Kitobni o'qish: «Превратности»

Name: Превратности
Author: Наталья Мезенцева
ISBN: 978-5-907255-04-3

Shrift:

На обложке – картина автора.

Собака Хан и гомеопатия

Как-то разговорились с близкой мне по духу приятельницей о проблеме советских немцев в период их депортации из Поволжья и других регионов в Казахстан, в дальние районы Сибири, в Среднюю Азию. Оказалось, что у родителей Эммы были друзья-немцы, можно сказать, закадычные. Все жили в Москве. Отцы семейств – коллеги. Эмма ещё девочкой к ним часто ходила в гости и хорошо помнила начало войны и серьёзные тревоги в семье Ланге. Рассказала и забавную историю, которая выглядела солнечным зайчиком на том мрачном, тревожном фоне. Я дерзнула позаимствовать сюжет.

1941 год – началась война. Немцев, живших с незапамятных времён в России, стали высылать в самые дальние, не обжитые края страны, где многие, очень многие, погибали. Это могло случиться и с нашими добрыми знакомыми в Москве. Но судьба оказалась к ним милостива.

Семейство Ланге имело немецкие корни. Их предки работали в Москве ещё при Петре I. Это был поистине уважаемый род. Павел Иванович Ланге изобретатель, потомственный инженер. Был ведущим специалистом в станкостроении, удостоен наград. Его жена Дагмар имела немецко-голландское происхождение. Её дальние и близкие родственники были, в основном, медиками. Дагмар работала до недавнего времени старшей хирургической сестрой в московской больнице. Теперь, в войну, не была уверена, что ей разрешат остаться там. Их сыну Петеру было тринадцать. На лето в семью приехала племянница Павла Ивановича Ольга (наполовину немка, уже с русской фамилией). Она окончила школу в Новгороде и временно жила у родных в Москве. Хотела поступить учиться и быть медсестрой. А тут началась война.

В сентябре 1941 года шла депортация. Теперь быть немцем – значит, быть подозреваемым в предательстве. Павел Иванович был командирован в Челябинск, куда позже должен был переехать с семьёй налаживать работу завода. Он был высокопоставленным, особо ценным специалистом, на такие кадры депортация не распространялась. На время отсутствия главы семьи троим домочадцам пришлось затаиться на всякий случай, что стало возможным лишь с помощью верных, добрых друзей. Друзьям открывали двери по предварительно обговорённым звонкам-кодам. «Бережёного Бог бережёт», – говорила Дагмар.

У Ланге был ирландский сеттер Хан – добрейший и весёлый рыжий красавец. Ему четыре года, он уже не легкомыслен, как в юности. Такую собаку не скроешь от соседей и выводить на улицу надо. С ним продолжал гулять подросток Петер, кажется, единственный, кто не боялся возможной депортации. Взрослые чувствовали себя в опасности и ждали возвращения главы семьи – своего надёжного защитника. Надеялись, что тогда всё устроится и можно будет всем остаться в Москве или переселиться семьёй в Челябинск. Словом, время страшное, опасное – война.

Хотя Дагмар и служила официальной медицине, но доверяла и нетрадиционной. На себе испробовала целебную силу гомеопатии, лечилась сладкими, на вид бесполезными, даже легкомысленными, белыми крупинками. Как ни странно, свои хвори она успешно вылечивала, благодаря опытному гомеопату, тоже из немцев, доктору Штайну.

Уже начались трудности с продуктами. Карточки во избежание привлечь к себе внимание, решили не получать, пока не вернётся Павел Иванович. В семье было не до шуток, но Хан разряжал обстановку и нередко заставлял смеяться. Умный и явно с чувством юмора пёс приносил свою жестяную миску тем, кто заходил в их дом. Приветствуя, он вилял хвостом, ставил миску перед гостем и садился в ожидании приношения. Глаза Хана улыбались. Сначала домочадцы поражались сообразительности и необычному для собаки остроумию и смеялись. Потом испытывали некоторую неловкость перед друзьями, у которых и у самих лишнего не бывало. Хан веселил народ и часто получал за находчивость кусочек.

Как-то племянница нашла в буфете сладкие шарики в маленьких картонных упаковках и подумала, что ими можно угостить голодную собаку, вреда-то от такой мелочи точно не будет. Дала сначала немного, а потом, увидев счастье на морде Хана, щедро скормила ему содержимое трёх-четырёх коробочек. Она же не ведала о квантовых эффектах гомеопатии, не знала ничего о свойствах лечебных шариков. Душа Ольги была спокойна, а пёс радовался лакомству.

Рыжий сеттер с удовольствием наелся сладкой гомеопатии и стал необычно возбуждённым, его сознание явно претерпело изменения, и он превратился в игривого агрессора. На Гоголевском бульваре резвился и бегал кругами, даже лаял на птиц, чего с ним никогда не бывало. Подбежал к проходящему мимо мужчине в военной форме и цапнул его сзади за брюки (явно прихватил и часть тела), да так, что разорвал галифе. Военный импульсивно выхватил револьвер и погнался за псом и за мальчишкой, его хозяином. Подъезд оказался рядом, мальчик и собака вбежали в квартиру, за ними разъярённый вояка с оружием в руках и в спадавших с него штанах. И… тишина. С огромного кресла у окна встала величественная высокая женщина в длинном клетчатом платье, затянутом чёрным поясом на талии, и сняв очки, от неожиданности заговорила по-немецки, на что и сын отвечал по-немецки же.

– Was ist passiert?

– Khan war verspielt, stuerzte sich auf den Gentlemen und wie schien biss ihn…

– О, простите, господин! Это впервые произошло. Наш Хан всегда добрый и спокойный. Какой страшный инцидент. Нам нет прощения. Я помогу Вам. Будем искупать нашу вину.

– Ну что ж, хорошо, что я его не убил, я мог и выстрелить.

Дама (именно так хотелось её называть) громко позвала некую Ольгу:

– Ольга, принеси, пожалуйста, иголку и нитки. Неси ещё и аптечку, кажется, необходимо оказать первую помощь пострадавшему.

Вошла девушка со швейной коробкой и аптечкой, опустив глаза в смущении, сделала книксен. Старшая мадам представила девушку Ольгой и назвала себя Дагмар. Военный тоже представился, но довольно смущённо из-за несколько потрёпанного вида:

– Интендант 2-го ранга Владимир Андреевич Крюков.

Хозяйка попросила племянницу принести графин с водкой, солёные галеты, предложила кофе. Военный чувствовал себя сконфуженным, но положение было безвыходным, и он принял предложение выпить кофе после того, как его брюки починят. От стопки водки отказался, употребив её в качестве дезинфицирующего средства. Выйдя в соседнюю комнату, он обработал рану и уже одетым в зашитые брюки, вернулся пить кофе. Реставрация галифе прошла успешно, даже профессионально: шов не был заметен. К тому же, всё сделано быстро. Дагмар умела накладывать и не такие швы!

Пёс, забившийся после происшествия под массивный письменный стол, оставался там. Он чувствовал себя виноватым. Раскрасневшийся мальчик был взволнован и смущён. Лишь Дагмар, как настоящая хирургическая сестра, не теряла самообладания и всё делала рационально, точно, спокойно.

– Кажется, Вы всё поняли, кто мы. Сейчас мы обеспокоены возможной депортацией, даже карточки не получаем, прячемся, боимся показаться на глаза властям. Но от вас это скрыть не удалось. Думаю, что нас всё же не выселят, потому, что мой супруг ведущий инженер Павел Иванович Ланге. Он ответственный работник, его ценят, и он определённо принесёт большую пользу стране. Но я пойму Вас, Андрей Владимирович, если Вам придётся выполнить долг и сообщить о нашем семействе в органы. Время непростое.

Дагмар, хоть и была коренной москвичкой, но говорила с явным немецким акцентом, особенно, когда волновалась.

Тут Петя решился вставить слово:

– Ольга накормила Хана твоими таблетками, мама, что были в маленьких коробочках в буфете. Он и стал таким ненормальным. Пришлось вести его гулять не в обычное время. Он кидался на дверь, а на улице как взбесился, бегал, лаял.

– Так вот, в чём дело. Ну конечно, это от гомеопатических шариков. Ты, Ольга, не знала, что это не простые драже… Интересное действие на собаку они возымели, надо рассказать доктору.

Интендант еле подавлял смех, ему стало весело от того, что собака набросилась на него под действием гомеопатии.

– Мне очень неловко, что я так среагировал и достал пистолет, помчался за Петей и Ханом. Комичная ситуация, если со стороны посмотреть. Пожалуй, лучше нам всем забыть о случившемся и расстаться так, будто ничего не произошло, если Вы не против. А собака у вас отменная, охотничья. Я знаю в сеттерах толк, сам охотник, были у нас в семье сеттеры. И не его вина: сказалось действие гомеопатии. Я всегда был уверен, что эти сладкие крупинки совершенно не имеют никакого действия на организм и смеялся над теми, кто им приписывал исцеляющий эффект. Оказалось, влияют, да ещё как!

Вслед за Андреем Владимировичем рассмеялась вся компания. Хан вышел из-под стола и сел рядом с гостем, положив голову ему на колено: мир?

Казалось бы, так и должна была закончиться эта история: похоже, уже описан счастливый конец. Но нет, продолжение следует.

Военный был добросердечным, любил собак. Ему понравилась семья, он понял, что имеет дело с порядочными, очень симпатичными интеллигентными людьми, переживавшими вдобавок к войне ещё и личный не простой период. Через какое-то время он по условному звонку в квартиру (ему доверительно сообщили) сам принёс какие-то спецкарточки, по которым можно было получать паёк для собаки. Кто бы мог ожидать такого подарка!

В те дни решался вопрос о переезде в Челябинск, уточнялись даты и другие вопросы по отъезду. Павел Иванович был до глубины души потрясён этим благородным поступком интенданта. Посидели, вспомнили, посмеялись особым обстоятельствам знакомства. Хан сидел с ними и наверняка всё понимал.

К сожалению, о судьбе интенданта Крюкова ничего не удалось узнать после войны, след его был потерян. А жаль. Семья Ланге вспоминала этого благородного человека с теплом и благодарностью. И всегда посмеивались, рассказывая эту историю.

Болгария. Май 2018 г.

Потомок Нострадамуса

Две сестры-гимназистки замерли в оцепенении перед старым евреем-предсказателем. Стояли на пороге дома ни живы ни мертвы. Дверь открыл горбатый старец со спутанной бородой и лохматыми бровями. Увечная рука была невероятным образом изогнута, голова лежала на плече. Он быстро вращал глазами, шумно дышал ртом и едва мог стоять, пошатывался. Убедившись в ожидаемом эффекте (задрожали сестрички, прижались друг к другу, крепко держась за руки), старик улыбнулся и вмиг преобразился в добрейшего дедушку-сказочника. Он выпрямился, горб исчез, рука оказалась вполне здоровой, голова на широких плечах сидела ровно, бороду ловко привёл в порядок большой пятернёй, хитрющие и весёлые глаза сияли добром. Превращение было настолько внезапным, что сёстры переглянулись и нервно засмеялись. Придя в себя, сделали книксен и представились: Ксения и Александра Клярцевич. Произнесли ожидаемый старцем пароль:

– Не вернёте ли, Авид Самуилович, забытый нашим дядей картуз и жилет?

– О, сам давно хотел привезти забытые дядей вещи. Птички мои, проходите за мной. Темно тут в коридоре, держитесь за руки. Не очень я вас напугал? Люблю иногда подшутить над молодёжью.

Они вошли в большую комнату-мастерскую, заставленную вещами и потому казавшуюся тесной. Швейные принадлежности разложены на столе. Чугунная ножная машинка, наверное, только остановилась. Видно начатое шитьё и уже подготовленное для примерки. И множество книг. Грамотный еврей. Похоже, неординарная личность.

Тут же из-под высокой швейной машинки вылез шустрый кудрявый мальчишка.

– Мой сын. Удивлены?

У старика оказался пятилетний сынок.

– Знаете, кто мой предок? Учёный, доктор и пророк Нострадамус! Известно ли вам, что сей муж защитил диссертацию и получил докторскую шапочку? Ему торжественно вручили книгу Гиппократа и ещё особое золотое кольцо. Вот то-то и оно, ничего молодёжь не знает. Молчите… Он изобрёл лекарство, которым остановили эпидемию чумы. Да, занесло нас, потомков его, из Франции вот сюда, в местечко. А зачем, спросите вы. Чтобы не угас тонкий луч провидчества, переданный великим предком, и светил людям и в этой дикой стране. Будете своим детям рассказывать, что виделись со мной, его тайным последователем. А сейчас – никому об этом ни слова, не то несдобровать бедному портному.

Ну да ладно, посмотрим, что подскажет астрология и какие рисунки отпечатались на страницах ваших юных тел. Что смогу, прочту.

Казалось бы, к чему такие предосторожности, пароли, изменение настоящего имени? Всё просто. Портной Хайт, живший в черте оседлости недалеко от Орши, иногда предсказывал, но старался сохранять это в тайне. Но разве утаишь такой дар! Тем более что «по секрету» он сам сообщал некоторым клиентам о родстве с Нострадамусом – мистиком, астрологом, алхимиком. Пророчества Хайта были точны и всегда исполнялись. Нарушать Тору он решался в исключительных случаях. Не мог удержаться! Он, как все евреи, знал, что их религия оберегает души смертных, удалившиеся от Творца, и предписывает уповать лишь на волю Всевышнего, не заглядывать в будущее, верить, что всё свершается во благо.

Шмуэль Моисеевич принимал нуждавшихся в пророчестве в крайних случаях, и только по надёжной рекомендации. Вот и сейчас, в мини-спектакле он ловко изменил свою внешность и имя, будто предсказывать будет не он, а иной человек – Авид. Таковы маленькие хитрости для обмана божественных сил.

