Kitobni o'qish: «Путешествие в обратно… Рассказы, провинциальные байки и одно сценическое действие для двух человек»

Shrift:

Памяти незабвенной
Татьяны Сергеевны Фроловой

По несчастью или к счастью,
Истина права —
Никогда не возвращайся
В прежние места.
Даже если пепелище
Выглядит вполне,
Не найти того, что ищем,
Ни тебе, ни мне.
Путешествие в обратно
Я бы запретил.
Я прошу тебя, как брата,
Душу не мути!
А не то рвану по следу —
Кто меня вернёт?
И на валенках уеду
В сорок пятый год.
В сорок пятом угадаю,
Там, где – Боже мой!
Будет мама молодая
И отец живой.

Геннадий Шпаликов

Издание третье исправленное и дополненное

Часть первая

Девчачьи посиделки

Двухтысячный год, о котором она когда-то, ещё в 1968 году думала с ужасом, остался далеко позади. Тогда это казалось датой, временем, которое не наступит никогда. Почему шестьдесят восьмой год? Просто в этом году она окончила институт и начала работать, отсюда преждевременные мысли о пенсии, которая должна была случиться именно на стыке тысячелетий. Молодость и зрелость остались в прошлом. А в настоящем проявилась очень интересная и пугающая своей комфортной новизной жизнь. Вдруг стало можно и возможно ездить в Европу, которая тогда, в другой жизни казалась чем-то абсолютно недостижимым со всеми желанными демократическими свободами. Да, пожалуй, там и свободнее, и демократичнее, и комфортнее, и еда там с виду лучше, но и дома не так уж и плохо. Вернее, как посмотреть. Работают они не больше нашего, получают зарплаты приличнее, жизнь у них комфортнее, но и налоги весомее. Живут они при ближайшем рассмотрении сложнее и натужнее. Слишком много правил ограничивают их свободы, а мы своими дорожим не очень осознано, привыкнув к тому, что есть.

О чем это она? Скоро ведь «девушки» придут на «вечернюю выпивку», на «огонь в камине», на «поесть не дома», на «поговорить». Девушкам было уже даже не пятьдесят, они смело вошли и вросли в третий возраст и чувствовали в нем себя комфортно и славно. Дети, у кого были, выросли, мужья, у кого были, по славной российской традиции, за редким исключением, поумирали. Остались с ними воспоминания о прошлом и привычная для русских женщин надежда на светлое будущее. Осталось при них умение хорошо и душевно провести время, укладывающееся в наступающий вечер.

Первой пришла Лизавета, толстушка-пампушка, незлобивая и чуткая к чужой беде. У неё было, среди прочих, одно потрясающее редкое в своей естественности качество – она не была сплетницей, она никогда никого не обсуждала и не осуждала. Золотой человек! С выросшим сыном и его семьей Лизавета общалась редко и мало, считая, что сын – «чужая радость», и пусть себе ему радуются его две дочки и вполне славная жена, но отдельно от неё.

– Ну что, как дела? Чем помочь? Она деловито стала помогать накрывать на стол, зная точно, что где лежит и что куда надо положить.

– А нас сколько будет? Пятеро? – А кто?

– Ну вот, опять, сколько, да кто! Что за манера! Да все те же! – ответила Наталья, у которой все сегодня собирались. Я тут суп приготовила – закачаешься! Кулеш рыбный. Только не спрашивай рецепт, за бумагой идти далеко, а память у тебя хорошей была давно. Договорились? На второе – рагу с мясом, грибами и картошкой, а на третье – чай со сладостями. Желающим – кисель из клюквы, как в детских садах нам давали. А перед обедом закусон небольшой и выпивон скромный. Сыр возьми в холодильнике.

– Порезать?

– Да нет, он уже порезан. Давай, знаешь, доставай всё, что на тарелках, и сними с них плёнку, уже можно. Ветчину разложи. Зелень добавь. Да вот она, в пакете.

– Мытая?

– Мытая, мытая… Вилки-ложки – знаешь где. Как там Люсёк?

– Не знаю, я её давно не видела.

– Давно, это сколько? Да дня три, два, может. Гордая, не звонит и не заходит.

– Придет, небось?

– Сейчас зайдет, как же без неё-то!

