Kitobni o'qish: «Мой ад – это я сам»

Рукопись

Похоже, что я – профессиональная пианистка с двадцатипятилетним стажем работы по специальности, женщина, всю жизнь стремящаяся быть образцом выдержки и рассудительности, проявила полное отсутствие здравого смысла, когда согласилась поехать в качестве концертмейстера оркестра народных инструментов в Индию, где руководство нашей Республиканской Филармонии планировало записать музыку к новому кинофильму – сказке на восточную тематику. Когда ни у кого нет денег, на удачу не только рассчитывать, но и надеяться бессмысленно.

В Дели мы прилетели втроем: я – концертмейстер струнной кафедры Консерватории и два наших лучших студента-народника, обучающихся по классам рубаба и гиджака. В аэропорту нас встретил руководитель делегации и повез в самый, что ни на есть захудалый отель на окраине города. По дороге, прямо в машине, он нам с гордостью сообщил, что только благодаря своей недюжинной смекалке, ему удалось уложиться в рамки бюджета: помимо гостиницы, выбранной для нас из расчета строжайшей экономии, он ухитрился пригласить на работу в оркестр самых низкооплачиваемых музыкантов – народных исполнителей играющих по слуху и не имеющих понятия о нотах.

Я искренне считала себя не самой бездарной наследницей советской пианистической школы, а потому, услышав подобное, впала в откровенную истерику – создавшаяся ситуация с профессиональной точки зрения мне показалась абсолютно безнадежной. Сознание того, что я встряла в нее по собственной инициативе, значительно усугубило мою панику. Первая же репетиция подтвердила мои опасения, однако, наш дирижер, чья достаточно героическая и неординарная личность известна многим соотечественникам, воспринял возникшее перед ним сборище, как заурядное житейское недоразумение. Прибыв в студию прямо из аэропорта с чемоданом в одной руке и с авиабилетом в другой, он, не тратя сил на бесполезные комментарии, засучил рукава и бодро впрягся в работу.

Он мужественно “лез из кожи”, “стоял на ушах”, и “выворачивался на изнанку”, чтобы объяснить музыкантам то, что от них требуется. Он проявлял чудеса изобретательности, стараясь хоть как-то сократить пропасть, разделяющую музыку, написанную композитором европейской классической школы и исполнителями, представляющими собой не оркестр, а скопище перепуганных акынов, то бишь – меддахов¹. Он громко пел, приплясывал, притоптывал, присвистывал и махал руками, словно ветряная мельница, упорно пытаясь изобразить то, что хотел услышать от присутствующих. Общаясь с коллективом на ломаном английском, дирижер периодически разражался отборной русской бранью в адрес наших студентов, сидевших в оркестре в качестве концертмейстеров. Остальных же мутребов он крыл на каком-то совершенно диком наречии, так как отлично понимал, что так остервенело поносить иностранцев на языке доступном чьему-либо разумению, не имеет ни малейшего права. Не прошло и недели, как мне стало казаться, будто я участвую в каком-то фантасмагорическом действе, во главе которого стоит безумный капельмейстер Иоганн Крейслер.

На десятый день работы дирижер, находившийся уже на последней стадии негодования, бесцеремонно выпроводил меня за дверь, чтобы откровенно высказать в мужском обществе все, что он думает по поводу происходящего. Я, расстроенная, с резкой головной болью, выбралась на улицу и медленно побрела, глядя под ноги. Минут через пятнадцать, придя в себя, я с ужасом обнаружила, что нахожусь в каком-то незнакомом месте. Скорее всего, это был один из беднейших кварталов города, так как вокруг была кошмарная грязь, вонь и полно нищих.

Не успела я замедлить шаг и осмотреться, как они, вытянув руки, с истошными воплями ринулись ко мне. Прижавшись спиной к какой-то облезлой загородке, я, наверняка, потеряла бы сознание, если бы в этот момент мне на помощь не поспешил какой-то пожилой прилично одетый господин. Он что-то крикнул обезумевшим от голода попрошайкам, и те расступились. На прекрасном английском языке он предложил мне свои услуги. С перепугу я, заикаясь и с трудом подбирая слова, объяснила, что заблудилась и попросила его проводить меня до отеля. Его удивлению не было границ, когда он услышал название моего пристанища. Явное несоответствие моего интеллигентного облика и места, где я обитала, разожгли любопытство моего спутника, он стал обо всем расспрашивать, а потом мы познакомились.

Г-н Нирами оказался потомком старинного и очень состоятельного рода, занимался коммерцией, между тем, главной страстью его жизни была литература. Он собирал различные рукописи, манускрипты, редкие издания книг, в общем, все оригинальное в этой области, что попадало в поле его зрения. Узнав, где мы делаем запись музыки к кинофильму, он проявил искренний интерес к нашей работе, и попросил разрешения там поприсутствовать.

На следующее утро, придя в студию, я увидела своего нового знакомого, тихо беседовавшего с ее владельцем – разлюбезным, круглым, цвета молочного шоколада господином. Через несколько минут тот представил нашему дирижеру моего спасителя, как известного в столице мецената и сообщил о его желании послушать репетицию оркестра. Наш новоявленный Иоганн Крейслер был вынужден, скорчив на своей свирепой физиономии подобие улыбки, изобразить радостное согласие.

В течение нескольких часов г-н Нирами терпеливо внимал происходящему, а затем, прощаясь со мной, сказал:

– Право, Чарли Чаплин со всеми своими трюками по сравнению с Вашим дирижером, просто неуклюжий мальчишка!

Почти месяц мы работали, как на каторге и о своем спасителе я, практически, не вспоминала, так как искренне считала, что мы расстались навсегда. Однако я ошибалась. Он появился в аэропорту за два часа до нашего отлета домой. В руках у него была красивая подарочная коробка и довольно большой серый пакет.

– Дорогие друзья, я пришел, чтобы попросить у вас прощения. Дело в том, что несколько недель назад по моей просьбе в студии мне сделали видеозапись вашей репетиции. К сожалению, только вчера ее владелец мне сообщил, что проделал это без Вашего ведома – он явно перестарался, желая мне угодить. Я считаю это откровенной бестактностью, а потому отдаю Вам, маэстро, эти кассеты в надежде на Ваше снисхождение. Однако видит Бог, я расстаюсь с ними с глубоким сожалением. Я демонстрировал их своим друзьям и, клянусь, они имели чрезвычайно шумный успех. Полагаю, этот скромный презент будет Вам приятен. В любой момент он сможет напомнить Вам о пребывании в нашей стране!

Г-н Нирами, вежливо раскланявшись, вручил красному, как вареный рак, дирижеру подарочную коробку, а потом продолжил, обращаясь уже ко мне:

– А Вам, глубокоуважаемая пианистка, я дарю копию чрезвычайно редкой рукописи – это легенда, она написана на валардском – почти забытом славянском наречии. К сожалению, переводчика я до сих пор не нашел. Единственно, что сумел сделать за то время, что рукопись хранится у меня, так это раздобыть учебник валардского и большой словарь, составленный одним известным русским путешественником и лингвистом еще до революции 1917 года. Освоить два языка, чтобы прочитать эту волшебную историю мне не по силам, а Вас, вероятно, она сможет заинтересовать. Да, по моему мнению, валардский – не тот язык, на котором была написана легенда. Скорее всего, мы имеем дело с ее переводом, сделанным позднее, частично дополненным и несколько искаженным. Поэтому, если Вы возьметесь за работу над “Гармагером” – так называется легенда, не старайтесь делать построчный перевод и не стремитесь к стилизации. Это бесполезно, так как время написания этого манускрипта никому не известно. Возможно, позже у меня появится желание датировать время его создания, и тогда я обращусь к специалистам. А пока я мечтаю о другом. Хочу издать это сочинение на английском. Обладание русской версией “Гармагера” меня вполне устроит. Сами понимаете, грамотного литератора, владеющего этими языками, я всегда смогу найти. Помогите мне преуспеть в этом предприятии! Вы так прекрасно играете, что я решил предложить Вам эту работу в надежде на Ваш талант и трудоспособность! И прошу, не забывайте меня. Заранее приношу свои извинения за то, что учебник и словарь в таком жалком состоянии!

Я искренне поблагодарила г-на Нирами за удивительный презент. К тому же, была очень довольна тем, что подаренные книги он не переплел заново. Я решила, что в таком виде они не вызовут особого интереса у таможенников, так как сойдут за обычные потрепанные студенческие учебники. Мы тепло распрощались, а я даже прослезилась, понимая, что это моя первая и последняя поездка в Страну Чудес, которую мне так и не удалось разглядеть.

Прилетев домой, я сразу же включилась в предсессионную гонку. Мне пришлось мобилизовать весь свой концертмейстерский опыт, чтобы за месяц “выдолбить” с дюжиной студентов их программы. Потом я играла с ними на экзаменах. Затем нагрянули заочники… За инструментом приходилось проводить не менее восьми часов в сутки. Пришла в себя я только в мае, когда мой дорогой, мой преданный супруг объявил, что я ему надоела и ему осточертело жить под одной крышей с тощей, вечно взмыленной “рабочей лошадью”, а потому он уходит к роскошной тридцатипятилетней мадам – директорше городского рынка.

Ситуация была настолько банальная, что я только пожала плечами и, упаковав вещи, пожелала ему удачи. Однако для меня это был чрезвычайно сильный удар и, к сожалению, его последствия не заставили себя долго ждать. На нервной почве у меня разболелась левая рука, да так, что я не могла удержать вилку. Еще неделю я через силу пыталась что-то изображать на фортепиано. Закончилась эта история плачевно: хирург нашей районной поликлиники сказал, что у меня типичная профессиональная травма, то, что, в наших кругах называется “переигранной рукой”, а потому без лишних слов наложил гипс и оформил больничный лист.

На работе меня заменила другая “лошадь”, но только в два раза моложе и резвее. Она всего год назад окончила консерваторию с отличием и теперь старалась всем доказать, что достойна работать в нашем заведении штатным концертмейстером. А я? Я осталась бродить в одиночестве по своей скромной квартирке с разбитым сердцем, покинутая единственно близким человеком, без музыки, без студентов, без работы. Изредка звонили коллеги, чтобы справиться о моем самочувствии. Выслушав меня, они почти сочувственно охали, а потом, с ехидной дрожью в голосе сообщали, какая бойкая девица теперь работает на моем месте и как восхищается ею профессор, в классе которого я успешно проработала двадцать лет.

Мысли меня терзали сильнее, чем боль в руке. С гипсом все было понятно – снимут, когда придет срок, а потом, Слава Богу, каникулы… Есть время на реабилитацию. Но что делать с головой? От разочарования, боли и одиночества можно было сойти с ума. Вот тогда-то я и вспомнила о рукописи, подаренной мне моим индийским другом.

Первые шаги в освоении валардского были ужасны. К счастью, я быстро сообразила, насколько это наречие в своей основе близко славянской лексике, а потому, худо-бедно, но уже через полтора месяца стала настолько ориентироваться в тексте, что рискнула приступить к переводу.

Я так втянулась в эту работу, что не смогла ее бросить и в сентябре. Начался новый учебный год, и внешне моя жизнь потекла по-прежнему. Но теперь в ней появилась тайная радость, она рождалась в сосредоточенной тишине ночных часов, проведенных за письменным столом. Удивительный мир легенды, в который я погружалась с головой, отключившись от ежедневных проблем, действовал как наркоз. Благодаря ему я стала стойко переносить свое одиночество, выспренние вопли моего профессора, истерию студентов, недоучивших в срок свои программы и проникнутые ядовитым сарказмом любезные комплименты, расточаемые мне коллегами после успешных выступлений. Теперь где-то подспудно в моей душе жила другая реальность, более понятная, притягательная и яркая, чем окружающая меня суетливая и жесткая жизнь. Каждый раз, когда я открывала рукопись, глаза наталкивались на эпиграф, который согревал мне душу. Удивительно, но до сих пор не могу отделаться от мысли, что где-то уже встречала выражение подобное этому:

– Внимай, читатель, и ты не пожалеешь!

Во время работы над легендой особый интерес у меня вызвали приключения ее героя – юного принца Гармагера, который, пытаясь разгадать мотивы поведения своей овдовевшей матери-королевы и ее советников, ухитрился сделать из своей достаточно благополучной жизни настоящий кошмар.

Принц принадлежит к той немногочисленной когорте литературных персонажей, которые одержимы идеей восстановить достоверную картину событий, когда-то трагически повлиявших на судьбы их семей. После невероятных путешествий к истокам жизни, к Гарму приходит столь желаемое им знание Истины. Но, к сожалению, это не приносит ему радости. Да и кто, узнав все, о чем мечтал, обретает душевное равновесие: легендарный царь-Эдип, пылкий принц Гамлет или благородно-респектабельный Роберт Кэплен²? Конечно, по сравнению с их участью, жизненный путь Гармагера – это дорога к свету, но и на ней, склонный к постоянному самоанализу юноша не обретает ни внутренней гармонии, ни покоя. Кстати, их он и не ищет, так как отлично понимает, его беспокойная душа до конца жизни обречена метаться по пылающим лабиринтам его противоречивого разума.

Возможно, некоторым покажется странным, но настойчивые правдоискатели типа Гарма, вызывают у меня не восхищение, не сочувствие, а явное раздражение с привкусом жалости. И это притом, что я отлично понимаю, насколько эти упрямцы одарены, как личности.

С сожалением признаю, судьбы подобных литературных героев неизменно находят во мне чрезмерно живой отклик. Не от того ли, что подспудно, вопреки желанию, я ощущаю некое родство душ? Иначе чем объяснить, что меня, так же, как и их влечет не опасная дорога приключений, неизбежная на пути к раскрытию тайны, а сама истина во всей своей полноте. Однако никаких иллюзий по поводу этой особы я не питаю. Это в девятнадцатом веке выдающиеся европейские художники Беклин, Лефевр и Борди³ изображали ее на своих полотнах в виде прекрасной, холодной и безупречно-совершенной Дамы. Я же, в отличие от них, абсолютно уверена, она имеет лик горгоны Медузы, чей взгляд леденит душу, а тело превращает в камень. Так почему бы мне, такой прагматичной женщине не бежать подальше от ее убийственных глаз? Так нет! В любой ситуации меня так и тянет докопаться до сути, все разузнать да поподробнее. Благо, было бы это праздное любопытство! А то ведь в глубине души понимаю, что, увидев все без прикрас, расстроюсь, а потом месяцами буду пережевывать эту ядовитую жвачку, превратив свое и без того трудное существование в откровенный ад!

Как-то в начале февраля, в разгар зимних каникул, в читальном зале библиотеки Консерватории я столкнулась с нашим глубокоуважаемым маэстро. В помещении никого кроме нас не оказалось, и мы разговорились. Почувствовав искреннюю заинтересованность собеседника, я поделилась с ним своими впечатлениями от легенды, над переводом которой работала столь увлеченно. Ко всему, не удержавшись, высказала и кое-какие свои соображения по поводу развития литературных жанров в целом.

