуться его руки, протянутой ей в помощь, и когда он бережно сжимал её пальцы, её бросало то в жар, то в холод…

За обедом, сидя за столом, Чародей мог вдруг задуматься о чём-то своём, словно вовсе забыв о гостье. Поступи так кто угодно другой, Царевна запустила бы в него тарелкой. Но это был Чародей, и она умолкала на полуслове и просто любовалась им – его точёным профилем, светлыми глазами, изящным разворотом плеч…

Они каждый день обедали вместе. Вот завтракал Чародей один, когда она ещё спала. Однажды Царевна спросила, чем он занимается по утрам, и он ответил, что ему нужно закончить некую работу. Любая работа интересовала Царевну крайне мало, и поначалу она не придавала ей особого значения – до тех пор, пока загадочные труды Чародея не стали отнимать его у неё по вечерам.

Нет уж! Она и так была по горло сыта неведомыми и совершенно безразличными ей папиными «делами», из-за которых она в последние годы видела его добро если раз в декаду! Нет, папа был не виноват, он же не нарочно родился царём, но, в самом деле, Чародей ведь не мог не понимать, что поступает невежливо, бросая её одну! Она и так всю жизнь была одна –только вот, странное дело, до Чародея одиночество почему-то не было ей в тягость…

Несколько дней Царевна мужественно сносила обиду, давая ему возможность исправиться, но любому терпению приходит конец. Очередным одиноким вечером она не выдержала и пошла стучаться к Чародею в дверь.

Его комната была разом спальней и кабинетом: кровать стояла в глубине комнаты, напротив двери располагался письменный стол, а между ними горел камин. Царевна никогда здесь не бывала. Она с любопытством заглянула внутрь, и Чародею, вставшему на пороге, пришлось посторониться, чтобы дать ей войти.

– Простите меня, – сказала Царевна. – Вы очень заняты?

– Самую малость, – Чародей ответил так, как ответил бы на его месте любой воспитанный человек. – Ничего страшного.

– Покажите мне, над чем вы работаете, – попросила Царевна. – Должна же я знать, ради чего вы мной пренебрегаете!

Она направилась было к заваленному бумагой столу поближе взглянуть на раскрытые на нём книги, но Чародей как будто случайно оказался у неё на пути.

– Магия – ужасно скучная штука, – возразил он. – Вам будет неинтересно.

Так он ещё и прячется от неё!

Царевна гордо вскинула голову:

– Раз она так скучна, то почему вы предпочитаете её моему обществу?

– Есть вещи, которые необходимо сделать, – примирительно сказал Чародей, касаясь её руки.

Царевна смягчилась. На самом деле ей не хотелось ссориться. Только не с ним.

– Побудьте со мной, – сказала она. – Я сегодня почти вас не видела.

– Я выйду к вам через час.

Ну что за наказание!

Царевна свято верила, что стоит ей попросить – и он подчинится. До сих пор все люди вокруг неё поступали именно так, даже папа, хотя и не сразу. О, если его медвежонок чего-то хотела, она умела этого добиться. Достаточно было заплакать – она ещё в детстве выяснила, что непреклонный волевой царь совершенно беззащитен против её слёз…

Но нет, лить слёзы она не станет.

Царевна гневно отняла у Чародея руку и порывисто отвернулась.

– Я вижу, что отвлекаю вас от важных занятий, – холодно проговорила она, едва не дрожа от злости. – Я прошу прощения и не стану больше докучать вам своей назойливой компанией. Спасибо за гостеприимство. Будьте добры сегодня же отвести меня домой.

Она ждала, что он рассыплется в извинениях. Ждала, что он примется уговаривать её остаться – не сразу и нехотя, она, так уж и быть, поддалась бы на уговоры. Но вместо этого Чародей склонился над столом, опираясь на него одной рукой, и, поправляя брошенные в беспорядке бумаги, негромко и очень спокойно сказал:

– Боюсь, пока я не могу на это пойти.

Царевне показалось, что она ослышалась.

– Что?! – выдохнула она.

– Я хочу, чтобы вы остались, и вы останетесь. Дальше посмотрим.

Это было не предложение и уж точно не просьба. Это был звук, с каким ключ поворачивается в замке – снаружи.

И вот тут ей вдруг стало очень страшно, так страшно, как не было ещё никогда в жизни. Они были одни в доме – и в этих горах. Вокруг не было ни души, кроме бестолковых безгласых кошек. Неожиданно Царевна поняла, что, если ей понадобится помощь, ждать её будет неоткуда.

– М-мой отец знает, где я, – выговорила она, сама толком себя не слыша. – Рано или поздно он-…

– Знает? – Чародей взглянул на неё с непониманием, потом, кажется, вспомнил и вполголоса рассмеялся. – Айду! Конечно, нет! Извините меня, вы ведь на самом деле не думаете, что я настолько глуп?

Царевна задохнулась, чувствуя, как кровь бросилась ей в лицо.

– Вы меня похитили!..

Чародей взял в руки стопку листов и выровнял их.

– Получается, что так, – бесстрастно сказал он. – И нечего так бледнеть! Глупая вы девчонка, неужели вы никак не поймёте, что если бы я желал вам зла, то давно бы его причинил?

Царевна невольно сделала шаг к двери.

– Но з-зачем? – у неё к глазам подступили слёзы, и голос не слушался. – Зачем я вам нужна? Что вы собираетесь со мной сделать? Вы ведь волшебник моего отца! Вы не должны-…

– К моему безмерному счастью, я никогда не присягал вашему отцу, – прервал Чародей. – Это… несколько усложнило бы дело. Но прошу вас не падать в обморок от ужаса: вы здесь, потому что мне нужна ваша помощь с одним заклинанием, и когда я её получу, я постараюсь вернуть вас домой. Не бойтесь. Больно не будет.

– Но я не волшебница, – беспомощно пролепетала Царевна. – Я не умею колдовать!

Чародей вскинул брови и посмотрел на неё с чем-то вроде жалости.

– О, так вас не сочли нужным посвятить в вашу собственную маленькую тайну, – хмыкнул он. – Что ж, у меня для вас новости: вы особенная. Чары, которые убили бы меня на месте, отнимут от ваших сил только каплю. Не спрашивайте меня, почему. Суть в том, что без вас мне не заставить моё заклинание заработать… даже если я наконец его напишу.

Это всё было каким-то безумием. Страшным сном. Царевна не понимала, о чём он говорит. Папа не мог от неё ничего скрывать, он слишком её любит, это всё какая-то ошибка – какой-то бред…

– И что же это за заклинание? – фыркнула она, чувствуя, как страх на грани отчаяния на миг перерождается в гнев. – Нет, молчите! Не хочу знать! Что бы ни было, я в этом участвовать не стану!

Она злым движением перебросила за спину распущенные волосы и на каблуках развернулась к дверям. Сердце билось, будто во время болезни, когда начинаешь терять сознание от жара. Уйти. Просто уйти. Плевать, что бежать было некуда – она должна была сохранить остатки достоинства. Запереться у себя в комнате. Сбежать в горы и попытаться найти дорогу вниз. Если не получится, спрыгнуть. Неважно, что, неважно, куда, лишь бы не оставаться…

Уже взявшись за дверную ручку, Царевна услышала, как Чародей у неё за спиной опустился на стул и устало позвал:

– Амалия.

Она яростно закусила губу, потому что знала: он это нарочно. До этого дня, до этой минуты, он никогда не произносил ненавистного ей имени. Это было подло, низко, просто недостойно мужчины-…

– Я знаю, что вам не нравится ваше имя, – сказал Чародей. – Я бы с вами поменялся. Я своего не помню.

Его голос звучал иначе, чем минуту назад. Настолько иначе, что пальцы Царевны, стиснувшие ручку, разжались сами по себе.

– Как так? – спросила она растерянно. И страх, и гнев как-то разом схлынули, словно их и не было.

Она снова повернулась к Чародею и увидела, что тот сидит у стола, боком к ней, и смотрит в сторону.

– Кто-то сделал что-то с моей памятью, – сказал он отрешённо. – Я помню только последние несколько лет… не знаю, сколько именно, потому что из них тоже постоянно что-то ускользает. До этого – полный мрак. Ни одного связного воспоминания, только какие-то обрывки… сохранившиеся слова, привычки… и магия, – он горько усмехнулся. – Это всегда меня смешило: я помню десятки заклинаний, но понятия не имею, когда и где я родился. Настоящий волшебник. Мои учителя, кем бы они ни были, мной бы гордились…

Чародей помолчал, словно раздумывая.

– Это волшебство. Нет, я точно не знаю, быть может, мне стоило бы искать помощи у медицины, а не у магии, но это куда больше похоже на чары, чем на болезнь. И я даже думаю, что знаю, на какие. Только вот это знание всё равно ничего мне не даст…

Казалось, что он говорит не с Царевной, а с самим собой, но она всё равно ловила каждое слово, и у неё мучительно сжималось сердце. Так вот оно что! Она знала, с самого начала знала, что он – не злодей! Ну, может, на минутку поверила, и только…

– Кто же сделал это с вами? – взволнованно проговорила она.

Чародей передёрнул плечами.

– Откуда мне знать? Я ведь даже понятия не имею, кто я. Может быть, преступник, бежавший из тюрьмы, может быть, оттийский принц, чем пропасть не шутит!.. Я и друзей-то не помню, что уж говорить о врагах. Как знать, может быть, это вообще сделал я сам, потому что хотел забыть… Если так, то мне лучше вовсе не вспоминать дурака, которым я был. Любой приличный волшебник знает, что нельзя лезть человеку в голову!..

Царевна передумала убегать. Вместо этого она приблизилась к Чародею и села на пол у его ног. На столе горела лампа, в камине краснели уголья; из незашторенных окон в комнату заглядывали сумерки.

– Почему? – спросила она. – Я думала, волшебники могут всё…

Он слабо улыбнулся её наивности.

– Не совсем. Многое, но не всё. Мы можем обманывать законы природы и делать много чего с неживыми вещами… Но живые куда сложнее, особенно люди. Менять их тела, при этом не вредя, и то очень трудно, редкий волшебник решается быть врачом… А с нетелесным и того хуже. С душой, разумом, называйте как хотите – с тем, что делает человека собой. Если неосторожно их коснуться, можно случайно распустить разум по нитке. Все эти приворотные чары в детских сказках – полный бред: по-настоящему и рыцарь, и прекрасная дама скоро сошли бы с ума. Без вреда волшебство может разве что замутить мысли жертвы и что-нибудь ей внушить, но лишь на короткое время. Точно не на всю жизнь.

Царевна смотрела на него снизу вверх, и ей на ум не к месту и не ко времени пришло, какой же у него всё-таки красивый голос – тёмный бархатный баритон с непривычным выговором… Оттийским. Она поняла это только сейчас: так же говорил один знаменитый актёр, приезжавший в Урсул из Леокадии. Интересно, а сам Чародей знает?..