Ксения и Шурочка, девочки из обедневшей дворянской семьи, оказалась в тяжёлой ситуации. Поэтому решились узнать, как им жить дальше, что предпринять. Их отец бросил семью и сбежал из Орши с гувернанткой. Мама тяжело болела, и врачи полагали, что проживёт недолго. Две младшие сестры-близнецы были слабыми и болезненными, а их брат, легкомысленный юнец, не понимал серьёзности положения, жил в своё удовольствие. Вся надежда – на бабушку. Беата Карловна из обрусевших шведов, трудолюбива, строга и умна. Когда-то процветающее поместье принадлежало ей, но после смерти её мужа она пригласила жить с ней большую семью дочери. Постепенно хозяйство пришло в упадок из-за необдуманных решений зятя. И вот теперь после его исчезновения всё стало совсем плохо. Семья в замешательстве и просто на грани нищеты.

– Итак, попрошу вас, мадемуазели, назвать даты и время вашего рождения. Так я кое-что смогу о вас узнать. Потом прошу показать мне ваши ладони, почитаю линии. Затем вам придётся разуться и показать мне стопы. Попрошу вас продемонстрировать мне и ваши родинки. Стесняться меня не стоит, просто думайте о важном для вас, а я расскажу, что вижу, и ничего не утаю. Хотя, что же я, бедный еврей, могу увидеть из будущего? Я же не Нострадамус.

Шура сразу вспомнила свои родинки на груди и зарделась: ни за что не покажу. У Ксени всего-то штуки четыре было: на лице и предплечье. Старик внимательно разглядывал все линии на ладонях и ступнях, хмурился и задавал совершенно неожиданные вопросы:

– Куда выходят окна вашей спальни?

– Когда появился в доме высокий кактус в зимнем саду?

– Что делает Николай в свободное время?

– В каком месяце ушёл от вас отец?

– Что читаешь сейчас, Шура, и чем особенно интересуешься?

– Ксеня, зачем написала письмо гимназисту Владимиру? Не отсылай его.

Старик несколько минут молча быстро ходил из угла в угол, а затем начал говорить, почему-то смотря не на девушек, а в окно, словно там видел их жизнь:

– Достанется вам от судьбы, ой-вей! Всё-всё выдержите! Повторяйте в трудные времена: выдержим! Не всё я вижу, полуслепой старик…

Он часто вздыхал и повторял нараспев: яй-яй-яй-яй-яй… Нередко что-то шептал на идише, этого не могли разобрать сёстры.

Суть предсказания свелась к следующему: придя домой, надо сразу вынести из дома самый большой кактус куда-нибудь подальше и проветрить дом. Можно этого колючего монстра подарить, он не причинит вреда другим. От него большая опасность Николаю.

Мамы скоро не станет. Бабушку беречь, как драгоценность. Сёстры слабые, не долгожители. Коле всегда сопутствует удача, он счастливчик. Только про кактус, про кактус не забудьте.

Надо вам согласиться давать уроки музыки. Это поможет семье.

Ксеня в богатстве купаться будет, но всё разом рухнет, ничего не останется. Шурочка найдёт счастье в дочерях. Их любовь будет спасать её не раз. Любовь в жизни сестёр разная: у Ксени страстная, как огонь, у Шуры нежная, семейная. Богатства Шуре не видать, в бедности пройдёт жизнь.

Вдруг закрыл глаза и стал говорить про зиму снежную, про леса дремучие. Там, мол, среди лесов, Ксеня станет предсказывать простым людям. Сёстры переглянулись, подумав, что запутался старичок совсем. А он им:

– Что-то не разберу, где это, снег густой заметает моё видение…

Вытер слезу со щеки, открыл глаза и продолжил. Настоятельно рекомендовал пустить жильцов в дом, чтобы бабушка не отказывала тому, кто попросится, иначе трудно выжить будет. И чтобы об отце не думали, не вернётся, навсегда приворожила его разлучница. В конце тяжело вздохнул, будто посетовал, сказал, что много исторических событий свершится при жизни сестёр и их детей. Причитал при этом, головой всё мотал и искоса на сестёр посматривал, но больше ничего не стал говорить. Замолчал старик, загрустил.

– Вот и всё, птички мои. Радости вам, певуньи, и хорошо играть на фортепьяно, это очень пригодится. Кактус – с глаз долой, и быстрее. Зацветёт, зацветёт негодник.

Сквозь слёзы добро улыбнулся, превратился в портного и спешно выпроводил Шуру и Ксеню.

Так и закончился визит к провидцу. Как очумелые были сёстры. Вышли и разревелись обе. Сидели в палисаднике на скамейке, никак не могли всё сказанное уложить, разобрать. Чтобы не забыть, всё повторяли, друг друга дополняя. У обеих мигрень началась сразу, знобило от переживаний. Тяжёлым визит оказался. И мама, мама… Как же без неё прожить? Тут же закралась мысль: может, врёт старик, и ничего не исполнится? И Нострадамуса приплёл…

Приехали и обомлели: Коленька задыхался, бегал по дому, искал помощи. Сразу сказали бабушке, чтобы выбросила свой заморский кактус, на который вся Орша заглядывалась. Редкого сорта был могучий красавец, выписала его из-за границы в лучшие времена. Как только бабушка распорядилась вынести его подальше в сад и проветрить весь дом, Николаю стало легче. В тот день на кактусе впервые появился крупный бутон. Беата Карловна долго ждала чудесного цветка. Вредное для семьи растение с радостью забрала соседка. Если бы не предупредил старец, ни за что не догадались бы убрать колючее чудовище.

Девочки узнали, что бабушка не решилась сдать дом в аренду семье молодого юриста. Но, приняв доводы внучек, спохватилась, послала за претендентом на их усадьбу и договорилась о сдаче на год, а то и больше. Сами переселились во флигель. Надежда Стефановна умерла через месяц. Сёстры-близнецы, вскорости заболели скарлатиной и не выжили. Всё это происходило в самом начале ХХ века. Жизнь показала, что пророчества Хайта непременно сбывались.

Шурочка по любви вышла замуж, родила чудесных дочек. Переехали в Москву. По причине болезни не смогла окончить консерваторию. Потом пришла разруха в стране, жили в нищете и голоде, потеряв всё, что имели. Хорошо, что выжили. У Николая всё сложилось достаточно благополучно: женился, служил, потом преподавал математику в Москве.

После посещения Хайта сёстры долго ожидали обильных сказочных снегов и появления у Ксени способности предсказывать. Юным не терпелось необыкновенное увидеть… Не дождались. Посмеивались, вспоминая, как провидец в какой-то момент сбился и нафантазировал невероятные зимние картинки. Предположили, что необузданное воображение уносило потомка Нострадамуса в миры фата-морганы, где было место северному сиянию, холодной Снежной королеве, сверкающим снегам и бесконечным чудесам.

Ксеня вышла замуж за преуспевающего хирурга и жила на широкую ногу в Петербурге. Была счастлива. Потом овдовела. В её жизни было много страсти, любовных интриг, развлечений. Вышла второй раз замуж за успешного и состоятельного юриста-эстонца, переехала в Эстонию. Тем временем судьба готовила ей невероятный кульбит…

Советская власть, а затем война завершили её благополучную жизнь. Ксеня потеряла абсолютно всё: мужа, дочь, имущество, счастье. Антона расстреляли, а дочь пропала. Ксеню сослали на пятнадцать лет в Сибирь. Вот там-то она и вспомнила про видение старика. Вьюги, снега, морозы. В сибирской ссылке у Ксени неожиданно открылся пророческий дар. Благодаря этому, она смогла пережить самую морозную и голодную зиму, когда многие ссыльные не выжили. Местные селяне в благодарность за её прозрения давали продукты, помогали. Способность предсказывать так же внезапно пропала, словно это было спасительным подарком свыше, и лишь на самое тяжёлое время.

Шмуэль Хайт ещё долго портняжничал. Изредка толковал сны и предрекал события. А для души занимался мистификацией. Его род продолжился. И уже в наше время, по словам очевидцев, Мишель, потомок Хайта и самого Нострадамуса, удивляет народ своими эпатажными выходками. Его остроумные шутки становятся анекдотами. На этот театр одного актёра съезжаются поглазеть и прислушиваются к предсказаниям. Когда приходит особое настроение, тот переодевается бродягой. Перевоплощается, даже голос меняет. Бродит по окрестностям Орши под иным именем, кого смешит, кого удивляет. Аудиторию всегда держит восхищённой. Особо доверенным лицам демонстрирует золотое кольцо с плохо различимыми латинскими буквами и сообщает по секрету, что кольцо передавалось в роду по мужской линии от знаменитого пращура – французского прорицателя, астролога и алхимика. Род Нострадамуса жив.

Москва. Сентябрь 2018 г.

Цыганка

Я работал в Плевене в службе автотехпомощи на дорогах. Как-то раз шикарный новый «мерседес» ехал по плохой дороге сразу после сильнейшего ливня и урагана, и воздушный фильтр захлебнулся водой. Пришлось транспортировать его в небольшой городок К. километров за 120 от Плевена. Хозяевами машины были молодые цыгане. По виду очень богатые. Цена для них не вопрос, договорились сразу, на расценки службы даже не взглянули. Поехали. Довёз до поселения, остановился по их указанию около богатейшего трёхэтажного дома. Ребята сразу вышли из машины и разошлись в разные стороны, не заплатив. Я остался в машине. Подумал, вернутся, захватив деньги. Жду полчаса, час. Никого. Дом ограждён мощным забором, сплошь покрытым зеркалами. Всё блестит, светится и отражается. Прошёл в открытые ворота, покричал, есть ли кто. Тишина. Дом был открыт, я вошёл. Это оказался настоящий дворец с высоченными потолками и заставленный вычурной, с претензией, мебелью. По стенам зеркала. Обои золотистые, мебель с золотом, обита бархатом. Широкая лестница под красным ковром вела наверх. Мне показалось, что вот-вот вниз снизойдут звёзды киноэкрана, защёлкают кинокамеры, потянутся к артистам руки с микрофонами… Я опять воззвал в пустоту: есть ли кто живой. Молчание. Пошёл в следующую комнату, где было всё застлано узорчатыми коврами и заставлено мебелью в стиле барокко. Люстры сияли, отражаясь в зеркалах, на стенах во множестве бездарные картины в широких золочёных рамах, тяжёлые шторы с кистями, громоздкие канделябры, обилие хрустальных ваз всевозможных размеров – всё пестрело богатством и дурным вкусом. Словом, цыганский кич, но чрезмерно дорогой. Никого. Тишина.

Пошёл по коридору дальше. Откуда-то слева шёл запах дыма – значит, там кто-то есть. Я открыл дверь и оказался в маленькой комнате. Прямо на полу тлели угли небольшого кострища. Рядом по-турецки сидела старая цыганка, одетая традиционно во множество каких-то одеяний, не поддающихся моему описанию, и чистила ёршиком и ножичком свою курительную трубку. И это происходило в доме-дворце. Казалось, все её пальцы были в золотых кольцах, в ушах золотые тяжёлые серьги. В комнате не было ничего: ни мебели, ни штор. Я окаменел. Старуха не взглянула на меня, не сразу и спросила, зачем пожаловал. Объяснил, что довёз парней на «мерседесе», они услугу не оплатили, ушли, не возвращаются. Хотел бы их найти. Она спросила:

– Сколько?

Я сказал.

Старая стала рыться в юбке или в кофтах, зашуршала чем-то (всё это не выпуская трубку из рук), достала толстенную пачку денег, перетянутых резинкой, и пробурчала:

– Возьми сам, сколько надо.

Пока она возилась, доставая деньги, я разглядел её морщинистое лицо и понял, что женщина на вид строга, неулыбчива, как-то безучастна. Я решился спросить, не барона ли это дом. Она посмотрела на меня пристально и сказала: «Не твоё это дело». Показалось, что живёт старуха в хоромах, а душа её где-то далеко отсюда, на воле.

Я отсчитал сумму, поборов сильное искушение взять больше, оставил ей квитанцию, которую она, не глядя, бросила в тлеющие угли. Она молчала, углубившись в тщательную очистку чубука, на меня и не взглянула. Поблагодарив и простившись, я ушёл.

Поражённый этой невидалью (костерок внутри хорОм цыганского барона), я решил зайти в местное кафе перекусить, а заодно расспросить об этом доме, о цыганской семье. Хозяин мне охотно рассказал о Богдане, владельце палаццо, и о его престарелой матери – Раде.

Потом я часто вспоминал историю этой старой женщины и живо представлял, как она разводит огонь в пустой комнате, открывает окно в сад и перемещается в пространстве и времени в далёкую кочевую молодость. И тогда оказывается, что она находится не в перегруженном дорогими вещами дворце сына-богача, а сидит на траве у настоящего, жаркого, высокого костра в окружении вечно странствующих соплеменников. Рядом бегают неугомонные цыганята под окрики матерей, вокруг разбиты палатки, слышны громкий говор, ссоры, смех. Ветер развивает чёрные волнистые волосы её тринадцатилетней дочери, открывая золотые серьги-кольца и раздувая длинную с оборкой, небесно-голубую юбку девочки. Роза стоит руки в боки и, широко улыбаясь, переговаривается с парнем. Мать уже знает, за кого та выйдет замуж, но почему-то хмурится, старается не смотреть в их сторону. Её средний сын ушёл от цыган, где-то в городе, по слухам, работает и даже учится. К своим сородичам не наведывается. Старший удачно женился, и дела его успешны. Теперь устроить семью должна младшая, любимица Рады.

