Kitobni o'qish: «Рождение советской женщины. Работница, крестьянка, летчица, «бывшая» и другие в искусстве 1917–1939 годов»

Посвящаю эту книгу моим бабушкам —

Алле Владимировне Губановой, Галине Владимировне Губановой, Лидии Ивановне Щеколдиной-Рахилиной;

моим прабабушкам – Екатерине Осиповне Абольяниной и Софье Ароновне Свириновской; и моей двоюродной прапрабабушке Устинье Козловой;

памяти Варвары Никитичны Ичетовкиной и Евгении Ивановны Щеколдиной,

памяти Татьяны Михайловны Великановой.

© Надежда Плунгян, текст, 2022

© Андрей Кондаков, макет, 2022

© Музей современного искусства «Гараж»

Список принятых сокращений

ВМИИ им. И. И. Машкова – Волгоградский музей изобразительных искусств им. И. И. Машкова

ВСИАиХМЗ – Владимиро-Суздальский историко-архитектурный и художественный музей-заповедник

ГИМ – Государственный исторический музей

ГМВ – Государственный музей Востока

ГМИ имени И. В. Савицкого – Государственный музей искусств имени И. В. Савицкого

ГМИ СПб – Государственный исторический музей Санкт-Петербурга

ГМИИ им. А. С. Пушкина – Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина

ГМК «Кусково» – Государственный музейный комплекс «Усадьба “Кусково” XVIII века»

ГМПИР – Государственный музей политической истории России

ГРМ – Государственный Русский музей

ГТГ – Государственная Третьяковская галерея

ГЦМСИР – Государственный центральный музей современной истории России

КККМ – Красноярский краевой краеведческий музей

МИИРК – Музей изобразительных искусств Республики Карелия

МО «Музей Москвы» – Государственное бюджетное учреждение культуры города Москвы «Музейное объединение “Музей Москвы”»

Музей МАРХИ – Музей Московского архитектурного института

НММИИ – Нижнетагильский муниципальный музей изобразительных искусств

НХМ – Новокузнецкий художественный музей

РОСИЗО – Государственный музейно-выставочный центр «РОСИЗО»

ОМИИ – Оренбургский музей изобразительных искусств

ПОКГ им. К. А. Савицкого – Пензенская областная картинная галерея им. К. А. Савицкого

ПГОИАиХМЗ – Псковский государственный объединенный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник государственного бюджетного учреждения культуры «Псково-Изборский объединенный музей-заповедник»

ПГХГ – Пермская государственная художественная галерея

ПОХМ – Павлодарский областной художественный музей

РГБ – Российская государственная библиотека

РОМИИ – Ростовский областной музей изобразительных искусств

РОСИЗО – Государственный музейно-выставочный центр «РОСИЗО»

СГМЗ – Смоленский государственный музей-заповедник

ТХМ – Таганрогский художественный музей

ЧГМИИ – Челябинский государственный музей изобразительных искусств

ЧХМ – Чувашский художественный музей

ЯХМ – Ярославский художественный музей

Предисловие

Тема женщины в советском искусстве привлекала многих исследователей – как история политического типажа, как иллюстрация к изменениям гендерного порядка, как часть языка пропаганды и официального искусства. Однако в большей части работ, которые опираются на визуальные источники довоенных лет, основной акцент сделан на массовой продукции (плакат и женские журналы). В этой книге я предлагаю расширить круг памятников и вместе с тем по-новому расклассифицировать их, соединяя историю образа советской женщины в наглядной агитации с его осмыслением в живописи и с эволюцией советского искусства – от небольших ранних жанровых картин до монументальных официозных панно 1930-х годов.

Почему мне было интересно написать именно такую книгу? Причин здесь несколько. Впервые я задумалась о наследии советских понятий о гендере в начале 2000-х, когда занималась творчеством Ольги Гильдебрандт – художницы, которую тогда было не принято воспринимать всерьез из-за ее «легкомысленного», «дамского» искусства. Тогда меня заинтересовало определение «дамский», как сохранившее тень негативных политических коннотаций 1920-х, и связанные с ним умолчания.

Другой причиной был общественный контекст нулевых – десятых. В 2007–2013-м я принимала участие во встречах Московской феминистской группы. Ее участницы, женщины разных профессий, обсуждали широкий спектр научных и повседневных вопросов, анализируя их с точки зрения современной гендерной теории, обменивались литературой, писали свои статьи. Параллельно (в 2009–2019-м) я работала старшим научным сотрудником в Государственном институте искусствознания, где на заседаниях раз за разом обсуждался вопрос о приемлемости термина «гендер» в научных текстах. Не лучше обстояли дела и у левых интеллектуалов: от них в те годы приходилось слышать, что гендер – буржуазное понятие, неприменимое к бесклассовому СССР.

Свою роль сыграла и моя семья, соединившая память о женщинах из самых разных социальных пространств 1920–1930-х годов, и мне хотелось разобраться, что их друг от друга отдаляет и что сближает.

Хронологические рамки работы я ограничиваю 1939 годом, так как он стал окончанием реформистского этапа советской гендерной политики и связанных с ней стратегий визуальной пропаганды. Точку здесь поставили выставка «Индустрия социализма», открытие Всесоюзной сельскохозяйственной выставки (ВСХВ) и ликвидация журнала «Общественница». Что касается выбора памятников, первоначальную рукопись пришлось сократить примерно вдвое, поэтому я приняла решение отказаться от скульптуры, ограничиваясь живописью и графикой. Кроме того, я сознательно исключила большой корпус произведений, которые принято считать «лирическими» женскими портретами (его значительную часть показал Александр Боровский на выставке «Венера Советская» (ГРМ, 2007)). Многие из этих работ справедливо считаются шедеврами, однако задача книги – описать не женщину советской эпохи, а именно советскую женщину как образ, следующий из партийного конструкта.

Я буду рада, если найденная мной конспективная классификация станет основой большой выставки или альбома и привлечет интерес искусствоведов, музейных работников, художников и просто любителей советского искусства. Выражаю сердечную благодарность издательскому отделу «Гаража» и лично Екатерине Сувериной и Ольге Дубицкой за всестороннюю поддержку в работе над этим изданием.

Глава 1. Аллегорическая дева. Символ и маска революции

В большинстве работ, затрагивающих тему изменений женского образа в СССР 1920-х годов, на первый план выносится представление о том, что гендерная политика большевиков привела «не только к слиянию полов, но к их устранению»¹. Действительно, как религиозные, национальные, классовые, так и гендерные нормы XIX века были навсегда перестроены новой властью. И все же модернизм вел борьбу не столько с идеей пола или гендера как таковой, сколько с гендерным, национальным и конфессиональным порядком XIX века. На смену пришла далеко не пустота, механически устраняющая реальность, не слепое слияние всех явлений, но именно иная структура, иной порядок. Формировался спектр модернистских классов, национальностей, религиозных самоопределений и гендерных стратегий.

Как и в государстве, в советском изобразительном искусстве этот новый порядок утвердился далеко не сразу. Революционные образы долго сохраняли зависимость от поздней эклектики, романтизма и модерна, и самые ранние репрезентации «новой женщины» не отличались ни новаторством, ни брутальной монументальностью. Исключением стал бюст террористки Софьи Перовской, созданный итальянским скульптором Орландо Гризелли в 1918 году. Монументальная абстракция – кубофутуристическая голова в динамичном развороте, которую современники запомнили как «львицу», вызвала протесты и отторжение у публики из-за недостаточного портретного сходства. Почти сразу после открытия скульптура была демонтирована Петросоветом – в том числе по требованию Златы Лилиной, жены Григория Зиновьева и заведующей Комитетом народного образования Петроградского исполкома².

Открытие памятника Софье Перовской у Николаевского (Московского) вокзала. Петроград. В первом ряду стоят З. Лилина с сыном Стефаном, А. Луначарский, О. Гризелли и Н. Морозов. Фотография В. Буллы, 29 декабря 1918 года. ГЦМСИР

Перовская была одной из двух женщин в списке из 66 героев революционной эпохи, чьи имена должен был увековечить Ленинский план монументальной пропаганды (1918)³. Второй была актриса Вера Комиссаржевская: насколько известно, проект этого памятника осуществлен не был. Ни в 1918-м, ни в дальнейшем большевики не спешили канонизировать героинь революции, в том числе и соратниц по партии. Как и советские женщины-ученые, писательницы, партизанки, красноармейки и так далее, коммунистки не удостаивались ни памятников, ни тиражных парадных портретов вплоть до середины сороковых годов.