И правда-за окном проплыли три головы, одна из которых была явно Люськина. Надо сказать, что дачи, в которых все они жили, были в одном известном поселке под Москвой. Известным этот поселок стал после того, как судьба и звезды (которые на небе, а не на земле – приходится объяснять) привели туда обычные московские семьи за весьма приличные, то есть не заоблачно большие, деньги. В каждом доме был телефон, вода холодная из кранов и горячая из бойлеров, отопление – что ещё нужно для счастья? Тетки осознали свою избранность далеко не сразу, только тогда, когда можно было жить за городом недалеко от детей и внуков, но всё же на известной дистанции. Все они с удовольствием там и жили, наивно полагая, что это продлит им жизнь до неясно ожидаемых пределов. Наивность эта заходила так далеко, что ни одна из «девушек» в мыслях не держала коварного плана по уходу в мир иной. «Большинство подождет!» – был их девиз. Вечер обещал быть приятным во всех отношениях. Летом можно сидеть в саду под яблоней, комаров почему-то в этом благословенном раю не было, цикады и лягушки пели свои песни с наступлением сумерек, легким ветерком тянуло от реки – что ещё надо для счастья!

Проплывшие за забором головы принадлежали трем красавицам в прошлом. Одна из них, упомянутая уже Люся – бывшая и, надо сказать, настоящая училка. В школе она больше не работала, но учить продолжала всех и вся и в любой ситуации.

Вот кто всегда и всё знал! Но к этому давно все привыкли и Люськино вечное «бу-бу-бу, ду-ду-ду» было не более чем фоном для окружающих. Татьяна, ещё одна из пришедших, была старше и строже всех. Она была незаменимой собутыльницей. Девушки одно время, когда позволяло здоровье, хорошо попивали. «Воробей в рюмке не утонет!» Она говорила так мало, что стала лучшей собеседницей, умела гениально слушать, никого не перебивая, и лишь изредка кивала головой в знак того, что слушает, внимает и понимает. Никто точно не помнил, где она работала, но это было что-то вроде архива – там особенно не поговоришь. Ещё одна – Светик, Светлана, работала врачом в известной больнице. Её там с благодарностью держали, врачи работают часто долго после начала счастливой пенсионной жизни. Света одна из всех не поседела, волосы не красила и на изнурительных диетах не сидела. Она, даже по собственному разумению, была занудой из зануд, но не злой, а просто любящей порядок вещей. В её доме всегда не по дачному было чисто, все вещи лежали на своих местах по принципу «где положила, там и нашла».

Последней ждали приход Евгеши, Женечки. Евгения Марковна уже забыла, когда она работала. Судьба занесла её с мужем на дипломатическую службу. Вернее, занесло мужа, а она с готовностью последовала за ним. Замкнутый круг, сплетни, интриги, невозможность рта открыть в простоте, все это много лет было её жизнью, её сутью и единственным опытом общением с окружающей средой. Если нужно было рассказать всё и всем, не было надежнее способа, как выложить всё Евгении под великим секретом. Такой болтушкой она с превеликим удовольствием стала, вернувшись из далёких палестин.

Тетки все были славные, привыкшие друг к другу, давно переставшие завидовать как друг другу, так и кому бы то ни было, с плохо скрываемым удовольствием проводившие вечера вместе. Они дружно усаживались за стол, занимая обычные для себя места за столом, охотно ели и выпивали. В чайно-кофейной церемонии были свои примочки. Евгеша пила кофе, но не растворимый, а настоящий, в зернах, который надо размолоть прямо перед завариванием. А Наталья вместо чая – кипяток после шести вечера, потому что заснуть из-за выпитого чая или кофе она не могла или думала, что не могла. Остальные пили хорошо заваренный чай, но без бергамота или других отдушек.

Потом все, кроме Натальи закуривали сигареты легкие и вкусные. Дым разносится по участку, если посиделки на улице, или уносится в жерло камина, если они в доме. И вот тут начинается настоящий пир, то, что они с общего согласия называли – «пир духа», бесконечные разговоры, воспоминания про себя и других. Политики они уже давно не касаются, наелись они её по самое некуда. Им было все равно, кто там, у руля, результат для них всегда был один. Неясные мечты молодости о хорошей пенсии в 120 или даже 132 рубля разбились о последние демократические реформы. Политические персоналии у руля государства не делали их существование легче и лучше. Жизнь научила их не выпендриваться и довольствоваться если не малым, то вполне разумным.