Юной Розе предстояло выйти замуж по воле своего отца и вопреки желанию её матери. Мать-то чувствовала, что быть горю в молодой семье, поэтому не хотела выдавать за Романа дочь, но Бойко настоял: хорошая партия для Розы. Вышло всё, как предвидела мать: Роза забеременела и в пятнадцать умерла в родах, ребёнка тоже не смогли спасти. После смерти дочери Бойко горевал, сам прожил ещё два года и ушёл вслед за ней. Осталась Рада вдовой и без любимой Розы. Замкнулась, редко с кем разговаривала. Долго отказывалась переезжать к сыну. Богдан в жизни преуспевал, будто всегда удачу в руках держал. Уважаемый. Настоящий авторитет. Все на поклон к нему приходят. Матери выпала доля с ним жить: так следовало по закону. Не хотела в этот дворец селиться, но пришлось: за старыми родителями сын обязан хорошо смотреть, содержать их в таком же достатке, каким обладает сам. Не по нраву Раде заборы, этажи, оседлая жизнь.

Попросила в придачу к большой спальне дать ей маленькую комнату внизу и ничего туда не ставить: там будет место для огня. Больше ей ничего не нужно. Здесь разводила небольшой костерок, закуривала и без помех погружалась в переживания, вспоминала смерть обожаемой ею Розы, корила себя, что не смогла воспротивиться роковой свадьбе. Жизнь удалась лишь частично: только старший из её детей успешный. Среднего – упустила, не досмотрела, потому и ушёл. Не сумела и дочь уберечь. О ней больше всего и печалилась. Да и сама вдовой рано стала.

Мечта была у Рады: последние дни провести окружённой цыганской суетой на воле, где-то в горах или в лесу на большой поляне, и там же умереть. Попросила сына именно так устроить конец её жизни, чтобы под открытым небом смогла уйти в другой мир. Говорили, что поклялся, но это, возможно, слухи.

Иногда Рада ходила по шикарным чертогам сыновнего дворца, трогала богатые вещи, переставляла местами хрусталь и бронзу. За сына и за большую его семью была спокойна. Но всё ей было чужим в этом закрытом забором царстве. Это она настояла, чтобы зеркалами украсили ограду – оберег надёжный от завистников, от врагов. Сын понимал, о чём тоскует его старуха-мать, но не мог отпустить её продолжить обычное для цыган бродяжничество. Она всё же престарелая и уважаемая мать знатного цыгана!

Многие их соплеменники, жившие оседло, обычно весной снимались с места и на машинах с палатками отправлялись кочевать до осени. Прошлой весной, когда совсем занемогла Рада и передвигаться самой ей стало не под силу, умолила сына позволить ей, наконец, уйти с цыганами. Богдан дал ей такую вольницу: отпустил под присмотром двоюродного брата. И выздоровела ведь на природе, не умерла, как задумала, а вернулась через два месяца бивачной жизни помолодевшей, окрепла и телом, и духом. Даже снова запела, когда гости на юбилей её сына собрались.

Потом через короткое время опять загрустила старая Рада и взялась за своё: разводила небольшой костерок в комнате, сидела там и днями, и ночами, трубки свои любимые всё курила. Одну курит, другая, очищенная, отдыхает, третья ждёт свой черёд. Раньше мечтала, чтобы подарили новую хорошую трубку, теперь и это ей не интересно. Одна радость и осталась у старой: покурить у огня. Никого не хотела видеть, ни с кем не пускалась в разговоры: всё уже переговорено, сказать ей людям нечего и узнать от них не рассчитывала ничего нового. Так и ожидала Рада теперь тех счастливых последних дней жизни, что проведёт, как ей обещано, на свободе под высоким небом, на ветру, глядя на уходящее за горизонт красное солнце. А они, эти счастливые дни, всё не приходят, как ни зови.

Болгария. Май 2018 г.

Отречение

Моя подруга почти оформила все документы на продажу дачи и заболела. Остался буквально заключительный момент, и её старая дача через неделю уйдёт к новым хозяевам. А пока Даша попросила меня помочь разобрать и выбросить всё, что найдётся на чердаке. Она сказала, что там только никому не нужный хлам, много раз всеми просмотренный. Фотографии оставлены или совсем выцветшие, или не знакомых ей людей – всё сжечь. Чердак (новые жильцы его называли мансардой) покупатели собирались сразу же отремонтировать и устроить там мастерскую главы семьи – художника. Вот я и освобождала пространство. Не удержалась, решила просмотреть старые фото прежде, чем вынести всё в огонь. Глядя на одну из них, вспомнилась история, когда-то поразившая моё воображение.

Высоколобый красивый мужчина средних лет с густой, богатой бородой – фотография обрезана примерно по плечи, поэтому не видно всей фигуры. Лишь угадывается тяжёлая цепь поверх одеяния. Теперь ясно, кто это. Это отец Михаил – священник из Сибири, откуда происходила родня Даши по отцовской линии. Когда-то опасно было иметь даже фото, свидетельствующее о родственнике в сане, вот и обрезали крест священника, чтобы избежать лишних вопросов. Сразу вспомнились давние Дашины сомнения, двойственное отношение к судьбе деда. Рассказали ей о нём только однажды, по секрету, шёпотом, иначе о том и не говорили. А противоречивых и тревожных мыслей родилось много, на всю жизнь хватило раздумий. Она поделилась ими в юности только со мной. Да уж, не часто услышишь семейную тайну.

Отец Михаил по натуре был непритязательным, скромным, добрым человеком, умел с неподдельной искренностью общаться с людьми всех сословий. Служил дьячком в сибирском селе Пепелище. Несмотря на молодость, был очень уважаем (даже больше, чем сам настоятель церкви отец Пётр), много помогал всем в округе. О нём говорили: как святой. Ему ничего не надо было, кроме добрых дел. Утешал приходящих, делился едой с неимущими, детей любил и опекал насколько средства позволяли. Хоть молод был, а всем казалось, что мудр не по годам. Да и как-то по-особому светились радостью глаза. Любил читать в свободные от забот часы. Родители его погибли, когда Михаилу и братьям было от тринадцати до семнадцати лет: утонули в апреле при переправе через Тавду – река начала внезапно вскрываться, не смогли спастись, погибли все. Сибирь для сильных. Край необыкновенной красоты таит в себе великую мощь и такую же опасность. Братья были дружными и самостоятельными – так их воспитали. Старший женился, остался в селе, жил с семьёй рядом с Михаилом (он средний), а младший переехал в город Тавду и нередко приезжал проведать братьев, помогал с огородом Михаилу – любил он это дело, а в городе не было такой радости.

Михаил давно обратил внимание на очень милую прихожанку соседнего села. Катерина Лепёхина поглотила все его мысли, хотя он беседовал с девушкой всего несколько раз после службы, видел, как она смотрела на него любящими весёлыми глазами, потом осмелился признаться ей в любви. Она сначала зарделась, потупила взгляд и тут же радостно, искренне, видно, от всей души, улыбнулась в ответ. Так всё стало понятно обоим.

Екатерина Алексеевна была из знатного купеческого рода, известного на всю Сибирь. Алексей Петрович и Вера Ивановна Лепёхины (оба из купеческих семей) имели свой лесопильный завод в селе Журавлёво, успешно торговали, занимались лесом. У них было двое детей: Тимофей и Екатерина. Вера Ивановна от своего отца-купца унаследовала усердие к работе и научилась вести расчетные книги, чем облегчала работу супруга.

И вот теперь незадача: посватался к их Катеньке пономарь, дьячок Михаил. Влюбилась в него дочь. Не хотели родители отдавать её небогатому дьячку, хоть знали, что умён, добр и честен, и люди отзывались о нём лучшим образом. К дочке сватались многие из зажиточных семей, видные женихи, хорошую партию могли бы составить. Но Катя всё же настояла, упросила, а ей отказа никогда не было. Не то что сыну Тимофею – тот в строгости рос. Дочь холили, ублажали, ей не откажешь: была нежной, умной и очень сердобольной. Вот теперь плакала мать, вздыхал и всё больше молчал отец. Работы у него было много на своем заводе, а новый зять явно не помощник в лесном промысле. Алексею Ивановичу приходилось полагаться на помощь своего сына Тимофея и брата Ивана. Ясно, что каприз дочери не будет способствовать прибыли в их крупном и пока доходном деле. Сейчас Михаил в дьячках ходит, но видно, скоро станет священником: слишком стар и плох уже настоятель отец Пётр. Ну что взять со священнослужителя? Благословение и отпуск грехов – вот и всё, пожалуй. Жильё скромное, доходов практически никаких. Хорошо ещё, что Михаил новый сруб поставил с помощью братьев на месте старого отцовского.

Поехал Михаил к родителям Екатерины Алексеевны свататься. Знал, что он не пара, о которой мечтает семья Кати, очень волновался, надежды было мало. Не имея родителей, испросил благословения у отца настоятеля. Просил у четы Лепёхиных руки Екатерины и неожиданно для себя получил их согласие.

Сыграли свадьбу в октябре. Катерина быстро освоилась в роли жены. Стала вести хозяйство, оставалось время, чтобы и в церкви помогать, сдружилась с односельчанами. Ей нравилось на новом месте: дом светлый, ещё лиственницей пахнет, вид на Тавду прекрасный, лес хвойный, богат ягодами, грибами – в общем, привычно, красиво, всё похоже на её родное село.

В августе появился их первенец Фрол. Ребёнок был здоровым, быстро рос. Через год – появление Анастасии. В семье царил мир, светлое солнечное настроение, в общем – счастливы были. Оба неустанно благодарили Бога. Как и раньше, Катя и Михаил помогали бедствующим – в этом находили радость и видели своё предназначение.

Михаила Иконникова рукоположили, когда пришла пора сменить совсем старого и немощного настоятеля отца Петра. Екатерина Алексеевна рада была новому сану супруга. Любовь и уважение всех прихожан только крепли и увеличивались. Отец Михаил стал настоятелем храма Святителя Николая Чудотворца в Пепелище. Все понимали, что второго такого доброго, внимательного, глубокой души и ума человека не сыскать. Отец Михаил слыл бессребреником, искренне верил в Бога, умел дарить страждущим радость, успокоение, вселять надежду.

Настал потом тяжёлый период у Иконниковых: за три года умерли двое новорождённых. Это было большим испытанием для семьи. Задумалась и Екатерина о том, за что такое горе, но не нашла ответа. Страшно было помыслить о рождении следующего ребёнка. Но Бог милостив. По прошествии времени родились Николай, Ольга, Андрей – все были здоровы, слава Богу. Семья снова счастлива. Род Лепёхиных продолжился – сам лесозаводчик радовался внукам и счастью дочери, втайне от отца Михаила помогал их семье. Узнай об этом отец Михаил, воспротивился бы. Бабушка, Вера Ивановна, иногда гостила у дочери, помогала воспитывать внуков.

Всё казалось благополучно в обеих семьях. Но тут свершилась Великая Октябрьская революция, и всё кругом начало трещать по швам и разрушаться. Общество погрузилось во тьму. И только неверующие и глупцы радовались. У имущих отнимали силой то, что они заработали своим трудом. Такое дармовое богатство шло в руки ленивых и неумелых само, без каких-либо усилий. Грабежи и насилие накрыли страну. Настало тревожное и опасное время. До Сибири доходило всё новое не сразу, но слухи доносились, что переселяют народ на сибирские земли, что идут гонения на богатых, на церковь. Люди жили в тревоге и ожидании беды. И бедствие не миновало район Тавды.

В Сибирь пришли коммунисты. Разнузданные отряды неотёсанных хамов гоняли женщин нагайками, избивали мужчин, глумились над старыми и больными, отбирали силой скот и занимали любые дома по своему желанию. Беспредел воцарился по всей области, судя по всему, и далее. Отец Михаил, произнося проповедь, старался удержать народ в вере и в мире. Просил не поддаваться на провокации и молиться Божией Матери и Спасителю – они помогут и в самой тяжкой беде. Укрыл в своём доме двух зажиточных, на жизнь которых покушались обезумевшие от алчности. Слава Богу, их удалось спасти от расправы.