– Никакой магии, конечно, не создать человеческий разум. Это пока удалось только богам. Наши с вами слуги – не люди: они научены выполнять работу, но они не мыслят, по крайней мере, не так, как я или вы… – он вдруг поднял голову и посмотрел на неё. – Поэтому вы так мне необходимы. Потому, что разрушать проще, чем создавать. Чары, лишившие меня памяти, под силу одному человеку, а вот попытка её вернуть точно меня бы убила, даже будь у меня что тратить… О, я не сказал? Я сам – полный банкрот. Без вас я уже не сотворю никаких чудес. Разве что одно последнее, но, честно, мне бы не хотелось.

Он вдруг коротко рассмеялся.

– Но это всё совершенно неважно. Знаете, почему? Потому что нужного мне заклинания не существует. Это поправимо, то, чего нет в книгах, всегда можно написать самому, но у меня не выходит. Я бьюсь над ним уже целую вечность, но я не рискну испробовать его на себе, пока не буду уверен до конца… а я никогда не буду. Вы ведь понимаете: стоит мне допустить хоть одну крошечную ошибку – и я своими руками уничтожу то, что от меня ещё осталось. Порой мне начинает казаться, что это было бы… не худшим выходом, но, пропасть побери, я не готов. Может быть, ещё лет через десять… Но не теперь.

Царевна прижала руки к груди.

– Неужели нет другого пути?..

– Некоторые чары забвения разрушаются сами, если жертве удаётся вспомнить о себе хоть что-то, – Чародей неопределённо повёл плечом. – Иногда это правда случается, и что-нибудь самое важное всплывает в памяти… Но здесь почти никогда не обойтись без кого-то, кто хорошо тебя знал. Обшаривать весь мир в поисках близких и друзей, если я даже не знаю, где их искать – и есть ли они у меня? Нет уж, увольте. Тем более что очень может быть, что меня-прежнего не помню не только я. Если это то самое заклинание, о котором я думаю, меня сейчас не узнает даже мать или жена…

Царевна представила себе женщину, которая могла бы быть женой этого человека. Представила её в его объятиях, целующей его в губы – и с изумлением ощутила короткую, злую боль ревности. Она не отважилась себе в этом признаться, но, втайне от себя самой, ей отчаянно захотелось оказаться на месте выдуманной, но уже ненавистной соперницы…

– И это всё? – сказала она вслух. – Вспомнить? Это всё, чего вы хотите?

Чародей запрокинул голову и закрыл глаза.

– Хочу? О, я этого не хочу. Желания ничего не значат. Мне это нужно. Клянусь, я… больше так не могу. Ваше счастье, что вы понятия не имеете, на что это похоже. Знаете, иногда говорят, что человеку нужно побыть наедине с собой? Так вот, у меня нет этого «себя», с которым я мог бы быть. Если вы думаете, будто вам известно, что такое одиночество, поверьте, это не так. Одиночество – это когда у тебя нет даже тебя. Полная пустота. Весь мир – всё на свете, совершенно всё – полностью теряет смысл… Ох, боги, я молчу про то, что за все эти годы ни разу по-настоящему не разговаривал с живым человеком! Как я могу вести с кем-то беседы, если я не знаком с самим собой? Я могу придумать себе имя, могу лгать другим – но не себе, а если так, то какой вообще смысл воображать себе жизнь, которой нет? Какой вообще хоть в чём-то смысл?..

Царевна сидела на полу в ворохе своих пышных юбок и пыталась вообразить, что он чувствует. Ей всегда хватало быть просто Царевной – почему и он не мог быть просто Чародеем? Она видела: он страдал – страдал по-настоящему. Слёзы можно было подделать, но этот взгляд, эти сдержанные, против воли прорывающиеся в голосе ноты!..

– И только, – проговорила она, чувствуя себя странно пустой. – Конечно, я вам помогу. Конечно, я… Простите меня, я просто испугалась, что вы задумали что-то плохое…

Чародей устало прикрыл глаза.

– Милое ваше высочество, – сказал он, – что же ещё вы могли подумать, если я обманом выкрал вас из дома!..

Он встал, подошёл к окну и оперся обеими руками о подоконник. Царевна ещё ни разу не видела его таким. Сейчас он выглядел так, словно у него на плечах лежала невыносимая, непосильная тяжесть…

– Это очень больно? – тихо спросила она.

Чародей провёл ладонью по зачёсанным назад волосам и попытался улыбнуться, словно ему не было до всего этого дела.

– Иногда, – отозвался он, пытаясь звучать небрежно, но за этим коротким словом она ясно услышала: «Очень».

Царевна сама не заметила, как встала. Не заметила, как сделала шаг к окну… Она очнулась только тогда, когда оказалась с Чародеем совсем рядом – и порывисто его обняла. Это был первый раз, когда она обнимала кого-то – папа не в счёт; Царевна прижалась щекой к плечу Чародея, слушая тяжёлые, гулкие удары сердца и не понимая, чьё это сердце – его или её.

– Я буду с вами столько, сколько понадобится, – прошептала она.

На какое-то мгновение он застыл, не дыша, а потом вдруг шумно, судорожно выдохнул – и крепко-крепко прижал её к себе.

Царевна подняла голову, широко раскрытыми глазами глядя ему в лицо. Глаза Чародея были прозрачными горными озёрами: обманчиво светлыми, такими глубокими, что сделай неосторожный шаг – и пропадёшь…

А потом он поцеловал её. Поцеловал в губы, горячо и жадно, и Царевна наконец узнала, что такое жаркие поцелуи, о которых она читала в запретной книжке. И мир перестал иметь значение, как будто и она тоже забыла своё имя.

То, что было дальше, было сумбурным сном, сказкой про короля, злым колдовством превращённого в ворона – чем-то ещё менее настоящим, чем сказки. Царевна уже ничего не решала. Какая-то сила, чуждая ей и одновременно до самой глубины, до самых корней её, огненной волной подступила к самому сердцу, не давая дышать, отнимая её у неё самой… Царевна помнила, что её била дрожь, что было очень страшно – но страх был чей-то чужой. Своим было только то, чего она, сама не подозревая, хотела всем существом – то, на что она шла, неожиданно ясно, неожиданно неприкрыто сознавая, на что́ идёт…

Она мечтала больше никогда себя не вспоминать.

Никогда больше.

Её высочество Амалия Иллеш уснула у него на плече. Чародею очень хотелось встать – хотелось открыть окно, выйти из этой комнаты, но он боялся, что одного неосторожного движения будет достаточно, чтобы нарушить её чуткий сон. Чародей не знал, что стал бы делать, проснись она сейчас.

Её тонкая рука лежала у него на груди. Чародей прекрасно знал, какие изъяны порой искусно скрывают корсеты и пышные юбки, но здесь в обмане не было нужды. У неё было безупречное тело: мягкость округлых форм, совершенная кожа… Тело куклы, оживлённое нежданной, не предвиденной им страстью.

Как? Как это с ними случилось? Боги с ней, с царевной: чего ещё можно было ждать от девицы с умишком девочки – и плотью здоровой, созревшей женщины? Старый Иллеш просто дурак, что ещё лет шесть назад не выдал её за какого-нибудь верноподанного, самого родовитого, послушного и тупого. Была бы сохраннее – насильно против природы не пойдёшь… Нет, с царевны взять было нечего – но он сам?! Ведь зеркало каждый раз исправно показывало ему не пылкого мальчишку, а взрослого тридцатилетнего мужа. Он мог бы-…

Не мог. Он потерял голову. Сегодня он ещё меньше, чем когда-либо, принадлежал самому себе. Её первый наивный шаг стал последней каплей, и одиночество сломило его рассудок. Чародей был один с тех самых пор, как забыл, кто он. У него были деньги, и он знал, что хорош собой; он мог бы иметь женщин – хотя бы тех, которым не важно ни имя, ни то, что за ним. Но он не хотел. Он никогда не хотел такого.

Ему вдруг стало смешно: мог ли он подумать, что какая-то девушка окажется с ним в постели из жалости? Наверное, гордость должна была заставить его её возненавидеть, но Чародей не помнил, был ли он когда-нибудь гордым, и сейчас он ненавидел только себя. Чувствуя, как губы сами кривятся в брезгливой усмешке, он подумал: если бы он знал, что его печальная история привяжет беспечную птичку лучше любых цепей, то рассказал бы её с самого начала…

Нет.

Лучше бы Амалия до сих пор считала его злодеем-похитителем – даже это было бы не так стыдно. Какое жалкое зрелище он являл! И как пленнице только не стало противно?.. Хотя ей, наверное, стало бы, будь на его месте кто-нибудь постарше да поплешивее. Как хорошо, что Чародей с незапамятных для себя времён сохранил привычку следить за собой. В последние годы она казалась бессмысленной, но он упорно цеплялся за неё, чтобы сохранить хоть что-то…

Вот, пригодилось.

Царевна спала, прильнув тёплой щекой к его обнажённой коже, и, небо видит, это прикосновение было более доверительным и близким, чем те, которые они дарили друг другу в мареве страсти. Чародей осторожно обнял её белые плечи. Амалия не шевельнулась; её длинные опущенные ресницы были влажными от слёз. Чародей не помнил, бывал ли он раньше у девушки первым.

Что они натворили?

Отныне они были связаны. Словно во сне, Чародей вспомнил, как намеревался побыстрее закончить заклинание, произнести его – и сбежать, просто оставив царевну здесь. Её бы нашли: он знал, что её ищут прямо сейчас, и ищут опасно близко. Он ещё в первый день наложил на эту долину чары, способные водить кругами, но они лишь выиграют им время…

Он этого не хотел. Этого не было в его планах. Но он не сумел предугадать, как поведёт себя, когда после бесконечных лет пустоты рядом окажется человек. Человек, который будет смеяться, болтать ерунду, сиять красотой и восторгом перед незнакомым ему миром… Который незаметно, исподволь, станет чем-то, без чего ты уже не сможешь жить дальше.

Подумать только, а ведь ему казалось, что он её презирает.

Чародей не знал, что со всем этим делать. В ту минуту он чувствовал так много, что почти ничего. Голову ломило от пустоты; сердце было так полно, что едва могло биться.

Амалия вздохнула во сне и прижалась к нему ещё тесней. Чародей не знал, что он скажет ей, когда она проснётся, и молился, чтобы она проспала подольше.