– Послушать Вас, так можно подумать, будто автором первого детектива в истории человечества был Софокл! – съязвил он.

– Именно на это я и намекаю! – ответила я, стараясь милой улыбкой хоть как-то смягчить его недоумение. – Вы только представьте! “Царь Эдип”, кстати, как и “Гамлет” Шекспира – не просто гениальные пьесы! Это шедевры психологического детектива и в них налицо все необходимые для этого составляющие. Судите сами! Сначала совершается преступление. Затем известие об этом получает герой – честный, проницательный и, к тому же облеченный властью. Он, будучи лицом заинтересованным, берется за дело и ведет его так, как положено. В результате виновник обнаружен, и нашедший пытается, по возможности, покарать его. Ну, а поскольку наказание – дело небезопасное, особенно в среде коронованных особ, все завершается так, как в жизни: вместе с тем, кто добрался до истины, терпит крах и вся его семья. Так что, как ни крути, получается, что в этих трагедиях куда больше реализма, чем в большинстве современных поделок, со столь любезным нашему сердцу «хэппи эндом».

– Вы, что же, уважаемая, хотите меня убедить, будто психологическому детективу уже более двух с половиной тысяч лет? – с ужасом пролепетал мой собеседник.

– Я утверждаю только то, что ничего нового нет под луной! Посмотрите повнимательней, и Вы сами обнаружите по дошедшей до нас литературе, что людей во все века развлекало одно и тоже. А потому, мне кажется, что самым впечатляющим приключенческим романов в истории человечества является “Одиссея”, а самым крутым триллером всех времен и народов – “Золотой осел”!

Дирижер смущенно рассмеялся, он был явно шокирован моими литературными инсинуациями, а потом, совершенно спонтанно, разоткровенничался. Сказал, что и сам далеко не безгрешен, так как совершил самое, что ни на есть настоящее “святотатство”: в качестве эксперимента сделал переложение оркестровых партий фортепианных концертов Баха, Сен-Санса и Бартока для оркестра народных инструментов и предложил мне, выбрав что-нибудь из этого списка, сыграть с ним на фестивале симфонической музыки.

– Я понимаю, моя работа очень спорна. Но так хочется поиграть настоящую классику… Может, попробуем, рискнем? Тем более что мероприятие планируется чрезвычайно пышное – пресса, телевидение, а главное, лучшие исполнения будут рекомендованы для записи на пластинки.

В душе я осознавала, что наш дирижер совершил акт профессионального вандализма. Однако желание исполнить любое из этих сочинений с оркестром было у меня так велико, что, отогнав все сомнения, я с радостью приняла его предложение. Более того, я расценила его, как бесценный подарок судьбы! Мы договорились встретиться через неделю, и дирижер ушел.

Неожиданный поворот нашей, достаточно светской болтовни, настолько вывел меня из душевного равновесия, что я почувствовала себя, как натянутая до предела струна. Закрыв глаза, я до боли сжала кулаки, и в этот момент мне показалось, что впервые в жизни сквозь туман моего замотанного и нищего существования я различаю очертания того пути, по которому с юности мечтала идти до конца своих дней, до тех пор, пока была бы в состоянии дышать, мыслить и страдать.

Однако довольно, замолкаю, так как больше не хочу испытывать терпение читателя. Предоставляю слово безымянному автору рукописи, с нескрываемым интересом повествующему о невероятных приключениях и удивительных метаморфозах прекрасного принца.

Итак, приступим…

Гармагер – сын королевы Кары

Легенда (перевод с валардского)

Внимай читатель, и ты не пожалеешь!

Книга первая

В королевстве Альморав состоялся грандиозный праздник по случаю совершеннолетия принца Гармагера – единственного сына могущественного правителя страны Агомара и его венценосной супруги Кары.

Королевская чета души не чаяла в престолонаследнике, справедливо полагая, что он не только умен, ловок и смел, но и красив, как Аполлон. Повелитель обожал Гарма, постоянно баловал его, но в кругу семьи, долго не задерживался, поскольку главными радостями своей жизни считал охоту и войну.

Молодая королева многие годы страдая от одиночества, отдала сыну всю нежность, на которую была способна ее пылкая душа.

Юноша отвечал на родительскую любовь почтительной преданностью: отец и мать были для него идеалом, воплощением благородства, самопожертвования и справедливости на Земле. С младенчества Гарм стремился подражать им во всем, и потому с фанатичным упорством совершенствовался и в науках, и в ратном деле, надеясь, возмужав, стать достойным преемником великого Агомара.

Не успели во дворце Альморава погаснуть праздничные фейерверки и отзвучать торжественная музыка, прославляющая шестнадцатилетнего престолонаследника, как в тронном зале появился разъяренный король. Повелитель был в великом гневе – военный совет, который он проводил только в экстренных случаях, взбунтовался, отказавшись выполнять его приказы. Взбешенный Агомар сообщил встревоженной супруге, что уезжает по делам государственной важности во владения своего бывшего советника Вернада и отбыл, захватив с собой личную охрану.

По дороге среди скал короля и его дружину застигла страшная гроза. Напуганный молнией взбесившийся конь сбросил Агомара в ущелье, и тот умер, не приходя в сознание.

Правитель Альморава трагически погиб, и все королевство оделось в черное. Вдова строго выдерживала траур и нигде не появлялась с открытым лицом. Она постоянно носила густую темную вуаль, а потому никто не видел ее заплаканного лица.

Ровно через год Кара во главе пышной процессии, совершила паломничество к гробнице усопшего супруга, воздала все причитающиеся его сану почести, а на следующее утро всенародно объявила об окончании в стране траура.

Вечером королева дала во дворце бал. Когда она, в огненно-алом царственном одеянии с золотой короной, украшенной рубинами, появилась в парадном зале, все пали ниц – она была прекраснее восходящего солнца. На балу Кара торжественно объявила, что срок ее вдовства окончен, и она намерена повторно вступить в брак. Изумленным гостям она представила своего избранника – придворного певца и музыканта Зирока.

Юный Гармагер был так потрясен решением матери, что с возмущением убежал из дворца. В отчаянии, он разбил шатер позади королевских конюшен и близко не подходил к оскверненному отчему дому. А когда через год у Кары родилась девочка, принц покинул королевство навсегда.

Мир Гарма рухнул, и оскорбленный до глубины души престолонаследник, собрав дружину из преданных ему юных головорезов, отправился на поиски приключений.

С кипящей молодой страстью они ввязывались в бессмысленные междоусобные свары, безжалостно убивая и грабя побежденных. После кровавых налетов принц страшно напивался, и тогда в нем просыпалась лютая ненависть ко всем на свете. Самое ужасное, что отвратительнее всех ему казалась собственная мать.

– Предательница! Кошка подзаборная! – шипел он и с остервенением крушил все вокруг.

Однажды после погрома, учиненного Гармагером и его дружиной в небольшом, затерянном в горах селении, отряд очутился у развалин странного храма. Разогнав разгоряченных побоищем дружинников, принц вошел под своды темного портала и осмотрелся. Над ним возвышалась высеченная в скале гигантская голова кошки. В фантастически-уродливой морде были проделаны три большие воронки: две на месте глаз, и одна в середине лба. Глазницы чудовища были выложены небольшими стреловидными нефритами, в центре каждого камня красовался золотой глаз со сверкающим зрачком. Углубление во лбу было заполнено нефритами с другим рисунком – на них отчетливо проступали серебряные очертания закрытого ока.

Дерзкий юноша, приказав своим воинам расположиться поблизости, объявил, что будет ночевать в храме один.

Когда взошла луна, и ее бледные лучи проникли через отверстия в своде, чудовище преобразилось: тысячи его огненных глаз, кострами запылав во мраке, жгучими взглядами пронзили Гармагера. Принц затрясся, как в лихорадке и почувствовал, что прозревает.

– Я не прав! Я сам убийца и предатель, —впервые за эти годы прошептал потрясенный юноша. – Я не понял ничего в этой жизни! Что я знаю о матери? Что знаю вообще о женщинах? Я сотни раз видел и осязал их тела, но их душа для меня потемки… Чем больше я с ними сталкивался, тем чаще мне казалось, что они просто чудовища. Но я? Я сам! Чем я лучше их? Я безжалостно оттолкнул собственную мать… Я, который семнадцать лет был для нее идолом, и которого она обожала больше всех на свете!!! А я отверг ее. Сбежал, даже не простившись.

Принц горько заплакал и от сердечной боли потерял сознание. Когда он пришел в себя, первые лучи восходящего солнца играли и переливались в металлических зрачках чудовища. Гармагер привстал и увидел у своих ног три нефрита: два с золотым рисунком, а один – с серебряным. Юноша взял в руки камни с изображением открытых глаз и подумал:

– Мне самому пора прозреть. Я уже взрослый мужчина. Не безродный подонок и не бандит… Я принц и мне не годится скакать по миру, как взбесившемуся горному козлу, драться и убивать.

В глубокой задумчивости Гармагер вышел из храма, созвал свою дружину и потребовал свиток. На нем принц начертал:

– Знай, мама, я проявляю свою неистребимую любовь к тебе в тот момент, когда тебя ненавижу, проклинаю и бегу прочь. А ты будь снисходительна. Ты ночью, закрыв свои золотистые очи, вспомни и прости своего надменного, жестокого и непокорного сына!

Гармагер запечатал свиток и приказал воинам:

– Поезжайте в Альморав, вручите королеве Каре мое послание и нефритовый амулет с серебряным закрытым оком. Себе я оставляю другие камни, на них сверкают кошачьи зрачки. Знайте, это – мои глаза и я буду постоянно следить за вами. Если посмеете свернуть с дороги, настигну и перебью, всех до одного! Вы меня знаете! Сказал – сделаю! И еще… Передайте королеве, если серебряный глаз на амулете откроется, значит, я попал в беду. Пока он закрыт – я в порядке… А теперь пора в дорогу. Солнце взошло. Вы – домой, а у меня свой путь. Прощайте, мои верные и смелые подданные!

Дружина направилась в Альморав, а Гармагер остался у храма еще на одну ночь. Когда взошла луна, юноша лег у порога, закрыл глаза и положил на них нефритовые амулеты.

Всю ночь образ Кары стоял перед взором Гарма, и он не мог успокоиться. Его душа болела, его разум кричал. Принц не мог смириться с выбором своей матери. Это был настоящий позор. Ему казалось, что у нее нет ни царственной гордости, ни подлинной верности, ни настоящего королевского достоинства. Юноша мучительно пытался осмыслить, как могла могущественная и прекрасная Кара, всего за один год, не только забыть своего мужественного и величественного супруга, но и соединить свою судьбу с несуразным убожеством, отдав бразды правления великой страной в его руки. Гармагера трясло от отвращения, когда он вспоминал, что мать дала ему – принцу крови, потомку венценосной династии, в сестры безродное ничтожество.

Проснувшись, юноша уже знал, что больше всего на свете жаждет получить ответы на терзающие его вопросы. И тогда он решил потратить на это все свои силы, все свое время, а возможно и всю свою жизнь.

… Три года Гармагер скитался по свету. Он был контрабандистом и монахом, могильщиком и фокусником, бродил с актерами и совершал набеги на гаремы султанов. Люди чувствовали его неукротимый нрав, а потому всегда принимали настороженно. Перед Гармом прошел весь мир, но мудрости это ему не прибавило и понимание того, что было для него важнее всего на свете, к нему так и не пришло.

И вот однажды, в безлунную весеннюю ночь, когда принцу пришлось заночевать в кибитке у цыган, он услышал странное проклятье. Молодая цыганка, застав своего возлюбленного с другой, кричала, перебудив весь табор:

– Чтоб тебе стать козлом, в стаде царевны Хионы! Чтоб тебе никогда не знать женщин, а только бормотать молитвы в ее храме! Чтоб тебе всю жизнь гоняться за тенью и оставаться вечным монахом!

– Утихомирься, глупая! – проворчал кто-то, находившийся поблизости. – Пока твой дружок у нас в таборе, он скачет с одной красотки на другую, как кузнечик с цветка на цветок. Да и тебя не обходит стороной! А уйдет к Хионе, так все разом его и потеряете. Будет трудиться с утра до вечера, мечтать о вечной любви и надеяться на Преображение!

Гармагер вылез из грязной конуры, где пытался заснуть, и увидел отвратительную старуху, при свете костра похожую на оживший скелет.

– Послушай женщина! Я, полагаю, ты старше этой степи, а потому знаешь все на свете. Расскажи-ка о Хионе, и тогда мой единственный золотой будет у тебя в кармане!

Старуха долго и пристально вглядывалась в юношу, а потом костлявым пальцем указала на место около огня:

– Садись, чужестранец. Мне твои деньги не нужны, и я не болтлива. Говорить о Хионе не люблю… Но тебе все-таки расскажу… Есть у меня внук Эвер. Мой младшенький. Красивый, сильный… Тело у него как у буйвола, а вот душа, что теплый воск… Надавишь грубо, и на ней след останется… Обидела Эва женщина, изменила… Да еще с его лучшим другом. Заболел Эвер. Хворал долго, мучительно. Я уже надежду на его выздоровление потеряла. И вот месяца три назад объявился у нас в таборе колдун. Прилетел на закате степным орлом и остался на ночь. Все попрятались от него, испугались. А мне бояться уже поздно, я слишком стара для этого. Пустила я его в свою кибитку отогреться, накормила, и переночевать оставила. Утром колдун поблагодарил меня и подарил амулет. У тебя вот такие же на груди болтаются! И сказал:

– Это волшебный камень. Он помогает тем, кто слеп. Надень его на шею своему больному внуку. Золотые глаза, что на камне, помогут ему найти в жизни свою дорогу. Я думаю, его путь лежит на Бирюзовое Плато. Есть такое в Черных неприступных горах. Там, под аквамариновыми небесами, на краю изумрудной долины, окаймленной серебристым хребтом, над пропастью, где бурлит ледяной поток, на скале возвышается величественный храм из нефрита. В нем на изумрудном троне восседает загадочная и прекрасная царевна Хиона – повелительница Гор и Долин. Служат ей монахи, почести воздают, хозяйство ведут. Жизнь у них богатая, спокойная. Монахи слепо поклоняются царевне. Каждый старается сделать все, чтобы стать ее избранником. Здесь, в обычной жизни, эти люди настрадались, а потому и пришли в храм к Хионе. Все мечтают обрести там истинную преданность и любовь. И хотя Повелительница Гор и Долин невозмутима и холодна, ее подданные надеются, полюбит она кого-нибудь их них, растопится лед ее сердца и расцветет на Бирюзовом Плато живая, человеческая радость. И еще… У подножья трона лежит волшебная книга. Все служители пытаются прочесть по ней о грядущем Преображении, но ни у кого это не получается. Я-то думаю, книга состоит из чистых листов, и монахи сами должны вписать в нее истории своих сердец. Однако никто не знает точно. А Хиона молчит. Может я не прав? В книге действительно содержатся предсказания, только прекрасная царевна не желает, чтобы ее вассалы узнали о своем будущем… Но, в конце концов, это не так уж и важно. Главное, каждый из служителей представляет Преображение по-своему, а потому спокоен и счастлив.