Но настал момент, перевернувший не только жизнь семьи отца Михаила, но и жизнь всего селения и его окрестностей. К отцу Михаилу шли люди из соседних сёл и деревень, жаловались, искали его совета, заступничества. Как мог, утешал, дарил надежду и просил затаиться, переждать злое время. Не секрет, что в сёлах, деревнях не все имущественно были равными. Именно те, у кого шатки нравственные устои, не зрелый ум, превалирует алчность и злоба, приводящие к ненависти и агрессии, активно поддержали большевиков, проповедовавших всеобщее равенство за счёт насильственного перераспределения: передачи всего нажитого богатыми бедным. С азартом и жестокостью хищников эти люди объединялись и шли грабить. Если же кто-то вставал на их пути, они беспощадно расправлялись, чтобы достичь своей цели: награбить, восторжествовать над состоятельными и зажить жизнью, обеспеченной за счёт полного обнищания, часто гибели, других семей. Алчных завистников, одичавших в слепой злобе головорезов набралось немало и в районе Тавды. Подхлёстываемые активными действиями красных, рьяными выступлениями агитаторов, они у своих же сельчан отбирали зерно, включая даже запасы семенного фонда. Под горячую руку попадались попы, противостоящие грабежам, к тому же оберегавшие церковные ценности. Пришёл такой отряд и в Пепелище, да там и своих хватало из этой породы – они объединились, как сходятся в стаю промышляющие безродные псы. Сначала, как водится, отобрали зерно, запасы, затем решили завладеть имуществом храма. На их пути встал настоятель отец Михаил. Вот тут и начали глумиться над ним и его семейством. Силой вывели отца Михаила из церкви, приволокли в его двор к колодцу. Из дома выгнали всю его семью, включая младших детей. Когда-то при строительстве нового дома отец Михаил позаботился о колодце: сам сделал новый колодезный домик, украсил его резьбой – в этом был большой мастер. И вот теперь семья и односельчане стояли во дворе под издевательскими насмешками грубой, безжалостной, оголтелой от ярости оравы. Их главарь высмеивал Бога, плевал в сторону церкви и угрожал поджечь храм на глазах у всех, если отец Михаил не отречётся от веры. Священник сказал, что такого не будет, перекрестился, попытался вслух прочесть молитву, но был сбит с ног и оплёван. Его подняли, поволокли к колодцу и объявили, что сначала его утопят, а потом всех членов его семьи ждёт та же участь, если не отречётся: «Нам не жалко этого выводка, как котят слепых, потопим, а бабу – сам знаешь, как используем. Отрекайся!». Дети – в плач, жена стала их обнимать, хотела убежать в дом с маленькими, её тут же пинками вернули на место, детям угрожали. Они плакали, держались за мамину юбку, звали папу. Народ собирался к дому, несколько мужчин взяли вилы и пошли на защиту священника. В них стреляли, нескольких ранили. Женский вой поднялся в толпе, гнев и страх обуяли народ. Священника связали, двое стали опускать в колодец. Когда тот уже захлёбывался, его вытаскивали за волосы и бороду, бросали на землю и требовали отречься. Отец Михаил видел детей и жену, увидел, как та упала недвижима. Его опять бросали на верёвках в колодец и держали там. Потом вытаскивали, угрожая гибелью семейства. Соседи подняли Екатерину Алексеевну, привели в чувство, пытались загородить собой детей, чтоб те не видели издевательств, но их растолкали истязатели, чтобы дети смотрели на пытку. Издевательство повторялось под дикий гогот солдат. Кто-то из них вынес иконы из дома батюшки и порубил в щепки, другие приволокли из церкви крест-Голгофу и изобразили, что распинают на нём обессилевшего священника. Потом разрубили и Голгофу топором. Еле живого отца Михаила опять погрузили в колодец. Уже стали брать одного за другим детей и подносить к колодцу. Жена в панике бросалась на извергов, женщины – вслед за ней. Но живодёры их остановили. Отцу Михаилу дали прийти в себя. Взяли за ноги младшего Андрея, угрожая бросить в колодец. Спросили его отца: «Отречёшься?» Не помня себя, жена закричала: «Да!». Из толпы в главаря шайки бросили кол и ранили его. Часть мучителей кинулись покарать виновного. Маленького Андрюшу стали опускать на верёвках в воду, тот кричал, потом замолк. Опять один из мучителей крикнул священнику: «А теперь-то отречёшься или всех утопить за твоего Бога?» Не выдержал, сказал: «Да». Младшего полуживого вытащили и бросили всё ещё связанного, захлебнувшегося, к ногам матери. «Ну вот и отпразднуем сегодня отречение батюшки. Погорят иконки ваших заступников, посмотрим, как Бог защищает своих верных». С гоготом стали покидать двор, направляясь к церкви, где уже встали мужики с топорами, кольями на её защиту.

Так произошло отречение отца Михаила. Дети и жена уцелели, остались живы. Отец Михаил в полуживом состоянии. Он молчал, только слёзы потоком лились из закрытых глаз его. Крестился, когда мог. Лежал, встать был не в силах.

Вокруг церкви было побоище, даже из Тавды прискакали усмирять бунт в защиту храма. Иконы в дорогих окладах похитили, над иными надругались. Унесли серебряную крестильную купель, кресты. Нагулялись, наглумились, а потом и след их простыл, видно, продолжили бесчинствовать в других местах. А те пепелищенские, что были своими в селе, как же у них-то рука поднялась на такое? Где же их вера была? Ведь раньше ходили в церковь, крестили детей своих, отпевали умерших, на Пасху христосовались… Сейчас ошалелой бандой носились по своему родному краю.

Известно было, что зимой священнослужителей постигала ещё более изощрённая пытка. Делали две проруби в реки. Священника обвязывали верёвками, концы верёвки протягивали подо льдом, мученика опускали в прорубь и тянули его из одной в другую. Это называлось «продёргивание подо льдом». Мало кто выживал после такого. Вот таковы нравы…

Что было дальше с семьёй? Даша знала одно: Михаил Андреевич стал учителем в сельской школе, где проработал совсем недолго и скончался, всё ещё уважаемым сельчанами, несмотря на позор отречения и унижение. Сам себе не простил предательства. Родные помнили, что он часто повторял слова из Евангелия: «Сберегший душу свою потеряет её; а потерявший душу свою ради Меня сбережёт её». После пережитого сильно заикался, дома говорил мало, но оставался до конца добрым и ласковым с домочадцами и местными жителями.

Линия священников Иконниковых всё же продолжилась: младший Андрей (кого пытались утопить в колодце) стал монахом, по окончании школы ушёл в чудом уцелевший монастырь по благословению своей матери Екатерины. Екатерине Алексеевне Бог послал дожить до глубокой старости в окружении внуков. О её родителях Даша ничего не знала.

Даша всегда хотела понять, как же отнестись к поступку Михаила Андреевича. Считать ли его вероотступником и предателем веры, как обычно трактовались подобные отречения. Или понять мотив и смириться, зная, что на самом-то деле он не предал Бога, а только лишь произнёс требуемые извергами страшные слова. И кого считать страстотерпцами, мучениками за веру? Принято уважительно вспоминать только тех, кто не отрекались, несмотря на пытки и угрозы жизням их родных. Их причисляют к святым. Нередко упорство истинных верующих приводило не только к их собственной гибели, но и к гибели других людей. Считалось, что Бог к ним особо милостив и уготовал им истинный свет, блаженство. Библия учит отречься ради Христа от жизни своей и жизни близких, родных, от отечества во спасение своей души. Кто не жалеет жизни земной ради Бога, получает потом награду – жизнь вечную, душа его не погибнет. Ради этой-то награды люди жертвуют всем. Всё непросто. Можно ли назвать мучениками таких, как отец Михаил, тех, кто после отречения страдал весь остаток жизни и за себя, и за членов своей семьи, считавшихся вероотступниками? Отречение-то было мнимым, не отрёкся от Бога отец Михаил, это же ясно. Не был он вероотступником. И семья продолжала верить, молиться, хотя и тайно. Рассказывать о таких семейных историях считалось позорным из-за устоявшихся взглядов в обществе.

Множество вопросов, толкований породила эта история. Не раз мы с подругой Дашей возвращались к этой теме, спорили и о поругании веры, и о предательстве, и о духовенстве, и об идеалах… Проблема мнимого отступничества не давала покоя, она бередила нашу совесть, заставляла возвращаться к проблеме. Помню, Даша задавалась вопросом: чем могла помешать приходу всеобщего благоденствия, обещанного большевиками, вера людей в то, что они созданы высшим разумом? Вера в Бога сама по себе не должна была вредить большевикам, если судить именно по объявленным ими высоким идеалам. В творениях пришедших к власти «классиков» вред самой веры не объяснялся. Я на этот вопрос ответа не имела, мне виделось, что борьба шла не с верой, а с теми, кто имел духовное влияние на верующих: с церковниками. Новые вожди, вопреки их заявлениям, были кровожадными и лживыми. И средства в достижении провозглашённой цели, мягко говоря, не соответствовали идеалам равенства, справедливости и братства. Это потом, много позже описываемых событий, уже после войны, большевики поняли роль веры в защите всего нашего отечества и прекратили так рьяно глумиться над верой. Священников уже не уничтожали как класс и церкви не взрывали. Вот в зрелые годы мы и сошлись во мнении: была сотворена чудовищная несправедливость по отношению к вере людей. Бессмысленная и жестокая. С годами у нас с Дашей обнаруживались новые ракурсы в обсуждении, открывалось то, чего ранее мы не понимали.

Фотографию отца Михаила я взяла себе на память. А кому после меня она достанется – Бог знает.

Болгария. Июнь 2017 г.

Ружьё

Адам Полонский, молодой криминалист, получил степень доктора юридических наук в Варшавском университете, и теперь шведский университет в Уппсале пригласил его преподавать. Мия училась там же, в Уппсальском университете, на последнем курсе по специальности филология. Они познакомились в библиотеке. Адам стал приглашать Мию на свидания. Они много гуляли, иногда ходили в кино, обсуждали прочитанное и некоторые случаи из судебной практики Адама. Обоим казалось, что у них много общего, это притом, что характеры были разными, даже противоположными. И что же могло их объединять, кроме молодости и готовности влюбиться? Приятели Мии задавались вопросом: что привлекательного она видит в Адаме. Если Мия – нежная, умная, ценит юмор, компанейская, то Адам – с виду чёрствый, нелюдимый высокомерный гордец, казалось, никого, кроме себя, не любит. Он вызывал уважение как профессионал и интеллектуал, но как человек не был симпатичен. Хотя порой сентиментален, и тогда открыт, но лишь одной своей избраннице. Он читал ей сонеты Шекспира, интересно рассказывал о Польше, размышлял о Наполеоне – своём любимом герое. В такие моменты Мия видела его истинную душу, совсем не чёрствую, а тонко чувствующую, одинокую. Она полюбила его именно таким, каким он представал в редкие минуты откровений. Скрытые черты его натуры она прозревала через цитируемые Адамом стихи, которые он знал в огромном количестве. Такой не романтичный и вдруг наизусть читает поэмы – потом выяснилось, почему. Юная Мия, конечно же, ожидала горячих признаний в любви, пылкости и восхищения, как обычно бывало с другими ухажёрами. Но в этом случае шло всё иначе. Она даже обижалась, а он ей в ответ – сонет Шекспира:

Её глаза на звёзды не похожи,
Нельзя уста кораллами назвать,
Не белоснежна плеч открытых кожа,
И чёрной проволокой вьётся прядь.

С дамасской розой, алой или белой,
Нельзя сравнить оттенок этих щёк.
А тело пахнет так, как пахнет тело,
Не как фиалки нежный лепесток.

Ты не найдёшь в ней совершенных линий,
Особенного света на челе.
Не знаю я, как шествуют богини,

Но милая ступает по земле.
И всё ж она уступит тем едва ли,
Кого в сравненьях пышных оболгали.

Он был неординарным – и её это интриговало. Не делал комплиментов, не объяснялся, был деликатен и держал дистанцию. О себе говорил мало, да и о ней не расспрашивал. Такая прохлада удивляла и заинтриговывала. Мия была на редкость обаятельной, сразу располагала к себе молодых людей, к тому же умела слушать, проникаться душевными тревогами собеседника, сочувствием и глубоким пониманием – редкое качество для юной особы. Адам понял: на эту женщину он сможет положиться и открыться ей. Раньше он не испытывал ни к кому такого чувства и понял: она – своя! Это не любовь и не влюблённость – тяготение, чувство доверия и желание поделиться сокровенным, как с самым родным по духу человеком. Это он, Адам Полонский, хочет с кем-то поделиться – такого не бывало и вряд ли ещё будет! Пожалуй, на этот раз он не ошибается в выборе спутницы. Мия его привлекала как женщина, и ещё он был уверен в её порядочности. В людях он разбирался. Пусть даже она не раз ошибётся, но точно не сделает подлости, поступит по совести. Своей матери писал: «Встретил миловидную шведку из добропорядочной семьи: оба доктора преподают историю. Я был несколько раз приглашён на обед. И Хелли, и Ян производят впечатление интеллектуалов и сердечных людей. Впервые за много-много лет чувствовал себя в семье свободно и даже легко. Из-за отца у нас никогда не бывало тёплой атмосферы. Переживаю о тебе, мама. Хотелось бы вас с Мией познакомить, она тебе понравится. Пока не решил, сделаю ли ей предложение. Это сложно для меня, следует многое обдумать, взвесить за и против. Если решусь, напишу».

Встретив Мию в Ботаническом саду около университета, Адам неожиданно для себя разоткровенничался и рассказал о том, о чём никогда не любил говорить посторонним людям – о своей семье, об образованном, но бесчувственном отце, о любящей детей, но несчастной в замужестве, матери. Мия вела себя тактично, как он и ожидал, хотя он боялся этого разговора: впервые говорил о сугубо личном, о том, что его беспокоило. И нашёл достойного слушателя.

– Мне было шесть. Отец дал задание выучить длинное и сложное стихотворение и сказал, что проверит вечером. Я постучал в дверь кабинета, вошёл. Отец, не поворачиваясь ко мне, ответил, что занят и проверять не станет. На следующий день был выходной, отец был свободен. Я попросил послушать выученное наизусть. Он даже не посмотрел на меня, усмехнулся и ушёл. Больше отец не вспоминал об этом. Само же стихотворение я помню по сей день. Наверное, буду помнить до конца жизни.

– А мама вступилась? Попросила отца выполнить обещанное?

– Нет, у неё не было на то дозволения. Отец запрещал ей вмешиваться в его методику воспитания и тем более – защищать сына. Она жалела меня тайком от отца, когда тот бывал ко мне несправедлив.

– Перед отъездом в Уппсалу я пришёл к отцу попрощаться, уверенный, что через год вернусь домой. Кстати, будучи студентом, я подрабатывал, снимал комнату, не жил с родителями. Он же мне сказал: «Надеюсь, ты уже получил от меня всё, что надо, теперь можешь жить самостоятельно вне дома. Прощай». Год тут прошёл, как неделя. Мне было комфортно. Вот я и решил не возвращаться в Варшаву. Только маму жалко. Хотя я с ней и переписываюсь, понимаю: этого ей мало. Ей не хватает родной души рядом. В отличие от отца, она в том очень нуждается.

Адам регулярно, раз в месяц писал матери письма, никогда не спрашивая об отце. Забегая вперёд, надо сказать, что мать прожила не так уж долго, он понял это через несколько лет после переезда в Австралию, получив пачку своих нераспечатанных писем обратно, но от отца – ни одного, даже сопровождающего письма не было. Вряд ли, однако, кому другому пришло бы в голову таким образом дать знать Адаму, что не стало его матери и писать больше нет смысла.