Глава шестая: Слеза ребёнка

Едва появившись вдали, Вороний кряж одним своим видом придал им сил. Туманная полоса гор у горизонта была воплощённой надеждой на то, что они уже близки к цели – что у них хотя бы есть цель. Отвечая своему имени, невысокая гряда встретила их вороньим граем – и твёрдой землёй. Боги, надёжный камень под ногами после зыбкого соляного песка казался почти что счастьем. Как же мало всё-таки человеку для него надо…

Лексий никак не мог привыкнуть к мысли, что они идут туда, куда он сказал. Да что уж там – что, по сути, именно из-за него этот поход и начался… Подумать только! Он всю жизнь был обычным парнем, который охотнее подчинялся, чем решал, а сейчас ему доверили дела государственной важности. О том, что́ с ним сделают, если Лексий в итоге окажется кругом неправ, думать не хотелось. По ночам он просыпался и вглядывался в темноту, но Лунолис больше не приходил. Было бы чертовски обидно терять время на пустые блуждания по милости призрака…

Они подошли к подножию гор под вечер и, разбив лагерь, собрались обсудить дальнейшие планы. Сошлись на том, чтобы обшаривать местность в парах: мало ли, что там встретится на пути. Приняв решение, отряд с чистой совестью разбрёлся отдыхать, а Лексий решительно сказал Раду:

– Радомир, плевать, что о нас подумают, я хочу идти с тобой.

Как ни противоречиво это звучало, волшебников учили быть реалистами, и Лексию не нравилась мысль о том, что Рад, не знакомый с магией, может встретиться с похитителем Амалии один на один. Нет уж, так Лексию было спокойнее и за друга, и за себя – всё-таки само присутствие Рада при любых обстоятельствах придавало ему уверенности в завтрашнем дне…

В теории Лексий, конечно, вполне мог постоять за себя сам, и не только с помощью чар. За время своего обучения в школе он успел наиграться со шпагой и взяться за боевой меч – в этом походе волшебники тоже были вооружены такими. Правда, с настоящим врагом Лексию сходиться ещё не доводилось: до сих пор его единственным противником был Элиас. Мечи для тренировок были тупыми («Совсем как ты», не преминул прокомментировать Элиас), но Лексию ни разу не удавалось выйти из поединка без пары-другой синяков. Даже в бою ради забавы его соперник был не согласен играть в поддавки – впрочем, как и всегда.

– Хочешь дельный совет? – как-то раз сказал Элиас после очередной разгромной победы.

– Валяй, – хмыкнул Лексий, поднимаясь с земли. Братец и не подумал ему помочь: он давно объяснил, что – ещё чего не хватало! – сроду не подавал руки́ разным Ринам.

– Если когда-нибудь окажешься в настоящем бою, лучше сразу беги.

По зрелом размышлении Лексий даже не нашёлся, что ему на это возразить.

На рассвете поисковый отряд разделился, условившись снова встретиться в лагере вечером. Не каждому оттийцу в пару достался волшебник, но Лексий был за них спокоен: при взгляде на этих бравых парней верилось, что, если одного из них и можно одолеть, то уж вдвоём-то им точно никто не страшен. Если вдуматься, для сильванина мысль не самая светлая…

Им с Радом досталась живописная горная тропа, полого идущая вверх вдоль говорливой быстрой реки. Её крутые берега становились всё выше, и какое-то время спустя гул потока, умноженный эхом, уже доносился со дна глубоко врезавшегося в камень ущелья. Признаться честно, Лексий не слишком любил высоту. Он шагал, лишний раз не смотрел вниз и пытался прислушиваться, но слышал только реку. В конце концов Лексий рассердился на себя: само собой, так у него ничего не выйдет! Он слишком много думал. О пропавшей царевне, о том, что там ждёт в неизвестности, навстречу которой они шагают, о том, какие заклинания похититель мог использовать, чтобы скрыть своё убежище, и о том, существует ли оно вообще… Мысли мешали. Они были слишком громкими. Нужно было не думать, а чувствовать…

Лексий так глубоко задумался о том, что надо поменьше думать, что аж вздрогнул, когда у него над головой, шумя крыльями, пронеслась пара воронов. О да, приятель, да ты настоящий пример концентрации и собранности! Образцовый волшебник!

Подняв голову, Рад проводил чёрных птиц взглядом.

– Знаешь сказку про короля-ворона? – задумчиво спросил он.

– Никогда не слышал. Что за сказка? – чтобы услышать хоть что-то, нужно было отвлечься, и Лексий с готовностью ухватился за разговор на постороннюю тему.

– Здешние Амур и Психея. История про девушку, которую позвал замуж говорящий ворон. Он поставил ей условие, что в течение определённого срока будет приходить к ней только по ночам, и она ни в коем случае не должна пытаться его увидеть. Разумеется, в итоге она погубила всё своим любопытством – раньше времени зажгла лампу… Ворон оказался заколдованным королём; потерпи его жена ещё один только день, заклятие бы спало. Потом она, конечно, проходила через разные приключения, пытаясь всё исправить… Конец довольно забавный: расколдовать никого не удаётся, ворон остаётся вороном, но его жена, нисколько не смущённая, со словами «Если ты не можешь спуститься ко мне, то я сама к тебе поднимусь» тоже превращается в птицу. И они, как водится, живут долго и счастливо.

– Ого, – глубокомысленно высказался Лексий. – Почти хэппи-энд. Я думал, в здешних сказках всегда все умирают. Ну, как в истории про парня, ставшего монстром…

– В той про железного Генриха? – уточнил Рад. – Да, помню… – он вдруг умолк, и его взгляд стал странно далёким. – А знаешь, мне кажется, я даже как-то раз встретил одного такого.

От неожиданности Лексий даже отстал на полшага.

– Генриха? Настоящего?

– Ну, я точно не знаю. О таком ведь напрямик не спросишь, – Рад пожал плечами. – Но было похоже. Я тогда ещё служил в княжеском ополчении… Потом много думал о том человеке. О том, что, может быть, у него и нет никаких обручей на сердце, просто таким становишься, когда очень долго воюешь… – он невесело усмехнулся. – Не самая радостная мысль. Не хочется думать, что и я, не ровен час, когда-нибудь таким стану…

Лексий снова вспомнил о следующей весне. О времени, когда Радмил Юрье поведёт своих людей в бой против страны, которой он, Лексий ки-Рин, присягнул на верность.

Боже, как же далеко они забрели от дома.

Над деревьями впереди кружили вороны. Лексий мимоходом подумал, что у них, наверное, гнёзда вон в тех жмущихся друг к другу неприветливых елях. Он без особого интереса проследил за птицами – и резко остановился, когда его взгляд зацепился за что-то белое. Не такое, как мёртвая соль или высохшее на корню дерево без коры – белое, как покрашенная стена.

Не оборачиваясь, Лексий вытянул руку, останавливая Рада. Там был дом. Прелестный двухэтажный особняк в архитектурном стиле, вышедшем из моды лет сто назад, столь же неожиданный и неуместный в скалистом безлюдье, как свадебное платье на похоронах, но явно обитаемый. Лексию сообщило об этом сердце, которое вдруг гулко и отрывисто стукнуло: нашли. Он глубоко вдохнул и приказал безмозглой мышце биться ровно. Тише, маг. Если тебе сейчас что-то нужно, то это спокойствие…

– Там? – Рад прищурился на белый фасад, как будто им обоим и так не было понятно, что больше негде. Лексий молча кивнул, но удержал друга, когда тот собрался сделать шаг в том направлении.

– Не так быстро, – предупредил он. – Видишь, сколько на ёлках воронов? Сейчас как заорут…

Лексий добрым словом вспомнил Брана, заставлявшего его снова и снова учить стихи: натренированной памяти понадобилось совсем немного, чтобы вспомнить чары, делающие тебя незаметным. Они миновали птиц без потерь – ни один из пернатых не обратил на них внимания и не подал голос. Эта удача не успокоила, наоборот, Лексий занервничал только больше. Что-то слишком уж просто…

Двустворчатая дверь не была заперта. Переступая порог, Лексий отметил, что основной строительный материал этого здания – волшебство: без него дряхлые стены держались на честном слове. Мысль о том, что кто-то тратит драгоценные жизненные силы на люстры и обои, вызывала странные чувства. Должно быть, человек среднего достатка ощущает нечто подобное, услышав сплетню о том, как какой-нибудь самодур-богач купил себе остров. Такие поступки принято осуждать, чтобы не признаваться самому себе, что ты завидуешь…

Незваных гостей с порога встретили ленивые взгляды полдесятка кошек. Родственницы Базилевса возлежали на любых горизонтальных поверхностях и даже ухом не повели, когда чужаки принялись обыскивать их дом. Если кто-то пытался использовать котеек в качестве сторожевых собак, то план определённо провалился.

Первый этаж был пуст, но плита на кухне ещё не успела остыть. Лексий с Радом переглянулись и, не говоря ни слова, направились наверх. Толстый ковёр на лестнице и в коридорах глушил шаги. Может быть, никого нет дома? Может быть, просто ловушка? Иначе почему так тихо?..

Первые две двери на втором этаже вели в спальни. Лексий заглянул в подчёркнуто дамский голубой будуар – ни души. Дверь в следующую комнату была приоткрыта; он сразу услышал, что в ней тоже никого нет, и хотел было пройти мимо, но что-то внутри вдруг шепнуло ему: стой.

Отворённая им дверь скрипнула – совсем тихонько, но в безмолвии этот звук и тот казался пушечным выстрелом. Внутри были потухший камин, брошенная в беспорядке постель и письменный стол, на котором, растянувшись во весь рост, вкушала дневной сон чудовищных размеров рыжая кошка. Лексий без особого интереса поднял несколько бумаг, которые мог взять, её не потревожив, просмотрел ту, что сверху – и чуть не уронил остальные. Заклинания! Он перебирал листы и не верил своим глазам – это точно были черновики какого-то заклинания, правда, ещё не законченного…

Кошка зевнула, сладко потянулась и демонстративно перевернулась на другой бок. Лексий посмотрел на место, которое она только что занимала – и вдруг разучился дышать, как золотоискатель, заметивший красноречивый блеск на каменистом речном дне. Медленно, не отводя глаз от стола, словно боясь, что находка может исчезнуть, если выпустить её из виду, он отложил взятые им черновики, и, очень осторожно протянув руку, вытащил из-под кошачьего пуза один-единственный лист бумаги. Лексий понятия не имел, что на нём, он ещё не успел прочитать, но он вдруг ясно, очень ясно понял: ему это нужно. Нужно всерьёз, как никогда и ничто другое.

Стоячую воду тишины вдруг прорезал высокий женский крик. Кошка вскочила с поднятой дыбом шерстью и опрокинула чернильницу, залившую полстолешницы чёрным морем. Лексий вздрогнул, сунул лист в карман и бросился на звук.