Со стороны такая жизнь кажется наивной, возможно даже глупой, но она устраивает тех, кто удалился на Бирюзовое Плато. Все, пришедшие в царство Хионы, постепенно становятся молодыми и здоровыми. Они прекрасны, как боги Олимпа, но, в отличие от тех, никогда не ссорятся друг с другом. Наоборот! Они почитают свою дружбу, как великий дар Повелительницы Гор и Долин.

На Бирюзовом Плато воцарилась тишина. Заснул утомленный Агнер, спали преображающим сном монахи, задремал чуточку захмелевший Эвер. Только царевна Хиона снова и снова повторяла взволнованному принцу правила жизни в долине.

– Правитель не может выходить из дворца, но я научила тебя, как его покидать. За его стенами ты будешь, кем захочешь – птицей, животным, цветком, даже водой. Тебя никто не может убить, ты тоже не сможешь никого убить, в крайнем случае, сумеешь только напугать! Ты не имеешь права никого удерживать в долине силой. Зато те, кто здесь живут, обязаны тебя почитать. Для них ты – наместник Бога. Организуешь свой культ по собственному усмотрению. Только не переусердствуй. Помни, Бирюзовое Плато – единственное место на Земле, где люди сами выбирают себе дорогу. Поэтому предсказывать, что у тебя здесь произойдет, я не берусь. Несколько раз в году Эвер будет направлять луч моей Путеводной звезды сюда, и мы сможем общаться. Если станет скучно, изучай волшебную книгу. Прочитав заклинание, ты сумеешь воспроизвести копию любой вещи на Земле. Теперь тебе понятно, почему у моих гостей здесь такие же дома, какие были у них в детстве? Если захочешь чему-нибудь научиться, произнеси заветные слова, они на последней странице, и книга превратиться в самый подробный справочник на свете. И запомни! Никого не пускай в свои личные покои. Захочешь развлечься, делай это внизу, в зале. Да, что говорить! Ты сам это не хуже меня понимаешь!

На рассвете взволнованную Хиону и взгрустнувшего от предстоящей разлуки с другом Эвера унесли ледяные сани, запряженные четверкой снежно-белых облачных коней.

…Агнер проснулся почти через двое суток. Голова гудела, во рту – привкус птичьего помета, настроение хуже некуда.

– Я что, снова на Земле? – подумал он. – Нет, нет! Вспомнил… Хиона улетела, а через пять дней мне, действительно, придется туда возвращаться!

Жрец долго сидел на кровати, обхватив голову руками.

– Нет, отсюда я ничего не возьму. Срочно надо соорудить заплечную котомку, положу туда огромную бутыль с родниковой водой. Это самое ценное, что здесь есть. Там, внизу, я куплю себе все, только не покой. Там его не достанешь даже за изумруды!

Агнер подошел к окошку, и хотя луна уже пошла на убыль, было очень светло. В резной раме окна долина с черными квадратами полей, разбросанными по склонам снежных гор, с кустарником, темным кудрявым строем обступившим причудливые дома, казалась картиной Земного мастера волей судьбы запрятанного в холодный мрак царства Аида, и в тоске, по памяти изобразившего родной край.

– Какая красота! Какая Божественная красота! – грустно прошептал Агнер и, тяжело вздыхая, вышел из дома. – Интересно, а что стало с монахами? – думал он, прохаживаясь под окнами. – Не будить же своих среди ночи из праздного любопытства. К сожалению, результаты Преображения ощущаю даже я. И это притом, что великая Хиона обещала, будто меня это не коснется. Хорошенькое дело, не коснется! Вниз, к людям, да еще хозяином постоялого двора… Если у меня на душе такая мерзость, то что у других?

Агнер вернулся в дом, лег на кровать, вытянулся, попытался заснуть, но не смог.

– С чего же мне хотеть спать? Итак, двое суток провалялся, все тело затекло!

Долго еще Агнер ворочался в постели и ворчал. Потом, испугавшись, побежал к зеркалу.

– Я веду себя, как старик. Неужели и выгляжу на свои годы? Нет, Слава Богу, хоть это обещание сдержала Хиона. Она мне говорила, что Преображение – ее прощальный подарок подданным. А так как я его не желаю, то взамен получу другой – со мной навсегда останется то, чем я уже владею.

Прокрутившись на кровати еще с час, Агнер встал. Он долго топтался по дому, бессмысленно слоняясь из угла в угол, а потом, накинув плащ, вышел во двор. Было прохладно и жрец, опустившись на свою любимую скамью, плотно закутался, натянув на голову капюшон. Воспоминания закружили его и, незаметно для себя, он задремал.

Внезапно Агнер вздрогнул и очнулся. Тонкие смуглые женские пальчики робко касались его огрубевших от постоянной физической работы, натруженных рук.

– Проснись, Агнер, надо поговорить, – услышал он нежный, растерянный голос.

Жрец резко сбросил с лица капюшон и обомлел. Перед ним стояла совершенно неотразимая креолка: гибкая, как пантера, с темными, точно горное ущелье при лунном свете, кудрями, с миндалевидными золотисто-карими глазами, звездный взгляд которых сверкал сквозь густые стреловидные ресницы.

– Ты кто? Откуда? Что здесь произошло? – заикаясь, промямлил Агнер, нервно кутаясь в свой измятый, поношенный плащ.

– Вот об этом-то и надо поговорить! Пойдем в дом. Вообще-то меня звали Клеон, и мы с тобой еще недавно отлично ладили. А вот, кто я сейчас и, вообще, кто мы все сейчас – вопрос сложный… Жрец влетел в дом, как ошпаренный. Дрожащими руками вытащил из потайного шкафчика бутылку с крепким зельем, которое получил от Хионы в знак ее особого расположения и глотнул прямо из горла.

– Обожжешься, Агнер. Сядь и угомонись. С нами это происходило двое суток назад, когда мы проснулись. Я не понимаю… Царица Хиона то ли ужасно пошутила, то ли поиздевалась над нами. Каждому монаху она дала облик той девушки, которую он обожал, и теперь мы, действительно, владеем тем, о чем мечтали. Но кто мы? У нас нет даже имен! Брать имена тех, кто был нашим наваждением и стал причиной бегства – глупо. Оставить свои – нелепо… Еще один важный вопрос. Что нам теперь делать на Плато? Сам увидишь, у служителей Хионы был отличный вкус. Поверь, сейчас здесь находятся самые неотразимые женщины Земли, и каждая достойна того, чтобы о ней слагали песни. Подумай, могут ли такие красавицы довольствоваться тяжелой работой в поле, по дому или на пастбище? В первый момент, когда мы обнаружили, что случилось, чуть с ума не сошли. Потом успокоились и поняли: наступило наше время, и мы можем организовать свою жизнь по-новому. Прости меня за откровенность, но скажу тебе честно по старой дружбе, как бывший мужчина мужчине: любить мы никогда и никого не будем. Налюбились, настрадались в прошлом. Хватит! Сначала, по молодости, истерзали себе душу, а потом с бредом в голове трудились здесь, не покладая рук. Мы долго обсуждали эту тему и решили. Твердо решили. Уйдем вниз на Землю и устроим свою жизнь так, как считаем нужным. Поверь, на свете нет мужчины, который был бы для нас загадкой. Сила женского очарования, перед которой мы когда-то терялись и трепетали, теперь принадлежит нам. А уж распорядится этим оружием там, на Земле, мы сумеем себе во благо!

Агнер долго молчал, разглядывая сидящую перед ним особу. Когда-то в молодости он повидал многих дам, но та, что сидела перед ним, была другой. Ее ни с кем невозможно было сравнить, она была на порядок выше. Обыкновенные женщины всегда недовольны собой. Даже самые глупые, где-то в тайниках души ощущают свое несовершенство. Одних не удовлетворяет их внешность, других характер, кого-то зависимое положение. Здесь же перед Агнером находилось существо, которое упивалось самой принадлежностью к женскому полу. Оно откровенно наслаждалось неожиданно открывшейся возможностью законно пользоваться дамскими привилегиями, оно было олицетворением, квинтэссенцией женского эгоизма, абсолютно безнаказанного в силу своей неотразимости. Царственная осанка, свежее лицо, лукавая улыбка, блестящие глаза, в которых сквозило любопытство, интерес, азарт. В них можно было найти все: ум, юмор, чувственность! Да все, что угодно, только не душу, желающую сострадать или любить.

– Ужасно! А ведь Клеон был самый сердечный, самый добрый из всех, кто жил здесь. Ну и ну… Полсотни роковых женщин всех мастей и на любой вкус! Не плохой подарочек Земле на прощанье устроила наша царица. Господи, а что будет с Гармом? Эти кошки разбегутся по всему миру, а ему придется до скончания веков в одиночестве куковать на этом заброшенном Плато! А ведь он искренне просил Хиону помочь ему. Бедняга! Он ведь и из дворца-то не может выйти в человеческом облике. Ладно. Сам буду регулярно навещать его. Но, это – после. А в ближайшие дни придется тащиться вниз, чтобы организовать жилье этим плотоядным сиренами… По-моему, вам всем надо просто переиначить ваши имена на женский лад – и дело сделано! – улыбаясь, сказал Агнер стоящей перед ним диве. – Лично Вы ведь не откажитесь называться госпожой Клео? Не правда ли?

– Не сердитесь на нас, Агнер! Мы перед Вами ни в чем не провинились! Вы же сами отказались от Преображения! – ответила креолка, инстинктивно переходя на “Вы”. Жрец вздрогнул, ему стало не по себе: собеседница прокомментировала его самые глубинные ощущения. Агнеру они были настолько неприятны, что он гнал их от себя, не желая придавать им форму четких мыслей.

… Через три дня дамы, встревожено обсуждавшие свое земное будущее, дружно провожали в путь жреца. Легко сбросив замшелый, поросший вечнозеленым лишайником валун, они жадно глядели на едва возвышающийся над стремительным, бурлящим потоком, узкий и скользкий карниз. Он круто уходил вниз, ныряя в темную пугающую толщу горного массива.

– Береги себя! Будь осторожен! – крикнула в след удаляющемуся монаху Клео. – Какое счастье, что Агнер пошел первым. Лично я не двинусь с места, пока он не вернется! Это – не путь! Это – тропа смерти!

– Ты отлично знаешь, он не должен за нами возвращаться! – загалдели дамы. – Хиона велела ему купить дом и ждать нас внизу! Если боишься, можешь остаться! Будешь единственной подданной у нового правителя. Наверняка, самой любимой! Станешь кормить его, поить и белье стирать! За ним же ухаживать надо! Он ведь не волшебник, а обыкновенный монах!

… Десять суток Гармагер практически не покидал дворца. Днем он отдыхал, а с вечера до полудня зачитывался книгой, которую оставила ему царица Хиона. По ней он учился колдовством воссоздавать копии вещей, которыми пользовались на Земле. Уставив ими весь зал, Гармагер разбирал их, пытаясь уразуметь, как и из чего они сделаны. Изредка, ночами, превратившись в летучую мышь, он отправлялся к Фиалковому роднику. Впервые за много лет принц был счастлив. У него появилось дело, которое настолько поглотило его, что все его переживания из-за отсутствия взаимопонимания с матерью отступили на задний план, они стали казаться ему издержками подросткового возраста. Теперь его радовало все, даже еда, в приготовлении которой он, периодически, изощрялся. Иногда ночью лежа на вершине горы и глядя на звезды, Гарм гадал, какую же из них зажигает Эвер для своей супруги – Повелительницы Снежного Пояса Земли, но, гораздо чаще, вглядываясь в небеса, принц строил планы о том, как переделает жизнь на Плато. Он хотел воссоздать здесь, в долине, все чудеса света и непременно, для пробы соорудил бы у себя в зале второго Великого Сфинкса, если бы, прочитав о его размерах, не испугался, что тот повредит здание.

К сожалению, эйфория, в которой пребывал Гарм, закончилась также неожиданно, как и началась. Как-то днем принц, провозившись всю ночь с какой-то диковинной земной поделкой, выбрался на вершину погреться на солнышке и посмотреть, как идут дела у его подданных. К своему удивлению, он не увидел никого. Поля были пусты, животные бродили без присмотра, на трубах домов сидели птицы. Гарм не поверил собственным глазам! Обернувшись кондором, он облетел все Плато и не обнаружил ни одной живой души.

– Не погибли же все сразу? – подумал принц. – Да нет, глупости! На Плато смерти нет. Неужели все сбежали?! Сбежали все, все до единого?!

Прилетев во дворец, Гарм кинулся к серебряной чаше фонтана, опустил в нее изумрудный перстень Хионы и произнес заклинание. Источник замер, вода в чаше забурлила, помутнела, и перед ним предстало удивительное зрелище.

Процессия из пятидесяти трех прекрасных, увешанных драгоценностями полуобнаженных красавиц, медленно двигалась по скользкому карнизу над подземной рекой. Каждая девушка в руке несла подснежник, который светился, как свеча, отбрасывая слабые блики на опасную тропу. Обезумевший Гарм бросился к своей книге, требуя от нее разъяснений. Текст, который появился на ее листах, развеял последние сомнения юноши.

Сколько просидел Гармагер, убитый горем, он не знал. Да и считать время у него не было нужды. Этого добра ему было отпущено больше, чем достаточно. В отчаянии принц поднялся на верхнюю площадку дворца и долго с ужасом глядел на обезлюдевшее Плато. А потом взорвался. С остервенением он стал сбрасывать вниз огромные валуны, находившиеся под руками. Гранитные глыбы покатились с грохотом, утаскивая за собой огромные пласты грунта. Через несколько минут зеленовато-серый куб храма оказался полностью погребенным под обломками.