Во время застолья тосты идут один за другим. Третий тост – за приютивший их посёлок, а вторым можно и поделиться. Вот он: «За умниц, красавиц с шоколадным характером. Нас, куколок, ничем не уколотишь!» Надо видеть этих куколок, умниц и красавиц, чтобы понять, насколько они потешались над самими собой. Молодцы тётки!

Всё, наконец, съедено и выпито, но вечер продолжается. Сегодня – странное время для них для всех. Девушки договорились рассказать о чём-нибудь интересном из собственной жизни, по возможности, то, что другим не известно.

– Давайте, давайте, девочки! Кто начинает? – это Евгеша, инициативная, распоряжается.

– Давайте, кто первый?

– Первая, а не первый!

– Ладно, не цепляйтесь!

– Хорошо, я – хозяйка, я и начну, встряла Наталья. Только условие – я прочту, что написала. Мне трудно говорить об этом так вот, сразу. Мне пришлось написать. Вы же знаете – мне это проще. Только не шуметь и не отвлекаться. Девушки охотно приготовились не шуметь, но отвлекаться не обещали.

История № 1
Предательство

Вот вы всё хотите историю из моей жизни. Пожалуйста, вам одна, которая случилась точно со мной, я ничего не выдумываю. Только я её не рассказывала никому. Пыталась уже взрослой объясниться, но мне всё равно не поверили. Сколько же мне было тогда лет? Двенадцать-тринадцать? Точно не помню. Всю жизнь для меня есть один вопрос, ответ на который я так и не найду. Что такое предательство – сознательный обман, неправда, сказанная не вовремя, или заведомое желание скрыть правду? Не знаю…

В свои двенадцать лет я была девочкой крайне, болезненно застенчивой. Не смейтесь, не смейтесь. Это не значит, что я бесконечно держалась за стенки, это значит, что я к себе относилась непозволительно плохо. Папа был погружен в свою работу и не замечал, что рядом растет ребёнок-девочка, которую надо любить не только молча, по определению, внутри, но и показывать ей материально, что ли, свою любовь, открыто и внешне. А мама любила себя самоё как никого другого, была занята своей работой, отношениями с папой, подругами, бесконечной учёбой на курсах повышения всяческих знаний, включая политические. У меня же, по её словам и её прочному ощущению, все было не так. Вместо того, чтобы говорить постоянно девочке, какая она красивая и хорошая, как она хорошо сложена, умна и сообразительна, мама бесконечно удивлялась моей тупости, отсутствию математических способностей, малому росту, большой голове. «Пивной котел»-это самое лестное из определений. Утешением служило то, что у сестры, в отличие от меня абсолютной неземной красавицы (против чего я не могу возразить ничего до сих пор) вместо головы, по словам той же мамы, была «головка тыковкой». Шолоховскую «Поднятую целину» в те поры читали все, и бедный дед Щукарь, со своей необычной башкой был широко известен.

Школа, подруги, книги – вот мой круг интересов и общения. Я точно знала, что математика не мой удел, уже тогда. Я была абсолютным гуманитарием, все мои интересы были сконцентрированы вокруг литературы, истории, иностранных языков. Где-то в восьмом классе был небольшой вираж, мне захотелось стать археологом. Это я начиталась книг о раскопках, о Шлимане и Шампольоне. Добльхоффер с его «Чудесами и знаками» сразил меня в самое сердце. Потом подоспел Керам со своими «Богами, гробницами и учёными». А в девятом классе я читала уже Крачковского и Ключевского, чтение не самое типичное для подростка тех лет. Но я не об этом.