Влетев в гостиную, откуда кричали, он увидел, как Рад, ушедший вперёд, держит за плечи цветущую юную женщину. Лексий резко затормозил на пороге. Неужели нашли! Так вот она какая, царевна… Стоп, а что, если гендерные штампы играют с тобой злую шутку? Вдруг это не она? Ты же никогда не видел царскую дочь в глаза, и кто сказал, что похититель не может быть похитительницей…

Чушь. Здесь не ошибся бы даже не-волшебник: при всём несходстве молодого белого личика с одним знакомым Лексию царственным ликом в Амалии всё равно отчётливо виделось что-то от Клавдия. Но, в самом деле, если это – несчастная жертва, то почему она ведёт себя не так, как полагается? Вместо того, чтобы броситься спасителям на шеи, одновременно или по очереди, она билась у Рада в руках, будто кролик в силке. Тщетно: его хватка была бережной, но всё равно стальной.

– Она пыталась убежать, – сказал Рад, словно оправдываясь.

Лексий глубоко вдохнул и осторожно приблизился к царевне. Может, с перепугу она просто не поняла, кто друг, а кто враг? Мало ли, через что ей пришлось тут пройти. Хотя, если честно, она не кажется ни измученной, ни уставшей, вон, даже платье чистое…

– Ваше высочество, – он постарался, чтобы его голос звучал ровно и успокаивающе, – меня зовут Лексий ки-Рин, я – подданный вашего отца…

С тем же успехом он мог заговорить с ней по-русски. Царевна не потрудилась к нему прислушаться – она была слишком занята борьбой за свободу. Даже это выдавало в ней тепличную домашнюю девочку: любая другая девушка давно догадалась бы пустить в ход ногти или зубы…

Не теряя надежды, Лексий предпринял ещё одну попытку:

– Мы здесь, чтобы-…

Амалия оглянулась через плечо и снова вскрикнула, как перепуганная птица. По крайней мере, в первую секунду Лексий подумал, что она испугалась – потому что в другом конце комнаты появился человек. Всё-таки не похитительница. Похититель. Этот темноволосый мужчина в том возрасте, когда сознательные волшебники уже на всякий случай пишут завещания, не мог быть никем иным. Он застыл на пороге, вцепившись рукой в косяк; подслушать его мысли было непросто, он хорошо их защитил, но его выдало его собственное лицо – потому что это точно не было лицо загнанного в угол преступника.

Это было лицо человека, у которого отнимают самое дорогое, что только есть у него в жизни.

Лексий понял, что́ это значит, ещё до того, как увидел, с какой страстной мольбой Амалия устремила на вошедшего полные слёз глаза. Как будто просила его о спасении.

Одной «пропасти» тут было маловато, но от полноты чувств Лексию в голову не пришло ничего покрепче. Боги! Неужели он всё это время был прав? Добровольный побег, причём не иначе как ради тайного венчания! Только слепой не заметил бы, что эти двое влюблены друг в друга, как школьники! Айду, в самом деле, а почему нет – Клавдий никогда не дал бы родной дочке добро на мезальянс с каким-то волшебником, а девице, которая знает мир в лучшем случае по книжкам, проще простого наделать глупостей «во имя любви»…

Лексий предостерегающе вскинул руку и громко сказал:

– Эй, на вашем месте я бы не двигался с места!

Ну, предположим, он не двинется, и что с того? Очнись, приятель, это же волшебник – ему всё равно, с какого расстояния превратить тебя в жабу! Лексий ещё с утра произнёс над собой и над Радом защитное заклинание, но оно спасало отнюдь не от всего. Иногда единственным способом обороняться было понять по первым словам из уст противника, что он задумал, и успеть сообразить, чего бы такого наколдовать ему в ответ…

Только поможет ли это с врагом, который может позволить себе колдовством чинить дома? Откуда у него вообще столько силы?

Мужчина в дверях, бледный как смерть, молча кивнул и сделал полшага назад, показывая, что приблизиться он не посмеет. Странный какой-то. Лексий на его месте давно уже применил бы к вторженцам что-нибудь самое неприятное из своего арсенала, но сжатые губы незнакомца не произносили ни единого звука. Лексий искренне понадеялся, что не пропустил никакого важного открытия в мире магии, позволяющего колдовать молча.

Амалия разрыдалась в голос.

– Да отпустите же меня! – всхлипнула она. – Вы что, не видите, что я хочу остаться!..

Только боязнь отвлечься и дать противнику шанс помешала Лексию смачно выругаться вслух. Небо, как же эта дамочка в беде всё усложняет!

– Правда? – вдруг спросил Рад.

Этот серьёзно, без издёвки заданный вопрос застиг царевну врасплох. От удивления она даже перестала плакать, шмыгнула носом и кивнула.

– Этот человек не держит вас здесь силой? И вы по своей доброй воле хотите остаться с ним?

Она бросила взгляд на мужчину в дверях и с ноткой вызова сказала:

– Хочу.

– Даже зная, что ваш отец ищет вас и ждёт дома?

Он задел нужную струну: царевна заколебалась и поникла. Ещё бы, когда у тебя под боком красавчик-чародей, об оставленном позади папаше, наверное, думаешь в последнюю очередь… Лексий не сводил взгляда с незнакомца и видел, как тот впился в девушку своими светлыми, отчаянными глазами. Почему? Почему он не пускает в ход своё волшебство? Боится за судьбу заложницы?..

Наконец переставшая биться, обмякшая у Рада в руках, царевна тихо проговорила:

– Но я люблю его.

Рад глубоко вздохнул.

– Хорошо, – сказал он спокойно. – Тогда я сейчас вас к нему отпущу.

Лексия словно ударили по затылку чем-то тупым и тяжёлым.

– Нет, – резко вмешался он. – Ты этого не сделаешь.

– Пожалуйста, не говори за меня.

Когда Рад начинал говорить таким тоном, Лексий сразу понимал, что спорить бесполезно. Он мог хоть захлебнуться своей злостью – ни одной косе было не одолеть этот камень.

– Мы должны вернуть её отцу, – напомнил он, стараясь не терять рассудок. – Ты понимаешь, что если мы этого не сделаем, то развяжем войну? Да, я знаю, Регина этого хочет, но ты! Неужели и ты тоже?!

Амалия переводила затравленный взгляд с одного горе-спасителя на другого. Сказать по правде, вся эта сцена с самого начала пошла как-то не так…

– Алексей, – произнёс Рад ровно и твёрдо, – ты ведь понимаешь, что, если большие люди хотят войны, война будет. В любом случае. Если есть причины, то повод всегда найдётся. Мы всё равно на вас нападём. От того, останется эта девушка тут или будет силой водворена домой, ровным счётом ничего не изменится – не считая того, что она будет несчастна. Лично я не вижу смысла её мучить. Ты ведь читал Достоевского, правда? Если высшую гармонию нельзя построить на одной-единственной слезинке ребёнка, то я тем более не хочу пытаться строить её на чьей-то сломанной жизни. Ты сам поступай как знаешь, но, правильное или нет, это моё решение.

Он посмотрел в глаза Амалии и обратился к ней:

– Только пообещайте мне взамен одну вещь. Всего одну, но твёрдо, ладно? Ваш отец очень о вас тревожится. Дайте слово, что вы лично свяжетесь с ним и всё ему объясните.

Глаза царевны вновь обратились к её возлюбленному; тот ответил ей коротким кивком.

– Обещаю, – сказала она.

Рад удовлетворённо кивнул.

– Хорошо.

Айду! Он же это не серьёзно! Он не может-!..

Лексий набрал в грудь воздуха, чтобы сообщить другу, что тот сумасшедший, но не успел: Рад выпустил Амалию из объятий.

Лексий ещё мог бы схватить её. У него было мгновение, которого хватило бы на то, чтобы произнести заклинание – или дотянуться до неё просто так. Он даже протянул руки, чтобы перехватить беглянку…

Но они вдруг отдёрнулись сами. Так пальцы безотчётно отдёргиваются от горячего чайника – ещё до того, как ты поймёшь, что обжёгся.

Лексию вдруг стало очень ясно, что если он попытается удержать её по пути к тому человеку, она взорвётся. Что заклинание, о котором им говорили, сработает – прямо сейчас, стоит ему только схватить её за руку. Это знание было таким же простым и верным, как знание о том, что человеку нужно дышать.

Царевна ветром в шуршащем платье пробежала через гостиную и бросилась к незнакомцу в объятия. Тот обнял её так крепко, словно больше не прожил бы без неё ни минуты. Амалия спрятала лицо у возлюбленного на груди, а тот поднял голову, и Лексий увидел, как изменилось выражение этих глаз: теперь в них серой сталью блестела угроза.

– Уходите, – глухо произнёс мужчина, и что-то в его голосе говорило, что теперь этот человек не будет просто стоять и смотреть.

Лексий мгновенно приготовился защищаться, но Рад сказал:

– Да, мы сейчас уйдём.

Его непоколебимое спокойствие обезоруживало, оглушало, лишало всякого шанса на сопротивление. Когда Радомир в самом деле развернулся и направился к дверям, Лексию не оставалось ничего иного, кроме как совершенно машинально пойти за ним следом. Если честно, в тот момент он на минуту перестал ясно понимать, что он делает. Доля абсурдности происходящего явно в разы превышала допустимую норму.

Когда Рад уже переступал порог, мужчина вдруг окликнул его:

– Подожди!

Рад обернулся.

Незнакомый волшебник смотрел на него, плотно сжав губы, и, кажется, напряжённо размышлял.

– Что мне для тебя сделать? – наконец спросил он дрогнувшим голосом. – Я могу колдовать… больше, чем другие. Я должен тебя отблагодарить.

Лексий чувствовал, что этот человек не блефует. Если на то пошло, при таком раскладе дать им уйти живыми уже само по себе сойдёт за благодарность… Лексий решительно не мог понять мотивов этого чудака: если он такой великий волшебник, то что мешало ему магией вырвать свою драгоценную Амалию из вражеских лап? Разве что…

Разве что он колдует за счёт её сил. У девицы ведь их немерено, им говорили, а он… Что, если без неё он просто-напросто не способен на волшебство? Чёрт! Почему самые нужные и важные догадки всегда приходят, когда уже поздно?!

Какое-то время Рад молчал. Когда тебе предлагают желание, всего одно, но любое, выбирать, наверное, непросто…

– Если сможешь, – наконец сказал Рад, – останови эту проклятую мельницу.

Человек одарил его внимательным взглядом и молча кивнул.

Тогда Рад развернулся и вышел.

Лексию ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Он понимал, что он побеждён. У них был шанс, они его упустили, и пытаться что-то исправить было бы самоубийством.

Ему дали задание, и он бездарно его провалил.

Незваным гостям дали беспрепятственно покинуть дом. По пути их провожали безразличные кошачьи взгляды. На крыльце дневной свет ударил Лексию по глазам и вернул его в реальность. Обогнав Рада, он резко остановился прямо перед ним, заставляя друга оказаться с ним лицом к лицу.