Книга вторая

Прошло двадцать лет, однако, за эти годы никто из служителей Хионы так и не вернулся на Бирюзовое Плато. Ни разу там не появился и Агнер. Один только Гармагер все это время был вынужден находиться в долине: в полной изоляции он жил в своем нефритовом дворце, погребенном под обломками скалы. Оторванный от мира, принц болезненно переживал бессмысленность своего существования. Между тем, не только одиночество было Гарму в тягость. Гораздо больше его угнетала необходимость расставаться с человеческим обликом в те моменты, когда он покидал дворец. Мало утешало принца и осознание того, что он не единственный человек в Мире, у которого столь невероятная судьба: Гарм понимал, в силу странных и удивительных обстоятельств он превратился в такую же неотъемлемую часть Природы, каким стал и его друг Эвер, женившись на прекрасной и могущественной Волшебнице…

Много воды утекло, прежде чем истерзанный тоской Гармагер осознал, что он не пленник храма Хионы, заброшенного на поднебесном Плато в сердце Черных Гор, а хозяин сказочной долины, жемчужины мироздания, а потому ему давно пора успокоиться и сообразить, как благодаря волшебству, которому он научился у Повелительницы Гор и Долин, сделать свою жизнь полноценной.

Немного усилий и Гармагер, возблагодарив Всемогущего за ниспослание ему просветление, изменил свое существование. Теперь по утрам он оборачивался каким-нибудь хищником и несколько часов охотился на домашних животных, которые, одичав, расплодились на Плато, потом отправлялся купаться на Фиалковый родник, а после, вернувшись во дворец, погружался в изучение земных профессий. Волшебная книга и серебряная чаша фонтана стали для него и друзьями и учителями. С их помощью он научился превосходно готовить пищу, великолепно рисовать, делать отличную мебель, выпиливать из дерева. Он даже пытался работать в мраморе. Особенно хорошо ему удавались фигурки животных и птиц. И немудрено – о них он знал все, поэтому, они получались особенно выразительными.

Вокруг серебряной чаши фонтана Гармагер устроил круговой, низкий диван, сидя на котором, он мог видеть все, что было ему интересно. Выросший в роскоши, Гарм от природы обладал тонким вкусом, и потому продублировал в своем дворце все, что ему приглянулось, сумел создать из него восьмое чудо света. Оригиналы для снятия копии он находил в самым изысканных покоях правителей и в самых богатых музеях мира. К тому же, изо дня в день наблюдая за работой выдающихся художников и скульпторов, он постепенно и сам научился делать все, что сумел подсмотреть. Зрителей для своих работ Гарм не искал, так как никого не любил и никого не почитал. Принца устраивало, что единственными ценителями его произведений были Эвер и Хиона.

Однажды, Волшебница, разглядывая под светом своей звезды картины и скульптуры Гарма, сказала мужу:

– Когда твой друг освободится из заточения на Бирюзовом Плато, мы его пригласим заново оформить наш дворец. Я думаю, ты этому будешь очень рад, Эв. Или я ошибаюсь?

– Ты полагаешь, он когда-нибудь сумеет оттуда выбраться? Неужели это возможно? Он ведь мается там в одиночестве уже двадцать лет!

– Дорогой, про всех на Земле я могу все узнать в две минуты. Про всех, только не про Гарма. Бирюзовое Плато место особое. Мне неизвестно, что там произойдет. Но я предполагаю, его свобода дело времени. Понимаешь, дамы, покинувшие мой земной рай, поначалу устроились превосходно. Они и сейчас живут припеваючи – у всех мужья, сыновья, любовники, богатство, положение в обществе и здоровье. Но они постарели. Постарели на два десятка земных лет. А я знаю этих женщин и думаю, что они, забрав своих мужчин, вернутся – предпочтут жить попроще, зато быть помоложе! А ведь это, как ты понимаешь, чревато непредсказуемыми последствиями.

– Неужели все вернутся?

– Полагаю, все, кроме Клео. Она известная певица и ей нечего делать на Плато. К тому же, выглядит Клео прекрасно и у нее нет мужа, так что обслуживать ее там будет некому.

– Ты сказала, у этих дам только сыновья?

– Естественно! Слишком много чести разрешить им обзаводиться дочерьми! Девочка когда-нибудь родится у нас с тобой, Эв. И у нее будет сердце, такое же любящее, как у тебя дорогой!

…Горячее летнее солнце застало Гарма в полете. По-хозяйски оглядывая Плато, он замер от неожиданности. Зоркие глаза парящего кондора отчетливо разглядели, как из пещеры, в которую уходит река, вышла женщина с подснежником в руке. Она вела за собой двух маленьких детей, замыкал этот хоровод высокий грузный мужчина.

– Мама родная! Они возвращаются! – подумал Гарм и стрелой помчался во дворец к заветной чаше.

Вернулись все, кроме Клео. Вернулись в надежде на рай, а получили обыкновенный ад. Оттуда, с Земли, Бирюзовое плато казалось Землей обетованной. Мысли о вечной юности разъедали души дам, проводивших перед зеркалами по много часов в день. Как-то забылось, что в королевстве Хионы не было ни служанок, ни кухарок, ни портных. Все помнили только то, что, придя в долину, нашли дома, полные дорогих сердцу вещей.

Мужчины, которых женщины привели с собой, всю жизнь были богаты и не привыкли собственноручно вести хозяйство. Обнаружив на Плато полуразрушенные дома, поросшие сорняком поля и одичавших животных, они пришли в ужас. Не прошло и недели, как два десятка “любящих” мужей ушли, захватив с собой детей, что постарше. К счастью, они отлично знали, как выбраться из долины, а потому вернулись домой целыми и невредимыми. Еще через месяц с Плато вслед за мужьями ушли и две женщины, имевшие младенцев. Хорошенько поразмыслив, они решили, что в таких условиях им ни молодость, ни красота не принесут настоящего удовлетворения. В общем, к зиме, когда подземная тропа была уже закрыта, в царстве Гармагера осталось сотня мальчишек в возрасте от пяти до десяти лет, три десятка взрослых мужчин и полсотни представительниц прекрасного пола.

Нового правителя дамы не признавали. Это происходило не только потому, что они в принципе не желали мириться с наличием какого-либо хозяина на их родном Плато. Главная причина заключалась в другом. Двадцать лет бурной земной жизни не прошли ни для кого даром. И теперь богатый жизненный опыт, так же, как и беспристрастный анализ собственной натуры, подсказывали им, что Гармагер стал наместником Хионы только потому, что был отъявленным пройдохой, сумевшим обманом и лестью втереться в доверие к наивной, не знающей реальной жизни Волшебнице.

Вся эта ситуация претила им по своей сути. Она настолько оскорбляла их женскую гордость, ранила чувство собственного достоинства, подрывала веру в уникальную женскую проницательность и ум, что они, переполненные негодованием, взбунтовались. Свою ненависть по отношению к принцу вернувшиеся выражали просто: они его игнорировали. Имя Гарма не упоминал никто, никогда и ни при каких обстоятельствах. Оно не всплывало ни в серьезных беседах о жизни, ни в воспоминаниях, ни в пустой болтовне на житейские темы, ни в семейных ссорах.

Только однажды, на прощальном ужине с покидающими долину подругами, дамы нарушили свой негласный заговор молчания и откровенно высказались на его счет. Со слезами на глазах они вспоминали свое потрясение от записки Агнера, которую обнаружили после Преображения. Тогда решение Хионы оставить Гармагера своим наместником на Бирюзовом Плато показалось им не только самым тяжким, но и самым несправедливым оскорблением за всю их долгую жизнь. Они, два десятка лет верно служившие Волшебнице, получили от нее в подарок женские тела, на которые, поначалу, и смотреть-то не могли без содрогания, а он, пробывший в долине всего несколько недель, приобрел право распоряжаться этим Эдемом, как собственной вотчиной.

Закончив воспоминания на трагической ноте, собравшиеся поклялись до скончания веков мстить Гарму, делая вид, будто его в Природе нет, и никогда не было. Они посчитали, что равнодушие – это самое тяжкое оскорбление, которое можно нанести тщеславному проходимцу, одурачившему добрую Волшебницу, по неопытности поверившую в бескорыстие принца, волей Судьбы потерявшего на родине право престолонаследия. К тому же, дамы здраво рассудили, что у них и без Гармагера хлопот достаточно и им недосуг тратить свои силы на то, чтобы ублажать амбиции заурядного послушника Хионы, в свое время не пожелавшего принять от нее в качестве подарка акт мистического Преображения.

… Зима на Плато выдалась на редкость суровой. Мужчины выбивались из сил, стараясь обеспечить едой полторы сотни голодных ртов. Женщины, проклиная все и вся, пытались утихомирить своих одичавших маленьких оборванцев, рыскающих повсюду в поисках еды. Достаточно было одной просьбы, одного молчаливого поклона в сторону Правителя, и он создал бы всем райскую жизнь. Но дамы не только не желали этого делать, они даже не предупредили мужей, что на Плато есть Хозяин.

Месяца через три после прибытия в долину людей, Гарм, так и не дождавшись ни почтения, ни уважения, потерял к ним всякий интерес. Однако он твердо решил позаботиться о ребятишках. Для них он устроил в горной расщелине, укрытой от ветров гигантской скалой, густые заросли сладких ягод, а в одной из труднодоступных лощин пасеку, строго запретив пчелам жалить маленьких изголодавшихся охотников за медом.

– Не помирать же этим маленьким зверятам от истощения только потому, что у их мамаш в голове вместо забот о собственных детях, заботы о собственных амбициях!

И действительно, только мальчишки на Плато и были счастливы. Толпами они устремлялись то в лощину за медом, то в ущелье за ягодами, то к Фиалковому роднику за водой. Их воспитанием никто не занимался, и они все больше и больше становились похожи на резво скачущих по горам диких козлят. Гарму нравились эти маленькие сорванцы, и он часто за ними наблюдал. Особенно приятно ему было видеть, как они, с ловкостью ужей, ползают под кустами, объедаясь спелыми ягодами.

Все было бы неплохо, если бы не Его Величество Случай. Однажды вечером, злые полуголодные женщины собрались вместе, чтобы обсудить свои дела. Они дружно сетовали на жизнь, проклиная свои разбитые надежды, бедность и утраченные иллюзии. Постепенно беседа приняла традиционное направление – заговорили о детях. Слово за словом, дамы разоткровенничались и неожиданно для себя обнаружили, что никто в селении всерьез не заботится о пропитании своих отпрысков. Вот тогда-то их и осенило: ребятишки от того такие здоровые и шустрые, что подкармливаются чем-то на стороне. Наверняка, обнаружили то, что щедрая и дальновидная Волшебница припасла жителям долины на черный день. Подданные Хионы так рассуждали оттого, что еще не забыли, как после Преображения, в тот момент, когда они всерьез опасались за свой разум, Повелительница Гор и Долин подарила им целебную воду Фиалкового источника. Несколько наиболее активных женщин вызвались все разузнать, не откладывая. По утру, проследив за детьми, они уже в полдень оповестили всех жителей поселка о местонахождении медовой лощины и ягодного ущелья, и к тому же рассказали о большом белом туре, который со скалы наблюдает за маленькими разбойниками.

– Толстому, глупому, неосторожному козлу, который пасется вблизи людей, место на столе, а не на скале! – по-хозяйски рассудили дамы и попросили мужей пристрелить зверя.

… На следующее утро Гарм в отличном расположении духа встретил восход на вершине своей горы. Вдоволь насладившись холодным ветром, принц спустился во дворец, искупался в бассейне из розового мрамора, а затем, обернувшись туром, отправился к ягодному ущелью наблюдать за мальчишками, играющими в кустах. Однако своей цели принц не достиг – он угодил в огромную яму-ловушку, вырытую на тропинке и хорошо замаскированную сухими ветками. Вооруженные охотники, выскочив из засады, с победными криками бросились на него. От неожиданности Гарм оторопел.

– Они хотят меня убить! И это вместо благодарности! Мерзавцы, хуже скотов!

Прыжок, и разгневанный Хозяин огромным снежным барсом выскочил из западни, оскалив свои чудовищные зубы.

– Оборотень! Вампир! – испуганно завопили нападавшие и припустились бежать со всех ног.

– Трусы безмозглые, – прошипел Гарм, оборотился кондором и полетел домой. – Хорошо, что Хиона запретила тащить сюда боевое оружие. Покалечили бы, не глядя, – возмущался Гарм, расхаживая по залу.

А в это время в поселке перепуганные насмерть мужчины, взахлеб, со всеми подробностями, рассказывали об оборотне, который подстерегает детей, чтобы полакомиться самым нерасторопным. Женщины, усилено поддакивая “смелым” охотникам, незаметно переглядывались. Они понимали, что эти разговоры – пустая болтовня, так как на Плато ни кого из людей никто и никогда не может уничтожить. Однако ситуация сложилась из ряда вон выходящая и дамы решили обсудить ее в своем кругу, без посторонних. Собраться они надумали в старом доме Гарма – это была единственная постройка в поселке, которую не коснулось время.

Поздно ночью женщины, взломав замок на двери, вошли внутрь. Они зажгли принесенный с собой огарок и остолбенели: везде чистота и порядок. Дорогие свечи в ажурных светильниках, рисунки на стенах, мебель, пушистые ковры, игрушки – все было новым, красивым и свидетельствовало о подлинном богатстве и тонком вкусе владельца. Гармагер любил эти апартаменты, а потому заботился о них, периодически обновляя все, что обветшало. До возвращения жителей на Плато, принц часто прилетал сюда, чтобы отогреть свою замерзшую и одинокую душу.

Обнаружив, что дом Гарма – полная чаша, женщины засуетились и, плотно задернув шторы на окнах, зажгли все свечи. С перекошенными от зависти лицами, они бродили по комнатам, судорожно ощупывая обивку на мебели, ковры и гардины. Трясущимися руками они выворачивали шелковые простыни и кружевные покрывала на постели и зарывались по самые локти в груды тонкого белья, выброшенного ими из шкафов прямо на пол. Потом, полумертвые от злобы, вышли на террасу, и, кусая в кровь губы, с молчаливой ненавистью уставились на гору, у подножия которой когда-то находился храм так неожиданно покинувшей их Повелительницы. Затем, потихоньку, на цыпочках, прокрались внутрь дома, заперли за собой дверь, поглядели друг другу прямо в глаза, и…

Шипенье, визг, вопли, ругательства и зубовный скрежет утихли только через полчаса. Отбушевавшись, обессилившие дамы приступили к разработке плана по захвату имущества, которым владел Гармагер. Дом, в котором они находились, их не интересовал, речь шла не о нем. В данный момент все думали только о погребенном под оползнем дворце. Собравшиеся рассуждали просто:

– Гармагер не воздушная фея, а обыкновенный человек. Так с чего ему быть единственным Хозяином в долине, если и пришел-то он сюда позже всех? Отказавшись от Преображения, Гарм сам избрал свою участь и сейчас пожинает плоды этой глупости. Если двадцать лет назад он был обыкновенным неудачником, из гордыни не желающим ни с кем ладить, то за время царствования на Плато опустился до того, что впал в животное состояние и стал скрягой-затворником. Зато они, приняв дар Волшебницы, превратились в красивых и умных дам, и потому имеют возможность преподнести самоуверенному принцу хороший урок. Не пройдет и суток, как ни от его власти, ни от его роскоши ничего не останется. И пусть в глубине души не тешит себя иллюзиями, будто он достойный преемник Хионы. Гарм такой же простофиля, как и все мужчины, поэтому обобрать его можно в два счета. Для них, женщин с головой, это дело привычное. Да, к тому же, разве бывает в жизни дамы более почетная и святая миссия, чем свержение с трона ничтожного, эгоистичного и жадного правителя?