Россия в цепях

Куда более распространенными в революционной пропаганде были аллегорические женские образы в русском стиле, близком плакатам времен Русско-японской и Первой мировой войны. Именно они украшали первые стихийные плакаты – профсоюзные знамена фабрик или отдельных цехов, которые выносились на политические шествия Февральской революции. Эклектичный, торжественно-наивный характер этих памятников усиливался родством с церковными и военными хоругвями; соединение лубка, народной мистики, мифологии и геральдики сделало их подлинно оригинальной страницей русского искусства.

Редкий пример тиражного мемориального портрета революционерки: Ракитина З. Барельеф памяти Клары Цеткин. Журнал «Работница», 1934, № 13

Знамена украшались не вышивкой или аппликацией, а живописью. Это были двусторонние вертикальные полотна красного цвета, отделанные бахромой и золотой или красной шелковой каймой. На лицевой части обычно помещалось аллегорическое изображение России или Свободы, на обороте, если он был, – композиция на индустриальную тему. Такова роспись знамени Трубной мастерской Ижорского завода (1917, ГМПИР), отсылающая к мифу о Персее и Андромеде. Свободная Россия в кокошнике и красном сарафане протягивает с утеса к восходящему солнцу руки в разбитых кандалах. У подножия скалы покоится символ самодержавия – чудище с отрубленной головой, которое попирают ногами рабочий и солдат, скрепляющие свой союз рукопожатием; у их ног – упавшая императорская корона. Лозунг, нанесенный белой краской, гласит: «Да здравствует демократическая республика и 8-ми часовой рабочий день»⁴. На знамени Северо-западных железных дорог (1917, ГМПИР) женская фигура в русском костюме представлена на фоне якоря, в ее руке – знамя «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». В нижнем регистре композиции рабочий-молотобоец стоит у разорванных цепей, вдали видны силуэты паровоза и здания депо. Центральную часть занимает лозунг «Да здравствует интернационал», освещенный лучами солнца⁵.

На всех этих полотнах женщина выступала в традиционных ролях страдающей или благословляющей материнской фигуры – символа справедливости, непорочности и национального единства. Характерно, что в период Первой русской революции этот образ был популярен по обе стороны идеологического фронта: царская власть укоряла им бунтовщиков, а сатирические журналы видели в нем образ страны, измученной произволом чиновников. С приходом к власти большевиков «Россия в цепях» исчезла из революционного лексикона. Рабочий интернационал ставил на первое место не нацию, а класс. Образ сохранился лишь в белогвардейских плакатах Гражданской войны – в своем прежнем амплуа символа национального и имперского единства, мобилизующего страну на борьбу с врагом⁶.

Крылатая Свобода

Другим вариантом аллегории революционной свободы был неоклассический женский образ в белых античных одеждах и лавровом венке, соединенный с символами нового мира и прогресса (земной шар, фабрика с дымами, локомотив, солнце и др.). Так, на знамени железнодорожного цеха Путиловского завода (1917, ГМПИР) эта фигура была изображена стоящей на земном шаре как символ интернационала, с горящим факелом и пальмовой ветвью в руках⁷, а на знамени Главных мастерских Северо-западных железных дорог (1917, ГМПИР) она благословляет рабочего, разбившего свои цепи, с трона – земного шара. Восходящее солнце согревает своими лучами движущиеся поезда и надпись «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Да здравствует республика и социализм!»⁸.

Знамя Трубной мастерской Ижорского завода, 1917. ГМПИР

Знамя железнодорожного цеха Путиловского завода, 1917. ГМПИР

«Крылатые девы» примыкали к раннесоветским интерпретациям художественного наследия Великой французской революции⁹, а потому задержались в новой геральдике чуть дольше «России в цепях». Фигуры Свободы, Революции, Победы, Справедливости широко использовались в театрализованных политических шествиях, а затем и в декоративном оформлении городов в дни политических празднеств – в первую очередь, в композициях триумфов с аллегорическими колесницами¹⁰. На первомайской демонстрации в Петрограде 1918 года шествия профсоюзов на Скобелевской площади сопровождались оркестром и автомобилем с «аллегорической группой, изображающей Россию, возвещающую мир всем народам». В нее входили «артисты в костюмах всех национальностей, крестьянка со снопом ржи в руках, мальчики с граблями и серпами, а рядом с красными знаменами мужественные фигуры воинов», над которыми возвышалась «Россия с пальмовой ветвью в руках»¹¹. В ноябрьской демонстрации 1918 года в Москве шествие колонны Пресненского района возглавляла аллегорическая группа «Свобода с разбитыми цепями». На мемориальной доске памяти павших революционеров, торжественно открытой в Кремле в первую годовщину революции, была изображена Октябрьская революция в виде женской фигуры с пальмовой ветвью¹². Наконец, в масштабном (на несколько тысяч человек) петроградском празднестве на стрелке Васильевского острова «К Мировой Коммуне», поставленном для Второго конгресса III интернационала 19 июля 1920 года, действовали двадцать фигур «Дев Победы». Одетые в античные туники, они выступали с парапетов у спуска к Неве и появлялись на Ростральных колоннах, откуда трубили в золотые трубы, а после пушечного выстрела с Петропавловской крепости проезжали по площади на броневике и сбрасывали с него короны и мешки с золотом – символы капитала и самодержавия¹³. Сохранились описания и других театрализованных апофеозов. В 1919-м в московском Госцирке прошел спектакль «На страже мировой коммуны»: «В центре арены воздвигается красный помост перед уходящей ввысь радужной башней. На площадке башни – символическая фигура – женщина-Свобода, около которой группируются русский крестьянин, рабочий, матрос, интеллигент, внизу на сходящих к помосту ступеньках придавленные империалистами траурные фигуры Баварии и Венгрии. В стихах, читаемых фигурами, выражается уверенность в скором пришествии мировой революции»¹⁴. В праздничных сценариях, разработанных в 1921 году для уличных шествий в Казани режиссером Зинаидой Славяновой, аллегория Свободы, украшенная лентами и цветами, соседствовала в рамках одного действа с фигурой России в сарафане¹⁵.

Русский феминизм

Анализируя работу Славяновой, С. Малышева предположила, что форма апофеоза оказалась недолговечна в советском искусстве, так как опиралась на европейскую (а значит – буржуазную) традицию¹⁶. На мой взгляд, имеет значение и то, что неоклассические аллегории Мудрости, Свободы и Справедливости были символом и политическим инструментом международного женского движения начала века. Эти фигуры широко использовались в оформлении шествий, знамен и плакатов английских и американских суфражисток¹⁷ и в периодике русского феминизма: на открытках Российской Лиги равноправия женщин, на страницах «Женской мысли» и «Женского альманаха», в эмблеме «Женского вестника», в иллюстрациях «Сборника на помощь учащимся женщинам». Значимым событием стало и организованное Всероссийской лигой равноправия женщин знаменитое массовое шествие в Петрограде 19 марта 1917 года, объединившее около сорока тысяч женщин. Театральная торжественность шествия, несомненно, отсылала к первому суфражистскому параду в Вашингтоне 3 марта 1913 года: здесь аллегорические фигуры также соединились с демонстрацией новых типов женского политического участия. «Впереди – женщины-амазонки на лошадях для поддержания порядка, большое знамя “Российская Лига Равноправия Женщин” и два оркестра музыки. Посредине шествия – окруженный слушательницами Бестужевских курсов автомобиль, в котором была одна из крупнейших борцов за свободу России – Вера Николаевна Фигнер в сопровождении председательницы Совета Российской Лиги Равноправия Женщин П. Н. Шишкиной-Явейн. По пути шествия от Городск. Думы к Государств. Думе огромные толпы народа приветствовали манифестанток и В. Н. Фигнер, забрасывая ее цветами и выражая сочувствие женскому движению возгласами “Да здравствует равноправие женщин!”. Наблюдение за порядком шествия, охрану спокойствия в городе в это время взяли на себя некоторые женские организации, создав отряды милиционерок»¹⁸.

Шествие стало наиболее крупным и запоминающимся выступлением русского женского движения; его результатом стал декрет Временного правительства о всеобщем избирательном праве. Тем не менее уже в двадцатые годы советские театроведы полностью изъяли из революционной истории образы как западных, так и российских суфражистских манифестаций. В сборнике «Массовые празднества» 1926 года А. Гвоздев фактически заканчивает свое исследование «Массовые празднества на Западе» Французской революцией, бегло перечисляя формы массового театра в США и Европе, и почти не упоминает о политических демонстрациях, хотя большая часть советского материала в книге посвящена именно этой теме¹⁹. В следующей статье сборника Адр. Пиотровский уверенно называет «основные формы массового шествия – демонстрация протеста, праздничная манифестация, революционные похороны и массовое собрание», заложенными «в семнадцатом году»²⁰.