– Зачем? – с трудом выдохнул Лексий. – Чёрт тебя побери, зачем ты это сделал?

Рад без труда выдержал взгляд друга; ни один мускул у него на лице не дрогнул. Лексий ещё со школы знал, как любой гнев и любая обида разбиваются об его спокойную холодную броню.

– Я, кажется, уже объяснил, – бесстрастно сказал Рад.

Лексий устало опустил плечи и провёл ладонью по лицу.

– Ты хоть понимаешь, что́ это значит? Ты хоть понимаешь, что ты-…

И тут до него дошло: а ведь Рад не понимает. Он не знает самого главного. Не знает, что оставил в руках у неизвестно чего добивающегося колдуна не просто влюблённую в него дурёху, а существо, у которого больше волшебной силы, чем у кого бы то ни было из ныне живущих.

Лексий хотел было раскрыть Радомиру глаза на истинный смысл его поступка – но потом передумал. Человек перед тобой, несомненно, благородный и прекрасный, как показала жизнь, даже чуть более благородный и прекрасный, чем хотелось бы… Но он не только твой друг. Он подданный оттийской королевы. Лексий не был самым пылким сыном Сильваны, он вообще не был ей родным сыном, но он точно не хотел бы, чтобы тайна его страны попала в руки к Регине Локки…

Регина. Он вспомнил о ней, и у него по спине пробежал холодок.

– А что скажет на это твоя обожаемая королева? – спросил он вслух. – Что Пантей и прочие скажут, когда узнают, что её видный подданный саботирует поиски пропавшей сильванской царевны? Как, по-твоему, ей понравится, что ты выставляешь её в невыгодном свете?

Рад пожал плечами.

– Если она сочтёт нужным меня наказать, она это сделает.

Он говорил об этом так хладнокровно, словно ему было всё равно.

– Ладно, – сказал Лексий, сдаваясь. Пусть этот странный человек думает и делает что хочет. В конце концов, он выбрал сам. Некоторым другим сегодня не дали такой роскоши. – А что Клавдий сделает со мной?

– А при чём здесь ты? – хмыкнул Рад. – Ты же не виноват, что какой-то дурной оттиец всё сделал не так. Ты, конечно, изо всех сил старался спасти положение, но не вышло, вот и всё. Кстати, если попытаешься рассказать, как всё было на самом деле, я буду настаивать, что ты был под чарами и ничего не понимал, так что лучше даже не суйся. Я сам начал это дело, и, клянусь чем угодно, я не хочу, чтобы ты пострадал из-за того, в чём не виноват.

Не виноват? Ага, как же. Как будто Лексий не мог ничего сделать. Как будто он не мог-… Лексий вдруг вспомнил ощущение, которое ударом тока поразило его рядом с Амалией Иллеш. Как будто стоишь у парового котла, который вот-вот взлетит на воздух…

– Так не пойдёт, – отрывисто сказал он. – Господи, Рад, я никак не пойму, ты герой или идиот, но это нерпавильно, должен быть другой выход…

А какой? Сделать вид, будто они вообще ни с кем не встречались? Что они не нашли ничего, кроме камней и птиц? Лексий ухватился было за эту мысль – и с отвращением её отбросил: кроту понятно, что Рад не согласится лгать. Для какой-нибудь благой цели – может быть, но не для спасения собственной шкуры…

– Ки-Рин! Это вы?

Он вздрогнул, узнав голос господина Ренки. Они были немножко знакомы ещё в Урсуле, до этого странного похода. Коллега уже был в преклонных для волшебника годах, ему перевалило за тридцать семь, и, поговаривали, он всеми правдами и неправдами избегал необходимости лишний раз колдовать… Сейчас он был вот вообще некстати. И как только его сюда занесло – уходил вроде совсем в другую сторону? И куда он дел напарника-оттийца? Не иначе, под шумок столкнул с ближайшего обрыва…

– Ого! – господин Ренки с удивлением воззрился на дом, виднеющийся у Рада за спиной. – Что это там? Вы уже были внутри?

Рад закусил губу и мотнул головой.

– Про́пасть! – в его голосе очень правдоподобно звучала смесь злости, досады и стыда. – Я всё объясню…

И он объяснил. До конца дня он повторил свою историю раза три, чтобы все в лагере точно услышали. Даже после третьего раза Лексий так и не сумел уловить детали. Всё было как в тумане. Он странно рассеянно слушал, как Рад убедительно играет человека, который волей-неволей вынужден признать свою ошибку, погубившую всё дело. Даже не пытался вникнуть в доносящийся в ответ ропот недоверия, недоумения и гнева. Односложно отвечал на вопросы, которые задавали единственному очевидцу, и вспоминал, как когда-то очень давно, совсем в другой жизни, прогуливал уроки ради каких-нибудь глупостей, а Рад выгораживал его перед учителями. Он всегда был таким честным, что, когда приходилось лгать, ему верили…

Лексий не был знаком с оттийским уставом, но процедура, кажется, требовала разоружить допустившего столь серьёзный промах и доставить его в Леокадию к начальству для дальнейших разбирательств. Рад безропотно отдал подчинённым свой меч. Его не охраняли, не ограничивали его передвижения – на него теперь просто смотрели так, будто не узнавали. Никто от него такого не ожидал. Ещё бы! Лексий знал его куда дольше, но тоже никогда не подумал бы, что сегодняшний день кончится вот так…

Пока лагерь, гудя от возбуждения, на разные голоса обсуждал, как быть дальше, Лексий улучил минутку и ускользнул от костра. Лист бумаги, подобранный в доме на горе, обжигал его сквозь карман. Может, после всего, что сегодня случилось, было уже поздно, но он должен был узнать, что же он нашёл…

На пустыню спускались сумерки, разобрать текст без огня было нелегко, но первые же строчки заставили Лексия забыть, как дышать. Не веря сам себе, он залпом прочитал страничку до конца и безвольно опустил руку, с трудом переводя дыхание. Судьба, должно быть, так шутит. И… это не смешно. Если и смешно, то только ей одной.

Это было заклинание, открывающее портал. Лексий был уверен – то самое, по вине которого они здесь оказались. То самое, которое он два года тщетно искал в библиотеках и за которое в своё время отдал бы что угодно…

Он снова уставился на листок, и его сердце пропустило удар: около первой строчки было начертано до боли простое и знакомое «1<».

Ну конечно. Он мог бы и догадаться. Разорвать ткань реальности и выйти вовне – это вам не шуточки… Вот только легче от логичности этого факта не становилось. Последняя капля для этого сумасшедшего, в порошок стирающего дня.

Так, значит, пути на Землю нет. Не может же он попросить кого-нибудь пожертвовать ради него жизнью. Да пусть даже только частью, всё равно не может. Когда чары неподъёмны для одного, можно объединить усилия, но никогда не знаешь, какое заклинание станет для тебя последними. Даже если бы они поверили в его историю, Лексий не готов был рискнуть судьбами своих друзей.

Ему вдруг захотелось разорвать лист и пустить по ветру. Какой в нём смысл? Лунолис был прав. Ему никогда не вернуться домой…

– Ки-Рин?

Элиас приблизился так бесшумно, что Лексий едва успел спрятать листок обратно в карман.

– С тобой всё нормально? – осведомился братец.

– Да, – неловко солгал Лексий, отворачиваясь, чтобы Элиас не видел его лица, но тот вдруг взял его за плечо и развернул обратно.

– Про́пасть, да что же на самом деле произошло с вами в том доме?! – потребовал он.

Наверное, Лексий был совсем уж не в себе, потому что за раздражённым подозрением в этом резком голосе ему послышались нотки тревоги.

– Ты сам слышал, – горько фыркнул он. – Этот… оттиец всё испортил. Ты был прав. Какая уж тут с ними дружба…

У него так не болело сердце за «этого оттийца» с тех самых пор, как того похитили степняки.

Две голубоватых чужих луны бок о бок вставали из-за соляных волн.

Чародей не мог поверить, что на этот раз судьба дала им поблажку.

Амалия дрожала у него в объятиях – да что уж там, его и самого, признаться, здорово трясло. Ничего, он заслужил, чтобы его как следует встряхнули за шкирку. Он оплошал. Да, прошлой ночью обстоятельства… выбили его из колеи, но он не мог позволить себе терять хватку. Только не сейчас. Не сейчас, когда он ближе, чем когда-либо, подошёл к своей цели…

На какое-то мгновение он поверил, что Амалию отнимут. Поверил – и сам не понял, что́ боялся потерять больше: любовницу или магию…

«Я люблю его!..» Айду, да что эта пичуга, бросившаяся на шею первому встречному, понимала в любви! Чародей хотел бы быть хоть вполовину так же уверен. Он понятия не имел, любит ли он её, но это было не важно. Точно не сейчас.

– Нам надо уходить, – сказал он, отстраняя её от себя, чтобы посмотреть ей в лицо.

Царевна снизу вверх уставилась на него мокрыми от слёз глазами.

– Почему? – спросила она. – Неужели ты не сможешь нас защитить? Я ведь здесь. Возьми мою силу!

Чародей поморщился.

– Не всё так просто, – вздохнул он. – Если за нами придут, я не суметь в одиночку дать отпор многим, особенно волшебникам. У магии своя математика. Магия – это искусство. Она не предназначена для войны. Какой бы у тебя ни был запас сил, если врагов слишком много, тебе может не хватить собранности или просто-напросто времени произносить заклинания… Нелепо, я знаю. Но что есть, то есть. К тому же, – он внутренне передёрнулся, – мы ведь с тобой не хотим никого убивать, правда? Я бы предпочёл обойтись без этого, а ты?

Он почувствовал, как она вздрогнула всем телом от одной мысли об убийствах. Всевидящие, да она ведь ещё совсем дитя. Глупое, балованное, не видевшее жизни дитя. После их странной, похожей на жаркий сон прошлой ночи он чувствовал к Амалии совсем не то, что раньше, но на секунду ему снова захотелось, чтобы – ради её же блага – на её месте оказался кто-нибудь другой.

Чародей знал заклинания, специально созданные для того, чтобы убивать людей. Он с радостью поменял бы их все на пару хороших воспоминаний из детства. Нет уж. Пока боя можно избежать, он приложит к этому все усилия.

Амалия шмыгнула носом.

– Куда же мы пойдём?..

Чародей ненавидел этот вопрос. Он так и не придумал для них надёжного убежища. Никакая глушь не казалась достаточно мёртвой. Клавдий Иллеш наверняка нескоро успокоится, пытаясь вернуть единственную дочь. Клавдий Иллеш…

Не остановится даже перед войной.

Юноша, которого Чародей почти не запомнил на фоне того, второго, говорил что-то о том, что сильванский царь собрался воевать с королевой Оттии. В последние годы Чародей был далёк от политики, но эти слова навели его на мысль.

Он сжал плечи Амалии и серьёзно посмотрел ей в глаза.