Заговорщицы прошептались до рассвета и разошлись удовлетворенными. План их был незамысловат: днем, пока Гарм блаженствует в поднебесье, они проделают узкий лаз к двери храма, которая открывается внутрь, и через нее проникнут в помещение. Остальное, как они полагали, уже не представит никакого труда.

… На рассвете Гармагер, обернувшись кондором, улетел подальше от поселка, ему противно было даже глядеть в сторону своих неблагодарных подданных. Вернулся он затемно, утомленный и в отвратительном настроении.

Гарм опустился на верхнюю площадку горы, принял человеческий облик, открыл вход во дворец и спустился к себе. Есть не хотелось, и принц решил искупаться, чтобы хоть как-то вернуть утраченное душевное равновесие. Он разделся, погрузился в розово-мраморный бассейн и взял в руки книгу, намереваясь отвлечься и расслабиться. Теплая вода подействовала на Гарма успокаивающе, его разморило и книга выпала из его рук.

– Что я за неряха! Обложка вымокла, внутри буквы поплыли. Ну ничего, этот текст я уже знаю наизусть. После спрошу о чем-нибудь другом, – пробормотал принц, а после ласково обратился к своей единственной наперснице:

– А знаешь, подружка, нам с тобой давно пора отдохнуть, хорошо отдохнуть… Я смертельно устал, да и ты у меня раскисаешь… Выдохлись мы оба и, вообще, не мешало бы нам с тобой и подновиться!

Сквозь наплывающую дрему, Гарм прошептал над книгой заклинание, отложил ее и заснул.

Впервые за много лет ему привиделся Альморав. Принцу показалось, будто он снова подросток и стоит на балконе своего дворца, а под ним на площади, на гарцующем коне скачет отец во главе отряда полубезумных, лысых амазонок. Вбегает взволнованная мать и кричит ему: – Берегись, сынок! Беги! Они убийцы!

Гармагер вздрогнул, очнулся и увидел горящие глаза женщин, набросивших на него крепкую сеть. С перекошенными от злобного ликования лицами, они скручивали ее, затягивая все туже и туже. В ужасе Гарм пробормотал волшебные слова, превратился в горячие капли и смешался с водой бассейна.

– Где он, утонул? Исчез? Куда он подевался? Сбежал? – взволнованно кричали нападавшие. – Наверно, использовал какое-то заклинание из волшебной книги. Где она? Да вот, какая-то лежит! Нет, это не та. Это новая, белая с чистыми листами, книги Хионы, здесь нет! Я ее отлично помню, видела! Та – потертая, с обложкой из желтой кожи, украшена золотыми уголками. Да забрала ее Волшебница! Наверняка, побоялась доверить свое сокровище такому слабоумному! Он же с ее помощью мог бы здесь такое натворить, что Хиона во век бы не исправила! Скорее всего, она чуточку подучила этого недоразвитого, а потом, прихватив книгу, испарилась, исчезла.

Вскоре крики прекратились, женщины успокоились и сели в кружок, чтобы обсудить свои дальнейшие планы. Переселяться во дворец они не захотели, побоялись: вдруг явится Хозяин, убить не убьет, зато напугает так, что вовек не забудешь. А потому единодушно решили разграбить апартаменты Гарма, и разграбить немедленно. Откопали вход и всю ночь тащили все, что попадалось на глаза. К утру от прежнего богатства осталось только то, что нельзя было унести: изумрудный трон, мраморный бассейн и серебряная чаша фонтана. А еще в углу на полу валялась никому не нужная новая книга без текстов с отпечатками грязных башмаков на обложке.

Поднялось солнце. Поселок гудел. Все ссорились из-за награбленного: каждый пытался отвоевать себе то, что подороже, чтобы хоть как-то удовлетворить свои амбиции. С практической точки зрения это было абсолютно бессмысленно, так как запасов еды и одежды во дворце не было, а роскошные вещи были бесполезны для тех, кто остался зимовать на Плато.

Гармагер вынырнул из бассейна и осмотрелся. Все, что он с такой любовью собирал, все, что с таким усердием делал сам, исчезло. Он спустился в зал и увидел распахнутую дверь. Ковер из цветов, ведущий к трону затоптан, серебряные бра выломаны, драгоценные камни выдраны. Убитый горем принц, бережно поднял с пола свою единственную подругу – волшебную книгу и нежно прижал ее к мокрой груди.

– Какое счастье, что ты не попала в руки этих сумасшедших! – сказал Гарм и глаза его потемнели, он вспомнил свои юношеские набеги, вспомнил, как грабил сам, когда был озлобленным подростком и ему стало стыдно и противно.

– Ничего не буду восстанавливать. Ничего не хочу… И, вообще… Пропади все пропадом! – прошептал принц, пряча книгу в тайник. – Я хочу спать. Только спать. Спать долго и спокойно.

Гармагер медленно подошел к трону, нежно погладил рукой его полированную поверхность, потом прочитал заклинание и, превратившись в зерно, зарылся в земляную дорожку у его подножия.

… Холодной февральской ночью Эвер, направив луч своей путеводной звезды на дворец Гарма, друга не обнаружил. Перед ним предстала картина, приведшая его в полное замешательство: голые стены с впадинами от выдранных драгоценных камней, кучи мусора и битое стекло. Не поверив своим глазам, он в отчаянии закричал:

– Хиона, родная, посмотри, что с Гармом! Неужели погиб?

К лучу подошла Повелительница Снежного Пояса Земли и долго глядела на свой разоренный храм, на принца, превратившегося в холодный спящий комочек, на поселок, где суетились разбогатевшие грабители.

– Боже, что с ними стало! Гарм, конечно, мальчишка, но он был прав, когда сказал мне, что эти люди недостойны моей милости. Что делать ума не приложу! Пожалуй, пора вызывать его мать. Я полагаю, она приведет в чувство моих подданных и разберется с ними так, как они того заслуживают. Кара – истинная королева и жесткая правительница!

Книга третья

В королевстве Альморав закончился праздник по случаю бракосочетания принцессы Акош с молодым правителем Тарании. После пышной свадебной церемонии новобрачные укатили любоваться своими владениями. Гости разъехались, и во дворце воцарилась тишина. Оставшись наедине с мужем, королева Кара нежно спросила:

– Скажи, Зир, тебе понравилась свадьба?

– Я всем доволен, любимая. И свадьба – замечательная, и дочь наша – красавица, и муж ее – прекрасный молодой человек. А главное, теперь Акош перестанет нервничать по поводу своего происхождения. Кто посмеет правительнице Тарании намекать на то, что ее генеалогическое древо – плод фантазии нашего ловкого министра!

– Для Акош это, конечно, имеет значение. Для нее, но не для меня. В отличие от дочери, я уже побывала замужем за чистокровным отпрыском венценосной династии. Мне этого хватило на всю оставшуюся жизнь. Если бы я хотела это повторить, то, овдовев, приняла бы предложение прежнего короля Тарании. Он всегда мечтал прибрать к рукам и меня, и Альморав!

– Тебе не кажется, что ты прогадала? Была бы теперь вдовствующей королевой – правительницей двух держав, а Акош наследной принцессой, – хмурясь, произнес Зирок.

– И была бы она косовата, глуховата и злобна – вся в своего дряхлого папочку, в этого старого урода! – насмешливо ответила Кара, а потом, улыбаясь, добавила: – Слава Богу, помер король бездетным. После него трон достался его молодому и симпатичному племяннику, а симпатичный племянник с Таранией в придачу – нашей ненаглядной девочке!

– Ты шутишь, любимая? Я рад … Боялся, ты будешь плакать после ее отъезда!

– Грустно, конечно, – задумчиво прошептала Кара и вздохнула. – Пойду к себе дорогой. Устала я и от шума, и от блеска, и от этих стопудовых драгоценностей.

Служанки проворно переодели королеву-мать и унесли ее царский наряд, оставив бесценные украшения на бюро. Кара села у шкафчика и стала раскладывать их по ящикам. Машинально она выдвинула тот, в котором хранила нефритовый талисман, присланный сыном. Мельком взглянула туда, проверяя на месте ли камень, и обомлела. С нефритовой бляшки на нее пристально смотрел серебряный глаз. Ей даже показалось, будто в глубине зрачка сверкает застывшая серебряная слеза. Зажав в руке талисман, королева поспешила в покои мужа.

Всю ночь Кара просидела с Зироком, обнявшись, а утром, тяжело вздыхая, стала собираться в дорогу.

– За королевство я не волнуюсь, дорогой. Ты отлично управишься. Из тебя выйдет прекрасный правитель, ты ведь такой умный, справедливый и спокойный. А мне так тяжело, Зир! Не знаю, вернусь ли когда-нибудь? Свидимся ли хотя бы раз? Прости меня за все, дорогой. Возможно, я не дала тебе того счастья, которое ты заслужил. Я знаю, тебе со мной всю жизнь было не просто. У меня слишком крутой нрав. Пока был жив Агомар, я сдерживала его. Но когда он погиб и все рухнуло, пришлось проявить свой характер в полной мере. Без этого я бы и страну не спасла, и за тебя не посмела бы выйти. Да, что сейчас об этом говорить… Лучше запомни главное, мой родной. Я не настаиваю, чтобы ты правил пожизненно. Устанешь, сбрось эту ношу на молодых. Это все, что я еще могу для тебя сделать. Теперь мне пора к сыну. Ему я сумела сохранить только жизнь. Ничего не дала: ни трона, ни богатства. Да и ничему не научила, только баловала, баловала… Молодая была, тосковала, вот и залюбила мальчика. Хороший он был, добрый, мягкий. А вот вырос, стал не в меру гордым, вспыльчивым, а главное, обидчивым. К сожалению, такой характер не для правителя. Не дай Бог, что случится, будет бросаться в крайности: наказывать за глупости и прощать за разбой.

– Береги себя Кара. Ты уже не в том возрасте, когда можно переутомляться и нервничать. И не тревожься ты так за Гармагера. Он уже взрослый мужчина! Ты была моложе его, когда не тебя обрушилось и проклятье Вернада, и вдовство, и капризы избалованного подростка-сына, и ответственность за королевство, стоящее на краю гибели… Прости, но я так за тебя волнуюсь! Обещай только одно. Когда доберешься до цели – пошли мне гонца. Я хочу знать, где ты будешь находиться. Тебе дорогу подскажет талисман, а у меня такого нет!

– Пошлю. Обязательно пошлю. Прощай! Прощай… – прошептала Кара, села в дорожную карету и приказала трогать.

– До свидания, любимая. Я скоро приеду туда, где будешь ты, – крикнул Зирок вдогонку и решил, что через месяц пошлет гонца к дочери и зятю с предложением взять на себя бразды правления Альморавом.

… Две недели бешеной гонки, и измученная дорогой Кара переступила порог богатой гостиницы, находившейся в центре шумного торгового города, расположенного у подножья Черных Гор. Сбросив шубу на руки подбежавшего слуги, королева с трудом поднялась по красиво отделанной лестнице, и попала в светлый просторный зал.

– Сообщите владельцу, что приехала знатная дама из Альморава и хочет с ним познакомиться, – властно приказала Кара слуге, все еще державшему в руках ее одежду. Тот что-то тихо шепнул подбежавшей служаночке, и та, сломя голову понеслась за хозяином. Через несколько минут в комнате появился высокий благообразный мужчина, лет сорока, вежливо поклонился и представился:

– Меня зовут Агнер, и я владелец этого дома.

Потом, разглядев на груди гостьи нефритовый талисман, тихо спросил:

– Простите, вы, случайно, не королева Кара, мать принца Гармагера?

– Да, любезный, это так! Я очень устала и прошу Вас оказать мне гостеприимство. Я чуточку отдохну, а потом Вы, если не возражаете, расскажете мне о сыне, которого, как я уже поняла, отлично знаете. А сейчас позвольте только один вопрос: – Гарм жив или нет?

– Успокойтесь, Ваше Величество. Гармагер находится там, где смерти нет!

– Неужели Галард сказал правду и мой мальчик бессмертен? – подумала гостья, и с сомнением в голосе произнесла: – А что, есть на Земле такое место?

– Только одно, и там правит Ваш сын. Это – Бирюзовое Плато. Отсюда до него по подземной горной тропе несколько часов хода.

– Вы сняли камень с моей души. Спасибо, господин Агнер! А сейчас прикажите принести мой багаж из кареты и, пожалуйста, распорядитесь, чтобы позаботились о моих слугах и лошадях!

Агнер отвел королеве свои самые лучшие апартаменты, но она этого даже не заметила. Кара так устала, что рухнула на постель, не раздеваясь. Проснулась она посреди ночи совершенно разбитая, долго лежала в темноте, угрюмо уставившись в пространство, и думала:

– Несколько часов хода по подземной тропе. В гору! Хорошо сказал! Для молодого мужчины это несложно, но я-то уже пожилая дама! Смогу ли я пройти этот путь и не свалиться. Кому я буду там нужна покалеченная? Гарму необходима помощь молодой и здоровой женщины… А что могу я?

Утром служанка робко постучала в дверь комнаты, где отдыхала высокая гостья. Получив разрешение войти, она сообщила, что Агнер прислал ее в распоряжение королевы, освободив от работ по дому.

– У тебя отличный хозяин, девочка! Ну, что ж, начнем. Сначала ты поможешь мне привести себя в порядок, потом принесешь все необходимое, чтобы я смогла написать послание своему мужу – королю Зироку. Затем предупредишь моих слуг, пусть собираются в дорогу, сегодня после полудня они отправятся домой, в Альморав. А уже после всего, пойдешь к своему хозяину и скажешь, что я готова встретиться с ним и побеседовать.

В полдень из окна кабинета Агнера Кара видела, как отбыла на родину карета, в которой слуги увозили ее послание дорогому супругу.

Хозяин гостиницы долго, подробно и с удовольствием рассказывал королеве о жизни на Бирюзовом Плато, о Гарме, о царице Хионе, и о ее романтическом браке с Эвером. Слушая Агнера, Кара думала:

– У моего сына голова явно, только для красоты. Нет, чтобы бороться за любовь великой Волшебницы, так он спокойно уступает ее какому-то невежественному кочевнику… Вот Акош уже себе и мужа приличного нашла, а он? На семнадцать лет старше своей сестры, а о браке и не помышляет. О чем он только думает? Неужели по-прежнему витает в эмпиреях? Похоже, на всем свете я – единственная женщина, которая когда-либо занимала его мысли, и с которой он так долго и так мучительно пытался выяснить отношения. Как был ребенком, так и остался. Ну ничуть не повзрослел! Беда с ним, да и только! Ему не страной править, а по саду на пони скакать, и чтобы я с балкона за ним присматривала!