Тётя Нина, сестра моей мамы, жила за городом. Вот кто считал себя красавицей – стать, рост! Она и была красавицей с хорошим характером, покладистой, вечно улыбающейся, любящей всех своих законных и гражданских мужей, приходящих и уходящих мужчин. Вечный пергидрольный перманент и морковно-красные губы были где-то на высоте моих поднятых вверх рук. Она была рукодельницей во всем, что касалось еды – варенья, соленья, огурцы малосольные, компоты, повидла, всякого вида заготовки – это было её стихией. Более того, она все это хозяйство любила искренне и постоянно. Ей принадлежала половина маленького домика с крошечной верандой в посёлке «Застава Ильича». Половина дома – громко сказано. В её части домика было две смежных комнатёнки, из которых вторая, так называемая, запроходная, была для неё спальней, а первая – залой. Так она её называла по своей, южного детства, привычке. В спальне над кроватью висел купленный на рынке гобелен: какое-то озеро? Нет, не озеро – олени с гордо поднятыми головами и огромными рогами. Тётка гобеленом этим очень гордилась. Она любила красоту и уют. При входе в дом была маленькая веранда, разделенная на жилой сектор и прихожую. Собственно веранда была занята круглым столом и шестью стульями вокруг него, диванчик с кипельно-белыми салфетками на спинке и – О! Чудо! – «Агрегатом», в котором были соединены проигрыватель для пластинок и радио. Пластинки можно было слушать уже долгоиграющие. Именно там я прослушала многократно песни в исполнении Шульженко Клавдии и Бернеса Марка. Оба без выдающихся голосов, но оба, поющие душой. «О, голубка моя, как тебя я люблю…» или «Три года ты мне снилась, а встретилась вчера». Слова, как вы знаете, я помню до сих пор. Они так здорово пели, им хотелось подпевать и слушать их одновременно. Они как бы приглашали тебя к себе в компанию: все так могут, и ты тоже сможешь!

С этим домом связано воспоминание абсолютно личное. Папа. Не знаю, что его занесло к тётке. Это было единственный раз, когда мы совпали на несколько дней. Может, он приехал, чтобы я одна не оставалась? Так вот, он приготовил необычайной вкусноты щи из свежей капусты. Ничего особенного-мясной бульон, картошка, морковка, лук, зелень, собственно капуста, правда, нового урожая. Мы такую называли «свежей». Соль, перец. Мы ели эти щи из одной тарелки, по очереди, он – ложку, я – ложку. Кусок мяса – он, кусок мяса – я. Мы о чём-то разговаривали и ели эти щи. Мы слопали половину кастрюли точно. Остановились только тогда, когда папа понял, что надо оставить еды на вечер для тех, кто приедет. А приехать должны были мама и тётя Нина.

При доме было немного земли, на которой тетка сажала картошку, клубнику, всякие разные овощи, растущие в нашей полосе, и траву зелёную, но не газонную, как вы могли подумать, а укроп, петрушку, сельдерей. Новомодной кинзы и рейгана она не сажала никогда, считая, что они пахнут не коньяком, а клопами. Широты душевной и щедрости она была невероятной. Она не была прижимистой скупердяйкой, она с удовольствием тратила зарабатываемое, говоря, что дети ей помогут. Детьми стали для неё родные племянницы, своих у неё не было. Почему, рассказывать не буду, меня это далеко уведёт. Могу сказать всё-таки, что было у неё два сына, умершие в младенчестве, и одна дочь, погибшая в подростковом возрасте. То есть матерью-то она побывала.

У нас же дома были совсем другие правила, жёстко установленные мамой. Сегодняшним подросткам не понять! На вопрос: «Можно, я съем яблоко?», мама вполне резонно могла сказать в ответ: «Нет, ты уже одно съела!» Это она-то, выросшая в крымском ягодно-фруктовом раю. Конфета тоже полагалась одна «на один приём», да и то, если они вообще были в доме. Более того, было абсолютно всё равно, какая она была – шоколадная или соевая. Были такие соевые конфеты под названием «Кавказские», формой как шоколадные, а на самом деле – голимая соя. При этом сама мама была сластеной из сластен. Подозреваю, что конфетная семейная норма втихомолку уминалась ею же самой, главной запретительницей и ограничительницей. Мама была великолепной хозяйкой, экономной и рачительной. Мне это качество не передалось, я-жуткая транжира, но готовлю я хорошо, вкусно и быстро. Обожаю накрывать столы, встречать гостей и всё это без особой подготовки. Муж мой мне говорил, что «суп из топора»-моё лучшее блюдо.

У тёти Нины всё было по-другому. Я очень любила бывать у неё и поэтому тоже, хоть путь к ней был весьма далек по московским меркам. Сначала на метро, потом на пригородном поезде, потом пешком около полутора километров.