Победа пролетариата

И все же в раннесоветском искусстве неоклассические девы быстро отступили в тень главных символов государства – монументальных образов рабочего и крестьянина. Спутницы или вестницы революции, они не были ее субъектами. Эта динамика заметна в первых версиях праздничного украшения городов, особенно в Петрограде, где были сильны влияния модерна и неоклассики – например, в известных декорациях к 7 ноября 1918 года. В ГРМ хранятся выразительные эскизы оформления для одного из зданий (автор не установлен) – монументальный образ четырех крылатых Слав под красными знаменами, трубящих в фанфары. Похожую фигуру Славы архитектор Лев Руднев поместил в центр композиции на штандарте, посвященном памяти жертв Революции на Марсовом поле. Кузьма Петров-Водкин украсил Театральную площадь флагами и панно с мужскими аллегорическими типами: «Косец», «Микула Селянинович» и «Степан Разин». На отдельном полотне была написана единственная женская фигура – «Жар-Птица» в ореоле из сияющих перьев. Подобно старой аллегории России, она реяла между двумя образами Ивана-Царевича – воина с мечом и бедняка на печи.

Неизвестный художник. Эскизы панно «Слава» для оформления Петрограда к 7 ноября 1918 г. ГРМ

В остальных сценах доминировали образы фабричного труда и восстаний революционных масс, всецело отданные мужчинам. В этом ряду – огромные панно Н. Альтмана для Главного штаба («Земля трудящимся» и «Заводы трудящимся»), панно В. Баранова-Россине для площади Восстания («Нет выше звания, чем звание солдата социалистической революции»), впечатляющие живописные установки Я. Гуминера для оформления площади перед Смольным («Слава героям, своею смертию рождающим всемирную революцию», «Слава героям, своею жизнью созидающим мощь революционного пролетариата») и др. Те же тенденции были заметны и в Москве: в оформлении города к празднованию 7 ноября 1918 года одним из главных акцентов стало панно С. Герасимова с фигурой крестьянина «Хозяин земли» на фасаде Городской думы, а едва ли не единственным женским образом была аллегория Искусства в композиции Н. Чернышева «Наука и Искусство приносят свои дары Труду». Вместе с тем высочайшая занятость женщин в производстве и сельском труде не была секретом для большевиков. Жалуясь на то, что «социализм не знает пола» и мало вовлекает женщин в политику, Лилина в одном из докладов 1919 года прямолинейно констатировала: «Россия еще до войны отличалась тем, что в ней было гораздо больше женщин, чем мужчин. В России сейчас, благодаря войне, число мужчин стало еще меньше. Вы, съехавшиеся из деревень, знаете, что главные работники там – бабы. У нас на фабриках и заводах главный контингент рабочих составляют женщины»²¹.

Массовые праздники

Со временем роль женских аллегорий в парадных постановках становилась все более декоративной, как, например, в майском празднестве 1922 года в Екатерининском зале дворца Урицкого: здесь торжественные сцены освящения знамени и церемониала похорон красноармейца сопровождал «хор девушек с молодой зеленью в руках»²². Такие женские «метафорические группы», разнообразные «победы» или «свободы» в шествиях и инсценировках «триумфов революции» все чаще противопоставлялись другим массовым группам: буффонным маскам врагов (стран Антанты) или контрреволюционным элементам – «капиталу», «министру», «генералу». Ближе к середине 1920-х назидательная роль аллегорических групп еще сохранялась, но протагонисты совершенно сменились. Девы были забыты, и аллегориями назывались уже исключительно карнавальные «политсатирические композиции», сформированные из мужских отрицательных образов – поверженных капиталистов и буржуев.

Гений мира

Замещая реальную революционерку метафорой-аллегорией, большевики устраняли память о русском женском движении, однако столкнулись с другим подводным камнем: «победы» и «свободы» могли претендовать на место богини Разума времен Французской революции или олицетворять новый якобинский культ Верховного Существа. На этом месте должна была появиться другая фигура. Думаю, точка в отношении партии к неоклассическим аллегориям была поставлена сразу после смерти Ленина, в ходе известной полемики на тему демонтажа фигуры «Гения мира» на вершине Александровской колонны. В протоколах заседаний специально собранной комиссии можно увидеть самое начало дискуссии о гендерных кодах главных репрезентаций советской власти. Так, архитектор Лев Ильин, директор Музея города и председатель Совета общества «Старый Петербург», пытаясь спасти работу Монферрана, выстроил целую теорию о том, что колонна сможет остаться цельным произведением искусства, только если скульптор изобразит Ленина в римской тоге – а между тем в стране, где «у власти стоит рабочий класс, являющийся носителем истинной культуры <…>, облечь в формы античной эпохи великого вождя-реалиста, жившего в эпоху реализма, будет ложью»²³. Памятник остался на месте²⁴, но проекты по разработке образа вождя в тоге или красноармейца в ампирных одеждах обсуждались на протяжении всей весны и лета 1925 года²⁵.

Женская версия сюжета «смычки». Рудаков К. Рисунок для журнала «Работница и крестьянка», 1923. Собрание Р. Бабичева

В отличие от дев Победы, образ Ленина предполагалось наделить не только портретными чертами, но и современным эпохе мужским гендером, избегая как стилизаций, так и излишнего экспонирования тела. Однако символизм не был вполне побежден реализмом. Заметная часть проектов мемориала вождю для конкурса 1924 года, как и многие воплощенные версии первой волны скульптурной ленинианы²⁶, имели вид фигуры, облаченной в пиджак и брюки, но помещенной на вершину аллегорической композиции. Это закрепляло сложившиеся в Гражданскую войну представления о взаимосвязи гендерной и классовой иерархии советского общества. На вершине сословной пирамиды стояли образы военизированного труда, воплощенные в союзе рабочего и красноармейца, чуть ниже помещалась другая пара – соединенные в сюжете «смычки города с деревней» рабочий и крестьянин. Низший этаж социальной лестницы занимали образы женщин, как деревенских, так и городских: они персонифицировали «темноту», «отсталость», «аполитичность», которые в риторике самого Ленина были постоянным эпитетом для «женских масс» – слабого звена в «строящемся социалистическом обществе»²⁷.

Плакат

Похожая эволюция женских образов заметна и в первых примерах советского плаката. Хотя еще в 1925 году Вячеслав Полонский называл женскую тему одной из ведущих²⁸, ее репрезентации оставались консервативными. Как и в профсоюзных знаменах, образ «России в цепях» и, шире, России как обессиленной, страдающей жертвы войны и голода использовался по обе стороны фронта с поправкой на выраженный национализм белой агитации («В жертву Интернационала», 1919; «Добровольческая армия, подобно витязю, освобождает Россию от большевиков», 1919; «Так хозяйничают большевики в казачьих станицах», 1918).

Алякринский П. Раненый красноармеец найдет себе мать и сестру в каждой трудящейся женщине. 1920. ГМПИР

Часть красноармейских плакатов акцентировала внимание на беспомощности упомянутых женских масс. На плакате А. Апсита «Отступая перед Красной Армией, белогвардейцы жгут хлеб» (1918) истощенные женщины в оборванной крестьянской одежде бессильно жмутся друг к другу, обхватив детей: одна из них риторически протягивает к врагам руку в лохмотьях. В. Дени изображает сцену расстрела крестьянки, стоящей на горе трупов с ребенком на руках, в нее целятся офицеры армии Деникина под развевающимся флагом империи («Освободители», 1919). Другая группа охватывала сюжеты заботы и работы в тылу, следуя стремлению Ленина «перенести женщин из мира индивидуального материнства в мир материнства социального»²⁹: здесь женщина представала решительной медсестрой, хозяйкой и уже только затем – символом мира. Таковы плакаты «Раненый красноармеец найдет себе мать и сестру в каждой трудящейся женщине» (Алякринский П., 1920) и «День раненого красноармейца» (Апсит А., 1919), на которых сестра милосердия оказывает помощь воину. Впрочем, и эти репрезентации в целом следовали плакатам Первой мировой, а аналогичные сюжеты встречались в листовках Белой армии³⁰. Интересно, что в те годы образы благополучных и процветающих женщин расценивались как аполитичные и вражеские (что совершенно изменилось к середине тридцатых). Полонский скептически описывает образ «почтенной женщины определенно буржуазного вида» с белогвардейского агитплаката, благословляющей «упитанного» юношу-офицера, как классово чуждый рабочему и крестьянину³¹, и с тех же позиций критикует плакаты Партии Народной свободы (1917). «На белом коне изображена верхом дородная боярыня в кокошнике, с мечом в правой руке и щитом на левой. На щите надпись “Свобода” <…>, но что именно сулит эта свобода крестьянину и что рабочему, плакат красноречиво умалчивает»³².