Мия догадывалась, почему её молодой человек старается отгородиться от мира панцирем высокомерия, никого не подпускает к себе. Ей же хотелось, чтобы знакомые приняли Адама таким, каким он виделся ей. С возрастом, когда Мия стала опытной и начала уже хорошо разбираться в людях (нанимала на работу персонал), она объясняла замкнутость и другие особенности характера и поведения Адама не только безрадостным детством, но ещё и некоторой психической аномалией, возможно, переданной ему от отца. Эти догадки пришли не сразу, а намного позже. Сейчас она чувствовала, что к этому непростому мужчине надо найти верный подход. Адам был так устроен: шкатулка, которую требовалось кому-то завести, чтобы услышать мелодию, но ключ был потерян или спрятан, и никто не пробовал подобрать новый. Он сам должен был этого захотеть. Умён, одарён, горд, одинок. И только Мия знала цену Адаму и, как ей казалось, понимала его. Она сочувствовала ему, знала, что его детство было не таким приятным и светлым, как её, что ему не хватало ласки, любви, дружбы. Она восполняла всё это с лихвой. Адам ей был благодарен. Когда оставались наедине, даже говорил об этом. На людях никогда не хвалил её. Его называли холодным аристократом, что казалось Мии поначалу даже романтичным. Холодность она объясняла ледяными отношениями отца к сыну и безответной первой любовью в юности. Он несчастен – надо помочь обрести счастье!

Однажды в том же саду Линнея около университета, где Адам откровенно рассказал об отце, он упомянул о своей несчастной любви к актрисе Агнешке. Красавица недолго встречалась с влюблённым в неё юношей и легко его оставила. Он же с горечью вспоминал безответную любовь к своей первой женщине. Считал, что Мия должна об этом знать. Чтобы избежать продолжения темы, завершил её стихотворением Мицкевича:

Несчастен, кто, любя, взаимности лишён,
Несчастней те, чью грудь опустошённость гложет,
Но всех несчастней тот, кто полюбить не может
И в памяти хранит любви минувшей сон.
О прошлом он грустит в кругу бесстыдных жён,
И если чистая краса его встревожит,
Он чувства мёртвые у милых ног не сложит,
К одеждам ангела не прикоснётся он.
И вере и любви равно далёкий ныне,
От смертной он бежит, не подойдёт к богине,
Как будто сам себе он приговор изрёк.
И сердце у него – как древний храм в пустыне,
Где всё разрушил дней неисчислимый бег,
Где жить не хочет бог, не смеет – человек.

Мия посочувствовала и конечно, пожалела его, любящего и покинутого. Как-то она не сразу разобралась в молодом человеке, хотя иногда его высказывания её настораживали. Наверное, романтические ожидания будущего на Зелёном континенте заслоняли, не давая распознать скрытое в натуре Адама. Так и смысл процитированного дошёл до неё значительно позднее, когда она уверилась в отсутствии ожидаемой ею от Адама любви. В одном из романов Мии встретилась мысль, созвучная её ситуации: если тебя не любят так, как тебе хочется, это не значит, что тебя не любят всей душой. Она была согласна, тем не менее, ждала взаимности, именно такой, как ей представлялось: нежной и открытой любви.

Адам родился 24 декабря – в день рождения Адама Мицкевича. Отец нарёк сына в честь ценимого им поэта. Позже заставлял Адама учить стихи и поэмы и читать их ему наизусть – порой совсем неожиданно, в неподходящее время. Явное проявление тирании, которую впоследствии Мия испытала на себе. Многие стихотворения мальчику были чужды, ещё не понятны, но он учил, как того требовал отец.

Мия была из состоятельной интеллигентной семьи, пропитанной атмосферой взаимной любви. Её родители – историки, увлечённые наукой и преподаванием. Детство и юность Мии были счастливыми. Впоследствии, уже в Австралии, воспоминание об отчем доме, письма родителей – всё, связанное с семьёй, помогало ей и согревало в самые тяжёлые периоды.

Молодые люди мечтали уехать в Австралию. Им хотелось верить, что там всё иначе и жизнь намного привлекательнее, чем в Европе. Оба готовы были к переменам, экзотике, новшествам, хотя мало знали о жизни вообще. Мия была настолько окрылённой мечтами, что хотела ускорить их переезд на далёкий и не знакомый ей континент. По окончании университета она получила благословение родителей на свадьбу с Адамом. Кажется, холодный аристократ-юрист понравился родителям девушки. После свадьбы молодые уехали в Мельбурн.

В Мельбурне Адама приняли на работу в довольно знатную частную юридическую фирму. Работа ему показалась не интересной. Для другого иностранца это было бы просто началом карьеры с очевидной перспективой, но не для Адама. Он год превозмогал себя, ходил на ненавистную ему службу, затем ушёл на другую, тоже не устраивающую его. В это время жена работала гувернанткой в семье врача и обучала немецкому и игре на пианино семилетних девочек-близнецов. Она вполне была довольна. Семья врача ей нравилась и немного напоминала её собственную. К тому же доктор принял участие в жизни Мии, помог на том этапе. Жили с Адамом раздельно, но встречались часто в его квартире на Коллинз-стрит. Через два года стараниями доктора Адам получил работу в Канберре. Уже лучше, но опять не то, к чему стремился. Ещё год провели в столице. На самом деле, Канберра нисколько не походила ни на какую столицу Европы. Это было объединение земель в один, довольно большой по площади современный город, без истории, но с идеей: это должен был быть город-парк. Парки, река, горы, новые административные здания и претензия на первенство в стране. В общем, они были рады покинуть его и обрести работу в Маруне – маленьком городе на океане.

Теперь Адам работал старшим юристом в хорошей конторе, что его вполне устраивало. Мия – в отделе персонала в известной в Австралии энергокомпании и часто выезжала в короткие командировки на два-три дня, что было ей как раз по характеру: она не домоседка. Хотя полюбила купленный ими через пару лет новый и удобный дом с большим садом, необычным ландшафтом. Умудрилась оформить необычную террасу на возвышающемся участке сада и высадить там разнообразные кустарники и цветы. Уголок получился оригинальным. Мия привыкла к красивой обстановке дома и приобретя свой, хотела создать уют. Не тут-то было. Оказалось, Адам признавал интерьеры без излишеств, к которым относил картины, занавески, скатерти, декоративные подушки и прочие легкомысленные аксессуары. Он предпочитал минимализм. Всё должно быть функционально. И что же? Стиль их дома потакал хозяину и не делал уступок хозяйке. Лишь на своём трельяже Мия создала свой маленький мирок, расположив там милые и памятные вещицы: её фото с родителями, фото трёх закадычных подруг юности (и теперь они переписывались), красную деревянную лошадку Дала (память о шведском детстве) и подарок родителей: инкрустированную перламутром шкатулку с изображением изящных бабочек. Над своим креслом всё же повесила шведский пейзаж маслом – красный домик с белыми ставнями и цветником. Эта солнечная картина с голубым небом напоминала их шведский, полный радости, загородный дом. Адам не возражал, похоже, самому нравилось. А в остальном строгость: светло-бежевые и желтоватые стены, неплохая для не так давно живущих в стране библиотека, строгая, но дорогая мебель и прекрасная аудиосистема. Адам и Мия – оба себе не отказывали в увлечении музыкой. Здесь они были едины.

Маруна по преимуществу город одноэтажный, дома окружены красивыми и не похожими один на другой, садами. Многие разводили небольшие огороды, цветники, чем радовали себя, копаясь в земле после основной работы. Как почти повсеместно в Австралии, город был окружён бушем, а кое-где буш вторгался в город. Там водились валлаби и кенгуру. Они свободно заходили в сады и в огороды, чем наносили ощутимый ущерб садоводам. Раньше поголовье кенгуру не регулировалось властями, и местные жители сами решали, когда им пора выходить на охоту. Иначе все посевы, цветы, ценные растения будут погублены этими травоядными. Тогда и разрешили приобретать оружие. Адам не охотился и не собирался, хотя был хорошим стрелком и в студенческие годы имел награды. Он знал, как обращаться с оружием и купил ружьё, как многие другие – на всякий случай. Иногда выходил в буш и стрелял по жестяным мишеням, чтобы не забыть давние навыки. Ружьё хранилось в старинном резном сундуке, подаренном соседкой – старой одинокой эстонкой, привязавшейся к соседям. Ни одного кенгуру Адам не лишил жизни. Он был равнодушен к животным, к природе, и только изредка ходил на рыбалку.

Шли годы. Семья Адама и Мии не увеличивалась. Жили по-прежнему вдвоём в любимом доме. У Мии складывались хорошие отношения с коллегами, были у неё и подруги. Адам считал окружение ниже себя во всём и не поддерживал ни с кем дружбы, поэтому слыл в Маруне нелюдимым и гордецом. Казалось, единственное, с чем Мия не смогла смириться за всю жизнь с Адамом – это его безразличие к людям. У него даже в студенческие годы не было друзей. Он не позволял жене приглашать гостей. Она почему-то поддалась его требованию, хотя мечтала готовить яства и щедро угощать большие компании. Их дом не знал шумных праздников с гостями, застолий, хотя их самих нередко приглашали в гости. Лишь Руперт, священник из англиканской церкви, удостоился внимания, даже доверительных отношений с Адамом. Но и они через несколько лет знакомства всё же не поладили из-за разногласий в трактовке личности Наполеона. Поляк-Адам возносил до небес Наполеона как гения, блистательного военачальника, в общем, боготворил его. Англичанин-Руперт считал Наполеона умнейшим человеком, но авантюристом, отзывался о герое как о выскочке. Разгорелся спор. Мия и Полли слышали завершающую часть их диспута.

Руперт:

– Наполеон для французов не принёс настоящих благ. Свободу во Франции просто задавили, благодаря ему. По-моему, для Франции лучше бы его не было. И войн можно было избежать. Кстати, в 1815 году после окончательного разгрома Франция имела территорию меньше, чем до начала революции. Причиной тому – Наполеон.

Адам:

– Ты мыслишь узко, а эта персона требует глобального подхода. Бонапарт – крупный мыслитель, новатор. Его идеи в области права и военного дела живы до сих пор. Наполеон – выдающийся полководец, гениальный военачальник. Он разработал тактику боя, использовал огромные армии, каких не было до него, он применил новые принципы во многих армейских сферах, трудно все перечислить. Вспомни Аустерлиц – это же классика быстроты, проницательности военного гения. Бонапарт был государственно мыслящим человеком. Ещё в те далёкие времена он считал, что информация – это власть. А к этой мысли пришли значительно позже. Придумал специальные отчёты, которые поставлялись ежедневно, и он был в курсе всего, чем жила страна. Благодаря этому никогда не мог быть застигнут врасплох. Эти достижения на века.

Руперт:

– Я не приму легенду о Наполеоне, которую ты подпитываешь и лелеешь. Личная власть, более того, беспредельная – вот цель Наполеона. Не отрицаю его вклад в юриспруденцию, Кодекс Наполеона – его изобретение, обогатившее мировую сокровищницу. Бесспорно. И всё. Остальные заслуги, хотя и значительные, – плод его авантюрной натуры. Он великий шулер, манипулятор. Он тактик, но никак не большой стратег. Его усилиями началась война между Америкой и Англией, так ослабившая Англию.

Адам:

– Это в тебе говорит англичанин. На самом деле, воля, храбрость, сила духа и ответственность – вот основа всех побед Наполеона. Он показал и научил будущих последователей, как побеждать. И заметь, имея обострённое чувство собственного достоинства, он умел ценить это качество в подчинённых, уважал солдата. Изумлялся, кстати, как англичане прилюдно подвергали унизительным телесным наказаниям солдат. А своим офицерам категорически, под угрозой казни, запретил поднять руку на солдата. Заметь – первым в истории человечества!

Руперт:

– Допустим, это и верно, он против телесных наказаний. И всё же, ты слишком идеализируешь образ того, кто насадил своих родственников и военачальников королями в завоёванных европейских странах с Францией. Чем и сгубил прогресс Европы. Это ли национальный герой? Да нет же – обычный агрессор, завоеватель, ничего более.

Адам:

– Да, были такие ситуации, но как временные. У него не было более подходящих кандидатур – это же политика. Но взгляни и на другие особенности натуры Наполеона: нередко при его слабости по сравнению с противником он мог виртуозно оказаться сильнее его, изобретательнее. Ты говоришь: шулер! Кто ещё мог так молниеносно ориентироваться? Даже при крупных итоговых поражениях, когда он один противостоял, можно сказать, всему миру, он демонстрировал победы в серьёзных атаках. Одни разработанные им преследования чего стоят и по сей день! А то, как он продумывал все детали действий на случай поражения? Теоретик и практик ведения войны – он гений, настоящий гений! Британии же просто повезло, что на поле Ватерлоо первым ворвался Карл, а не маршал Наполеона Груши. Веллингтон ведь уже распорядился трубить капитуляцию, его же спасло неожиданное появление австрияк на поле боя.

Руперт:

– Так возвеличивать личность Наполеона – это в тебе говорит польская кровь. Вы хотели с помощью Франции восстановить независимость Польши. Вы как нация боготворите этого антигероя.

Адам:

– А ты не согласен с гениальностью Наполеона потому, что для англичан Франция была конкурентом, англичане боялись утратить роль монополиста. К тому же англичане не могут простить план Наполеона вместе с русскими вышибить англичан из Индии. Вы просто его ненавидите как удачливого соперника вашему прежнему господству в мире. А я считаю Наполеона величайшим политическим деятелем в истории, наравне с Хаммурапи.

Руперт:

– С кем, с кем? Хаммурапи? Это кто такой?

Адам:

– Ты что, никогда не слыхал этого имени? Основатель государства Вавилония.

Руперт:

– Право, первый раз слышу это имя…

На этом спор закончился. Замолчали. Победителей не было, обиженных и разгневанных – двое. Адаму этого было достаточно, чтобы охладеть и отстранить от себя несговорчивого собеседника. Жене он потом признался: не о чем говорить с таким недоучкой, который имя Хаммурапи впервые услышал от меня.