– Ты не передумала? Ты будешь со мной до конца?

Та кивнула, храбро сжав губы.

– Буду!..

В этот момент Чародей был отвратителен сам себе. Он вырвал это обещание обманом – потому что умолчание тоже обман. Но Амалия была ему нужна. Амалия была нужна ему, как никто и ничто… даже если её отцу очень не понравилась бы компания, в которую Чародей намеревался её втянуть.

У них не было выбора. Нужно было бежать. Нужно было попытаться.

Чародей пообещал себе, что сполна отдастся мукам совести как-нибудь потом, когда у него будет на это время.

– Хорошо, – сказал он вслух. – Хорошо.

Вскоре они покинули дом. Остались только кошки да вороны.

Глава седьмая: Лазурь и золото

Бран не учил Лексия и его друзей связываться с людьми на расстоянии: такая магия разрешалась только избранным в особом порядке. Тем не менее, из пяти волшебников в этом походе ею владели двое. Лексий подозревал, что их отправили сюда именно затем, чтобы держать Клавдия в курсе. Тряслись ли они, сообщая царю плохие новости, история умалчивает – хочешь-не хочешь, уведомить Урсул о случившемся было нужно, и ответ из столицы был зловеще краток: «Возвращайтесь».

И они, кажется, были не в том положении, чтобы обсуждать приказы.

Говорят, обратный путь всегда короче – так вот, Лексий выяснил, что это ложь. Он готов был поклясться, что они провели в пустыне без малого вечность, но на то, чтобы выбраться оттуда, ушло целых две. Когда отряд наконец впервые смог напоить лошадей в пресном ручье, ему на глаза едва не навернулись слёзы – от усталости и от счастья. Никто не знал, что теперь ждёт их дома, но, что бы ни было, они наконец вырвались из этого ада. Лексий поклялся себе, что больше никогда туда не вернётся.

Оттийцы проводили сильван до границы, словно желая убедиться, что те точно убрались восвояси. Чужаков конвоировала только часть отряда – другая отправилась прямиком в Леокадию, чтобы доставить Рада пред светлы очи его королевы. С той самой злополучной встречи в доме в горах Лексию не выпало шанса поговорить с другом наедине. Когда на полдороги от соляных земель им пришла пора разделяться, Рад, не прощаясь, молча улыбнулся ему – мол, брось за меня бояться, смотри, я же спокоен… Похоже, он сам ни капельки не волновался о своей судьбе. Лексий завидовал его уверенности.

Он так и не успел рассказать Раду про свою находку. Листок с заклинанием лежал у Лексия во внутреннем кармане, и обычная бумага казалась тяжелей свинца. По ночам – ему всё равно толком не спалось – он зачем-то учил слова, которые не мог использовать, и гадал, какие ещё сокровища нашёл бы на том столе, если бы успел поискать… И что помешало ему развернуть эту несчастную бумажку до встречи с волшебником, который её написал? Можно было попытаться спросить у него, как он открыл свой портал, пока у него под рукой ещё не было никаких царевен… Ведь если ему удалось, значит, есть какой-то способ! Вот только вы позволили человеку, который мог о нём рассказать, раствориться в воздухе. И вряд ли стоит надеяться, что теперь он даст найти себя во второй раз.

Надо же. Лексий успел забыть, как сильно он скучает по дому.

В последний год он редко думал о Земле. Жизнь шла своим чередом, у него появились друзья, невеста, новые дела, не оставляющие времени скучать. Тоска по родине вела себя как зубная боль: утихала, если тебе удавалось себя отвлечь. Зато стоило вспомнить – и она не пренебрегала случаем наверстать упущенное…

Были минуты, когда Лексий жалел, что вообще нашёл тот дом и тот стол. Он был почти уверен: ещё пара лет, и надежда вернуться на Землю угасла бы сама собой, безболезненно и незаметно. Сейчас её растревожили – и вырвали с корнем. Он – сын Августа Рина, волшебник его царского величества, будущий муж наследницы лучших людей – вдруг снова почувствовал себя растерянным попаданцем, как будто последние три зимы ему приснились. Ничего не изменилось. Этот мир всё так же был ему чужим, и деться из него было некуда.

Когда они въехали в Урсул, Лексий впервые за много декад снова увидел в Хлебном мосте Дворцовый, и у него больно заныло сердце.

Вернувшись в город, Лексий первым делом отправился к Ладе. Не только потому, что страшно по ней соскучился: он резонно полагал, что Клавдий вскоре пожелает ограничить свободу перемещения горе-подданного, промухавшего его дочь. Нужно было успеть. Лада, выбежавшая встречать жениха в переднюю, поцеловала его, встав на цыпочки, и вдруг рассмеялась:

– Какие у тебя губы сухие!..

– Там везде была соль, – бездумно отозвался Лексий.

Даже здесь, в Урсуле, полном жизни, пустыня не хотела его отпускать, и он чувствовал себя оглушённым и растерянным. Город, люди, суматоха и шум – всё это было так странно. Ко всему приходилось привыкать заново… Лексию нужно было за что-то держаться, и он взял руки Лады в свои. Знакомые пальцы были тёплыми даже сквозь тоненькие перчатки.

– Мы не выполнили приказ, – серьёзно сказал он, не зная, понимает ли она, что это значит. – Задание провалено.

– Неважно, – ни секунды не колеблясь, ответила Лада. – Главное, что с тобой всё в порядке, – она вдруг взяла его лицо в ладони и тревожно вгляделась ему в глаза. – Ведь в порядке?..

Лексий поднёс к губам её узкую, спрятанную кружевом перчатки руку.

– Да. Не переживай.

Должно быть, Лада почувствовала, что у него нет сил ей лгать, и ни о чём больше не спрашивала. Лексий мысленно её поблагодарил – он предчувствовал, что совсем скоро ему зададут мно-оого вопросов…

Конечно, так бы и случилось, если бы тем же вечером с Клавдием не заговорило зеркало.

Это вряд ли было наваждением – свидетели видели то же самое. Вместе с царём в комнате находилась несколько высокопоставленных лучших людей и кто-то из слуг, которых под влиянием момента забыли выгнать. Должно быть, благодаря последним новость и разлетелась так быстро. Скоро даже Луиза Руо в грязном кабаке своего дяди наверняка была в курсе, что в девятом часу вечера в зеркале в кабинете его величества, занятого важными государственными беседами, вдруг отразилась её высочества Амалия. Живая и с виду здоровая, она просила у отца прощения, горячо уверяла, что никто её ни к чему не принуждает, что «так нужно» и что потом когда-нибудь она к нему обязательно вернётся… только не сейчас.

Комната на фоне была хорошо обставленной и безликой – такая могла находиться в доме любого лучшего человека в Сильване, Оттии или Пантее. Вот только занавески на окне были задёрнуты недостаточно плотно, и сквозь щёлку между складками тяжёлой ткани виднелись крона дерева и кусочек шпиля из редкого розового камня. Сам Клавдий был слишком занят, чтобы обращать внимание на детали, но кто-то из присутствующих в не дал заморочить себе голову – и узнал часовую башню в Леокадии.

Что ещё Амалия говорила отцу, история умалчивала, но он ни на грош ей не поверил. Волшебный сеанс связи закончился так же внезапно, как и начался, после того, как молча слушавший монарх вдруг без единого слова разбил зеркало сокрушительным ударом кулака. Повернувшись к застывшим в ужасе подданным, он, не повышая голоса, отчётливо и ровно сказал: его дочь в беде. Она не могла так говорить, её подменили, околдовали, приворожили, заморочили ей голову.

А уж когда разглядевший в зеркале леокадскую башню отважился заметить государю, что его дочурка не только в беде, но ещё и в Оттии…

Короче говоря, на какое-то время Клавдий забыл о тех, по чьей вине Амалия не вернулась домой. Наказания и разбирательства для своих пока откладывались. Начинались срочные переговоры с Региной Локки. Хотя, впрочем, в самом деле, о чём там было говорить, когда и дурак бы понял, что всё произошло по её коварному приказу! Самоочевидную догадку подвтерждала и очень вовремя добравшаяся до Урсула сплетня о том, что её величество Регина не только не наказала, но и очень даже наградила некоего Радмила Юрье. Командира неудавшейся спасательной экспедиции мало того что повысили в звании, но и доверили ему проводить смотр объединённых княжеских войск в Рутингаре, на северо-западе Оттии. Зачем собирались войска, конечно, давно уже ни для кого не было тайной…

Когда Лексий услышал новости, он, к своему стыду, первым делом подумал не о Раде – о безымянном волшебнике. Если тот правда был с Амалией в одной связке, он был просто обязан находиться там же, где она. В Леокадии. В чёртовой столице чёртова вражеского государства, которому разъярённый Клавдий, того и гляди, сам объявит войну, не дожидаясь весны.

Ох, про́пасть.

Соваться в Оттию сейчас значило если не рисковать жизнью, то нарываться на серьёзные неприятности. Элиас и так подозревал Лексия в шпионаже – что о нём скажут, в такое время он вдруг пропадёт из страны? Нет, можно попробовать замести следы – но успеет ли Лексий вернуться отбратно в Сильвану до того, как дела станут совсем плохи?.. А впрочем, в самом деле, зачем так цепляться за Сильвану? Это ведь даже не его страна. Он здесь не родился и ничего ей не должен, есть ли разница, на какой стороне он будет в этой драке, которая вообще его не касается? Да, в Сильване есть его друзья и Лада – но в Оттии, если на то пошло, Рад… и, может быть, ключ от дверей туда, где дом. Настоящий дом.

Но стоит ли призрачный шанс вернуться на Землю такого безрассудного риска? У Лексия ведь не было ничего похожего на план. Да по́лно, и так ли уж он хотел обратно? Дружище, ты ведь собирался здесь жениться. Карьеру мага он оставил бы без сожаления, но Лада – Лада!..

Это всё было слишком сложно. Настолько, что, задумываясь об этом, Лексий приходил в отчаяние. Почему именно сейчас? Ему было достаточно паршиво и без разных судьбоносных решений. Он вернулся из их провального похода выжатым, как лимон, и никак не мог отдохнуть обратно, да и в школе, раньше такой родной, что-то изменилось. Наверное, дело было в том, что они здесь больше не учились. Здание всё ещё было слишком большим для тех, кто в нём жил, комнат хватало, и выпускникам официально разрешили остаться ещё на какое-то время, если они хотят, но это ведь уже совсем не то…

Это место больше не было их домом. Да, конечно, это было правильно, они стали взрослыми, и каждого ждали своя судьба и свой путь, но эта мысль всё равно была как забирающийся под кожу осенний холод.