Апсит А. Отступая перед Красной Армией… 1920. Из книги В. Полонского «Русский революционный плакат», 1925

Агитпоезда

Новаторской формой передвижной выставки-плаката, позволившей значительно расширить аудиторию, стал агитационно-инструкторский поезд³³. Агитпоезда освещали минимальное количество сюжетов, оставляя в приоритете самые ударные политические вопросы: цели и перспективы революции, военные конфликты и «смычку города с деревней». Например, роспись поезда «Октябрьская революция» включала сцены борьбы с мировым капиталом и Антантой, композиции на темы союза крестьян и рабочих в войне и труде и сатиру на патриархальные обычаи: с 29 апреля 1919 года по 12 декабря 1920 года он совершил 12 больших поездок, побывав почти на всех фронтах.

Агитпоезд «Красный казак». Фото из книги В. Полонского «Русский революционный плакат», 1925

В блоке антипатриархальных сюжетов, кроме атеистических материалов, нашлось место и женской теме. Вслед за плакатами, агитирующими женщину стать для любого комсомольца «сестрой и матерью», росписи агитпоездов по большей части подчеркивали ее второстепенную роль в революции в качестве «работника тыла». Программными новшествами в них стали начинающаяся пропаганда «гигиены» как именно женской обязанности и появление отдельных вагонов с росписями, адресованными женщинам. На мой взгляд, именно на этом этапе женщина постепенно начинает выделяться и как субъект революционных изменений, и как социальная группа, и становится самостоятельным адресатом не только «разъяснительной работы», но и направленных лично к ней политических сообщений и призывов. Так, один из вагонов популярного, красочно расписанного агитпоезда «Красный казак»³⁴ содержал воззвание: «Казачки! Знайте, что советская власть раскрепостила женщину-труженицу. При советской власти вы можете иметь землю и участвовать в решении всех общественных дел наравне с трудовыми казаками. Казачки, стойте за советскую власть!» Эта роспись – редкий пример агитации гражданской войны, где «советскую женщину», по крайней мере на словах, вербуют для прямого участия в политике и приглашают бороться за свое отдельное имущество. Для сравнения, третий вагон агитпоезда «Октябрьская революция», отведенный «женской» теме гигиены, показывал героинь за уборкой улиц и мытьем помещений. Надпись гласила: «Хочешь одолеть заразу – победи грязь, а чтобы победить грязь – борись с разрухой». Поскольку на двух предыдущих вагонах изображались битва рабочего класса с гидрой контрреволюции и воинственные фигуры мужчин-пролетариев в огне и дыму сражения, тема преодоления бытовой грязи выступала сниженной версией политического участия, рутинной работой, которая отчасти противопоставлялась героизму. По свидетельству И. Ольбрахта, роспись «Красного казака» содержала сцены «как барыни в лаковых сапожках и с моноклями метут улицы и какие у них при этом кислые мины»³⁵. Таким образом, уборка по-прежнему оставалась специфически женской обязанностью, только теперь производилась руками женщин «враждебного» класса, пока казачки «участвовали в решении всех общественных дел».

Агитустановки

За недостатком транспорта в стране агитпоезда быстро вывели из эксплуатации, живопись на их стенах была смыта. Постоянным элементом политических парадов 1920–30-х стали их уменьшенные версии – агитавтомобили, перевитые еловыми ветвями. На них монтировались карнавальные установки с репрезентациями классов, триумфами нового мира или обличительными картинами империализма. Например, в ленинградском шествии к 8-й годовщине Октября «аллегорические фигуры торжества социализма и независимости СССР» представали в виде весов, «где социализм перетягивает капиталиста», а «фигура рабочего на постаменте протягивает огромную бутафорскую “фигу” буржую, предлагающему заем»³⁶. Женские персонажи появлялись в таких установках или агитационных сценках в виде редкого исключения. Это были классово чуждые «буржуазки» или «паразитки», как «кукольно одетая женщина» в образе Пьеро³⁷, «Мадемуазель Зи-зи» из театра «Красного Петрушки»³⁸ или хитрая Переписчица из персонажей ТЕРЕВСАТа – Театра революционной сатиры³⁹.

Красные и белые

Заключительное появление аллегорического женского образа в искусстве революционных лет, которое стало, наверное, итогом для всех тенденций, описанных в этой главе, состоялось не в живописи, а в мелкой пластике – фарфоровых шахматах «Красные и белые» (1922)⁴⁰ скульптора Натальи Данько. Сама идея шахмат как военной игры с двумя враждующими лагерями, отмеченными цветовой символикой, естественно продолжила героику плакатов Гражданской войны. Однако, как и на профсоюзных хоругвях, революционная геральдика здесь переплелась с отсылками к символизму и эклектике.

Данько Н. Шахматы «Красные и белые». Петроград – Ленинград, 1932. ГЦМСИР

Данько смягчила оппозиции, заставляя задуматься над глубоким сходством красных и белых аллегорий, принадлежащих одной эпохе. Скованные черными цепями бледные рабы-пешки Белой армии, чьи лица искажает печаль, решены в контрасте с пешками Красных – золотоволосыми крестьянами в красных рубахах, вооруженных серпами. Красный король, Молотобоец в пролетарской кепке, и Белый король, Смерть в латах и горностаевой мантии, предстают в ее трактовке Арлекином и Пьеро Советской России.

В этих образах тонко запечатлелись типы гендерных выражений ранней большевистской агитации. Хотя женских образов здесь всего два (Красная и Белая королевы), мужские белые фигуры представлены в чуть жеманных, изломанных позах, в отличие от спокойно и уверенно стоящих Молотобойца и ладей-красноармейцев – он опирается на молот, прямо глядя вдаль, воины рабоче-крестьянской армии победно держат руки на поясе. Пара «Красная королева – крестьянка и Белая королева – аллегория богатства» – образует необычную инверсию образов. Красная королева с серпом и букетом, в длинном сарафане с вышитым подолом имеет мало общего с политическим идеалом «новой женщины». Скорее, она близка образу «России-матушки» 1910-х, хотя ее костюм почти лишен неорусских элементов – только красный венок на голове напоминает кокошник. Белая королева облачена в приспущенную с плеча тунику, расшитую золотом, у ее ног – рог изобилия, полный золотых монет. Этот образ, наоборот, интернационален: он перекликается скорее не с агитацией Белой армии, а с теми неоклассическими «Славами» и «Девами Победы», которые разбрасывали монеты по революционным площадям в 1920 году.

За скрытым диалогом женских фигур-антиподов мерцало пламя реального противостояния красной и белой геральдики: два лагеря разными средствами вели борьбу за территории религиозного символизма. Столкнув советскую Россию с миром мистики и смерти, Данько интуитивно внесла в ее образ тему национальной идеи и оказалась права: исторический фундамент империи лишь укрепился к началу сороковых. Во многом потому эмблемой советского гендерного порядка в последующие годы стал не равный брак рабочего и работницы, а наследующий образам начала века союз рабочего и крестьянки.

Глава 2. Крестьянка. От раннего плаката к коллективизации

В 1918-м в Советской России прошел I Всероссийский съезд работниц и крестьянок. Название события отсылало к первому Всероссийскому женскому съезду 1908 года, задуманному как фундамент для всероссийской феминистской организации с единой политической платформой⁴¹. Активное формирование советского женского движения, уже со всей очевидностью подконтрольного партии, началось в 1919-м, после создания женотдела (Отдела по работе среди женщин при ЦК РКП(б) и на местах), который возглавила Инесса Арманд. Женотдел занимался агитационной, пропагандистской и инструкторской работой с «трудовыми крестьянками», а также «работницами и женами рабочих». Обе группы позиционировались как части отсталого класса, которому требовалось постоянное политическое руководство: любая внепартийная самоорганизация женщин, в особенности выпавших из законодательства «нетрудовых элементов»⁴², расценивалась как опасный уклон. Этот курс оказал самое прямое влияние на массовую агитацию 1920–1930-х годов.