Однажды тетя Нина завалилась к нам в коммуналку, когда родители были на работе. Я очень любила, когда она приходила к нам, внося разнообразие и непринужденность в наш дом. Она всегда притаскивала всякой вкуснятины, всего понемножку, но от души. Со мной ей говорить было совершенно не о чем. Она была несколько младше моих родителей, а я становилась подростком, уже не маленькой несмышлёной девчушкой, а девочкой, входившей в мир взрослых. Я принадлежала другому миру послевоенных детей, у нас не было общих воспоминаний о войне и её трудностях. Но в этот раз случилось нечто – она подарила мне коробку конфет «Красный Октябрь». На крышке нарисован овал, а в нем летящий по своим делам на бежево-вишнёвом фоне рогатый олень. Вручила она мне эту коробку со словами: «Съешь сама, родителям не давай! Надо хоть раз в жизни поесть шоколаду от пуза!» От пуза, так от пуза! Я с нетерпением начала ждать её ухода.

И вот вожделенный миг настал. Коробка открыта, из неё пахнуло дивным шоколадным духом. Конфеты аккуратно лежали, каждая в своей ячейке, сверху были наложены фигурные шоколадки без обертки, а ещё там были бутылочки с ликёром, в серебряных бумажках. А внутри – самый настоящий ликёр! Конфету необходимо было класть в рот целиком, а не откусывать краешек, а то обольёшься, и на груди или на животе останется сладкий спиртовый след. Я ещё не знала, что конфеты были разного вкуса и с разными наполнителями. Одолела я их штук пять-шесть, больше не влезло с непривычки. Что же делать! Тетка ведь строго приказала – тебе всё! Мне поплохело, я представила мамину реакцию: «Ты!? Целых пять конфет!!!» Я всегда знала, что надо делиться, и это было правильно. И вдруг во всю голову стукнуло – отнесу-ка я конфеты завтра в школу. Это же и есть – делиться. С чистой совестью запихиваю коробку в свой большой портфель (хорошо – влезла) и на этом, как теперь принято говорить, закрыла тему.

Мои ровесники, родившиеся сразу после второй мировой войны, поймут меня. Представляете – в классе на первой же перемене я стала центром внимания. Конфет хватило на всех, даже мне одна досталась. Протянутая классу открытая коробка, полная шоколадного счастья, была опустошена в минуту, мне даже спасибо никто не сказал, не успел просто, так мне хочется думать сейчас. Пустую коробку я выкинула на помойку по дороге домой, хоть и жалко было, она провела у меня в портфеле целый вечер и ещё кусочек дня, и в нём, когда я его открывала, ещё два дня сладко пахло шоколадом. Запах не бил в нос, нужно было вдохнуть внутри, и тогда можно было вспомнить триумфальную раздачу конфет. Мне, конечно, сладко было оказаться в центре внимания целого класса. Я же в своей нелепой одежде, неуверенностью в себе, «пивным котлом» вместо головы, маленьким ростом и прочими недостатками, живущими только в моей душе, знала, что не привлекаю внимания Серёжи Генералова, мальчика, сидевшего на третьей парте у окна, очень похожего на киноактера Сергея Гурзо, героя многих послевоенных фильмов, один из которых показывают иногда по телевизору и сейчас. Это – «Смелые люди». Недавно показывали этот послевоенный боевик, мне снова понравилось.

Прошло где-то около недели. Тетка перезвонила и строго спросила: «Сама всё съела? Как договорились?»-Всё…!!! Не буду же я ей в коридоре, где висел один на всех телефон, рассказывать, как я распорядилась этим несметным богатством, кругом уши обитателей нашей коммуналки, могут маме всё пересказать. Но что-то душе моей не давало покоя. Беспокойство было плохо объяснимым, но вполне внятным. Чувство это подкатывало под ребёрышко, какие-то неприятные мотыльки летали в моём животе.

Если вы думаете, что на этом всё кончилось, вы очень даже заблуждаетесь. Проходит некоторое время, дней пять-шесть. Совесть моя не спит. Тайн у меня от родителей не было никогда, но не потому, что душа моя лежала открыто на ладошке, а потому, что тайн не было принципиально. Жизнь была настолько на виду, что утаить что-нибудь было практически невозможно. Житьё в коммуналке, в которой ни спрятаться, ни скрыться, в одной комнате с родителями, в которой каждый вздох раздаётся громко, как в пустой церкви, учит даже не предпринимать никаких действий для того, чтобы хоть один квадратный метр тебе принадлежал по праву – всё общее. Известен каждый твой не только поступок, но и намерение на него, что изначально («по определению», как теперь говорят) лишает тебя права иметь нечто, лично тебе принадлежащее. А тут целая коробища конфет. Триумф остался позади, всё в школе стало на свои места, мама вопросов не задаёт, даже наводящих, а папа их никогда не задавал. Тут звонит тётя Нина, спрашивает, как дела. Главный вопрос: «Не сказала?» Отвечаю в трубку тихо, но гордо: «Не сказала, ты же велела!» Собой горжусь, рассказываю, как я весь класс угощала. Реакция на той стороне не скажу, чтобы уж такая хорошая. Что-то неопределённое было в голосе тёти Нины, когда она довольно искренне похвалила меня. Разговор заканчивается темой, которую можно назвать «не проколись, не говори, не переживай, я ничего не скажу и не говорила…».