Несколько секунд Кара сидела, закрыв глаза, а потом поинтересовалась:

– Вы действительно, считаете, будто жизнь на Бирюзовом Плато настолько благополучна, что там никому не бывает плохо?

– Что Вам сказать, Ваше Величество? Я прекрасно помню, прошлым летом туда возвратились все дамы вместе с семьями. Однако, вскоре, часть людей вернулась. Ушли, в основном, богатые горожане с детьми-подростками. Это все, что мне известно. А уж, как там после этого развивались события, известно только Создателю!

Агнер тяжело вздохнул, поднялся с кресла и принялся нервно ходить по комнате. Королева, пристально наблюдавшая за своим собеседником, холодно произнесла:

– Если я Вас правильно понимаю, Вы просто не решаетесь мне сказать, что сотня подданных, во главе которых стоят два десятка агрессивных женщин смогли довести принца до паники?

– Да разве они женщины, Ваше Величество? Эти дамочки – просто мегеры! Молодые и агрессивные! И к тому же их не меньше полсотни. Бедный друг… Он же против них – ребенок, просто дитя!

– Похоже, у Агнера, есть веские причины для беспокойства, – с тревогой подумала Кара и тихо сказала:

– Наверно, Вы правы в главном, Агнер. Ваш намек на то, что с дамочками может управиться только железная леди, а с молодыми чертовками только старая ведьма, мне кажется убедительным. Вероятно, именно поэтому я единственный человек в мире, который имеет шанс выручить Гарма. Однако без Вашей помощи мне никогда не попасть к нему. Если не ошибаюсь, Вы с Гармагером дружили и сами неоднократно собирались навестить его? Коли это так, то почему бы нам ни отправиться к нему вместе? Сколько лет Вы откладывали свой визит? Кажется, без малого, двадцать один год?

Агнер долго молчал, опустив голову, а после, смущенно улыбнувшись, пообещал королеве пойти вместе с ней на Бирюзовое Плато, как только распустится путеводный подснежник.

… Первый мартовский день в долине выдался на редкость теплым. По-весеннему светило солнце, и все живое устремилось навстречу его ласковым лучам. Весну не чувствовал только Гарм. Крошечным зернышком он спал в холодной земле темного, заброшенного, разоренного дворца, не ощущая ни времени, ни пространства. А в поселке жизнь кипела ключом – все отчаянно ссорились из-за полевых работ. Женщины знали, как надо возделывать землю, но не желали этим заниматься. Мужчины хотели это делать, но не умели. В отличие от дам их жизненный опыт ограничивался воспоминаниями о городской жизни, в которой благодаря доходным должностям они имели возможность закупать любые продукты в любом количестве, а потому даже не подозревали, какие адские усилия приходится затрачивать тем, кто стремится получить хороший урожай.

Голодные мальчишки отчаянно орали, требуя еды. За зиму они исхудали, выросли и стали абсолютно невыносимыми. Волчий аппетит и дикие манеры толкали их на воровство и жестокие драки из-за куска мяса. Подкормиться на стороне детям было нечем. После разгрома дворца кончилась их сытная жизнь: пчелы покинули свою лощину, а путь в ягодное ущелье преградил оползень. Женщины, не желая себе признаться, что собственными руками уничтожили источники пропитания своих детей, стали от этого еще злее и агрессивнее. Теперь они походили на молодых, тощих, свирепых пантер, готовых в любой момент вцепиться в глотку любому, кто окажется поблизости.

… В полдень из пещеры, куда убегали бурлящие воды реки, вышел Агнер. Набрав полные легкие душистого, наполненного жизненными соками воздуха, он засмеялся и воскликнул:

– Какое счастье, я снова здесь, в раю!

Потом, осторожно подняв на руки обессилившую Кару, поставил ее на землю.

– Посидите здесь, у этого валуна, отдохните, а я сбегаю в поселок и подготовлю для нас пристанище. Обещаю, от меня никто не узнает, что Вы – мать Гарма. Я скажу, будто привел на Плато капризную престарелую богачку, которая ради возможности поправить здоровье не пожалела бешеных денег за мой запасной подснежник. Я полагаю, такая байка здешним дамам покажется вполне правдоподобной. Я ухожу, Ваше Величество, а Вы приходите в себя, набирайтесь сил!

Взволнованный Агнер, вежливо поклонившись, легкой походкой направился в поселок. Измученная Кара, с дрожащими распухшими ногами и слезящимися, красными от напряжения глазами, грузно опустилась на плащ, постеленный ее любезным проводником. Она восхищенно посмотрела в след своему бодрому спутнику и подумала:

– Мне бы его годы! Я горы бы свернула для сына!

Немного отдышавшись, королева встала, чтобы оглядеться.

– Какая красота! Это действительно заповедный край! И здесь правит мой Гарм. Как он, что с ним?

– Посмотрите на чудовище! Полюбуйтесь на страшилище! Поглядите на нечисть! – услышала она звонкие детские голоса, и в ту же минуту толпа оборванных мальчишек окружила утомленную странницу. Дети, никогда не видевшие в долине стариков, приняли пожилую женщину за оборотня, о котором беспрерывно рассказывали взрослые. Вихляясь и кривляясь, мальчишки поначалу Кару только обзывали, но потом, осмелев, решили забить ее, как пойманную кошку, камнями. Они непременно покалечили бы королеву, но, к счастью, камней поблизости не оказалось, и дети стали швырять в нее комья глины, с азартом выковыривая их из-под валуна. Пытаясь спастись от летящей грязи, Кара, с трудом заползла назад в пещеру и встала на узкий карниз, скользкий от брызг гудящего, стремительного потока. Там ее и обнаружил Агнер, вернувшийся через час. Он разогнал ватагу озорников, вытащил полумертвую от напряжения и усталости королеву и бережно уложил на землю.

– Это вода из Фиалкового родника, выпейте! Она придает силы и укрепляет дух. Вам это пригодится!

Кара судорожно сглатывала воду, вцепившись скрюченными пальцами в горло старого сосуда, который ей подал расстроенный Агнер.

– Мне тоже необходимо выпить… Здесь все просто с ума посходили! В поселке царит запустение и нищета. Дома у всех ветхие, крыши текут, стены в потеках и глубоких трещинах. Зато все это убожество прикрыто гобеленами, коврами ручной работы и бесценными картинами. Дети в поселке голодают, однако, швыряются фигурками такой красоты, какой я в жизни не видел. Это доверительно показывали мне женщины до тех пор, пока я не поинтересовался, что с Гармом. Один вопрос о нем – и меня выгнали, в ночлеге и в еде отказали, заявили, что на порог не пустят, и добавили – другу наместника не место в их хижинах. А уж после посмеялись и предложили отправиться ночевать к принцу во дворец. Я заглянул туда. Это – настоящий склеп. Внутри холод, мрак и полный разгром. Я бы окончательно потерял голову, если бы не эта вода.

– И что Вы решили, Агнер? – тихо спросила королева.

– Посижу часок, отдохну. Потом схожу к роднику, умоюсь и назад. Если повезет, в полночь буду дома, в своей постели. А что хотите, Вы, Ваше Величество?

– Поначалу, помогите мне, Агнер, спрятаться где-нибудь поблизости. Я не желаю снова стать мишенью для маленьких дикарей. И главное, оставьте, пожалуйста, этот сосуд с родниковой водой. Силы мне здесь понадобятся и, как я понимаю, немалые. Перед уходом Вы мне покажете дорогу к храму Хионы, а там я уж что-нибудь придумаю.

Через два часа Агнер, сердечно распростившись с королевой, ушел, а она, укрывшись в небольшом гроте, осталась ждать ночи.

Поселок затих сразу же после захода Солнца. Кара выбралась из своего убежища и пошла по направлению к храму. Ярко светила луна, и королева воочию убедилась, какое жалкое, убогое царство у ее сына.

Кара не заблудилась, Агнер подробно описал ей дорогу. Подойдя ближе, женщина увидела очень высокую гору, со следами гигантского оползня, у основания которой сиял огромный проем, похожий на вход в катакомбы. Дорога к нему была вся в рытвинах и ухабах.

– Тащили здесь что-то тяжелое, – подумала Кара и сразу же сообразила что. – Жители ограбили дворец! Вот откуда у них бесценные вещи при их нищете. У них нет даже свечей! В поселке нет ни одного светящегося окна, а ведь еще не поздно!

Спотыкаясь и охая, королева добралась, наконец, до заветной двери.

– У меня с собой подснежник. Он мне посветит внутри. Светил же он там, в подземелье, а здесь в храме царицы Хионы, он, наверняка, будет гореть еще ярче.

Высоко подняв над головой руку с цветком, Кара вошла. Тонкий дрожащий лучик осветил земляную дорожку с высохшей травой и причудливые стволы колонн, зияющие черными дырами. Внимательно вглядываясь в темноту, женщина медленно продвигалась вперед. Неожиданно путь ей преградил изумрудный трон, под слабым лучом подснежника, заигравшим темно-зелеными гранями. Королева вскрикнула от неожиданности и остановилась.

– У Гарма была настоящая роскошь, – подумала она с одобрением.

Кара долго стояла, разглядывая удивительную изумрудную глыбу, потом отошла, и наткнулась на огромную серебряную чашу, заполненную стоячей водой: фонтан не работал. Ополоснув в нем занемевшие руки, королева продолжила поиски. Усталая и разбитая, она еще долго бродила по залу, натыкаясь на колонны, вершины которых тонули под черными сводами.

– У сына было все. Куда же он сгинул, куда? – думала мать, и страх железным обручем сдавил ей сердце. Кара вернулась к трону, опустилась на землю у его подножия, прижалась спиной к его гладкой ледяной поверхности и замерла. Смертельный холод, смертельная тоска и мрак, наступающий со всех сторон, сковали ей душу, парализовали тело. Она сидела тихо, не шевелясь, и тяжелые слезы медленно катились по ее обескровленным щекам. Подснежник выпал из обессилевших рук королевы, и она впала в забытье.

… Крошечным зернышком принц безмятежно спал в земле. Неожиданно он почувствовал капли соленого дождя и настоящее, всепроникающее тепло.

– Неужели я проспал весну, и уже наступило лето? – испугался он и, выскочив на поверхность, принял человеческий облик.

В первое мгновение Гарм не сообразил, где находится, потом вспомнил все и зябко поежился.

– Какое лето? Тут погреб, склеп! Господи, здесь же кто-то есть! Кто?

Принц поднял светящийся цветок и направил его луч на сидящую фигуру. Он долго вглядывался в лицо женщины, находившейся перед ним, мучительно вспоминая, где он видел эти черты лица. Потом его осенило:

– Это же мама! Господи, как она постарела! Где ее свежие щеки, где темные кудри?

Сейчас при слабом, дрожащем свете подснежника, поседевшие волосы матери напомнили принцу осеннюю березовую рощу, что росла у подножья его горы.

– Нет, я все-таки порядочная дрянь! Стареющая мать, королева, почтила меня своим посещением, а у меня – нищета, разгром, холод и мрак…

Гарм поднял подснежник и, освещая им дорогу, кинулся к тайнику за волшебной книгой. Отсыревшая, со следами грязных башмаков на обложке, она терпеливо ждала своего повелителя.

– Маме не место на ледяной земле в это огромном, пустом зале! Сначала тепло, потом свет, а затем еда, – решил Гарм и занялся делом.

… Когда Кара очнулась, она увидела, что находится в просторной, уютной и теплой комнате. К большому мягкому дивану, на котором она лежала, придвинут низкий столик, заставленный ее любимыми блюдами. Напротив нее, вцепившись руками в спинку кресла стоит Гармагер – молодой, красивый, здоровый и смотрит испуганными глазами.

– Ты, наконец, очнулась мамочка! Я так рад тебя видеть! Я так соскучился по тебе! – с дрожью в голосе произнес юноша.

– Господи, ты жив, сынок! Какое счастье! Какое счастье! – шептала Кара, заливаясь слезами радости.

– Как хорошо, мама, что ты здесь, рядом! Я тоже так счастлив! Но почему, почему ты бросила Альморав, семью и пришла сюда? В твоем возрасте и такой путь, просто немыслимо!

– Взгляни сюда, сынок, посмотри на свой талисман, и ты все поймешь!

Гарм взял нефритовую бляшку в руки и увидел, что на ней сверкает открытый серебряный глаз.

– Талисман прав, мама. Я запутался, я сбился с пути, я растерян… Ты мне снилась в тот момент, когда на меня напали эти злобные амазонки. В моем сне ты кричала: – Берегись сынок, они убийцы… Что мне с ними делать? Клянусь, я бы перебил их всех, но здесь на Плато это невозможно. Эти жуткие женщины охотятся за мною, они пытались пленить меня, они разграбили мой дом… А я, как правитель, все еще чувствую ответственность перед Хионой за их существование. Они живут в нищете, и я с радостью помог бы им, но они не хотят. Я дал возможность их детям быть всегда сытыми, а они чуть не разорвали меня в клочья!

– Не горячись, сынок. Давай начнем с того, что скоро рассвет, мне надо отдохнуть, а спать во вражеском стане с открытой дверью мне не нравится.

– Мама, та дверь, что внизу – священна! Она всегда была открыта для всех, кто приходил в храм!

– Сынок, из рассказов Агнера, я поняла, что храм здесь был при Волшебнице Хионе. У тебя же послушников нет, а потому у тебя здесь не храм, а дворец. А раз это – твой дворец, ты просто обязан позаботиться о его охране. Поэтому я считаю, тебе нужно начать с того, что превратить это здание в неприступную крепость. Возможно, ты прав и сейчас действительно не стоит закрывать входную дверь. Жители поселка не должны знать, что ты дома и готовишься к осаде. Судя по скорости, с какой ты организовал мне достойный прием, я поняла, ты занимаешься волшебством… Если это так, срочно поставь стену внутри темного зала. Без этого я не усну. Если есть вход, о котором кто-то знает, закрой и его. Потом соорудим что-нибудь понадежнее. Все это обсудим завтра. А сейчас, я просто разваливаюсь на части. Кстати, Агнер говорил, будто твои подданные пользуются бесценными гобеленами, их убогие домишки увешаны превосходными картинами, а их дикие дети швыряются друг в друга драгоценными фигурками, лучше которых нет на Земле! Я поражаюсь тебе. Какой же ты правитель, если позволил ограбить себя? И какой же ты волшебник, если разрешил им манипулировать собой? Одно хорошо. Судя по твоему цветущему виду, ты отлично отдохнул! Ладно… Не слушай мою воркотню. Я просто устала…А вообще-то, я действительно безмерно счастлива, что нашла тебя, родной! Давай-ка, сынок, теперь и я отдохну.