Обложка журнала «Крестьянка», 1922, № 1–2

Обложка журнала «Крестьянка», 1924, № 17/18

Россия в беде

Образ советской крестьянки оформился в искусстве далеко не сразу. В агитации времен Гражданской войны она появлялась или как эпизодический персонаж, или как собирательный образ мирного населения в сценах битвы, где мужчины нового класса (рабочий, крестьянин, красноармеец и матрос) сражались с барином, генералом, кулаком или попом. На одном из таких плакатов незаходящее солнце осеняет картину свободного общества: крестьянка в лаптях с ребенком, крестьянин с посохом и воинственный рабочий под флагом РСФСР наблюдают битву казака с фигурами «старого мира» (Д. Моор. «Казак! Тебя толкают на страшное дело против трудового народа…», 1920). На другом крестьянка с ребенком на руках сидит, прижимаясь к карте России, у повисших разбитых оков; рядом стоит уверенный красноармеец со штыком наперевес, готовый защитить ее от врага (А. Апсит. «Год Красной Армии», 1919). Выделю и плакат Апсита «Год пролетарской диктатуры» (1918), в котором Ш. Плаггенборг увидел метафору доминирования и подчинения, в том числе и гендерного⁴³. Здесь рабочий с винтовкой и молотом попирает символы самодержавия, крестьянин же стоит на страже с косой и красным флагом. Вдали занимается заря новой жизни, и крестьянка-мать выходит из толпы, протягивая им свое дитя для благословения. Похоже, эту сцену можно считать и одной из первых эмблем идеи коллективного отцовства, государственного воспитания «детей революции» при социализме.

Обложка журнала «Крестьянка», 1923, № 1–2

Обложка журнала «Крестьянка», 1923, № 4

Баба

Как замечает В. Боннелл⁴⁴, к середине 1920-х устойчивым персонажем многих «красных лубков» и пьес передвижных агиттеатров стала еще одна ипостась крестьянки, «баба с семечками» – алчная, равнодушная антагонистка рабочего или агитатора⁴⁵. Эта героиня жила собственными материальными интересами, не шла на переговоры и оставалась безразличной к красной пропаганде. Впоследствии образ встречался в журнальной графике 1920–1930-х годов: его известная репрезентация – лубок М. Черемных по стихотворному тексту В. Маяковского «История про бублики и про бабу, не признающую республики» (1920). Эта «баба» предпочла быть съеденной польским паном, но не отдать свой товар голодному красноармейцу.

Представление о политической ненадежности крестьянок закреплялось и в группе плакатов, построенных на характерном для сатиры XIX века приеме феминизации антигероев. В лубке Д. Моора «Советская репка» ухватившаяся за «Деда-Капитала» Бабка-Контрреволюция скрывала под крестьянским платком пышные черные усы Антона Деникина, а плакат В. Дени «Селянская богородица» (1919) представлял в образе Богоматери «Умиление» основателя партии эсеров Виктора Чернова. «Богоматерь» держала младенца с лицом адмирала Колчака и табличкой на груди, призывающей «расстрелять каждого десятого рабочего и крестьянина»; в верхних углах композиции на месте святых помещались медальоны с головами белогвардейских генералов. Еще один плакат Дени, «Все в прошлом» (1920), предлагал «современную версию» картины передвижника Василия Максимова. На месте служанки-старушки в крестьянском сарафане и темном платке оказался лидер меньшевиков Юлий Мартов, скромный слуга высшей власти – «буржуазии». Сама буржуазия, однако, представала не старой помещицей, как в оригинале, а плакатным капиталистом в изгнании: плохо выбритый мужчина в цилиндре, потертом фраке и заплатанных брюках. Очевидно, помещица ввела бы в плакат ненужную конкретику и сгладила бы характерный контраст между робкой «бабой» и символом империализма.

Моор Д. Советская репка. Плакат. Из книги В. Полонского «Русский революционный плакат», 1925

Подчиненная роль

Первое время агитационное искусство 1920-х соблюдало иерархию образов крестьянина и крестьянки, не вмешиваясь в пространство патриархальной семьи. Я уже упоминала панно С. Герасимова «Хозяин земли», размещенное на здании московской Думы 7 ноября 1918 г. Отсылающий к иконописной традиции, образ старика-крестьянина с красным флагом в руке разительно отличался торжественностью и величием от схематичных «баб» в пестрых юбках с петроградских панно, тихих спутниц красноармейца и рабочего⁴⁶. И если крестьянин в эти годы описывался как «красный пахарь», порой нерешительный, угрюмый или консервативный, но готовый вместе с красноармейцем взяться за оружие («Всеобщее военное обучение – залог победы. Товарищ! Ты должен владеть винтовкою как косою» (С. Мухарский, 1919), то образ вооруженной крестьянки звучал едва ли не контрреволюционно, ассоциируясь с политическим сопротивлением деревни, бабьим бунтом или партизанским движением. Куда чаще в начале 1920-х встречалась схема, где крестьянка смотрит на рабочего снизу вверх, словно прислушивается к его дальнейшим указаниям. Ее можно увидеть в композиции панно для временной трибуны на пл. Восстания в Петрограде к 1 мая 1921 г.⁴⁷ или в известном плакате Николая Кочергина «1 мая 1920». Здесь крестьянка заметно ниже ростом, чем шествующие рядом рабочий и крестьянин. Выгнув грудь колесом и расправив плечи, она словно стремится дотянуться до них в широком шаге. Серп в ее руке опущен вниз, тогда как силуэты вскинутых вверх косы и молота контрастно выделяются на золотом фоне.

ОхМатМлад

Важной частью ранней агитации, адресованной именно крестьянке, были издания Отдела по охране материнства и младенчества Наркомата государственного призрения РСФСР. Одной из форм его деятельности была просветительная работа среди крестьянского и городского населения, куда входила и программа по модернизации служб охраны материнства и детства. Помимо утверждения трудовых прав (отмена детского труда, обеспечение отпуска по беременности и родам, возможность совмещать кормление с работой, выделение различных пособий) их целью была систематизация и централизация структур социальной и лечебно-профилактической помощи женщинам и детям. Отдел ОхМатМлада открывал родильные дома, женские и детские консультации, молочные кухни, занимался вопросами детского питания и обеспечения, организацией яслей и детских садов на производстве или в деревне. Представление о «естественности» навыков ухода за ребенком сменилось политикой государственного протекционизма.

«Всем вам, бабы, надо знать, как ребенка воспитать!» Плакат, составленный из открыток ОхМатМлада. 6-я типо-литография «Транспечати» НКПС, 1925

Новацией стали и родильные приюты (государственные Дома матери и ребенка), где женщина могла провести 3–4 месяца после родов и получить медицинский уход в гигиенической обстановке. Создание Домов было обусловлено борьбой с высокой детской смертностью, эпидемиями тифа, малярии и бытового сифилиса, но одновременно режим отдыха создавал в жизни трудящейся женщины легитимную паузу, изымая ее из привычного окружения, – время, которое предназначалось для политической агитации. Циркулярное письмо женотдела 1921 г. рекомендовало к обсуждению с роженицами советскую политику в женском вопросе и охране материнства, темы «семьи настоящего и будущего», социального воспитания и женского труда⁴⁸. Именно в этот период гигиена стала ключевой метафорой новой жизни и «культурности быта»: чистые, светлые и просторные комнаты общественных учреждений противопоставлялись тесной и нездоровой обстановке частного жилья.

Частью образовательной программы в Домах были обучающие материалы по уходу за грудными детьми. Тиражи брошюр, открыток и плакатов ОхМатМлада доходили до десятков тысяч, они печатались в журналах и становились материалом для передвижных выставок⁴⁹, хотя их графика оставалась довольно архаичной. Опираясь на модерн и русский стиль⁵⁰, они оставались ближе всего благотворительным открыткам попечительств 1910-х и «крестьянской» агитации эсеров; мог сказываться и тот факт, что ОхМатМлад заместил структуру Всероссийского попечительства об охране материнства и младенчества (1913–1917)⁵¹. В изданиях ОхМатМлада крестьянки показаны в лаптях, пестрых сарафанах, цветных косынках, заметный акцент сделан на грязных неухоженных жилищах с маленьким количеством света. Плакаты дают простые советы – не перекармливать детей коровьим молоком, не забывать поить во время жары, не злоупотреблять «свивальниками» и чепчиками, проветривать помещение, обращаться к врачам и акушеркам, кормить ребенка грудью, а не «жевкой» – хлебным мякишем или кашей, обернутой в тряпку⁵². Правильные представления о гигиене, кормлении ребенка и медицинском уходе озаряют образы крестьянок сиянием дневного света и достатка, их тела становятся здоровыми, одежда чистой и новой, а комнаты – просторными и светлыми⁵³; порой кажется, что страна была разрушена не войнами и голодом, а плохими условиями жизни. Один из самых известных плакатов ОхМатМлада гласил: «Соски и жвачки погубили больше крестьянских детей, чем пули солдат» (Неизв. авт., 1925).