Он был раздражён и не планировал встреч с приятелем Рупертом. Продолжал заниматься судебными делами, дома проводил время за чтением и подготовкой к судам. И всё же благодаря стараниям и некоторой хитрости обеих женщин со временем Адам смягчился и возобновил общение. Их приятельство продолжилось, хотя поначалу и без былого расположения. У обоих была общая страсть к музыке, могли часами слушать Рахманинова, Моцарта, Бетховена, Чайковского. Молча, что спасало от споров и размолвок. Мия с Полли обсуждали в это время цветоводство и вопросы образования. У Полли и Руперта было трое сыновей. Для их семьи вопрос образования был первостепенным, особенно с учетом последующего обучения в Мельбурнском университете. Мия предложила помочь младшему сыну по немецкому языку, у того не ладилось с иностранным. Эндрю заметно улучшил немецкий и получал хорошие отметки. Мия гордилась своим достижением и готова была обучать иностранным языкам других сыновей. Она рада была общению с детьми. К языкам у Мии был особый талант, она осваивала их так легко и говорила почти без акцента на семи. Этим была хорошо известна в Австралии, её часто приглашали в другие города для проведения разных мероприятий, для переводческой работы, что было поистине моментами духовного подъёма, можно сказать, счастья. Она любила быть на виду, много и увлечённо работать с людьми.

Ещё повезло Мии: она получила разрешение супруга обучаться шотландским танцам. Удивительно, как он позволил ей в течение многих лет ходить каждую неделю на занятия, где были не только женщины, но и мужчины – для ревнивца представлявшие собой потенциальную угрозу его спокойствию. Некая весёлость этих танцев Мию сразу подкупила, она относилась к ним с юмором, иначе не могла. В жизни ей не хватало лёгкости, а здесь Мия находила её и получала удовольствие. Сначала было немного смешно, когда мужчины в килтах грациозно подпрыгивали, быстро и изящно на лету выбрасывая то одну, то другую ногу, как в балете, сохраняя при этом серьёзность. Бальными, хайланд, кейли, – всеми видами шотландских танцев увлеклась по-настоящему, потом танцевала вполне профессионально, выезжала с их группой на конкурсы. Побеждали. Была музыкальной, да и вообще способной, как оказалось, довольно интересной натурой. Даже в местную газету писала регулярно и неплохо. Мию хорошо знали в городе и любили.

Так шли их годы в Маруне, где жизнь проходит монотонно, если только сам её не разнообразишь. Адам не вёл дневников, но имел привычку с юности ежевечерне обдумывать прошедший день, фиксировать, что смог выполнить из запланированного, что осталось его недоработкой, долгом самому себе. Будто делал корректуру текста: внимательно просматривал, отмечая все промахи и удачи, вёл чёткий анализ каждой фразе, жестоко казнил себя и особо жестоко – других. Переживал прожитый и опять планировал в деталях следующий день, в котором не было места лёгкости и улыбкам, на первом и единственном месте всегда стояла серьёзная работа. К понятию «работа» относилась и его увлечённость писательским делом. Он издал два криминальных романа («Джокер» и «Прыжок в неизвестность»), в Польше поставили фильм по первому. Адам писал постоянно, никогда ни с кем не обсуждал написанного, рукописи никому не показывал, а по выходе книги в свет давал читать Мии и Руперту и всегда посылал экземпляр с автографом в Варшавский университет. В Польше чтили автора. Однажды направили в Маруну своего корреспондента, который записал для польского телевидения двухчасовое интервью с Адамом. Всё это льстило писателю и давало повод для ещё большей гордыни.

О чём мечталось теперь, чего не хватало Адаму и Мии? Не было у них уже общей мечты, как раньше: построить свой дом и иметь достойную работу. И то и другое давно осуществилось. Теперь ему хотелось быть ещё более известным и успешным, слыть на всю страну самым профессиональным и принципиальным юристом (таким и был на самом деле). Мия радовалась своей работе, прекрасным отношениям с людьми. Но ей по-настоящему не хватало радости материнства, домашней сутолоки младших и старших – любимых и любящих детей, если не своих, то хотя бы родственников. Ещё она хотела, чтобы приходили гости, как в родительский дом в Уппсале, где собиралось по двадцать человек, где всегда было интересно, весело. После застолья танцевали, играли в карты, придумывали разные поездки, пикники. Это невозвратно ушло. Адам последние годы стал совсем нелюдимым. Раньше кое-кто из знакомых хоть изредка захаживал к ним, а теперь лишь Руперт. И то хорошо.

Недалеко от Адама и Мии была ферма, где они брали свежие яйца и парное молоко – это напоминало Мии детство, когда они с родителями уезжали в пригород и проводили время на природе в деревне. Семья фермеров, особенно Лиз, молодая, но уже многодетная мать, была симпатична Мии. Иногда при встрече женщины разговаривали, вспоминали счастливое детство с любящими родителями, печалились, что эта часть жизни ушла навсегда. Лиз – сирота. Её родители – хирург и медсестра – летели в Перт в непогоду по вызову на срочную операцию, и самолёт потерпел катастрофу. После их гибели она жила с бабушкой, которая рада была сбыть с рук внучку, выдав её за фермера, как только та стала совершеннолетней. А девушка мечтала о другой жизни.

Лиз большей частью горевала о своей судьбе, но иногда и радовалась не столько супружеской жизни, сколько материнству, она любила своих детей. Так и прожила тринадцать лет, непрерывно рожая и заботясь о малышах. Она устала рожать одного за другим и вести большое хозяйство. Ей стало неинтересно и тяжело так жить. Родив шестого ребёнка, она заболела. Узнав, что послеродовая лихорадка сулит ей скорую смерть, Лиз молила Бога не о себе, чтобы выжить, а о том, чтобы дети оказались под присмотром доброй и умной женщины, и чтобы Дин не спился.

Дин – хороший хозяин, фермер, но не ровня жене: он даже читал редко, не то чтобы размышлять о возвышенном, как Лиз. Ни в библиотеке, ни в музее не бывал отроду, как, впрочем, и другие земледельцы и скотоводы. Он из рода фермеров, где основное – это земля и скот. Этим жили несколько поколений уже более ста лет и хорошо умели вести своё хозяйство. Его родственники тоже трудолюбивы, бережливы, в общем, о них ничего больше не скажешь, даже если захочешь найти нечто выделяющее их из своей среды. И Дин – обычный труженик, как будний день с рутинными делами – такой, как все, только выпивать любит больше других. Он хорош собой – первый парень на селе – так бы характеризовали в округе. Высокий, статный, светловолосый, голубоглазый. Его жену считали везучей: лучший парень достался, да ещё и дети все в него пошли. И вот теперь он вдовец с таким детским садом.

Мия, узнав о трагедии в семье фермера, сразу пришла помочь. Поспособствовала получить муниципальную помощь, о чём Дин и не подумал бы сам. Стала навещать детей, так сильно страдавших после смерти мамы. По-прежнему покупала у Дина молоко и приносила детям гостинцы. Адам поначалу нормально принимал такое участие жены в горе семьи, но позже, когда визиты Мии стали чаще обычных, он забеспокоился и потребовал закончить столь тесное общение с фермером и его детьми. Мия не восприняла его слова как серьёзное предостережение и продолжила ходить на ферму, лишний раз не упоминая об этом. Она уверяла себя, что ходит именно к детям, Дин, их отец, тут ни при чём. Дин ей был, пожалуй, приятен, но она им не увлеклась по-настоящему, хотя между ними была взаимная симпатия мужчины и женщины – может быть, довольно опасная в такой ситуации.

Мия всегда хотела детей, но Адам был против, имел на то основания: некие генетические предрасположенности настораживали его. Жена приняла его доводы, согласилась, но тяжело переживала бездетность. Теперь Мия была счастлива тем, что даёт шестерым детям любовь, и тем, что они её не просто любят, а превозносят, боготворят. Она успевала в короткие визиты поиграть с ними, что-то интересное рассказать, и конечно, угостить. Жаль, что надо было скрывать эти сердечные отношения от мужа. Она частично заменяла им мать, хотя и виделись всего-то раз или два в неделю на короткое время, но душу она вкладывала в каждого, и дети её ждали, обнимали, целовали. Как тяжело было расставаться с весёленьким детским роем и бежать через буш обратно домой, не делиться радостью с мужем из-за его сложного характера и недовольства её связью с этим семейством. Но и Адама можно было понять: чувствовал опасность потерять свою жену, ревновал. И оказалось не напрасно. По прошествии нескольких месяцев после ухода из жизни Лиз Дин стал оказывать особые знаки внимания Мии. Мия пребывала в таком счастливом состоянии близкого общения с детьми, что не заметила сама, как стала отвечать Дину взаимностью. Наверное, ощутила давно желанное чувство полноценной семьи, любви к детям и их ответного искреннего чувства к ней. Начался роман. С её стороны не страстный, скорее, это был ответ на его нежные ухаживания, а к такому душевному теплу она не привыкла. Дин был поистине разгорячён страстью к давно желанной им женщине. Она не только восхищала его красотой и весёлым нравом, но привлекала как хорошая мать и жена – в этом он всё больше убеждался. Так прошло три месяца влюблённости, когда Мия начала прозревать и понимать, что такие отношения следует прекратить. Всё же это был совсем не подходящий ей человек, к тому же ей просто стыдно. Нашла слова, подключив разум, и поставила Дина перед фактом: будет приходить только к детям, а он пусть найдёт себе женщину, благо желающих заполучить такого парня было много. И, кажется, получилось. Со временем Дин восстановил отношения с давней подружкой, а Мия спокойно продолжила навещать детей – та напасть, точнее, дурман быстро рассеялся.

Мия шла через буш с корзиной гостинцев для детей. Приготовила сама мясные пироги, клубничное варенье и собрала ягоды в своём саду – эти гостинцы дети обожали. Тропа была ей хорошо знакома – вдоль ручья, куда часто приходили напиться кенгуру. Мия сейчас и сама напоминала осторожного зверька: оглядываясь, пробиралась тайком, чтобы никто её не видел. Она никогда не ходила к Дину через город, всегда тайными безлюдными тропинками. Не дай Бог, муж прознает про её продолжающиеся посещения детей. Он же предупреждал, чтобы не ходила. Адам ревнив и в ревности способен на страшное.

Уже у самого дома Дина ей повстречалась знакомая и пообещала позже заглянуть к Мии за цветами. Так и сделала, только вот Мия ещё не вернулась. Приятельница, не по злому умыслу спросила Адама, не пришла ли Мия от Дина. Адам виду не показал, что удивлён, ответил вежливо и ушёл в дом.

Мия, ничего не ведая, вернулась в прекрасном настроении и увидела в гостиной Адама с ружьём, нацеленным на неё.

– Встань к стене. Клянись, что никогда не пойдёшь к фермеру и его детям, поставишь точку в своём «шефстве». Будешь жить со мной прежней замужней жизнью до конца дней.

– Адам, у меня нет отношений с Дином, и их никогда не будет. Но я жалею детей, привязалась к ним. Позволь мне иногда их навещать не тайно, я буду тебе всё рассказывать.

– Я не верю тебе и терпеть твои бесстыдные двусмысленные визиты к вдовцу не намерен. Клянись, или ружьё выполнит своё предназначение.

– Я не буду клясться. Стреляй!

– Э, нет! Если ты думаешь, я тебя убью, ты ошибаешься. Не выполнишь требования, пеняй на себя. Я убью детей, а ты будешь весь остаток жизни винить только себя в гибели невинных деток. Мне терять нечего, я и в тюрьме смогу думать, а больше мне от жизни ничего не надо. Решать тебе. Я своё обещание сдержу, ты меня хорошо изучила.

– Твоя взяла. Согласна. Клянусь, что не буду ходить к фермеру и его детям. Как обещала, проведу оставшуюся жизнь с тобой.

Ружьё было отправлено в сундук, муж и жена разошлись молча по комнатам. Жизнь продолжилась уже в другой тональности. Мия попросила ту же приятельницу – виновницу инцидента – всё в деталях рассказать Дину. На этом закончились её посещения сирот. Но каждый раз, выезжая в другие города по работе, Мия посылала посылки и денежные переводы семье Дина, писала детям открытки к дням их рождений и другим праздникам. Это оставалось в тайне от всех: на посылках Мия указывала чужие адреса.

Регулярная помощь, забота Мии о детях длилась года четыре, пока старшие братья-близнецы не стали подрабатывать и помогать отцу. Тогда же к ним приехала из Манчестера двоюродная сестра Лиз. Она стала вести хозяйство и воспитывать детей. Это всем облегчило жизнь: дети хорошо приняли свою тётю Мэри, выглядели ухоженными, вновь почувствовали женскую ласку и любовь. Семейный уклад приходил в норму. Мия, наконец, испытала облегчение.

Дома же всё оставалось, как было. Ружьё покоилось в резном эстонском сундуке. Наверное, ждало своего часа. Этот сундук с его грозным содержимым был, как часовой на посту: не допустит чужого вторжения в личную жизнь, предотвратит опасность, ответит на удар, если понадобится. Он стал необходим Адаму особенно после первого покушения на благополучие его семьи со стороны фермера. Так до сих пор он считал: фермер покушался на его Мию, а она, добрая душа, не понимала серьёзности намерений «захватчика».

Прошли годы. Дети Дина повзрослели и разъехались, обзавелись семьями, некоторые стали родителями. Пишут письма Мии, посылают открытки к праздникам, помнят и любят её, несколько раз приезжали в Маруну на День Матери и виделись с ней в кафе.