– Спи спокойно, мама! Набирайся сил. А я начну с того, что сделаю наш дом неприступным.

– Сделай, дорогой, и побыстрее. Но только так, чтобы никто не заметил, что это твоих рук дело! Да, запомни! Мальчишки, наверняка, днем носятся по твоему дворцу. Заметят перемены – все селение будет здесь через час.

Гарм, выйдя из комнаты, в которой разместил королеву-мать, споткнулся о какой-то обломок, выругался, а потом твердо решил:

– Хватит всем потакать! Замурую входную дверь! И зал уродовать не стану. Я перед рассветом устрою такой оползень, что никто днем с огнем не найдет, где был вход!

Потом, чуточку поостыв, сел на грязную ступеньку и задумался.

– Я давно уже не мальчик, а потому обязан все называть своими именами. Невозможно себе признаться… Но если быть честным, то я заурядный неудачник! В семнадцать лет, оскорбившись за отца, я сбежал из Альморава и потерял право на трон. Потом милостивый Создатель дал мне его здесь, на этой благословенной Земле. Но и тут у меня ничего хорошего не получилось. Своей терпимостью я развратил подданных до того, что они стали грабителями. Великая Волшебница подарила мне храм, но и на этот раз я опростоволосился, не сумел использовать его по назначению. Устроил в нем роскошный дворец, а зал для молений превратил в художественную мастерскую, где работал как каторжный. Сколько всего я там сделал: и мебель, и картины, и скульптуры! Но, в конце концов, и это не уберег… Все потерял… Так пусть теперь здесь хозяйничает королева-мать. Я ей уступаю. Она, наверняка, превратит это здание в крепость. Соорудит такую твердыню, которая устоит и во время Светопреставления!

Перед самым рассветом, когда небо над Плато стало отливать серебром, всех разбудил шум камнепада.

– Сильный оползень, и где-то совсем близко, – решили перепуганные жители поселка и повыскакивали из домов.

– Гора Хионы схоронила разграбленный дом, – поняли они, а потом, придя в себя, стали смеяться, вспомнив, что какая-то полоумная старуха отдала все денежки Агнеру, чтобы добраться до Плато и помолодеть, но в первую же ночь оказалась погребенной под обвалом в разгромленном дворце. Умереть-то она не умрет, это понятно было всем. Но дам занимал вопрос, насколько она похорошеет, питаясь тухлой водой из фонтана, и как скоро выберется по винтовой лестнице на вершину умолять, чтобы ее оттуда сняли.

Дни проходили за днями, а никто с горы не вызывал о помощи.

– Скорее всего, старая развалина, не найдя ночлега, уползла вместе с Агнером! Вот уж не повезло бедняге, наверняка, пришлось вернуть ей все денежки, – злословили в поселке.

А Кара, тем временем, обустраивала вместе с сыном дворец по своему вкусу. Чувствовала она себя энергичной, помолодевшей, только изредка, по ночам, скучала по мужу и дочери. Однако эти чувства держала при себе, не хотела расстраивать Гарма.

Однажды вечером, королева спросила сына, не хотел бы он покинуть Плато и вернуться к людям? Гарм глубоко задумался, но ответить не смог. Пока он жил один и был Хозяином в долине, он и не мечтал об этом. Теперь же, когда рядом находилась Кара, а в долине бесчинствовали поселяне, на эту тему стоило подумать.

– Ты научишь меня пользоваться волшебной книгой, обучишь метаморфозам, которые освоил под руководством царицы Хионы, и будешь свободен, – твердила мать. – Хватит жить затворником. Ты – талантливый художник, великолепный скульптор – что тебе здесь делать? Править ты никогда не научишься. Это не твое призвание, а вот искусство, слава, почести тебя утешат и развлекут. А потом кто знает, может еще и женишься!

– Я еще с ума не сошел, мама! Добрые женщины, как коровы, с ними – тоска! Смотрят, как преданные собаки, вечно обижены и убеждены, будто их не ценят. К тому же у них глаза на мокром месте, чуть что – и в слезы! Со стервами бывает интересно, но жить под одной крышей – невозможно. Ни заботы, ни ласки – одни претензии, вперемежку с изменами, а в придачу – интриги из-за неудовлетворенных амбиций!

– Но ты и сам – не подарок, дорогой! Пора бы тебе уже стать более снисходительным к людям! Конечно, тяжело жить с женой, когда и спишь, и ешь, и гуляешь вместе. Но если занят делом и целый день крутишься, как юла, очень приятно возвращаться домой к хорошей подружке, которая и послушает, и поухаживает, и приласкает. Подумай о своей дальнейшей судьбе. Дождись луча Эвера и поговори с ним. Послушай, что скажет Хиона… Она – великая женщина, волшебница, к тому же знает все на свете, да и тебя, по-моему, уважает. Хиона не посоветует плохого! Главное, научит, как тебе отсюда человеком выбраться!

Истосковавшись в одиночестве, Гарм был нескончаемо рад приходу матери, а потому развлекал ее всеми доступными ему способами. Чаще всего он показывал ей то, что можно сделать при помощи волшебной книги, а иногда демонстрировал свои превращения в животных, птиц и растения.

– Научи меня хотя бы самому простому. Хватит фокусничать! Ты рассказывал, будто царица Хиона в первый же твой визит превратила тебя в родник. Покажи, как это делается? – как-то попросила Кара.

– Да, очень просто, мамочка! Бормочешь пять слов, брызгаешь на себя воду и становишься подобен ей! Я думаю, ты запомнишь их с одного раза! – принц засмеялся и, наклонившись к ее уху, отчетливо произнес заклинание.

– А как вернуть назад человеческий облик? – взволновано спросила мать.

– А этому я научу тебя попозже!

… По настоянию матери Гармагер соорудил просторный подземный ход, ведущий из замка к реке, к большому замшелому валуну, а выход из него замаскировал под небольшой естественный грот. Каре нравилось это место. Здесь она впервые вдохнула воздух долины, окрыленная надеждой на встречу с сыном.

– Станьте пернатыми по душе своей!

– Одному Создателю известно в кого они превратятся… По счастью, меня это уже абсолютно не волнует. Не пройдет и часа, как духу от этой дряни здесь не останется. На Плато такой мороз, что ни одна птица его долго не выдержит. Пусть катятся на все четыре стороны. Но, вообще-то им одна дорога – прямо в ад! – решила королева, раздраженно махнула рукой и отправилась спать.

… В это утро ни Хиона, ни Эвер не поехали инспектировать Снежный Пояс Земли. Взявшись за руки, в свете своей звезды, они наблюдали за тем, что происходит на их родном Плато. Волшебница дрожала от напряжения, поддерживая жизнь в обледенелых телах своих озлобленных подданных. Нервное возбужденно волнами накатывало на нее и временами ей казалось, будто она полностью утрачивает самообладание. Военная стратегия королевы вывела Хиону из душевного равновесия окончательно. Она отошла от луча и, волнуясь, заговорила:

– Кара – мудрая женщина. Она решила все гениально… Но я клянусь, что больше никогда не возьмусь за земные дела. Не мое это дело!

– Какой кошмар, посмотри, что творится! – в ужасе закричал Эвер. Хиона кинулась к лучу и увидела, как из разодранного полога на свет Божий стали выползать отвратительные крылатые твари с женскими лицами.

– Кто это? – сдавленным голосом спросил у подруги Эвер.

– Это гарпии, стриги и сфинксы⁵. Это они! Их же полсотни… Бедная Земля! Господи, что я натворила? Что наделала! – в отчаянии прошептала Хиона и залилась безутешными слезами.

… Поздно вечером, когда дом Агнера покинули отдохнувшие и довольные беглецы, хозяин поднялся в мансарду. Ему не терпелось поближе познакомиться с музыкантом, который ночи напролет тихо бренчал на лютне, что-то напевая себе под нос. Узнав, что перед ним правитель Альморава, Агнер растерялся и приказал слуге немедленно принести вещи королевы Кары, которые она у него оставила. Взяв их с тревогой и нежностью, Зирок категорически отказался перебраться в роскошные апартаменты, которые любезно предложил ему хозяин гостиницы. Король сказал, что комната его устраивает, особенно вид на Черные Горы.

Агнер, чувствуя себя виноватым за то, что не сумел во время хорошо позаботиться о высоком госте, попытался скрыть свое смущение за светской беседой.

– Кошмарный нынче выдался год! В конце марта – тропический зной, в начале апреля – дикий мороз. Говорят, в горах во время жары потекли ледники, на Плато было наводнение, а вдобавок прошел ужасный сель!

Мученический взгляд собеседника заставил Агнера замолчать, он понял, что снова допустил непростительную оплошность. Чтобы хоть как-то сгладить впечатление о собственной нерасторопности, окончательно сконфуженный хозяин принялся рассказывать о своей жизни на Плато, о приезде королевы Кары, об опасной подземной тропе, по которой они поднимались сквозь горы. В конце концов, чтобы хоть немного поднять настроение расстроенному Зироку, он принес в его комнату вазочку с путевым подснежником. Агнер так спешил к гостю, что не обратил внимания на то, что цветок засох. Безжизненный, как бумажная поделка, он торчал из драгоценной вазочки, наполненной водой. Поймав тоскливый взгляд короля, хозяин вежливо откланялся. До изысканного ужина, присланного Агнером в мансарду, Зирок не дотронулся. Он долго и пристально смотрел на подснежник, потом взял свою неизменную спутницу-лютню и тихим печальным голосом запел самую нежную и длинную балладу из всех, которые сочинял когда-либо во славу любви. Он пел об утомленной королеве, оставившей трон, чтобы спасти своего единственного сына, который ушел в Черные Горы на поиски Истины. Он пел о страшном подземелье, которое она преодолела ради него, и о волшебном цветке, освещающем во мгле дорогу идущему к счастью. Он пел о себе – старом, усталом музыканте, у которого на всем свете есть только три дорогих сердцу существа – супруга, дочь и лютня. Он пел, и не знал, что на крыше дома его слушают стриги, гарпии и сфинксы, слетевшие с Черных Гор в поисках своих жертв.

– Теперь понятно, кто нас так изуродовал, – шипели и каркали они, – Придурку Гарму такое и в голову никогда бы не пришло! Это проделки его матери, королевы Кары! Вот гадина! Колдуна-сына освободила, а теперь к ней еще этот старый, воющий пес притащился! Видимо любит эту плесень!

Музыкант умолк, опустил руки и уставился невидящим взором на сухой цветок. Его мысли и чувства были там, за Черными Горами, рядом с той, которой он посвятил всю свою жизнь.

… Утро у правительницы Бирюзового Плато выдалось хлопотное: в пятый раз обходила она свой подледный дворец, размышляя о том, как его утеплить. Королеве было тоскливо, и она пыталась найти себе дело, которое хоть ненадолго заняло бы ее мысли. Однако, снедаемая тревогой, Кара не выдержала. Она подошла к серебряной чаше фонтана, опустила туда свой изумрудный перстень и спросила о муже. Она рассчитывала увидеть дворец в Альмораве, а перед ней появился дом Агнера, в убогой мансарде которого сидел ее печальный супруг, с неизменной лютней на коленях.

– Он зря пришел, еще не время! Почему не послушал меня! Я же просила Гарма передать ему, чтобы он не двигался с места, пока я все здесь не завершу!

Не успела она закончить мысль, как убедилась в своей правоте: туча стригов, гарпий и сфинксов, разбив окно, влетела в комнату, повалила и ослепила Зира, разнесла его лютню на мелкие кусочки и вылетела, смахнув на застеленную кровать драгоценную вазочку с засохшим подснежником. Все это произошло в считанные секунды на глазах остолбеневшей супруги.

Ослепленный, окровавленный музыкант завыл, волчком завертевшись от безумной боли. Нащупав мокрое покрывало, он сдернул его, и трясущимися руками приложил к обезображенному лицу. Издали королеве показалось, будто его боль стихает. Зирок зарылся в мокрую ткань и замер. Потом, высвободив свою седую гриву с новой силой, закружился, завертелся и с диким воем, разворотив крышу, Горячим Ветром вылетел в окно. Его полет был воистину страшен: развевающиеся седые космы серыми потоками, струясь по надутому парусом белому покрывалу, открывали миру лик Смертельного Человеческого Страдания. Зирок летел вслепую, не ведая направления. Он натыкался на дома, на скалы и от боли ревел все сильнее и сильнее. Увидев это, Кара в ужасе, со всех ног, бросилась наверх, на вершину. В тонком шелковом одеянии, она выскочила на обледенелую площадку своей горы и, обливаясь слезами, начала тихо петь. Она пыталась спеть ту песню, которую сложил для нее музыкант, наутро после их свадьбы. Ее голос срывался, она дрожала всем телом, не понимая, отчего – то ли от пронизывающего холода, то ли от пронизывающей боли. Королева пела негромко, но Зирок услышал ее. Он взмыл вверх и, не разбирая дороги, помчался к вершинам Черных Гор, навстречу той, к которой стремился всю свою жизнь.

Агнер, разбуженный чудовищным скрежетом, кинулся к окну и увидел адский смерч, которой несся с дикой скоростью, сметая все на своем пути. Обеспокоенный хозяин поднялся наверх, открыл дверь мансарды и остановился, как вкопанный. Комната была разгромлена полностью: мебель переломана, оконная рама болталась на одной петле, в углу под потолком зияла огромная дыра, на полу валялась груда битого стекла, смешанного с перламутровыми пластинками от раздробленной лютни, а на покосившейся колченогой кровати, среди извивающихся выдранных струн, светлым пятнышком выделялся его путеводный подснежник.

Агнер склонился и бережно поднял цветок, но тот рассыпался у него на ладони.

– Что за ужасный год? Что за погода? Светопреставление! В горах – потоп, здесь – смерч, и король сгинул. Где он теперь? Жив ли? Жаль его, хороший был человек!

Эпилог

Теплой июньской ночью Гарм, закончив портрет молодой королевы Акош, вышел на балкон дворца в Альмораве. Он долго стоял, полной грудью вдыхая пьянящие летние запахи родной земли.

– Привет! Наконец-то я тебя нашел! – услышал он голос Эвера.

Гарм поднял голову и сквозь луч путеводной звезды увидел смеющееся лицо друга.

– Как у тебя дела, все нормально?

– У меня все отлично, все хорошо. Лучше расскажи, как у вас.

– У нас? У нас – радость! Хиона ждет ребенка, из-за этого бездельничает. Мне приходится вместо нее ежедневно носится вокруг Земли. Тяжело, конечно, но я очень доволен.

– А как мама, ты ее видел?

– У нее теперь на Плато стоит вечная зима, ваш дворец стал практически подледным и королева хозяйничает там в свое удовольствие. Ее ледник теперь один из самых красивых на Земле.