Бабка и республика малюток

Фигурой, активно препятствующей жизни и рождению здорового ребенка (нового общества), была назначена еще одна версия антисоветски настроенной «бабы» из плакатов Гражданской войны – злобная и неряшливая «повивальная бабка». Олицетворение смерти, болезней, суеверия и мракобесия, эта антигероиня внесла свой вклад не только в антирелигиозную кампанию, но и в политику советской власти в деревне, дробившую крестьянство на желательные и нежелательные элементы⁵⁴.

Шарж на повивальную бабку. Журнал «Работница», 1929, № 31

Заложница прошлого, крестьянка-мать с плакатов 1920-х несла на себе всю тяжесть сельского быта⁵⁵ и могла отклонить услуги «бабки» только с помощью фельдшериц, ангелов модернистского мира гигиены и заботы. Но к этому миру принадлежал и рожденный вне классов советский младенец. В плакатах 1920-х он с первых дней представляет аллегорию нового человека: участвует в митингах младенцев⁵⁶ и манифестирует будущее страны счастливого детства, восседая в античном одеянии на пороге «красного храма» – Дома ребенка⁵⁷. Через несколько лет младенцев сменили политически сознательные советские дети. На плакате «Берегите детей – они залог будущего, радость настоящего» (1923) по сторонам от крестьянки в узорчатом сарафане с младенцем у груди стоят, как архитектурные опоры, ее сын и дочь, одетые в одинаковые серые костюмы с красными пионерскими галстуками. Их строгая одежда-униформа и непокрытые головы уже отсылают к городской детской культуре 1920-х, тогда как мать, несмотря на ее молодость, остается частью традиционного прошлого.

Ликбез

Тот же сюжет разыгран в силуэтном шедевре Елизаветы Кругликовой («Женщина! Учись грамоте! Эх, маманя! Была бы ты грамотной, помогла бы мне!», (1923). С книгой в руках изображена именно девочка, и у зрителя не возникает опасений, что из-за невежества матери она может остаться неграмотной. Плакат Кругликовой, как и целая группа похожих композиций (Андреев М. «Если книг читать не будешь…», 1925; неизв. худ. «Ты помогаешь ликвидировать неграмотность?», Л., 1925; неизв. худ.), «Превратим школы ликбеза в школы подготовки кадров массовой квалификации», (1931), освещал другую значимую для крестьянок тему – тему народного образования. В 1920 году СНК принял декрет об учреждении Всероссийской чрезвычайной комиссии по ликвидации безграмотности (ВЧК ликбез): в середине 1920-х каждый населенный пункт должен был открыть свой «ликпункт» – школу для взрослых. Обучение продолжалось 3–4 месяца и совмещалось с уроками политграмоты. Художественная фиксация этих занятий во многом проложила путь к документальному портрету крестьянки 1920-х годов: так, большой интерес представляет цикл рисунков Моисея Спиридонова «Ликбез» (1923, ЧХМ), красочное полотно Александра Казакова «Ликбез» (1920-е, Великоустюгский музей), растиражированная в открытках картина Марии Бри-Бейн «Первый урок» (1931).

Бри-Бейн М. Первый урок. Почтовая карточка из серии «Peintres modernes», 1931. Главлит / Хро-Гиз

Женские журналы

Помимо плаката, советская власть с первых лет своего существования обратилась к другому средству массовой пропаганды – женским журналам. Журнал «Работница» был основан еще в 1914-м, но выходил нерегулярно: тиражи конфисковывали, часть редакции (Надежда Крупская, Инесса Арманд, Людмила Сталь) находилась в эмиграции, часть (Анна Ульянова-Елизарова, Конкордия Самойлова, Елена Розмирович, Злата Лилина) – в России, и до революции вышло всего семь номеров⁵⁸. Предложение восстановить издание и одновременно учредить Бюро работниц было выдвинуто в 1917-м на пленуме Петроградского комитета большевиков. С этого момента, с поправкой на перебои, вызванные Гражданской войной, началась активная централизация партийной работы среди женщин. На первом этапе «странички работниц» и «странички крестьянок» появлялись в главных газетах и журналах⁵⁹, но очень скоро женская пресса приобрела новые очертания и превратилась в разветвленную и четко иерархизированную сеть изданий под руководством женотдела. Каждый журнал охватывал свою целевую аудиторию. Главным было издание для партработниц «Коммунистка» (1920–1930), за ним по нисходящей следовали «Работница» (с 1923), «Крестьянка» (с 1922) и, наконец, «Батрачка» (1925–1929); существовали и развлекательные издания, такие как «Журнал для хозяек» (1922–1926) или «Женский журнал» (1926–1930). Им сопутствовали пропагандистские брошюры серии «Библиотечка работницы и крестьянки», которая издавалась на разных языках и освещала бытовые, юридические, медицинские и идеологические вопросы. До 1930 года большими тиражами издавались и всевозможные «памятки делегатки и общественницы».

Разворот «Женского журнала» (1928, № 2) с модными образцами

Если говорить о журнале «Крестьянка», то его взаимодействие с читательницами строилось по схеме политической вербовки. Первым шагом был ликбез: освоение базовых знаний о месте женщины в советской власти, воспринятое крестьянкой от сельской активистки – сотрудницы избы-читальни. Дальше крестьянке предлагалось ознакомиться с материалами журналов, самостоятельно изложить занимающие ее проблемы и направить их в письме в столичную редакцию. Если письмо было напечатано, крестьянка официально считалась сельской корреспонденткой (селькоркой) и имела возможность стать делегаткой женского съезда или повышать квалификацию в городе, где существовала сеть работниц-корреспонденток (рабкорок). Верхней ступенью этой лестницы была редакция журнала, а потом, возможно, работа в женотделе – путь, который прошла Клавдия Николаева, редактор «Работницы» с 1917 по 1924 год.

Заветы Ильича

Краткое изложение программы журнала «Крестьянка» – анонимный самодеятельный плакат «Крестьянка! Выполняй заветы Ильича», – вариант лубка «Прежде и теперь», иллюстрирующий одноименную речь Сталина 1 января 1925 года⁶⁰. Расположенная вверху листа красная звезда с заключенным в ней серпом и молотом – главный акцент композиции – отбрасывает косые лучи в нижние углы плаката. За пределами ее света в зеленоватых тенях и дыму кадила толпятся шаржированные типы «старого мира» – священники, кулаки, бабки и знахарки. Треугольник, освещенный звездой, горит праздничными красно-желтыми цветами и живописует будущее, где неведомы антисанитария, суета, сглазы, насилие, побои, обогащение и обман. Его нижний уровень – фундамент советского равноправия (сцены совместной работы крестьянок и крестьян в кооперации и делегатское собрание, на котором единогласно выбирают женщину). Выше – школьная столовая и ясли; над ними трудоустройство и просвещение (швейная мастерская и курсы ликбеза). Треугольник венчает дородная, румяная героиня в красном платке и пестром сарафане. Указывая на советскую звезду, в руке она держит номера «Крестьянки».

Обложка журнала «Делегатка», 1927, 8 марта

При этом внутри праздничной идиллии заметны свои «лишние» элементы. Это женщины старшего поколения – попутчицы-интеллигентки. Их легко узнать по старомодным туфлям с высокой шнуровкой и непокрытым головам: седая фельдшерица в очках и халате, учительница в шали с книгами в кармане, руководительница швейной мастерской в блузе с мелкими пуговицами. В их чертах есть отдаленное эхо нигилисток или бестужевок, «новых женщин» последней четверти XIX века, отходящих в прошлое на фоне единой группы молодых крестьянок в красных платках.

Народный фотомонтаж

«Крестьянка» и «Работница» издавались на плохой бумаге и имели лишь цветные обложки, но ярчайшей их чертой были графические и фотомонтажные иллюстрации – любопытный пример социально конкретной агитации, активно ориентированной на зрительниц и поддерживающей их диалогичные и интерактивные отношения с редакцией. Вплоть до середины 1930-х переписка с читательницами и личные истории сопровождались не только парадными фотопортретами (они иногда выносились на обложки), но и коллажами из множества лиц и фигур.