Оба супруга: Адам и Мия – уже на пенсии. Временами на Адама находит какое-то болезненное состояние. То ли это приступы шизоидной психопатии (такой диагноз поставила Мия, которая последние годы много читала о душевных болезнях), то ли связано с припоминанием ревности и давним желанием отомстить, то ли ещё какой-то аномалией, Мия не знала. Но такие моменты повторялись примерно раз или два в год. Тогда Адам вынимал ружьё, долго смотрел на него, будто беседовал, поглаживал и потом целился в Мию. Она стояла недвижима, готовая ко всему. Оба молчали. Целился долго, наводил мушку, играл с затвором. Затем он улыбался и прятал ружьё в тот самый эстонский сундук. Мия никогда не знала, заряжено ружьё или нет. Ключ от сундука хранился где-то в тайнике Адама. Она просто смирилась, причём давно. Если раньше Мии казалось, что она любит Адама, то после первого инцидента с ружьём и ультиматума она распрощалась с чувством любви и жалости к мужу навсегда. Они просто вместе жили, делили дом, общались мало. Уйти от Адама Мия не могла. Таков был роковой уговор: оставаться только с ним и до конца, не видеться с семьей Дина, иначе убьёт детей, даже повзрослевших. Она верила в угрозу и решила оставить всё как есть. Иногда думала: если бы не клятва, ушла бы. Впрочем, по натуре она не была решительной, смирялась с ситуацией, пасовала в ответственные моменты жизни и часто полагалась на решения более сильных, волевых людей. Потому и продолжала быть покорной супругой даже теперь. Эта пара сумела продержаться вместе почти пятьдесят лет на удивление знавшим их. Никогда не расходились, не разъезжались, несмотря на сложные отношения. И только к концу жизни она стала признаваться себе в своей унизительной рабской покорности, и более того: возненавидела это низкое чувство подчинённости. При её вполне самостоятельной и обеспеченной материальной жизни она была, словно овца, всегда следовавшая за пастухом. Почему это рабство проникло в её плоть и кровь? Говорят, такая натура, таков характер. Видимо, раньше её это устраивало, раз не сопротивлялась. Сейчас же ей представлялась совсем иная жизнь: вдали от Адама, с другим спутником, возможно, с любимыми детьми. Она досадовала на свою, ничем не оправданную, духовную зависимость от Адама. Ей мнилось, что муж смог подчинить её не просто своей сильной волей, а возможно, гипнозом. Она была полностью в его власти, не раздумывая, соглашалась на предложенные им варианты, даже не желала сопротивляться ему, когда это казалось единственно правильным.

Изредка вспоминала студенческие годы, свидания с влюблёнными в неё молодыми людьми, которые хотели на ней жениться и всячески старались ей понравиться. Она некоторыми увлекалась, быть влюблённой ей очень нравилось. Как все молодые девушки, она представляла свою будущую жизнь, грезила о счастье, благополучии. И всё же по прошествии многих-многих лет она не жалела о своей связи с Адамом – человеком неординарным, всегда высоко ею ценимым. Не было никого, кто бы мог сравниться с ним в интеллекте и своеобразии суждений. Вот только романтической любви не получилось. И вообще, была ли любовь с его стороны? Многие подруги, с которыми она продолжала переписываться, а две из них даже прилетали в Австралию, вышли замуж при романтических отношениях. Казалось, будут очень счастливы, но развелись, оставшись одинокими мамами. Её жизнь не была прозрачна для окружения и потому многим казалась не благополучной из-за тяжёлого характера супруга. Но самой Мии виделось иначе. Адам единственный из её знакомых студенческой поры был достоин внимания. К тому же и родители его высоко оценили. Потом, правда, сожалели, когда поняли, что он сумасброд (они не догадывались о повреждении его психики). Ну что ж, это был её выбор, и она всегда могла изменить свою жизнь, только не захотела. Всё не просто, противоречиво, неоднозначно – попробуй разберись … В одной из книг ей встретилась мысль, почему-то зацепившая её внимание: если ты превратил своё сердце в оружие, то в конце концов оно обернётся против тебя самого.

Теперь ей часто вспоминался последний день их совместной жизни. Это было её полным, но поздним, освобождением. Она свободна, но лишена привычного и, оказалось, нужного ей противовеса.

В очередной раз, когда Адам, к тому времени уже старый, во многом зависящий от опеки жены, вытащил ружьё из сундука и, улыбаясь, его поглаживал, а Мия стояла в обычном своём смирении у стены, он сначала направил ствол к ней, потом медленно повернул его к себе, оперся на ствол подбородком и… нажал на курок. Оглушительный выстрел и ядовитый запах пороха заполнили их гостиную. Адам упал с оружием в руках. Мия подошла и поняла, что он был мёртв. Она позвонила своим друзьям-соседям и в полицию. Полиция признала причину смерти: суицид. Мия не плакала.

Болгария. Май 2017 г.

Белые тюльпаны

В мае в нашей редакции три дня рождения подряд: у ответсекретаря Акимыча, у меня и у Леши Шкетова. Что дарить – вечный вопрос. Договаривались что-то недорогое – денег у нас, журналистов, никогда не водилось. И тут неожиданно узнаём от секретарши, что Акимыч просто бредит старыми виниловыми пластинками. У Лёшки идея: на даче пылятся пластинки в разваливающейся коробке. Родители хотят выбросить, а он, любитель старья и хранитель старины, не разрешает. Там и ценные могут быть.

– Поехали, Наташка, давай, сгоняем быстренько. Поможешь выбрать?

– Я как раз сдала в номер заметку, могу, пожалуй.

И помчались в Николину Слободу на его старой тарантайке. Лесной участок, старый дом с красивым крыльцом. А рядом с крыльцом нас встречают три белых тюльпана. Они только выпустили бутоны, собираются зацвести, набирают силу. Волшебство! Редкость-то какая! Нет, он не сорвёт: мамаша не разрешает, трясётся над ними. Был один, вот теперь три, она должна увидеть, как распускаются. В доме нашли ту самую коробку со старыми пластинками в разномастных, уже потёртых конвертах. Сидели около этажерки на коленях, выбирали. Лёша включил проигрыватель, слушали. И сидя так, взялись за руки и покачивались в такт песне, будто танцевали. Выбрали лучшие, с песнями Шульженко и Бернеса. Лирически ностальгическое настроение накрыло нас, и Алексей сказал:

– Знаешь, а я скоро уйду.

– Место нашёл получше?

Ухмыльнулся, глаза опустил.

– Не знаю, насколько оно лучше, но чувствую, что уйду. Хотя, возможно, и не так уж скоро, надо будет написать о каком-то теракте, где дети. У этой треклятой войны ещё продолжение будет. Так я увидел во сне, а сон-то был вещим. Как тот, помнишь? Вот больше ничего и не скажу тебе, а стоило бы…

Поняла, поверила ему на все сто. Ему и раньше пару раз снились вещие. Сначала об Афганистане перед его незапланированной командировкой. Потом он увидел, что его ранят в нелепой ситуации в первую же командировку на первой чеченской войне. След от раны скоро украсил его плечо, Лёха гордился. Мы дружили, он мне многое рассказывал, любил со мной поболтать.

– Кажется, хватит на войну ездить. У тебя посттравматический синдром начался, это уже заметно. Пора завязывать с командировками, может, перейти куда-то?

В этой связи я и вспомнила июнь 1995 года – Будённовск. Захвачены заложники, два штурма больницы потерпели неудачу, потом велись переговоры. Наконец удалось освободить людей. Но сколько жертв! Всё это время шли репортажи от Алексея. Даже мы в редакции не знали покоя, ночи не спали, за людей болели и за наших коллег волновались. Алексей очень активно себя проявил и бесстрашно, мы им восхищались. А когда он вернулся, был в тяжёлом психическом состоянии. Очевидная реакция на страх за пленников, которых на твоих глазах могут уничтожить, на постоянную опасность. Ему дали неделю прийти в себя. Отсиживался на даче. Мужики к нему заезжали, говорили, что в больницу ему надо, а не пить и курить на даче в одиночку. Не послушался. Вышел на работу, опять ездил на войну.

В ту пятницу вечером мы отмечали юбилей Акимыча. Счастлив он был подарку, как маленький. В понедельник на очереди мой День, а во вторник – Лёшин. Пришла утром пораньше, принесла кое-что угостить сослуживцев. На столе уже стоят три белых тюльпана. Те самые, Никольские, уже раскрылись, крепкие, красивые! И записочка – смешной стишок в Лёшкином духе. Постскриптум-вопрос: «А символику-то белых тюльпанов знаешь?». Видно, в воскресенье после отъезда родителей с дачи Лёха сорвал все три белокрылых, не удержался. Завтра его день. Придумаю что-то, порадую вояку. А тут весть: Лёша уже по дороге в аэропорт, досрочный вылет. Я волновалась, мне особенно не давало покоя его предчувствие скорого ухода. Хотя предупредил, что это будет позже. А когда, никто не ведает своей судьбы. Слава Богу, через неделю вернулся живым-здоровым. Сдал материал и две фотографии к нему. Хитро мне подмигнул:

– Посмотри материал, там для тебя кое-что.

– Материалы твои всегда читаю и перечитываю, ну ты же в курсе. Я жду не дождусь их, как и тебя из страшных твоих поездок.

В разрушенный город они с фотографом Степаном вошли вместе с сапёрами-омоновцами. Те зачищали, разминировали, находили немало растяжек. И что особенно страшно, чеченцев-то уже нет, а в засаде сидит другой, но тоже наш, ОМОН – вон на солнце то и дело отсвечивают то ли винтовки, то ли бинокли. Запросто могут подстрелить, не разобравшись. К счастью, обошлось, все живы. Зачистка. Кто не знает, знайте: это страшная вещь. Во вторую войну уже не разбирают, кто из местных чеченец, кто русский. Раньше русские в Чечне встречали своих хлебом-солью, и солдаты знали, что мирных, ну, каменщиков, скотоводов стрелять нельзя. Теперь, во вторую, солдаты знают одно: раз на вражеской территории живёшь – ты враг. Дан приказ, уничтожай. Ожесточаются на войне, особенно когда много своих теряют и становятся свидетелями чудовищной жестокости. Обходя дома, омоновцы выламывали двери, а то и взрывали без особой на то нужды, хотя часто оставшиеся там соседи готовы были сами открывать, показывать. Входили в дом, сразу кидали одну гранату в подпол, вторую на чердак. Потом нередко поджигали дом, просто так. Идут дальше, уставшие, опустошённые. А наши коллеги фиксируют, фотографируют то, что осталось в результате боя и зачисток… Мечеть без крыши. Вместо купола с затейливым орнаментом – голубой купол неба. Повсюду груды щебёнки, покорёженная арматура, вместо окон провалы. И вообще нет ни одной целой вещи, всё разорвано, разбито, искалечено. Бензоколонка спалена, стены домов изрешечены пулями. Если валяется кукла, то без рук, головы, машинка – без колёс, и так везде. Увидишь уцелевшие окна, будь уверен, это ненадолго. Их выбьют или расстреляют – солдаты тренируются, шумят. Стреляют из миномётов, пускают осветительные ракеты. А местные люди, где они? Алексей и Степан проходят по безлюдному городу. После ОМОНа Лёша в дом вошёл, слышит слабый шорох или дыхание. Поворачивает голову, а в платяном шкафу чуть приоткрыты дверцы и видна большая немецкая овчарка в ошейнике. Сидит – не шелохнётся и на него смотрит: выстрелит или нет? Ушёл, конечно, а сердце защемило. Следующий дом без стены – там на полу в разбитой вазе – нежные белые тюльпаны. Такая вот фотография получилась – специально для Наташки. Кто-то и в Чечне любил эти цветы… Наташка наверняка ничего не разузнала о символике белых тюльпанов, а зря, пора бы уже понять… Что-то сердце прихватило, рука болит. Завтра он уже вернётся в Москву, сдаст материал и начнёт вольную жизнь волка-одиночки. Жениться нельзя, никто не стерпит с ним делить такую жизнь. Но войну не бросит, пока не закончится. Будет об этом писать. И есть, кого за неё винить.

Тогда и ушёл он из газеты, стал независимым, к чему и стремился, на войну продолжал ездить. Писал репортажи для радио, для печатных изданий. Вещий сон сбылся: это был Беслан – страшный теракт с детьми 1 сентября 2004 года. Шкетов вылетел моментально. Он работал там, многое узнал и бился за то, чтобы СМИ освещали правду о реальном положении дел. Кстати, и позже ездил туда, не оставлял эту тему. Ему удалось кое-чего добиться для пострадавших семей. Без помощи Алексея не было бы проведено настоящего расследования событий в Беслане. Благодарных ему жителей Беслана мы потом встретили, когда уже Лёши не стало. Везде настойчиво твердил о том, что на войне с террористами переговоры необходимы, их надо вести хоть с чёртом, хоть с кем, только бы вытащить людей, сберечь жизни.

Материала собрал за годы на хорошую книгу, но не было сил писать. И его можно понять. Только рассказывал другу, а тот копил аудиозаписи, обещал обработать. На страницах газеты на эту тему не особо можно рассуждать, и места мало, и шоры, запреты установлены. А потом, может, друг издаст, народ узнает, что происходило. Время, время должно пройти, или прийти.

Он умер, сердце не выдержало. Сон оказался и вправду вещим. Скорбели, вспоминали. Издадут его книгу – Чеченскую войну Алексея Ш. Её прочитают в интернете, возможно, и в бумажном варианте. Как говорят, всему своё время.

Тюльпаны на его зимние похороны не распустились, а вот в мае ко дню его рождения всегда приношу букет белых в память о том рыцарском жесте Лёши. Это было красиво, трогательно, оказалось и символично. Теперь доступны тюльпаны любых цветов, сортов, а тогда белый тюльпан был редкостью, как и чистые чувства Алексея. Он же намекнул в записке на язык цветов. Тот дар символизировал нежную, чистую, искреннюю любовь. Я и мечтать об этом не могла. Казалось, он просто мне симпатизировал.

На молодой ярко-зелёной майской травке стоит в воде мой свежий букет белых тюльпанов. Это тебе, Лёшка, с любовью, с нежностью. Будь спокоен, у нас уже мир.

Ереван. Январь. 2018 г.