У будущих магов ещё не кончились каникулы. Многие разъехались по домам, и гулкая столовая была такой же пустой, как в ту, первую осень. Танирэ гостил у семьи в деревне, Элиас, судя по всему, пропадал в объятиях своей Луизы…

В один из вечеров, сидя у камина в их гостиной, Лексий вдруг осознал, что сейчас взвоет от одиночества.

И тогда он наконец решил. Вернее, это его тоска решила за него, так что от этого решения не стало ни капельки легче.

Вечером накануне побега Лексий обнаружил себя стучащимся в комнату Ларса. Он не был уверен, что поступает правильно, но, в конце концов, не мог же он просто исчезнуть, не сказавшись людям, которых давно не считал чужими. Кроме того, если честно, он остро нуждался в сочувствии. Если бы он ещё хоть немножко поварится в собственном соку, то точно сошёл бы с ума.

Ларс открыл ему и опёрся плечом о дверной косяк.

– Привет, – кивнул он. – Чего тебе?

Лексий понял, что пришёл не вовремя, но сегодня это не имело значения.

– Халогаланд, – сказал он, – ты сейчас в настроении для серьёзных разговоров?

Ларс вскинул брови.

– Ну, если для серьёзных, то входи. Только не пугайся.

Он пропустил его внутрь, и Лексий почти не удивился, увидев выпотрошенный платяной шкаф и ворох одежды на кровати и стуле.

– Тоже сбегаешь? – хмыкнул он.

– Ну да, – Ларс подвинул гору своих несомненно модных и прекрасно сшитых вещей – других он и не носил, – чтобы присесть на постель. – Мы ведь всё-таки своё отучились. Никто не гонит, знаю, ноставаться дольше как-то… неправильно, как по мне. Пройденное надо оставлять в прошлом, так что перебираюсь обратно к матери. Она, кстати, спрашивала о тебе. Беспокоилась, как ты там, такой героический спаситель дам в беде, и приглашала на обед, когда вернёшься.

Лексий коротко вспомнил своё первое здешнее лето: Пиа-Маргит Халогаланд, пионы в её саду, вечера в её гостиной. Как же отчаянно ему тогда хотелось, чтобы эта семья была его семьёй. Он запретил себе думать об этом.

– Сбрось этот хлам и садись, – пригласил Ларс.

Но Лексий поглядел на тонкие белоснежные рубашки на спинке стула и вместо этого сам уселся на пол.

Какое-то время оба молчали. Потом Лексий глубоко вдохнул и объявил:

– Ларс, я еду в Оттию.

Халогаланд ответил не сразу.

– С ума сошёл? – наконец уточнил он без улыбки.

– Ничуть, – ответил Лексий, хотя, если честно, на своём месте он не был бы так уверен.

– Что ты там забыл?

Хороший вопрос. Наверное, чтобы ответить на него, не хватило бы целой ночи. И ты всё равно бы не поверил, так что я не буду даже пытаться.

– Личные дела, – просто сказал Лексий.

Ларс пристально изучал его, сощурив глаза.

– В такое время? – недоверчиво хмыкнул он.

Лексий запрокинул голову, зажмурился и провёл рукой по волосам. Чёрт с ним, с Элиасом – Лексий привык к его риновским повадкам, но Ларс был совсем другим делом. Лексий вдруг понял, что сносить его подозрения выше его сил.

Нужно было как-то объяснить ему – как-то высказать, вот только слова вдруг предали и разбежались. Айду, и какой чёрт вообще толкнул его затеять весь этот разговор?!..

– Лексий, – вдруг негромко, совсем другим тоном заговорил Ларс, – скажи прямо, ты попал в беду?

Лексий попытался сдержать невесёлый смех, но не сумел.

– Да, – признался он. – Уже очень давно. Ты себе не представляешь.

– Чем мне тебе помочь?

Этот вопрос был спокойным, серьёзным и деловым. Больше никакого недоверия. Никакого упрёка.

Лексий вздохнул, собираясь с мыслями.

– Скажи что-нибудь остальным, – попросил он. – Нашим. Не знаю, что именно. Что хочешь. Если меня станет искать кто-то ещё, отвечайте, что понятия не имеете, где я и что я, а я потом как-нибудь разберусь. Не хочу, чтобы у вас были неприятности. И… Ладе что-нибудь скажи. Если я сам к ней пойду, клянусь, я потом не уеду.

Зелёные глаза Ларса были пытливыми и пристальными.

– Это из-за неё?

– Нет, – честно сказал Лексий. – Это из-за меня.

Он оставил Ларсу адрес Рада в Леокадии. На самом деле, он не был уверен, что туда попадёт, но это были единственные координаты, которые он вообще мог сообщить. Может, лучше было не говорить друзьям вообще ничего – то, чего они не знают, не сможет им повредить, – но остаться без всякой связи отчаянно не хотелось. Ему и так было до смешного тошно от того, что он уходит, ни с кем не попрощавшись…

– Ты ведь ещё вернёшься? – спросил Ларс. Наверное, волшебники всё-таки, сами того не желая, читали мысли. Профессиональная деформация или что-то вроде того…

– Не знаю, – честно ответил Лексий.

Так странно было видеть Ларса Халогаланда без улыбки.

– Удачи, – сказал он очень серьёзно. – Береги себя.

Пожимая ему руку, Лексий очень хотел верить, что навсегда прощаются как-то не так.

На следующее утро он снова двинулся в путь. Плана не было, были только лошадь под седлом и пункт назначения – Рутингар.

Да, укравший Амалию чародей находился в Леокадии. Вернее, многие думали, что он там. Были и такие, кто заявлял, что их всех нарочно сбивают с толку, потому что человек, похищающий царских детей, не должен быть настолько глуп, чтобы так себя выдать. Но Лексий верил говорящему зеркалу. Решая, ехать ему или оставаться, он смотрел на карту и понимал: в Леокадии или нет, Амалия точно где-то в Оттии. Исчезни она оттуда, он бы услышал.

Если честно, Лексий пока не придумал, в каком тоне намерен обратиться к незнакомому магу при встрече. Попробовать шантаж? Если догадка Лексия верна, тому вряд ли захочется, чтобы все узнали, что он не может колдовать сам по себе. Или просто заговорить по-хорошему? Вдруг это сработает? «Привет, я вовсе не хочу мешать вашим загадочным планам, просто, такое дело, может, вы помните портал, который открыли пару лет назад? Забавная вышла история…»

В любом случае, чтобы сказать чародею хоть что-нибудь, до него нужно было добраться. Тот факт, что Регина не обрушила на Рада свой гнев, ясно намекал, что она довольна – и вряд ли просто потому, что ей представилась возможность позлить венценосного соседа. Если тот волшебник и его заложница и впрямь были в Леокадии, то Регина точно об этом знала – как минимум. И Лексий был уверен на все сто два процента, что найти господина похитителя и встретиться с ним незамеченным будет совсем не легко. Он едва ли справится с этим один, в незнакомом городе чужой страны. Ему нужен был совет человека, который знал, что к чему, и которому можно было довериться – иными словами, совет Рада. Даже если ради него придётся сделать приличный крюк.

Главные трудности во всей этой истории причиняли пространство и время: в сравнении с уютно компактной Сильваной Оттия была безобразно большой. Международная обстановка привела к усилению контроля на границе, но волшебнику не составляло особого труда на время убедить человека, не умеющего защищаться, что ты ему совершенно не интересен. Лексий надеялся, что сильванин в нём и дальше не будет особо бросаться в глаза – лишнего внимания не хотелось. Можно было не беспокоиться хотя бы за акцент: судя по всему, его медальон в любой ситуации делал выговор хозяина наиболее нейтральным.

Лексий путешествовал верхом; не лучший выбор для оттийского лета – он сбился со счёта, сколько раз в дороге попал под дождь. Айду, за всеми этими приключениями Лексий и не заметил, как быстро летит время – вон, осень уже не за горами, и когда только успела…

Путь был на удивление гладок – Лексий добрался до Рутингара небыстро, но без происшествий, и этот факт сам по себе вызывал подозрения. Не нужен был дар провидца, чтобы догадаться, что это неспроста. Как всегда, у судьбы был в запасе сюрприз, и она преподнесла его после того, как Лексий под вечер прибыл в одну из рутингарских гостиниц. Он спустился в ресторанчик на первом этаже, мечтая о горячем ужине, и случайно подслушал разговор двоих господ за соседним столом. На самом деле, подслушивать-то было особо и нечего, речь шла не о каких-нибудь государственных тайнах, а о неинтересных приезжему местных сплетнях. Лексию и в голову не приходило вникать в чужую беседу, пока один из мужчин не спросил между прочим:

– Так что, этот Юрье приедет?

Лексий вздрогнул и едва сдержался, чтобы не повернуть голову в его сторону.

– Что? Да нет, конечно, – небрежно фыркнул второй.

– Я слышал, он должен был проводить тут смотр, – заметил первый.

– Ну да, был такой разговор, – кивнул его собеседник. – Но её величество передумала. Решила оставить своего нового героя при себе. В столице такие, как он, нынче якобы нужнее – тем же сейчас сплошные военные советы, стратегия, тактика, фураж, сколько времени понадобится, чтобы Сильвана признала поражение – декада или полторы… А до нашего захолустья никому дела нет. Смотр проводит Деккет.

– Точно?

– Ну да. Ты что, забыл, где я служу? Сведения из первых рук.

И они, как ни в чём не бывало, продолжили перемывать косточки общим знакомым. Лексий сидел, рассеянно смотрел на полупустой зал и размышлял, как он поступит дальше. Первая внятная мысль была о том, как же жаль, что в этом мире ещё нет телефона. Или что он не умеет звонить людям через зеркало, как Амалия. Насколько бы всё стало проще…

Делать нечего – на следующее утро Лексий выдвинулся в сторону Леокадии.

Он не знал, из каких таких «первых рук» тот человек получал свои сведения, но оставалось только поверить ему на слово. По крайней мере, Лексий слышал, что тот не лгал. Другое дело, что незнакомец мог искренне заблуждаться, но, в самом деле, раз уж Лексий начал это путешествие, не возвращаться же было в Урсул? В конце концов, если на то пошло, до Леокадии уже было банально ближе.

Медленно, но верно раскисающим от дождей просёлкам было далеко до скоростных шоссе, и дорога потребовала больше времени, чем он предполагал. Лексий уже успел почти привыкнуть к здешней жизни, но, что ни говори, всё-таки у двадцать первого века при всех его бедах были свои преимущества… Стоило ли удивляться, что, когда усталый путник наконец добрался до оттийской столицы, они сразу друг другу не понравились? После утомительной дороги у Лексия не было сил как следует вглядеться в её красоты, и Леокадия показалась ему шумной, пёстрой и надменной. Он несколько часов безнадёжно блуждал по людным бестолковым улицам и успел окончательно увериться, что этот город просто издевается, прежде чем нашёл заветный дом у Бронзового моста через невозмутимую тёмную Сумь. Даже смешно, волшебники, по идее, вообще не должны теряться, но, видит небо, после всего, что произошло с прошлой весны, он был совершенно не в форме. Вот что значит всю жизнь заниматься каким-то, простигосподи, интеллектуальным трудом – выносливость ни к чёрту…

Лексий позвонил у дверей, и ему открыл одетый в чёрное мужчина с непроницаемым лицом. Почему-то вспомнился тот далёкий-далёкий день, когда Лексия впервые встретил на пороге их школьный дворецкий…

– Добрый день, – сказал Лексий и глубоко задумался над своими же словами. – … вечер. Господин Юрье дома?