Формат геометризированного коллажа, включавшего постановочные кадры, опирался на книжный дизайн начала века, типовой для большинства журналов 1920-х годов – от «Смены» и «Огонька» до русскоязычных эмигрантских изданий. Однако в случае женских журналов он воспринимался иначе. Фотоколлажи и любительские репортажные снимки делегаток, коммунарок, работниц разного профиля, красноармеек, железнодорожниц и селькорок представляют собой редкий спектр социальных и исторических документов. Они стали, в особенности для неграмотных читательниц, зримым собранием личных историй и репрезентаций, энциклопедией всего разнообразия гендерных стратегий, которое спустя всего несколько лет исчезло из советского изобразительного пространства. Рядом с образами аплодирующих «народных масс» и усредненных «передовиков производства» конца 1930-х ранние фотомонтажи выделяются еще и спектром эмоций. Отчасти оттого, что снимки делались по отдельности, в таких коллективных портретах соединены недовольные, веселые, серьезные, внимательные лица.

Обложка журнала «Работница», 1932, № 6

Обложка журнала «Крестьянка», 1924, № 11

Жанровая картина

В борьбе за читателя массовые журналы 1920–30-х – «Красная Нива», «Смена», «Красная панорама» и другие – стремились сделать обложки более красочными, заказывая оформление самым разным художникам, от Бориса Кустодиева до Александра Дейнеки. В таких обложках зарождался не плакатный, а жанровый образ советской крестьянки. Отдаляясь от героизма 1910-х годов, он мог быть как забавным, так и сентиментально-декоративным. Крестьянки на этих обложках катаются на лыжах, подоткнув юбки, слушают радио, учат детей на солнечном пригорке, празднуют урожай, читают журналы в избе-читальне и т. д. На фоне этих поисков (в первую очередь, силами мастеров АХРР – неопередвижнической Ассоциации художников революционной России) формировалась и советская жанровая картина.

Среди лучших примеров таких работ, рассказывающих и о новых социальных ролях, и о повседневных практиках эмансипации в деревне, можно назвать камерную вещь Ефима Чепцова «Переподготовка учителей» (1926, ГТГ). Ее главные герои – два сельских учителя, занятые чтением учебников или брошюр, и девушка в белом платье и красной косынке, которая смотрит прямо на зрителя. На втором плане картины идет экзамен, возможно, его принимает городская активистка в красном платке и кожанке, сидящая к нам спиной. Справа две женщины в платьях затесались в центр мужской компании: одна из них подошла прикурить папиросу. Замечу, что юные учительницы будущего чувствуют себя на переаттестации уверенно и весело, тогда как учителя-мужчины не слишком ориентируются в политграмоте и беспокойно погружены в повторение материала.

Чепцов Е. Переподготовка учителей. 1925. ГТГ

Широко известным жанровым произведением стали и «Калязинские кружевницы» Евгения Кацмана (1928, ГТГ). Монотонный прием собирательного портрета-фриза, за «натурализм» которого художника много критиковали⁶¹, позволил ему сопоставить в едином поле очень разные исторические и политические типажи, разные характеры, описанные обстоятельным слогом академиста: в чем-то этот прием близок фотомонтажным склейкам на разворотах «Работницы» и «Крестьянки». На картине тоже лидирует юная девушка, почти девочка в красной косынке и коротком полосатом платье: пока старые крестьянки плетут кружева, она читает им вслух книгу или брошюру.

Кацман Е. Калязинские кружевницы. 1928. ГТГ

Колхозница

С началом коллективизации образ крестьянки заметно теряет связь со старой Россией, уплощаясь и масштабируясь. Уходит и сам термин, ассоциированный теперь с крепостным правом, – на смену приходит бодрая советская колхозница, цитирующая Сталина или выступающая рядом со Сталиным⁶² (Пинус Н. «Колхозница, будь ударницей уборки урожая», 1933; Сварог В. «Женщины в колхозах – большая сила», 1935). В плакатах она нередко изображена монолитной красной фигурой, зовущей освоить трактор или вступить в колхоз («Крестьянка, коллективизируй деревню. Иди в ряды красных трактористок!», 1930) Встречаются и гиперболы, как громадная героиня Василия Костяницына с картины «Даешь урожай» (другое название – «Колхозница», 1929, ВСИАиХМЗ) – гротескный сказочный образ силы и мощи женского труда, или засучившая рукав трактористка Михаила Черемных с обложки «Красной нивы» (№ 11, 1930), или картина участницы «Круга художников» Виктории Белаковской «Стальной конь на полях Украины» (1927, ГРМ).

Иллюстрация из картины В. Костяницына «Даешь урожай». Журнал «Красная нива», 1929, № 35

Черемных М. Обложка журнала «Красная нива», 1930, № 11

Тем примечательнее, быть может, картина ученицы Павла Филонова – единственный автопортрет колхозницы-художницы Прасковьи Важновой «Автопортрет. Трактористка» (1930, ПГОИАиХМЗ).

Центр полотна занимает изображение трактора. Огромный, как памятник или железное здание, он высится над полем и деревенскими избами. Вокруг него, приближаясь и отдаляясь от зрителя, в голубом мерцании реют одновременно три образа героини – полные грусти и покоя открытые, статичные лица молодой женщины с зачесанными на пробор волосами. Один из портретов погружен в глубину полотна, словно героиня сидит за рулем трактора. Укрупняясь, рука тянется к рычагу. Но сдвига не происходит. Картина – не гимн индустриальному ритму, но рассказ о сокровенном взаимопонимании человека и машины.

Важнова П. Автопортрет. Трактористка. 1930. ПГОИАиХМЗ

Глава 3. Работница: построение идентичности

По мере того как аллегорические фигуры Свободы и Революции отступали в прошлое, а крестьянка выбиралась «от тьмы к свету», на первый план в советском искусстве вышел образ работницы. Этот новаторский и исторически конкретный тип был уже завоеванием модернизма и конструировался большевиками как один из опорных символов пролетарского государства.

До середины тридцатых работница сохраняла узнаваемые атрибуты ранней индустриальной эпохи. Ее отличала повязанная сзади красная косынка (фабричная утилитарность и символ революционной борьбы), темная юбка или однотонное платье средней длины, иногда – в сочетании с фартуком, халатом или кожаной курткой; не туфли, но грубоватые ботинки или сапожки на небольшом каблуке (крестьянка изображалась босой или в лаптях). Рядом со своими предшественницами, «Прачками» Абрама Архипова или «Шахтеркой» и «Работницей прядильной» Николая Касаткина, работница двадцатых лишена тревоги или печали. Она действует со спокойной уверенностью и волей, понимает свое политическое место и готова отстаивать его. В этой разнице характеров работницы и крестьянки сосредоточился и гендерный сдвиг, увлекавший художников всех направлений.

Революционерка

Среди первых оригинальных образов работницы выделяются статуэтки Натальи Данько – часть цикла революционных типов, созданного художницей для Государственного фарфорового и стеклянного завода в 1921–1923 годах. В «Работнице» мы видим взволнованную активистку: высокая девушка с убранными под красную косынку темными волосами, в пестрой блузе и длинной синей юбке держит в руке журнал, символ женского движения. Другая героиня («Вышивающая знамя», 1921–1923) – скромная женщина в полосатой юбке и цветастой кофте, с голубой шалью на плечах – показана на баррикадах: нога ее опирается о булыжную мостовую. Она заканчивает вышивать лозунг «Да здравствует Советская власть» на красном знамени с революционной эмблемой – серп, молот и золотая пальмовая ветвь. Обе статуэтки можно назвать коммунистическими прочтениями суфражистских сюжетов: вышивальщица знамени некоторое время олицетворяла женское рабочее движение, порой появляясь на профсоюзных знаменах текстильных фабрик⁶³.