Маяк

Маргарита разрушает стереотипы о старости, оставаясь внутренне молодой, даже озорной, бесподобно стареющей женщиной в летах. Не пытается молодиться. Не стесняется морщин, не унывает по поводу изменений фигуры. По сути, остаётся совсем как в те юные годы, когда молодёжь собиралась дома вечерами выпить вина и поговорить о самом главном. Танцевали, заводили невинные романы, пили вино и опять говорили, говорили о смысле жизни, о целях, о том, как выйти за пределы обыденного, как узнать Бога… И сейчас она так же подвижна и легка, перемещается по дому с быстротой, которую нелегко воспроизвести иному пожилому человеку: то в комнату за альбомом, чтобы показать ту самую картину, о которой только что говорили, то на кухне быстро хватает сковородку и в мгновение ока уже готов омлет с помидорами и сыром. Всё, как тогда, когда накормить надо было ораву молодёжи, без изысков, чем Бог послал.

Она прекрасно знает о капканах и ловушках для стариков. Об этом пришлось давно задуматься: у неё не было детей. Беден или богат – каждый из вариантов может стать для одинокого старика роковой западнёй, надо ухо держать востро. И ещё есть проблема, уж точно свойственная в основном старости: как превозмочь боль. Практически этого не удаётся без лекарств, да и с ними – тоже. Можно немного отвлечься, если не сильно болит, или сделать над собой гигантское усилие и показаться более или менее здоровой. Но это уже театр одного актёра. Зато зрителям приятно и самому актёру тоже. Она не актриса, поэтому данным рецептом пользуется только когда нет выхода.

Одной из удач в её жизни была любимая работа: интересно, увлекательно, там сконцентрировалось всё то, что она любила. Летела на работу, а не плелась, как другие, проклиная очередные служебные проблемы. Фильмы (документалистика), фоторепортажи – её конёк, иногда и писала. Фильмов создала немало. Это уникальный кладезь жизненных ситуаций, научных, природных и социальных явлений. Где её родной город, какой национальности она? Это оказалось совсем не так важно, как для иных. Она была совершенно свободна и выше подобных привязок.

В молодые годы, когда работала фоторепортёром и носилась по разным уголкам Земли за новостями, сенсациями, ловила объективом страшные моменты боевых действий, смерти, ранений, людских мучений, страданий, она примеряла всё увиденное на себя, переживала всё так, будто это касалось лично её. Перенапряжение душевных сил – результат такой работы. Восстанавливаться пришлось в госпитале после страшного военного эпизода в одной из Восточных стран, когда она сняла взрыв на улице и гибель прохожих. Это было совершенно неожиданно, просто камера, как обычно, была при ней. И вот потом ей понадобился длительный отпуск. Больше она не снимала войну. Шли её репортажи с рыболовецких судов, из азиатских и африканских стран, где страдали люди, где ещё жили в дикой природе животные и птицы, занесённые в Красную книгу. Последние годы она отказалась и от дальних поездок. Ей посчастливилось, благодаря её репутации, самой выбирать то, что было достойно съёмок. Репортажи продолжали оставаться интересными и пользовались спросом. Утихомирившись и уйдя на пенсию, ей захотелось делать фотографии, благо материал был под рукой, никуда не надо летать. Так получилось несколько выставок, две из которых имели интересные последствия.

Первая – «Руки»

Это редко встречающийся ракурс: человек раскрывает себя только через свои руки. Необходимо, чтобы они говорили в кадре, а ещё лучше – рассказывали.

Старые, печальные, молодые, активные, спокойные, деятельные… Волнуются, ласкают, работают, теряют… Эта серия была самой неожиданной для зрителей. Никто не думал, что эффект будет таким пронзительным. Серию Маргарита создавала два года. Руки матерей, музыкантов, работяг на самой тяжёлой работе… Руки, побеждающие, доказывающие, радостные, опустившиеся в отчаянии, мудрые, бесшабашные – все они раскрывали характеры, давали представление о моменте. Выразительные и подчас неожиданные жесты. И это было снято талантливо. Несколько удивительно живых кадров удалось подловить: стремительные, импульсивные движения, как крылья птицы в полёте, смазано на лету – они оказались на редкость эмоциональными.

Обычно фотографы передают характер через взгляд, а в этом случае был дан иной акцент, что удивило. Удивило настолько, что её попросили предоставить данный фотоматериал и написать свои комментарии для планировавшегося толстого альбома «Человек».

Вторая – «Старый город»

Конечно, в первую очередь архитектура города, потом – места, любимые коренными жителями, их обычно не посещают туристы. Много любопытнейших кадров укромных уголков, которые были свидетелями зарождения города, необычных и забытых всеми деталей, оказавшихся теперь такими значимыми. Она нашла старинные барельефы, медальоны с вензелями хозяев дома, частично сохранившиеся каменные городские лестницы, красивейшие кованые решётки… Нашлись живописные старые-престарые деревья, им приписывали свидетельство многим историческим событиям. Но в основном, героями были горожане: на парковых скамейках, в очередях, дома, в больнице, идущие по улицам, в транспорте, в кафе… Лица, характеры, походки, фигуры. Много стариков в старом городе, это нормально. В отзывах читала и слышала чаще всего слово «мудрость». Как хорошо, что именно это упало в осадок, а не жалость, скорбь, грусть от неизбежности старости, увядания. Как оказалось, в глазах стариков отразился мир внутренней глубины, раздумья, часто невесёлые мысли и тяжёлое состояние, но также нередко мудрая улыбка и серьёзное понимание сути прожитого. Везло, если встречались не утратившие юмора и самоиронии старики. Хорошо, что победила мудрость. Пока делала эти фотографии, о чём только не думалось.

В процессе отбора подходящего материала рождались ассоциации. Одна из них: сходство некоторых стариков с маяками – они светят тем, кто блуждает и нуждается в подсказке нужного направления, они успокаивают, дарят надежду. Так и пришла идея создать фильм о маяках.

Эти устаревшие сооружения тоже отжили свой век и остались величественными памятниками ушедшей огромной эпохи, точнее, многих эпох. Они светили и предупреждали об опасности. Теперь некоторые из них модернизируют, делают современными, но смысл остаётся прежним, их не только не забывают, но и находят применение в новых условиях. Маяки обладали магическим притяжением к себе, манили романтиков, влюблённых, поэтов. В них есть сила привлекать, даже привораживать. Потом ей поведали сюжеты, когда влюблённые пробирались на смотровую площадку маяка и делали предложение руки и сердца, некоторые клялись именно на маяке, им казалось, это усиливало клятву. Подобные истории подпитывают иллюзии.

Она была рада возможности снова поколесить по миру, обнаружить интересные маяки и сюжеты, с ними связанные. Оказывается, в ней ещё жива неугомонность. Не так-то легко состарить увлечённого работой фотографа.

Собирая материалы о маяках, Маргарита ездила по Англии, Испании, Италии и Греции. Эти морские страны она посещала по работе и ранее. Но настоящего общения с морем не получалось. Осуществиться мечте суждено было лишь в зрелые годы, чему помог проект о маяках. Стихия воды, как никакая другая, манила её с юности. В молодости она прошла курс яхтсменов, получила сертификат, чем тогда гордилась и рвалась в море. Видно, не судьба. Теперь же накопилась масса интереснейших морских фото- и кинодокументов, много сюжетов о маяках. Очевидно, что собранного вполне достаточно и на фотовыставку, и на документальный фильм. Видеоряд и текст идут в унисон и рождается рассказ о живых созданиях – маяках. Стоит разуверить людей, думающих о романтичной жизни маячника. А таких заблуждающихся оказалось просто уйма. Они ничего не знают о тяжёлой профессии, об особенностях жизни на маяках. Так и продолжает бытовать эта иллюзия, а для иных мечта – работать на маяке.

Служить смотрителем маяка совсем не так притягательно и возвышенно, как думается юным мечтателям. Это труд тяжёлый, по вкусу разве что отшельникам, аскетам. Надо уметь быть с собой и с миром в ладу, уметь уживаться со стихиями и при этом быть порядочным, часто жертвенным и всегда верным долгу человеком, готовым идти на риск, спасая попавших в крушение, в беду. Даже сам образ маяка сродни такому человеку. Одиноко стоящий на стыке стихий: воды и земли, находящийся во власти стихии воздуха и огня. Отважный спасатель с горящим сердцем и высоко поднятой головой. Они тоже стареют. Настало время новых изобретений, которые оставят маяки лишь как памятники о старине. В эти музеи будут ходить романтики с буйным воображением. Они захотят увидеть шторм и почувствовать то, через что проходили служившие там сильные люди. И это тоже одна из черт старости – принятие новой смены, передача опыта, подготовка к уходу в вечность…

За полтора года Маргарита создала фильм и фотовыставку. Фильм был очень успешным и показан в тех же странах, маяки которых стали его героями. В Греции по окончании фильма и после её выступления она познакомилась с австралийцем – бывшим смотрителем маяка. Он многое рассказал о любимой работе, показал фотографии, которые всегда возил с собой по миру. В молодые годы он был механиком на торговом судне, много видел стран. Потом был списан на берег и устроился смотрителем маяка. Через 10 лет маяк закрыли, он уволился. Делать нечего, только жить воспоминаниями.

Рита и Том подружились. Ей пришла идея, и она поделилась ею с Томом: сделать гостиницу в его бывшем доме смотрителя, а на том самом маяке организовать музей. Вся эта затея даст и бывшему маячнику, и маяку вторую жизнь. Только для этого придётся выкупить маяк, а местные власти, кажется, пойдут на это охотно. Маргарита придумала план «реинкарнации» маяка. Если же всё пойдёт как намечено, то можно подумать о новом бизнесе. На удивление австралиец загорелся этой мыслью и пообещал держать её в курсе дел по возвращении в Австралию.

По прошествии года Том пригласил приятельницу посмотреть на результат его труда. Ему не хватало её творческого подхода к затее, ведь это её идея, ей и следить за воплощением. К тому же, нужна была профессиональная реклама для привлечения туристов, а в этом Маргарита точно преуспеет.

Так фильм послужил фундаментом новой интереснейшей жизни и старого маяка, и потерявшего смысл в жизни его бывшего хранителя. Теперь для них открывались перспективы.

Маяк назывался Роковым по имени залива. Он из гранита, по соседству когда-то был гранитный карьер. Такому сооружению стоять и стоять. Тридцатиметровый – один из самых высоких на всём континенте. В серьёзной сигнальной, навигационной системе была большая нужда из-за бесконечных кораблекрушений, но как только в XIX веке маяк воздвигли, море в том районе не поглотило ни одного судна, хотя гранитные рифы никуда не делись и оставались очень опасными. Бывало, на кораблях просили специальных слухачей определять, где скалы по звукам, которые издавали залегшие на скалах морские львы: часто был слышен громкий рёв самцов.

В наши дни взамен гранитного красавца был построен новый маяк в открытом море – так посчитали будет безопаснее для мореходов, да и персонал не потребуется: процесс полностью автоматизирован. Роковой стал просто пенсионером, крепким, всё ещё сильным, смотрящим в море.

Кроме старого маяка, рядом было два коттеджа для семьи маячника и для служителей (техник, механик), да две небольшие хозяйственные постройки. Вот и всё поселение, к сегодняшнему дню пришедшее в явный упадок. Теперь – пора преображения. Два домика стали уютными отелями (там же поселился Том). Сам маяк помолодел, косметика пошла на пользу, а крепок он был от рождения.

Том, ещё работая на маяке, бережно хранил приборы, всё оборудование, старинные вещи, оставшиеся ещё от первых смотрителей. Сохранилась коллекция буёв и плавающих маяков. Керосиновые горелки, старые морские часы, карты с незапамятных времён – вся экзотика будет выставлена в музее.

Маргарита предложила свои фотографии европейских маяков с её же текстами. И главный презент – тот самый фильм о маяках. Похоже, с такими дарами музей должен получиться на славу.

В одном из писем мне, её подруге, Рита писала:

«Я старуха – так себя называю, когда злюсь на себя больную и нуждающуюся в чьей-то помощи. А вообще я дама в летах – это в сносном состоянии. Вот и сегодня болят суставы, трудно ходить, трещит голова и неймётся всему моему организму. Душа томится в такой клетке и рвётся наружу. Но выпустишь её – и останешься никем, или ни с чем. Душе – свобода, телу – смерть, но не всегда настоящая, просто бессмысленное существование, лишённое каких-либо мыслей и понимания – такого нам не надо. Душа, пребывай там, где положено, и в таком старом теле. Можешь заняться воспоминаниями о лучших днях, там есть что вспомнить. Вот мечтать уже не о чем, хотя, почему нет? Можно, к примеру, о том, как прекрасно быть в хорошем настроении, в творческом экстазе: вкусно готовить, обдумывать новые планы, писать, рисовать, или создавать ландшафтный дизайн своего или соседского сада… Теперь есть новое занятие: маяк. Надо помочь сохранить его и поддержать родившуюся идею».

Мы часто касались темы старости с подругой. Сейчас, живя в разных городах, приходится больше переписываться, чем встречаться. Мне понравилась её неожиданная ассоциация старости со страстью:

«Есть созвучие в словах старость и страсть. Кажется, эти понятия никак не могут соседствовать – но нет, могут! Конечно, это не та физическая буйная потребность в ответном чувстве. Это страсть, сублимированная, ближе к духовной. Примеров масса. Нередко пожилые увлечённо пишут или наговаривают на диктофон мемуары, рисуют, увлекаются музыкой, танцуют, фотографируют, записываются на курсы ци-гун и иных практик, занимаются любимым делом со страстью, увлечённо и ничто им не мешает, отчего становятся очевидно моложе. Они свободны, а это великий дар, к которому надо было идти всю жизнь. Наблюдала, как старость уживалась со страстью. И не всегда эта страсть эгоистичная, часто она проявляется в заботе и помощи внукам, детям, друзьям. Эти пожилые нужны и знают это, а потому не дряхлеют в бездействии, а трудятся, как позволяют силы, и уходят из жизни, как альбатросы: умирают в полёте, в деятельной, так необходимой их близким, жизни».

Bepul matn qismi tugad.