– А что с Зироком? Я его здесь уже не застал. Странный он все-таки человек. Умчался к Черным Горам, не дождавшись, когда мать его позовет, и теперь никто не знает ни где он, ни что с ним.

– Твой отчим добрался-таки до Кары. Правда, был он в жутком состоянии – дамочки с твоего Плато выцарапали ему глаза. Но он уже поправился. Сам знаешь, там больных не бывает. Королева уговорила его воспользоваться твоими талисманами. Самое удивительное, что они прижились, и он видит отлично. Теперь у Зира нефритовые глаза с золотыми зрачками! Страшилище – да и только! Однако воет он так профессионально, что Хиона предложила ему должность Морского Ветра, а для большей привлекательности придумала псевдоним на итальянский манер – Сирокко. Хиона полагала, что, как истинный музыкант, он не устоит перед этим. Зирок дал согласие только потому, что работа сезонная. Не хочет надолго расставаться с супругой. Но, если честно, я абсолютно не понимаю, что Хиона в нем нашла! Утверждает, будто его вой очень эротичен!

– Не удивляйся, Эв! У дам в интересном положении всегда бывают причуды. Хотя, кто знает? Может, мы с тобой ничего в этом не понимаем… Вот и моя мать просто млеет, когда он заводит свои песни! Вообще-то, я скучаю по ней!

– Так навести ее! Она тоже хочет тебя видеть, да и отчим будет тебе рад. Кара надеется, ты оценишь ее вкус, когда осмотришь ледник. Погостишь у них, прилетай к нам. Хиона мечтает, чтобы ты занялся оформлением нашего замка. Желает, чтобы вокруг нашей дочурки все было красивым.

– Вы убеждены, что будет девочка?

– Я не уверен, но Хиона твердит, будто знает точно. Прилетай, мы тебя ждем! Да, привет тебе от Агнера. Самое смешное, что он, разбогатев, ударился в накопительство. Решил скупать картины, скульптуры и всякие там редкие вещицы. Он тоже тебя ждет, надеется, ты поможешь ему их выбирать. Сам-то Агнер ничего в этом не смыслит!

– А как дамочки с Плато, еще живы?

– Живы, мерзавки! Куда же они денутся? Слава Богу, твоя мать лишила их юности. Теперь они пожилые пташки – немного подслеповаты и чуточку глуховаты, а потому злодействуют редко и по ночам не летают.

– Эвер, я закончил портрет своей сводной сестры. Хочешь взглянуть?

– Я хочу, – отозвалась Хиона и поспешила к лучу. – Отлично, Гарм! Хотя, по-моему, ты ей чуточку польстил. Послушай! Прилетай к нам! Мы по тебе соскучились. Если решишь навестить мать, скажи. Эвер так установит луч, что в его свете ты долетишь до Плато за одну ночью

– В Альмораве работу я закончил. Долго задерживаться здесь не стану. Мне, действительно, не терпится посмотреть ледник Кары. Эв сказал, будто там сказочная красота!

– Да, там прекрасно! Даже я не жалею, что все так закончилось. Погости дома неделю, а потом готовься в дорогу. Эвер тебе посветит. Только не забудь надеть талисман. В пути он тебя будет охранять.

Королева Акош была очень тронута тем, что сводный брат взялся писать ее портрет. Однако больше всего ее радовало то, что Гарм имеет свои владения и не претендует на престол Альморава. Не то, что бы ей было мало Тарании! Нет. Но здесь у нее была собственная вотчина, и никто, даже муж никогда не пытались обсуждать ее приказы. Теперь, убедившись, что родители обосновались у Гарма и, узнав о его дружбе с Повелительницей Снежного Пояса Земли, она всерьез задумалась:

– Истинных друзей у меня нет, есть только союзники. Королева-мать и отец остались на Плато и вряд ли когда-нибудь вернутся. Муж, есть муж. Мало ли что может случиться. Умный совет получить – и то не у кого. С родителями я сама даже связаться не смогу. Единственный человек, который мне в этом может помочь – это Гарм. Похоже, он не интриган и не убийца. Я думаю, в критической ситуации на него можно будет положиться, тем более что он любит мать, а потому никогда не причинит мне вреда. Он мне нужен и я сделаю так, что он всегда будет у меня под рукой. Для начала, отдам ему те комнаты, в которых он жил. Пусть делает там все, что захочет. Интересно, все ли Гарм знает о проклятии Вернада? Вряд ли. Если нет, то это прекрасный повод сблизится с ним. На это у меня есть еще неделя, времени достаточно, чтобы я сумела поладить с ним.

Гармагер был искренне счастлив, узнав, что портрет его работы будет украшать тронный зал дворца в Альмораве. Вечером, в честь этого события, королева Акош дала бал, а после него торжественно вручила брату ключи от апартаментов, которые тот занимал, будучи подростком. На следующий день принц принимал у себя молодую правительницу Альморава. Он организовал прием с такой же роскошью, с какой привык жить на Бирюзовом Плато.

Акош высоко оценила внимание брата и преподнесла ему подарок – портрет короля Агомара, хранившийся в тайнике их матери.

– Я могу рассказать тебе о проклятии Вернада, если хочешь, – предложила она.

– Нет, не хочу. Я догадываюсь о том, что произошло. Я хорошо знал Вернада, который был не только главным советником отца, но и его другом. Помню, у старика был сын, который погиб в бою. Знаю, что его невестка после этого ушла в монастырь. У молодых, как я теперь понимаю, была настоящая любовь. Внук остался у Вернада. По-моему, он был лет на семь старше меня. Он вместе с дедом бывал во дворце – боевой мальчик… Могу предположить, что юноша погиб по вине отца и Вернад его проклял, сказав: «У меня нет наследников, и у тебя не будет. Мои владения достанутся чужим, и твои тоже». Все просто… так заурядно! А что, я ошибаюсь, сестра, есть детали, заслуживающие внимания?

– Только две, Гарм. Во-первых, в конце жизни все свои владения Вернад завещал мне, а опекуном назначил моего отца. А, во-вторых, во время ссоры пригрозил Агомару, если тот попытается его убить, погибнет сам!

– Я догадывался и об этом… Просто не хотел травить себе душу. Я любил отца… Он для меня был не только самым дорогим человеком на свете, он был моим кумиром. Я смотрел на него, как на наместника Всесильного на Земле. Тогда, конечно, я не понимал, насколько Агомару было далеко до совершенства. Ну а потом он неожиданно погиб… Помню, недели не прошло, как в стране закончились торжества по случаю моего совершеннолетия… Еще не все гости разъехались, как произошла эта трагедия… После смерти отца рухнула и моя жизнь. Прости, сестра, мне до сих пор тяжело говорить на эту тему… Я не хочу ее больше обсуждать!

Молодая королева стала прощаться. Пожелав брату счастливому пути и напомнив, что в Альмораве его всегда ждут, она покинула апартаменты Гармагера. По коридору Акош шла, опустив голову, настроение у нее было испорчено, но отчего это произошло, она не понимала. Королева твердо знала – ее поведение в полной мере соответствует требованиям этикета: с братом она была не просто любезна, она была щедра и гостеприимна… И все-таки впервые в жизни Акош чувствовала себя так скверно. Может, в ее умненькой головке зародилась мысль, что она далеко не так, как Гарм любит своего отца, а потому в глубине души даже рада его отъезду? А возможно, только после беседы с сыном Агомара, она четко осознала, что не является королевой крови… Но, скорее всего, Акош угнетало то, что по всем законам государства, трон принадлежит старшему брату и не она Гарму подарила несколько комнат во дворце, а он ей уступил право царствовать в Альмораве.

Кто знает, о чем думала молодая правительница двух держав, когда шла по коридору своего дворца, низко опустив голову.

… Накануне перелета Гарм отдыхал, а ночью, в безлунном небе увидев луч Эвера, белым кондором рванулся ввысь. Без грусти принц покинул королевство отца, где всегда так органично переплетались любезная полуправда этикета с возвышенной риторикой мифа, ловко прикрывающего жестокие игры амбициозных правителей, и где для того, чтобы искренне любить, надо быть либо наивным ребенком, либо экзальтированным музыкантом, либо очень сильной женщиной, мудрость которой созрела в аду Земных потерь.

По тонкой нити луча Гармагер несся сквозь холод и кромешную тьму. Под ним слабыми искрами мерцали огоньки городов, и он вспомнил страшные, леденящие, безлунные ночи, когда вместе с Эвером шел на Бирюзовое Плато, охваченный отчаянием и болью, и сейчас, прорезая могучими белыми крыльями обступавшую его мглу, Гармагер думал:

– Как хорошо, что все это уже позади! Как прекрасна эта грандиозная симфония Мироздания, в которой до скончания веков, будет звучать голос и моего беспокойного Разума. Какое счастье, что вместе со мной сквозь Пространство и Время идут те, кто меня любят и ждут!

Послесловие

Отзвуки легенды

Закончив перевод “Гармагера”, я отослала его владельцу рукописи. Г-н Нирами, получив посылку, позвонил мне и предложил организовать публикацию русского варианта легенды. К тому же, мой индийский покровитель сообщил, что уже договорился с профессиональным переводчиком, который теперь сумеет быстро сделать английскую версию этого сочинения. Месяца через два после нашей беседы меня пригласили в Посольство Индии и вручили посылку от г-на Нирами. Каково же было мое изумление, когда в тисненом кожаном футлярчике, я обнаружила стреловидную нефритовую подвеску с изящным серебряным рисунком в форме открытого ока. Я была тронута таким вниманием, так как решила, что эту вещицу индийский меценат заказал специально для меня, высоко оценив мой скромный литературный труд. Подвеска явно была ручной работы какого-то выдающегося мастера. Она настолько пленила меня, что я ношу ее практически не снимая. Не знаю, обладает ли это изысканное украшение мистическими свойствами, но одно могу сказать точно – с ним и я сама, и моя жизнь изменилась в корне.

Завершив учебный год, я оставила Консерваторию, и теперь работаю в Филармонии, играю в ансамбле с великолепным скрипачом, он недавно приехал к нам по приглашению Министерства Культуры. Этот скрипач – виртуоз, каких мало, а потому наш дуэт пользуется большим успехом. Мы регулярно выезжаем на гастроли и мне, наконец, удалось посмотреть мир. Как это ни странно, но в наших поездках тени Легенды, по-прежнему окружают меня.

Прошло всего два года, как я закончила ее перевод, а мы уже побывали и на каровом леднике⁶ во французских Альпах, и в Италии, где застали сезон, когда дует сирокко⁷. А недавно, в Швейцарии, случайно от одного выдающегося вокалиста услышала поверье, связанное с белым кондором. Певец рассказал, что накануне своей самой важной, поистине, судьбоносной победы на международном конкурсе в безлунном черном небе видел очертания пролетавшей над ним гигантской белой птицы. Он объяснил, что это особая примета и о ней знают многие из мира искусства. А потом, строго конфиденциально добавил, что сведущие люди утверждают, будто тот, на кого упадет тень летящего белого кондора, которую он отбрасывает ночью на землю под мистическим лучом, исходящим из хионосферы⁸, со временем становится великим художником. Это красивое поверье мне показалось торжественным мажорным аккордом, завершающим сказку, которая была моим миром на протяжении целого года. Однако, мой скрипач, услышав из уст великого музыканта предысторию его победы на крупном международном конкурсе, потерял покой. Эту байку он воспринимал, как абсолютную истину, и теперь все безлунные ночи проводит на балконе квартиры, которую снимает на окраине города. Часами стоит, уставившись в небо – все пытается разглядеть среди звезд светлые очертания гигантской белой птицы. Надежда на это чудо лишила его прежней трудоспособности, взвинтив и без того чрезмерную эмоциональность. Коллеги это осуждают, но что бы они ни говорили, я его отлично понимаю. Мне вообще кажется, что талантливые люди, обладающие открытой душой и пылким воображение, в конце концов, непременно начинают задыхаться в рамках утилитаризма. В такие моменты никто из них не гарантирован, что, поддавшись зову своей неиссякаемой фантазии, не утратит здравый смысл и не впадет в любую крайность. Кто тогда может им помочь? Что? Где найти совершенный разум, способный упорядочить мысли, лишенные логики, и где найти достаточно аргументированную веру, способную обуздать слепой фанатизм? Творческой личности остается одно – обзавестись талисманом, чтобы прекратить метаться и фанатично работать, мертвой хваткой удерживая мастерство, к вершинам которого она стремится всю свою сознательную жизнь.

О нефритовой подвеске, подаренной г-ном Нирами, скажу отдельно. Со временем мое отношение к ней резко переменилось, и периодически она выводит меня из душевного равновесия. Иногда она меня согревает, мне кажется, что на ней выгравировано всевидящее око моего ангела-хранителя, серебряный зрачок которого своей зеркальной поверхностью отражает дурные намерения окружающих. А изредка, она меня откровенно пугает. Я воспринимаю ее проницательный взгляд, как мистическое напоминание о том, что надо прямо смотреть в будущее, не забивая себе голову благостными надеждами и не обманывая самого себя красивыми сказочками. И тогда мне чудится, будто ее глаз настойчиво внушает, пора уже и мне мужественно глядеть вперед, трезво понимая, что дорога любой жизни лежит через океан печали, в котором материки тяжкого труда изредка чередуются с островками удовольствий, подводными вулканами фантазий и родниками чистой нежности, под влиянием которых все сущее, переливаясь словно розовый жемчуг, привлекает, занимает и трогает.

Но скажите честно, если даже это истина в ее последней инстанции, кто может с философским спокойствием выдержать подобное зрелище? Оно под силу только глазам египетских надгробных статуй, с их распахнутым остановившимся взором, проникающим сквозь живую человеческую боль в пугающую безмятежность вечности. Когда мои мысли приобретают такое направление, я, чтобы не терзаться, снимаю талисман и прячу его в ящик комода, как это сделала мудрая Капа. А пока он отдыхает, я учусь радоваться переменчивому блеску вечно обновляющегося мира, парадоксальным играм человеческого ума, полету необузданного воображения и неотразимой притягательности любящегося сердца.

Однако проходит немного времени, серебряное око зовет меня, и я безропотно его надеваю, чтобы под его охраной вновь с головой погрузиться в работу. Я сосредоточена и спокойна, так как точно знаю – металлический зрачок нефритового талисмана не подпустит ко мне зло, концентрируя его в себе, словно магическая линза. Опасаюсь только одного – придет момент и он, переполненный человеческой злобой, вернет ее, поразив серебряной молнией тех, чья ненависть скопилась в его глубинах. Может быть и у старого Вернада был такой талисман, и ему вовсе не надо было быть ясновидящим, чтобы предсказать ужасную гибель жестокого и циничного короля Агомара.