Данько Н. Работница (Делегатка). 1920–1923. ГМК «Кусково»

Данько Н. Работница (Делегатка). 1920–1923. ГМК «Кусково»

На этом этапе образы работницы и рабочего мыслились в связке. Встречаются даже примеры, где они заняты общим делом. Плакат Николая Когоута «Оружием мы добили врага. Трудом мы добудем хлеб. Все за работу, товарищи» (1920) изображает кузницу нового общества: мужчина ударяет молотом, женщина помогает, придерживая металл тисками на наковальне. Вдалеке завод с дымящими трубами, толпы рабочих, занятых строительством, арки мостов и провода, символизирующие электрификацию; тонко прорисованы детали фабричной формы начала века – однотипные кожаные фартуки, высокие ботинки работницы, портянки рабочего. В плакате Дмитрия Моора с близким сюжетом динамики больше, но фигура работницы почти незаметна («1 Мая. Всероссийский субботник», 1919). Действие показано в суете и непрерывном движении рабочих рук и фигур в черно-красных одеждах; женщина держит тиски, мужчина заносит молот, над красными зданиями заводов реют красные флаги. Контрасты красного и черного притягивают глаз куда сильнее, чем персонажи, предметно воплощая требование большевиков: женское движение должно влиться в рабочее сопротивление. Впрочем, мотив кузницы был более характерен для плакатов о «смычке города с деревней», где кузнец протягивал руку пахарю (неизв. худ. «Крестьяне, выполняйте хлебную разверстку», 1920; Постников В. «Труд – наш общий долг», 1921; неизв. худ. «Плуг и молот – родные братья», 1918), и появившийся в работах Когоута и Моора женский образ мог наследовать суфражистскому плакату Бориса Кустодиева «Голосуйте за список № 7. Всероссийская лига равноправия женщин» (1917).

Когоут Н. Оружием мы добили врага. Трудом мы добудем хлеб. Все за работу, товарищи. 1920. МО «Музей Москвы»

Вестница

Подобно Деве Победы, работница нередко выступала глашатаем новой власти, демонстрируя горизонты советского будущего или возглавляя толпу женщин. На плакате Плотника «Работница свободной России! Крепче держи знамя коммунизма. За тобой идут женщины всего мира на борьбу с капиталом» (1921) городская девушка в платье и шали застыла в героически-скульптурной позе на фоне индустриального вида. Высоко поднятой рукой она придерживает развевающееся знамя Советов.

Интересен красочный плакат, созданный неизвестным художником в декора-мастерской Политического управления Реввоенсовета (ПУРа) «Что дала Октябрьская революция работнице и крестьянке» (1920, МО «Музей Москвы»). С непокрытой головой, в длинном красном платье и фартуке героиня стоит на иконописном холме-поземе – на нем нанесены надписи «Земля – крестьянину, фабрики – рабочему». У ног ее серп, символ крестьянского труда, в опущенной руке – молот. Свободной рукой она указывает на громоздящийся у холма город, где женщины с детьми спешат в светлые неоклассические храмы – «Дом матери и ребенка», «Библиотека», «Столовая», «Клуб работниц», «Школа для взрослых». Отсылки к эстетике Французской революции оттенены приемами современной графики – кубистические заломы формы и симультанные круги солнечного света, в которых клубятся седые облака. Тот же неоромантизм и изысканная декоративность отличали плакаты Отдела охраны памятников искусства. На одном из них (неизв. худ. «Книги – источник знаний. Граждане, берегите библиотеки», 1920) фигура работницы с книгой залита рыжим тоном в контраст с темно-лиловыми силуэтами фабричных труб и зданий.

Что дала Октябрьская революция работнице и крестьянке. 1920. МО «Музей Москвы»

Образ вестницы многократно появлялся в кампаниях ОхМатМлада и ликвидации безграмотности⁶⁴. Работница предстает в таких плакатах более упрощенным, узнаваемым типом городской девушки в пестрой блузе, с рельефным волевым лицом. Выделю лист Льва Бродаты «Работницы! Берите винтовку» (1920). Лаконичный и емкий, близкий графике модерна в плавной статике плотных черных контуров, он кажется манифестом независимости. Девушка в прихотливо завязанном платке смотрит с листа с гордо поднятой головой, на ней блуза в горох и широкая юбка. Однако перед нами – не красноармейка, но та, что предлагает вооружаться зрительнице. Образ посредницы между партией и классом позволил художнику соединить в одном характере волю и женственность.

Бродаты А. Работницы! Берите винтовку. 1920. ГМПИР

Красный лубок

Героические образы работниц начала 1920-х развивались и преображались в так называемом красном лубке, разъясняющем задачи новой власти. Этим термином можно охватить три категории памятников. Это самодеятельное искусство (например, стенновки – заводские стенгазеты: рисунки соединялись в них с рукописной статистикой, лозунгами и вклеенными портретами активисток). Другие две – художественные стилизации под лубок и массовый плакат в форме развернутых графических новелл с комментариями. Думаю, кстати, что к красному лубку примыкают и папиросные этикетки 1920-х. Советские папиросные марки унаследовали от дореволюционных женские имена, но теперь они воспринимались как женские политические типы: «Крестьянка», «Комсомолка», «Делегатка», «Табачница», «Селянка», «Москвичка», «Наша Маруся».

В ряду изданий второй группы – плакат Александра Аршинова «Женщина-работница! Кооперация освобождает тебя из-под власти кухни и печного горшка» (1923). Самобытные рисунки с множеством деталей показывают огромное количество женских персонажей, их споры и сотрудничество, смешные и трагические жанровые сценки: автор не выстраивает оппозиций и не отделяет главных героинь от второстепенных. Известен забавный плакат-частушка: группа крестьянок в пестрых сарафанах и лентах слушают независимо подбоченившуюся агитаторку в красной косынке, широкой юбке и лаковых сапожках: «Девушки-голубушки, вы не мажьте рожи! Лучше мы запишемся в союз молодежи» (неизв. авт., 1923). В лубке Вячеслава Иконникова работница с книгой в руке оправдывается перед кузнецом: «Ты не думай, милый мой, что я так рисуюся, я движением рабочим очень интересуюся» (1923). Шутливые комментарии служили зеркалом жестоких социальных конфликтов. В 1920-х, как ясно видно из журналов эпохи, женщины на производстве не пользовались ни доверием, ни уважением коллег-мужчин⁶⁵.

Работницы читают стенную газету. Фото из журнала «Работница», 1926, № 20

Третья группа продолжает линию, начатую в агитации ОхМатМлада: работница выступала сквозным персонажем-рассказчиком, излагая зрителю и героям историю советского общества, и призывала стать его частью. Плакат Фридриха Лехта «Освобождение работниц есть дело самих работниц» (1921) покадрово изображал этапы женского движения: выступление активистки, делегатское собрание, появление яслей, столовых и Домов ребенка. В финальном кадре – митинг, где крестьянки и работницы выступают вместе с мужчинами. Эта сцена подразумевала, что полное освобождение достижимо только в классовой солидарности.

Аршинов А. Женщина-работница! Кооперация освобождает тебя из-под власти кухни и печного горшка. 1923

Снова кухня

Плакатный образ работницы 1920-х годов позволяет ясно увидеть, как тема политического равноправия сменялась бытовой тематикой, определившей роль женщины в советской политике. В отличие от суфражисток, большевики считали право голоса не целью, а лишь проходным этапом политической борьбы, за которым начиналась «настоящая» работа – работа в тылу. На VII съезде работниц (1919) Ленин назвал основными формами участия женщин в управлении государством «организацию общественных столовых, детских яслей, надзор за распределением продуктов, улучшением массового питания» – именно этой теме посвящено подавляющее большинство плакатов, адресованных работнице на рубеже 1920–30-х (Валерианов Н. «Работницы и крестьянки, все на выборы!», 1925); неизв. худ. «Ленин и работница», 1926); Дейкин Б. «8 марта – день восстания работниц против кухонного рабства!», 1932); Шегаль Г. «Долой кухонное рабство. Даешь новый быт», 1931, и др). Что до места женщин в мировом коммунистическом движении, то его отразило известное парадное полотно Исаака Бродского «Торжественное открытие II конгресса Коминтерна во дворце им. Урицкого» (1924, ГИМ). Большинство участников съезда – мужчины, на главной трибуне выступает Ленин. За его спиной – олицетворение революции, седая Клара Цеткин: она безучастно смотрит вдаль⁶⁶, слева, в тени у колонны, узнается заведующая женотделами ЦК РКП(б) Александра Коллонтай. У подножия ленинской трибуны в виде некоего «цветника» расположился кружок женщин в разноцветных шелковых платьях: делегатки или стенографистки, они погружены в записи, и их лица скрыты от зрителя. Картина дает понять: несмотря на физическое присутствие женщин как на высшем, так и на низшем партийном ярусе, их участие в принятии политических решений остается номинальным. Действительно, в составе ЦК в 1924–1939 гг. побывали всего лишь четыре женщины⁶⁷.