У меня в те поры было странное свойство – я спала как убитая, только моя голова касалась подушки, так, как спят дети, выросшие в коммуналках. В комнате идет своя взрослая жизнь, а ты спишь себе спокойно, и ничто тебя разбудить не может. А тут меня как что-то в бок толкнуло, просыпаюсь, слышу тихий родительский разговор. Они явно чем-то взволнованы, но не шепчут, а говорят вполголоса. Мама – папа, потом опять мама, потом опять папа. Я цепенею ровно через три вдоха-выдоха. Родители обсуждают мой неблаговидный поступок. Мама в ужасе, что девочка не просто не поделилась с родителями, но и ещё это такой удар по печени – столько шоколаду за один раз. Как она могла! Это на неё так похоже! Нет, это на неё не похоже! И ведь в глаза смотрит, как ни в чём не бывало. Смотри, ничего не сказала, такая скрытная! Как она могла! Хорошо, что Нина нам всё рассказала.

Хорошо!? Предательница! Она же сама мне велела ничего не рассказывать! Чтобы скрыться от этой глубочайшей печали ухожу в сон. Утром просыпаюсь и отчётливо понимаю, что смотреть в глаза родителям не могу, понимаю, как мне плохо жить на свете. Сладкий шоколад вспоминательно встаёт горьким комом в горле. Понимаю и следующее – мне придётся просить прощение у мамы, не у папы. Искренности в словах извинения не было ни капли. Прощение просила униженно и невнятно. Мама не поверила, что конфеты я отнесла в школу и угостила одноклассников, но милостиво простила, сохранив со мной ещё на неделю сухой тон и пренебрежительное отношение к моим объяснениям.

Вот тогда я поняла, что такое предательство. Тётку я продолжала любить, но точно знала, что взрослый человек может предать тебя в любую минуту и веры ему, этому взрослому человеку нет, по большому и по малому счёту. Именно с тех пор не люблю конфеты в коробках, тем более, что количество и качество содержания резко поменялись. Я не возвращалась к этой истории много лет, мама всех убедила в моей «виновности». Сейчас хочется понять кое-что в своём характере. От того, что поняла, изменилось мало. Но именно из-за этого случая я стала такой, какой стала. Тут уж ничего не поделаешь. При внешней открытости – полное недоверие миру тех, кого я не знаю или знаю много лет, но плохо. Я научилась много говорить и не сказать ничего – это большое искусство. Научилась не открывать рот, хранить тайны в течение всей жизни. Это меня часто спасало в сложных ситуациях. Мама прожила долгую жизнь, и я научилась говорить с ней о многом, не говоря по сути ничего. Мало кто знает, что я думаю на самом деле, стараюсь не сплетничать и перемывать кости близким и далёким. Вы же знаете, девушки, что мне можно сказать всё, и знать точно, что я не протреплюсь – могила! Свойство характера редкое для женщин. Да и для мужчин, кстати! Можно сказать, что прожила я свою жизнь скрытным и закрытым человеком? Пожалуй, нет. У меня и профессия «общественная», предполагающая контакт душевный и личностный с теми, кого я учу. Я моту всех выслушать и понять. Но чужые тайны для меня – святое! Ни при каких условиях не протрепаться, не начать обсуждать чьи-то секреты или подробности частной жизни. Не скажу, что мне не хотелось поговорить о других, подумать плохое, обсудить чьи-то недостатки – хотелось, очень даже хотелось. Не скажу, что не хочется поговорить с подружками о подружках, нет! Хочется! Но призрак тётки стоит всегда за моим плечом. Уроки, преподанные мне жизнью и её обитателями, были усвоены крепко накрепко. Спасибо тебе, тётя Нина!