На всякий случай он постарался морально подготовиться к любому ответу. К тому, что Рад занят, женился, уехал в Лидию обустраивать новую колонию, вообще здесь не живёт. Но слуга ровно и учтиво осведомился:

– Как о вас доложить?

Ой. Спроси что полегче.

– Он меня знает, – просто сказал Лексий. Возможно, лучше, чем кого бы то ни было другого в этом мире, и уж точно дольше.

За эти годы привычка отвираться укоренилась в нём так крепко, что, услышав на лестнице шаги Рада, Лексий, ждущий в холле, поймал себя на том, что судорожно пытается придумать, как объяснить своё появление. «Привет, знаешь, я тут случайно проезжал мимо Леокадии и решил завернуть по дороге…»

Он вспомнил, что перед этим человеком оправдываться не нужно, только после того, как Рад, не утруждая себя приветствиями, заключил его в объятия.

– Слава Всевидящим, вот и ты! Наконец-то! Мы так волновались…

Странно, они вроде бы виделись совсем недавно, но сердце у Лексия частило не хуже, чем тогда, в первый раз после долгой разлуки. Обескураженный и растерянный, он отступил на шаг, пытаясь перевести дыхание, и тупо переспросил:

– «Мы»?

Ответ не заставил себя ждать.

Цокот каблучков по звонкому паркету был знакомым до головокружения – и оттого невозможным, как неожиданный поворот в сюжете сна. Лада с её птичьим росточком почти ничего не весила, но, налетев на Лексия с разбега, она чуть не сбила его с ног. Тот не успел опомниться, как его уже крепко-крепко обхватили родные руки; Лада уткнулась лицом ему в грудь, он ни с чем бы не спутал её тепло и её запах, вот только…

Лексий мягко, но решительно отстранил её от себя и крепко взял за плечи.

– Кто ты такая? – полушутя, полусерьёзно потребовал он. – Потому что, клянусь, Ладарину Горн я оставил в Урсуле!

Лада рассмеялась, вывернулась из его хватки и снова прильнула к нему, прижавшись щекой к его рубашке.

– Долгая история, – счастливо выдохнула она.

Рад улыбнулся, глядя на них, и положил руку Лексию на плечо.

– Дайте ему отдышаться, – обратился он к Ладе. – Алексей, ты прямо с дороги?

Лексий кивнул.

– Ты никогда не угадаешь, откуда, – честно сказал он.

– За обедом расскажешь, – решил Рад. – Лестер, – он повернулся к слуге в чёрном, – приготовьте для гостя комнату. И подайте умываться, – мужчина кивнул и бесшумно исчез. – Приводи себя в порядок и спускайся. Тогда и поговорим.

Полчаса спустя они собрались за обеденным столом, и Лексий решительно потребовал объяснений. Ладин двойник воззрился на него невинными карими глазами и заявил:

– А что ещё мне было делать, когда ты вот так вот пропал?! И мне – ни слова! Знаешь, как я за тебя переживала!..

Наверное, нужно было попросить прощения за то, что он её напугал, но Лексию было как-то не до того. Ну вот что это такое! У всех девушки как девушки, и только у него – героиня авантюрного романа…

– Откуда ты узнала, куда я поехал? – спросил он.

– Мне Лассе сказал. До последнего отмалчивался, но я его уговорила…

Ах, Лассе! Лексий поклялся себе по возвращении в Урсул дать Халогаланду в лоб. Уж от кого-кого, а от Ларса он не ожидал. У того ведь трое младших сестёр, должен соображать!..

– И он вот так вот тебя отпустил?! – не поверил своим ушам Лексий. Если этот рыжий болтун не умеет держать язык за зубами, ему следовало бы по крайней мере взять на себя ответственность за последствия! Какой нормальный человек вообще позволит юной девушке ехать так далеко одной?!

– Не сердись на него, – Лада примирительно накрыла его руку, лежащую на столе, своей. – Он взял с меня слово, что я никуда не поеду. Велел мне не глупить и сказал, что тебе меньше всего хочется, чтобы я, чего доброго, попала в беду… Он меня убедил, и я пообещала. Но потом, ночью, мне всё никак не спалось… и я вдруг поняла, что не могу так. И утром сбежала, – она виновато улыбнулась. – Это, конечно, очень глупо, я знаю. Но я оставила маме и папе записку! Я же не как её высочество…

Записку, значит. Лексий постарался не думать о том, что некую дворянскую чету в Урсуле, возможно, в тот день одновременно хватил удар. Ладно, Халогаланда, наверное, нельзя винить в том, что он поверил Ладиному честному слову – странно только, что, когда она пропала, он не сообщил её родителям, куда она могла деться. Или сообщил? Почему они тогда не попытались перехватить её по дороге? Не послали в Леокадию ждать в засаде? Тёмная история…

Но ты только не забывай, пожалуйста, что сам всё это начал. И последствия, какими бы они ни случились, будут на тебе.

Сегодня, после долгой дороги и неожиданной встречи, у Лексия не было сил думать обо всём этом слишком долго.

– Дура, – устало сказал он. – Ну кто же так поступает?

Горячие тонкие пальчики сжали его руку.

– Но всё ведь кончилось хорошо, – возразила Лада, заглядывая ему в глаза. – Мы оба здесь. Ради этого стоило сбежать из дома.

Лексий вдруг очень захотел взять её руку и прижать к своей щеке. Не здесь. Не при Раде, хотя у Лексия не было от него секретов. Есть моменты, предназначенные только для двоих, и ни для кого больше.

– Как ты досюда добралась? – спросил он вслух.

Ответом стал восторженный рассказ об увлекательном путешествии на почтовой карете. Лексий слушал, как Лада взахлёб расписывает разные невинные приключения в пути вроде маленькой взяточки на таможне или эпизода, когда у них на дороге посреди ничего сломалась ось («но там рядом нашлась лесопилка, на ней были люди, которые нам помогли, у них у всех такой забавный акцент, а вот у господина Юрье нет, удивительно, правда?»), и чувствовал, что к концу этого обеда у него точно прибавится седых волос. Его воображение по очереди в красках расписывало ему все опасности, которые лишь чудом обошли девушку, в одиночку путешествующую в почтовом дилижансе. Среди неизвестных чужих людей. Посреди лесов и полей, где на день пути в любую сторону нет человеческого жилья. Притом, что её выговор с головой выдаёт в ней чужачку…

Самое смешное, что Ладе было хоть бы что. Эта дурёха, похоже, даже не подозревала, как рискует –всё это было для неё необычной и захватывающей долгой прогулкой. Какие-то высшие силы определённо за ней приглядывали…

Ларсу хватило ума не называть Ладе точного адреса, но он выболтал имя Рада, а отыскать Радмила Юрье в Леокадии оказалось не так уж и сложно – этим летом о нём узнали все. Рад, самый милый и радушный хозяин на свете, принял невесту друга тепло, вот только он понятия не имел, где её пропавший возлюбленный, и вот тогда-то, впервые за всё своё путешествие, Лада испугалась. Как они вдвоём о нём переживали! Боги, как же хорошо, что Лексий наконец нашёлся и с ним всё в порядке, пусть он обещает больше никогда-никогда так с ней не поступать!..

Возбуждённая, с горящими глазами, она щебетала без умолку, а Лексий смотрел на неё и думал о том, как нереально всё происходящее. Айду, они сидят здесь втроём. Он не смел и мечтать о том, что два человека, которых он так сильно любит, когда-нибудь окажутся рядом с ним одновременно…

Рад не вмешивался в беседу, просто сидел рядом и слушал, явно не желая мешать. В какой-то момент Лада внимательно на него посмотрела и вдруг сказала:

– Ты знаешь, я, наверное, сегодня пораньше спать пойду. Устала!

И, поцеловав его в щёку, она пожелала им обоим спокойной ночи и убежала на второй этаж, тактично предоставляя друзьям вести свои мужские разговоры один на один.

Рад проводил её взглядом и улыбнулся.

– Может быть, ты хоть теперь чего-нибудь поешь? – мягко предложил он.

– Прости, что так вышло, – вместо ответа сказал Лексий. – Тебе ведь, наверное, сейчас не до того. Пари держу, у тебя и без нас забот хватает…

Рад посмотрел на него долгим взглядом.

– Это не она дура, – сказал он наконец. – Это ты дурак. Даже не пытайся ещё раз подумать, что ты и дорогие тебе люди можете быть мне в тягость.

Он потянулся за начатой бутылкой красного вина и наполнил им обоим бокалы. Если честно, даже после всех этих лет Лексий предпочёл бы просто чашку чая.

– А теперь, будь добр, объясни мне, что это на тебя нашло, – попросил Рад. – И, главное, как госпоже Горн, стартовавшей с опозданием в несколько дней, удалось тебя опередить. Ведь не заблудился же ты в Ваймерском лесу…

Лексий рассказал ему всю историю, начиная с кошки на письменном столе. О зеркале Клавдия и о путешествии в Рутингар. О заклинании и о том, что он не может просто смириться. О том, что если в мире есть человек, который способен произнести эти слова и остаться в живых, то Лексий, чёрт побери, хочет его найти.

– Так вот оно что, – сказал Рад, когда тот закончил, и коротко рассмеялся. – Милый мой землянин!..

Этот смех почему-то заставли Лексия вспыхнуть.

– Если помнишь, я здесь не один такой! – резко возразил он, но на оскорблённые чувства у него не было сил, и он спросил куда тише и ровнее:

– Ты так и не передумал?

Рад помолчал и сделал глоток вина.

– Моё место здесь, – просто сказал он. – И, знаешь… – он взглянул на лестницу, по которой удалилась Лада, – мне на минутку почему-то показалось, что и твоё тоже. Но тебе видней. Скажу честно, я не знаю, где сейчас твой чародей и в каких он отношениях с нашей королевой. Я не настолько доверенное лицо, чтобы меня посвящали в подобные вещи, но, если ты хочешь, я постараюсь выяснить… Вот только одна просьба. Важная.

Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
17 mart 2018
Yozilgan sana:
2017
Hajm:
570 Sahifa 1 tasvir
Mualliflik huquqi egasi:
Автор
Yuklab olish formati: