Kitobni o'qish: «Живая кровь поэзии. О стихах поэтов СНГ и России»

Name: Живая кровь поэзии. О стихах поэтов СНГ и России
Author: Н. В. Переяслов
ISBN: 978-5-9729-5171-0

Shrift:

Вместо предисловия
Стихи – это путь к сближению

* * *

Анализируя межнациональную проблему в сегодняшней России, нельзя не обратить внимания на один весьма очевидный парадокс. Практически все, говорящие о нынешнем росте напряжённости в отношениях между гражданами разных национальностей и конфессий, вольно или невольно вспоминают об уникальном опыте решения вопросов межнационального сотрудничества, накопленном в СССР, и той реально существовавшей дружбе между народами, которая при всех издержках эпохи социализма была характерна для многонационального советского сообщества. Но вместо того, чтобы, как за спасательный круг, ухватиться за этот уникальный межнациональный опыт, нынешняя российская власть словно бы наоборот – старается дистанцироваться от него как можно дальше, не используя ни крупицы из тех бесценных наработок, которые в течение семи десятилетий позволяли руководству ЦК КПСС сплавлять многонациональный и многоконфессиональный советский народ в единый идейно-культурный конгломерат, способный к тесному мирному сосуществованию и плодотворному творческому сотрудничеству.

По сути дела, именно творческое сотрудничество как раз и явилось той универсальной основой, которая помогла сцементировать республики Советского Союза в дружную семью народов. Имена Мусы Джалиля, Коста Хетагурова, Расула Гамзатова, Нодара Думбадзе, Мустая Карима, Мыколы Бажана, Мухтара Ауэзова, Петруся Бровки, Эдуардаса Межелайтиса и целого ряда других национальных авторов были известны за пределами их родных республик не меньше, чем внутри них, это были поистине полпреды своей национальной культуры на территории всего Советского Союза, и одновременно – авторитетнейшие проводники идей межнационального сотрудничества в своих республиках.

На протяжении всего своего существования Советский Союз был откровенно литературоцентричной страной, в которой писательское слово имело одно из первостепенных значений. Понимая это, руководство советского государства делало всё возможное, чтобы литература с наивысшей эффективностью работала на укрепление и единение страны, сближая проживающие в ней нации и народности. Книги советских писателей издавались на 65 языках народов СССР, каждый год в какой-нибудь из республик проводились дни одной из национальных литератур, новые произведения национальных авторов с максимальной быстротой переводились и издавались на русском языке, делаясь достоянием общероссийского читателя и становясь, таким образом, частью единой общероссийской культуры. Именно литература (а уже потом такие общие дела, как подъём целины, перекрытие Енисея или строительство Байкало-Амурской магистрали) способствовала росту понимания между представителями различных вер и национальных культур, помогала нам узнать и полюбить друг друга, учила жить по законам дружбы и взаимопомощи. И если на бытовом уровне иногда и случались конфликты с участием лиц различных национальностей, то носили они отнюдь не такой массовый характер, как на Манежной площади или в Кондопоге, и на следующее утро вчерашние драчуны уже опять вместе пили пиво, работали в одном забое или слушали лекции в одной аудитории…

* * *

Сегодня, когда российские издательства практически напрочь вычеркнули из своих планов печатание стихов и прозы национальных авторов и штампуют почти одни только детективы, фэнтези и другие коммерческие «проекты», единственной почвой для соприкосновения с национальными менталитетами осталась полная неустройства бытовая среда, где представители каждой нации видят только то, что разнит их с другими народами, и где нет абсолютно никакой почвы для позитивного творческого взаимодействия. Наверное, поэтому результаты проводимых в стране опросов показывают, что 25 % респондентов испытывают раздражение и неприязнь по отношению к представителям той или иной национальности.

А значит, власть должна срочно заняться поиском такой общей для всех народов сферы деятельности, которая заменила бы собой глобальную национальную идею, сцементировав всех в единую дружную семью. И такой сферой могло бы стать создание единого для всех народов России и СНГ литературного пространства, что давало превосходные результаты на протяжении всех семи десятилетий советской истории.

На сегодняшний день в России насчитывается около 5000 зарегистрированных издательств, и если бы каждое из них хотя бы раз в год выпускало по одной книге стихов или прозы национальных авторов в переводе на русский язык (а национальные издательства в свою очередь выпускали бы у себя книги русских писателей в переводе на местные языки), то уже через год мы бы не смотрели друг на друга, как враги на поле боя, а встречались, как это было в советские годы, с вином, улыбками и распростёртыми объятьями. А если бы этому сопутствовало возрождение дней национальных литератур в республиках и регионах России, учреждение большого количества солидных литературных премий за переводы национальных авторов, тогда процесс взаимного узнавания и сближения происходил бы между нами ещё быстрее и эффективнее.

* * *

Обращение русских поэтов к мотивам Востока и органически связанной с ними теме ислама является для нашей поэзии давней традицией и имеет определённо положительное значение для её развития. О пользе приобщения российских стихотворцев к восточным мотивам говорили ещё в начале XIX века активные члены переводческого кружка С. Е. Раича – Д. П. Ознобишин, М. П. Погодин, М. А. Дмитриев, В. Ф. Одоевский, В. И. Оболенский и Ф. И. Тютчев, активно занимавшиеся переводами из западных и восточных литератур и их пропагандой. Так, например, в ноябре 1825 года Раич в письме к Ознобишину прямым текстом поощрял его интерес к переводческой деятельности, будучи уверен, что восточные темы и образы довершат поэтизацию русского языка. «Чтобы дополнить это опоэзение нашего языка, надобно перенести к нам поэзию Востока», – писал он ему, а в другом письме добавлял: «Что ваш Восток? Дышите, дышите им – он ваша слава, ваша жизнь в полном значении этого слова…»

Значение ислама и необходимость его осмысления признавали многие представители российской интеллектуальной элиты – учёные, философы, писатели, поэты. Русские переводы «восточного» материала, наполненного отзвуками ислама, начали появляться в России уже в XVIII веке, когда были обнародованы первые поэтические переложения стихов Саади.

* * *

В мире давно известно, что незнание друг друга разделяет людей сильнее, чем кажущиеся противоречия между ними. Поэтому предпринимаемое с помощью стихов путешествие на Восток – это не только упоительное погружение в мир красочной, точно персидские ковры, и сладчайшей, словно созревший инжир, поэзии, известной российским ценителям этого высокого литературного жанра по дошедшим до сегодняшнего дня произведениям Хайяма, Фирдоуси, Саади, Руми, Антера, Махтумкули, Тукая и целого ряда других мастеров поэтического слова тюркско-арабского мира, – но и попытка понять психологию и душу не просто наших давних исторических соседей, но и общих исторических предков, поскольку браки между народами православной Руси и мусульманской степи фиксируются в древнерусских летописях как минимум с XI века. Бок о бок на протяжении всей истории идут также русская и восточная поэзия, любовь к которой со стороны российских читателей в значительной мере была усилена в XIX–XX веках «персидскими мотивами» целого ряда лучших поэтов России – Пушкина, Лермонтова, Есенина, Пастернака и других авторов, переводивших творчество арабских и тюркских стихотворцев на русский язык или писавших свои собственные стихи и поэмы на восточные темы.

* * *

Стихи – это дороги, по которым мы приходим друг к другу, и поэтические переводы в этом ряду – это дороги межнационального и международного значения. Прокладывать их – значит, служить делу соединения культур и народов, работать на уменьшение межэтнического и межнационального непонимания, на прекращение международной розни и утверждение принципов братской любви и добрососедства. Думается, что более важной задачи для поэзии на сегодня не найти.

I
В параметрах истории и вечности

Рубашка Мусы Джалиля

Народ без песен – это не столько единый национальный организм, сколько всего лишь некое случайное сообщество «поедателей» хот-догов и сникерсов, оказавшееся волей случая объединённых общими языком, территорией и властью. Народ, поющий чужие песни – это потенциально готовый завтрашний предатель национальных интересов, подсознательно уже совершивший (сначала – эстетический, а вслед за ним и гражданский) выбор между категориями «своего» и «чужого» в пользу «чужого».

Духовная полноценность нации как раз и определяется не столько её умением копировать образцы чужого кино, чужой музыки, чужой литературы и прочего, сколько способностью создавать самоценные произведения искусства, опирающиеся на особенности собственного менталитета, использующие лучшие наработки национальной культуры и выражающие душу своего родного народа. Именно этим ценны для нас (и всего человечества!) А. Пушкин, А. Мицкевич, Г. Тукай, Т. Шевченко, Ш. Руставели и другие столь же яркие представители национальных литератур, в том числе и великий татарский поэт Муса Джалиль.

Наверное, берясь за анализ его поэтического творчества, можно разбить его на несколько хронологических этапов и исследовать, в какие периоды жизни наиболее заметное влияние на его стихи оказывала восточная классическая поэзия, а когда его больше тянуло к фольклорным мотивам или романтике – и, надо сказать, многие литературоведы примерно так и поступали (к примеру, Кашшаф Гази, Сайфи Кудаш, Г. Халит, Н. Юзеев и другие). Однако главная особенность поэтического «лица» Мусы Джалиля заключена, как мне представляется, совсем не в этом. Ибо сквозь все поэтические влияния и поиски литературных стилей, точно солнце сквозь ветви цветущего, плодоносящего или осыпающегося листвой сада, просвечивает всепоглощающая мысль о служении своему народу. И даже, я бы сказал, не мысль, а некое естественное для него, словно подаренная от рождения способность дышать, смотреть, ходить или слушать, чувство органичного слияния со своим народом, осознание себя его голосом, рупором, озвучивателем его коллективной души. Отсюда – и столь острое понимание того, что его личная жизнь неотрывна от судьбы и участи народа, и что она так же, как и всё творчество поэта, целиком принадлежит народу.

«Даже расставаясь с жизнью, ныне / клятв священных я не предаю: / как я песни посвящал Отчизне, / жизнь свою народу отдаю», – написал он в стихотворении «Песни мои», датированном 26 ноября 1943 года, фактически за месяц до своей гибели в Моабитской тюрьме. Однако было бы ошибкой воспринимать эти слова как понимание непосредственно одного только того шага, что поэт отдаёт свою жизнь народу, идя ради него на смерть – его жизнь была отдана народу задолго до самого факта начала войны и выпавших на долю Мусы Джалиля испытаний казематами немецкого плена, он посвятил её народу вместе со своими первыми поэтическими опытами, показав в стихотворении «Счастье» 1919 года, что умереть за свободу своих товарищей – это и есть высшее понимание революционного счастья: «Если б грудь обожгло мне горячим свинцом, / если пуля засела бы в сердце моём, / если б смерть, не давая подняться с земли, / придавила меня кулаком, – / я бы СЧАСТЬЕМ считал эту гибель в бою, / славу смерти геройской я в песне пою. / Друг-рабочий, винтовку возьми – и в поход! / Жизнь отдай, если надо, за волю свою».

Как бы ни претило кому-то сегодня говорить об идейных ценностях советской эпохи, а поэтическое наследие Мусы Джалиля и его этические и эстетические позиции невозможно рассматривать в отрыве от борьбы за социалистическое преобразование жизни советских республик, потому что ни о чём другом он, собственно говоря, в своих стихах и не писал. У него, безусловно, есть и стихи о любви, и вообще лирическая поэзия широкого плана – о природе, цветах, животных, силах стихии, молодости, о тьме и свете, правде и лжи, жизни и смерти, и тому подобных лирико-философских категориях, однако все они – в большей степени лишь красочный восточный ковёр, на фоне которого оказываются запечатлёнными эпоха борьбы за счастье трудового народа и место поэта в этой борьбе. Вот как Муса говорит о своём человеческом и творческом предназначении: «Я восстал и вперёд стал прокладывать путь, / верю в силу свою, дышит радостью грудь. / Пусть немало преград на пути у меня, / нет, не жалуюсь я, не хочу отдохнуть. / Лишь свобода и правда – мой главный оплот, / разве можно теперь не стремиться вперёд? / Разве можно народ не вести за собой, / если виден вдали мне надежды восход? / Всех рабочих людей я считаю роднёй, / лишь с сынами народа един я душой. / Это мой идеал, это высшая цель – / БЫТЬ С НАРОДОМ, вести его светлой тропой. / Жизнь моя ДЛЯ НАРОДА, все силы ему. / Я хочу, чтоб и песня служила ему. / За народ свой я голову, может, сложу – / собираюсь служить до могилы ему. / Славлю дело народное песней своей, / не пою небеса, жизнь земли мне милей…» Ещё только вступая на путь поэтического и гражданского служения стране и трудовому народу, Муса Джалиль прекрасно понимал, какие возможные опасности поджидают его на этой дороге, и был готов встретить их с высоко поднятой головой: «Не страшась кровопролитной битвы, / мы пойдём, как буря, напролом. / Пусть кому-то быть из нас убитым, / никому не быть из нас рабом!»

Поэзия Мусы Джалиля – это не просто образец служения Родине своим поэтическим словом, но поистине пример жизни великого ОДНОЛЮБА, беззаветно любившего свою страну и её народ и считавшего, что настоящий человек силён «не автоматом» и «не конём», а исключительно «клятвою своей народу».

Он своей клятвы не переступил и не нарушил, оставшись верным народу до самого своего смертного часа. Более того, читая такие его стихи, как «Прости, Родина!», нельзя не содрогнуться от мысли, что он ещё и допускает возможность того, что кто-то посчитает его в чём-то перед ней виноватым: «Прости меня, твоего рядового, / самую малую часть твою… / Кто посмеет сказать, что я тебя предал? / Кто хоть в чём-нибудь бросит упрёк?.. / Последняя капля крови капнет – / на клятве моей не будет пятна».

Думаю, что поэт напрасно боялся каких бы то ни было обвинений – его жизнь прожита так, что никто не посмеет укорить его даже и в мысленной слабости, ибо каждый его шаг и каждый помысел до самого последнего мгновения жизни задокументирован в его «Моабитской тетради». Скорее уж, это он имеет право упрекнуть нас в предательстве той Родины, которую он называл своей, так как это мы предали и порушили всё то, за что он боролся своим словом и делом, и за что, в конце концов, сложил голову во вражеском застенке. Так что это нам сегодня надо говорить: «Прости нас, Муса», – и учиться у него верности однажды принятым в свою душу идеалам.

«Я креп в борьбе с бесправием и мглою, / мечтал до высей солнечных дойти. / Но вдруг, сражённый вражеской стрелою, / упал в пути. // Вошла стрела под сердце… Нараспашку / открыта мне неведомая новь. / Течёт на белоснежную рубашку / моя ещё бунтующая кровь. // Пусть я умру… Но вы, кто по соседству / окажетесь в иные времена, / взгляните на рубашку – кровью сердца / в тревожный цвет окрашена она. // И, хоть друзьям смотреть на это тяжко, / на тал её повесьте… В тишине – / пусть видит мир её. Пусть та рубашка / всегда напоминает обо мне», – писал он в 1922 году, ещё не подозревая (или же – зная свою судьбу уже ТОГДА?) об уготованной ему в грядущем трагической участи. Сегодня, когда исполняется ровно 100 лет со дня рождения поэта, в очередной раз возвращающиеся к читателю стихи из «Моабитской тетради», точно залитая кровью рубашка, напоминают нам его о короткой и пламенной жизни, отданной за свободу и счастье простого народа.

К сожалению, мы не сберегли тех завоеваний, за которые поэт без колебаний отдал свою молодую жизнь, мы позволили нашим идейным противникам развернуть корабль советского государства и повести его совершенно другим путём, снова дав разделить наше общество на богачей и бедняков, батраков и баев (думаю, об этом нельзя умолчать, говоря о насквозь революционной и пронизанной идеями социализма поэзии Мусы Джалиля!) – и сегодня мы опять возвратились на те же исторические позиции, где зарождалась когда-то муза свободолюбивого татарского поэта. Но, может быть, в этом и есть великий круговорот истории, которая снова и снова проводит нас по одним и тем же кругам, чтобы мы, в конце концов, поняли, для чего же Творец посылает нас на эту землю? По крайней мере, сегодня мы оказались в уже пройденной однажды нашими прадедами точке не с пустыми руками. У нас есть поэзия Мусы Джалиля и, благодаря ей, мы знаем, что нам нужно делать, чтобы принести в этот мир хотя бы немного социальной справедливости: «Друг-рабочий, винтовку возьми – и в поход! /Жизнь отдай, если надо, за волю свою».

И, может быть, в этом и заключается непрекращающийся круговорот стихов в народе…

«Поэт – он равен ростом Богу…»

В связи с выходом книги Рената Хариса «Испивший молнию»: Стихи и поэмы / Перевод с татарского (Казань: Татарское книжное издательство, 2007. – 191 с.)

Каждый настоящий поэт – это Вестник, посланный на Землю Всевышним для того, чтобы донести до людей некую жизненно важную информацию, своего рода Откровение, способное изменить жизнь землян и расширить горизонты понимания ими как непосредственно окружающего их природного мира, так и смысла их собственного бытия на этой планете. Весть, доставленная свыше Ренатом Харисом, на первый взгляд, кажется довольно простой и давным-давно известной человечеству. «Знайте: мир этот – грешен, – сообщает нам поэт, констатируя очевидную практически для всех истину, и, чтобы мы не впали от неё в отчаянье, тут же добавляет: – но счастье в нём всё-таки – есть!»

Это, кажущееся довольно рядовым, известие о реальности и доступности земного счастья на самом деле несёт в себе взрывную энергию невиданной мощи, потому что именно неверие в торжество доброй стороны жизни как раз и является тем основным чувством, которое обессмысливает существование сегодняшнего человека. Глядя на всё более ужесточающуюся и становящуюся в высшей степени сволочной жизнь с воцаряющимися повсюду законами цинизма (которые уж менее всего направлены на то, чтобы сделать нас счастливыми), люди погружаются в беспросветные пессимизм и уныние, которые своей мрачной пеленой заслоняют от них радость нашего обитания на лучшей из планет Вселенной.

Наряду с миссией по доставке человечеству некоторой вести первостепенной важности, в задачу всякого поэта входит также возвращение людям утраченной ими способности видеть вокруг себя Красоту и Добро, умения различать в тягучем повседневном быте – черты Вечности. Независимо от того, какую религию мы исповедуем и что она говорит о такой вещи, как реинкарнация душ, каждый из нас проживает на этой земле не одну, а несколько жизней, которые сменяют друг друга по мере нашего физиологического, духовного, умственного и чувственного роста. Так что каждый из нас в каком-то смысле является тёзкой Ренату Харису, каждый из нас частично Renatus, уже однажды живший на этой земле в каком-то совершенно ином веке и обличье.

Потому что фантастика фантастикой, а, погружаясь в чтение умной книги или исторического документа, разве мы не переносимся в какое-то иное время и измерение? Или, встречая свою новую любовь, разве мы не претерпеваем в себе кардинально меняющих наши души и даже наш облик перерождений? Мы, как утверждает в своих стихах Ренат Харис, изначально носим в себе две противоборствующих между собой стихии, которые, словно белое войско и чёрное войско, ведут друг с другом непримиримую и нескончаемую войну, и по мере того, какая из стихий становится в нас в тот или иной отрезок жизни доминирующей, мы приобретаем то светлые, то тёмные черты.

Мир невероятно многообразен и сложен, не каждому дано разобраться в его тайнах и хитросплетениях, и для того-то в мир и посылаются поэты, чтобы своим словом сделать этот мир понятнее и ближе каждому человеку. Потому что, как говорит на своём духовном опыте Ренат Харис, как бы ни был этот мир запутан и сложен, а «только поэт всё в себе умещает, / ибо – всем миром себя ощущает». Да и как может быть иначе, если жизнеобразующим материалом этого мира является Слово, а поэты как раз и являются его мастерами, творцами и реформаторами?

Слово – несёт в себе не много и не мало, а именно программу бытия каждого народа в Вечности, код его исторического предназначения на Земле, не случайно так много стихотворений Рената Хариса посвящено попытке проникновения в сущность слов, в их потаённые образные смыслы и в заключённые в них загадки (или, как он сам о них говорит, секреты). «– Какие слова тяжелы, точно гири? – задаётся он тревожащим его вопросом, и сам же находит на него в высшей степени красноречивый ответ (необходимый, скорее, не столько для него самого, сколько для его читателей): – Лишь те, что слезами на лицах горят. – Какие слова всех храбрей в этом мире? – продолжает он своё поэтико-философское исследование. – Такие, что правду о лжи говорят…»

Вот это удивительное соединение в себе сразу нескольких стихий как раз и является, на мой взгляд, максимально отличительной чертой поэзии Рената Хариса, умеющего в одном стихотворении говорить одновременно как об осязаемо-бытовых, грубо материальных вещах и реально имевших место исторических фактах, так и о проблемах, так сказать, стопроцентно метафизического характера – к примеру, таких, как влияние слова на жизнь, как связь сердца и неба, или как преображающее воздействие любовной энергии на человека.

Мир без поэтов очень быстро бы измельчал и выродился, превратившись в подобие банки с дерущимися на её дне пауками. Поэт – всегда хотя бы ненамного выше подобной возни за сомнительные мирские льготы, он задаёт миру своими стихами совершенно другие мерки и ориентиры и, вынужденный под эти мерки подтягиваться, мир хотя бы немного становится лучше. Чище душой, светлее чувствами, добрее сердцем. «Поэт – он равен ростом Богу, / ему смешна мирская власть!..» – говорит Ренат Харис, подчёркивая именно эту – метафизическую – власть поэта над миром и людьми. Единственное, над чем поэт признаёт себя бессильным, это – ход времени, хотя иногда ему удаются путешествия и в этой стихии. По крайней мере, воображение поэта и его сердечная память довольно легко преодолевают пространства длиной в несколько тысячелетий, не говоря уже о хронологических далях в несколько десятилетий, отделяющих сегодняшний день поэта от отгремевшей шестьдесят лет назад Великой Отечественной войны. Есть в этой жизни высокие нравственные ценности, которые не могут отменить никакие крутые реформы и перестройки, и одной из главных в этом ряду является Великая Победа народов вчерашнего СССР в войне с фашизмом, которой поэт воздаёт дань в своей поэме «Победитель».

Высокая художественная образность, яркая метафоричность, глубокое философское и психологическое проникновение в каждую поднимаемую его творчеством тему в сочетании с простотой и узнаваемостью жизненных ситуаций придают поэзии Рената Хариса неповторимое своеобразие и индивидуальность, помогают остаться в памяти читателя как своей жизненной правдой, так и необычными художественными образами или афористическими высказываниями.

Сегодня, когда пятнадцать лет разрыва единого литературного и культурного пространства братских народов вчерашнего СССР почти напрочь вычеркнули собой из обихода всероссийского читателя поэтические имена многих национальных поэтов, выход книги русских переводов Рената Хариса не просто приоткрывает поклонникам поэтического слова дверь в современную татарскую поэзию, но знаменует собой возвращение страны на путь жизненно необходимого для всех нас межнационального взаимодействия в области литературы и культуры. По крайней мере, даёт основание и надежду надеяться, что такое взаимодействие в скором времени обретёт гораздо более широкий характер…

Кажущаяся лёгкость поэтической «школы» Хайяма

К выходу книги рубаи Мухаммата Мирзы (Илфака Ибрагимова) «За той рекой»: Рубаи / Перевод с татарского. (Казань: Татарское книжное издательство, 2011. – 190 с.)

1

Рубаи – классическая форма стихосложения Ближнего и Среднего Востока, а также Средней и Юго-Восточной Азии, блестяще разработанная и утверждённая в восточной поэзии X–XIII веков такими мастерами поэтического слова как Рудаки, Саади, Унсури, Фаррухи, Анвари, Хакани, Руми, Саади, Хафиз, Джами, Ибн Сина, Туси, Мехсети Гян-джеви и, конечно же, Омар Хайям, который и довёл в своём творчестве этот жанр до абсолютного совершенства. Рубаи – это короткие, всего в четыре строки, стихотворения с рифмующимися 1-й, 2-й и 4-й строками, построенные на столкновении заложенной в его начале смысловой тезы и неожиданно возникающего в конце парадоксального и остроумного вывода. На первый взгляд, рубаи кажутся довольно простой для практического освоения формой стихосложения, однако на деле – это одна из самых сложных вершин поэтического творчества, представляющая собой самые настоящие поэмы в миниатюре, каждая строчка которых несёт на себе нагрузку полноценной самостоятельной главы. Без наличия искромётного остроумия, способности к парадоксальному мышлению и широты философских взглядов рубаи никогда не заняли бы той высоты в поэзии, которую они сегодня заслуженно занимают, вновь и вновь вызывая современных стихотворцев на творческое состязание с мастерами былых эпох.

2

Сравнение сегодняшних образцов этого жанра с вышедшими из-под пера Ибн Сины или Хайяма почти неизбежно оказывается в пользу поэтов минувших веков, умевших на очень незначительном пространстве поэтического текста создавать довольно объёмные мировоззренческие картины и высказывать глубокие философские идеи.

Однако представленные в книге Мухаммата Мирзы рубаи достойно выдерживают сравнение со своими «эталонными» средневековыми собратьями и с полным основанием дают их автору право быть причисленным к продолжателям хайямовской поэтической традиции.

Главное достоинство поэзии Мухаммата Мирзы – это умение избежать плоскостного, одномерного изображения, его способность не просто выткать своим стихотворением словесный «ковёр» с остроумным сюжетом, но и суметь дать читателю увидеть внутренним взором тот потаённый смысловой узор, что как бы сам собой создаётся с тыльной стороны поэтического «ковра» узелками сплетающихся между собой сюжетных, образных и философских нитей.

Лучшие рубаи Мухаммата Мирзы – это в высшей степени органичный сплав социальности, философичности, лиризма и остроумия. Столкновение поступательного, логически мотивированного развития мысли с непредсказуемо парадоксальным финалом четверостишия позволяет поэту при помощи всего четырёх строчек создать почти настоящую романную глубину, показав читателю то, о чём в стихотворении, на первый взгляд, как бы и не говорится – например, неконструктивную и пустопорожнюю деятельность некоего общественного деятеля или хозяйственного руководителя, зримо проступающую за строками следующего четверостишия:

Это счастье твоё, что с покорностью глупых овец
тебе люди внимают и даже кричат: «Молодец!»
Говорят о тебе: «Он такой – лишь один в целом свете…» —
и тайком про себя добавляют: «…осёл и глупец!»

Как видим, ничего конкретного о профессиональной деятельности и личных качествах главного «героя» стихотворения напрямую вроде бы и не сказано, а, между тем, его никчемная личность и дутый авторитет раскрываются с поразительной отчётливостью.

Удивительно ёмкий лирический портрет другого персонажа удалось создать поэту и в четверостишии о несчастном влюблённом, переживающим полосу тяжёлых жизненных неудач, но при этом не только не утратившим в себе умение любить и согревать этой любовью свою собственную душу, но и сохраняющим способность отдавать накопленное в его сердце тепло той, кого он так искренне любит:

Ну за что на него ополчилось всё страшное зло,
что на этой планете исхода себе не нашло?
Он от холода, бедный, в нетопленой хижине мёрзнет…
Но для милой на сердце – всегда сберегает тепло!

3

Наряду с такими стихами-шкатулками с «потайным дном», поражающими читателя неожиданно возникающими в последних строках оригинальными и запоминающимися выводами, есть в книге Мухаммата Мирзы одно простое на вид четверостишие, которое, казалось бы, построено абсолютно без всякой опоры на столь характерную для его творчества игру в парадоксальность и представляет собой содержательно и философски одномерную картинку, по сути – мимолётно сделанный коллективный портрет некой человеческой общности, проживающей на другом берегу реки и принципиальным образом отличающейся от той, которая окружает автора на этом берегу (хотя именно о тех, кто находится на этом берегу, в стихотворении как раз ничего и не сказано):

За той рекой, за той рекой —
народ какой-то не такой:
там вам за так дают верблюда
и до-о-о-олго машут вслед рукой…

Казалось бы, автор ни слова не говорит о том народе, что проживает рядом с ним на этом берегу реки, однако уже из одного только беглого упоминания о том, что на противоположном берегу – «народ какой-то не такой» (т. е. сильно отличающийся от здешнего), можно сделать вывод о том, что на этом-то берегу вам верблюда «за так» не получить ни при какой погоде, разве что за большущие деньги, и уж тем более не дождаться от окружающих проявления при расставании таких сентиментальных чувств, какие являются в ходу там, за рекой, – скажем, пожелания вам добра или счастливого пути… Словом – того, что было свойственно людям желать друг другу, когда наша страна воспринималась её гражданами как одна большая, одинаково доброжелательная ко всем своим детям, многонациональная семья.

(Образ реки будет довольно часто возникать в поэзии Мухам-мата Мирзы, выступая в качестве символа некой условной границы, способной в равной мере как разделять собой берега с народами и эпохами, так и сближать их – в зависимости от того, какую «программу» нравственного поведения задаём мы сами.)

4

Собственно, мы все сегодня оказались на одном берегу с поэтом, отделённые бурной рекой истории и времени от нашей общей, взрастившей и защитившей нас во время войны от врага, Отчизны.

За той, неостановимо убегающей вдаль рекой перемен остались наши славные предки, наши великие богатыри и пророки, наши герои и праведники, наши пахари, мудрецы и поэты, которые по крупице собирали и накапливали для нас высокий нравственный опыт, глубокую жизненную мудрость и ёмкую поэтическую образность.

За той условной рекой, разделившей своим руслом на изолированные участки единое некогда поле нашей отечественной культуры, оказалось сегодня для большинства жителей России и творчество писателей национальных республик, произведения которых последние годы почти не переводятся на русский язык, оставаясь неизвестными широкому общероссийскому читателю.

За той клокочущей рекой нахлынувшего на страну непонимания и раздора виднеются манящие и притягивающие нас луга, где всех ожидают любящие люди, где мы нужны и близки друг другу, а наши культуры связаны тесным и взаимообогащающим сотрудничеством. Там – наше место и наше завтрашнее будущее. Туда зовёт нас душа, но не пускает разлившаяся в половодье река:

За широкой рекой – берег с ивами дивно красив,
там гуляют влюблённые, к ним на плотах переплыв.
Но когда половодье – река разливается бурно
и уносит плоты от затопленных водами ив…

5

Одной из самых отличительных особенностей поэтики Мухам-мата Мирзы является неразрывная сроднённость его стихов с татарским фольклором, выражающаяся в густой насыщенности каждого из написанных им четверостиший отзвуками и образами народных пословиц и поговорок. Некоторые рубаи кажутся буквально смонтированными из их частей, как сложные технические конструкции монтируются из отдельных деталей, что придаёт им дополнительную смысловую глубину, делает притчево яркими и философски многослойными. Однако эта характерная для самого автора особенность, придающая дополнительный художественный колорит его стихам, является главной трудностью для переводчиков его поэзии, так как далеко не все пословицы и поговорки татарского народа имеют свои эквивалентные варианты в русском языке. Так, например, если образы «змеиного мяса» и «птичьего молока» одинаково понятны русскому и татарскому читателю и являются для них символами чрезмерной роскоши, то бытующее в татарском народе наставление ребёнку не играть с огнём, чтобы не мочиться в штаны (видимо, от страха перед вырвавшимся из подчинения пламенем) в русском фольклоре своего отражения не находит, и потому не может быть переведено на русский язык в своём классическом виде.

Выбор альтернативы между буквальной точностью перевода и созданием равноценной в поэтическом смысле русскоязычной версии стихотворения стоит перед каждым переводчиком иностранной поэзии, и особенно актуальна эта проблема для переводчиков восточной поэзии, характеризующейся предельно утончённой образностью, философской глубиной и отточенностью смысловых формулировок. Выбирая вариант буквального «калькирования» текста, переводчик соблюдает протокольную идентичность своего перевода оригиналу, но утрачивает поэтическую красоту и художественность, а идя на зов красоты и художественности, рискует отступить от вложенной в оригинал ёмкости поэтических выражений.

Лично я, работая над поэтическими переводами, вижу перед собой в качестве первостепенной одну задачу – сделать так, чтобы переводимый мною поэт максимально звонко прозвучал на русском языке, пленил своим творчеством русскоязычного читателя, стал для него открытием и полюбился не меньше, чем любимые русские поэты. Исходя из этого, мне приходилось иной раз жертвовать формальной точностью перевода в пользу сохранения художественной ценности произведения, допуская, к примеру, утрату в стихах Мухаммата Мирзы характерной для него фольклорности, но передавая присущие его творчеству социальную остроту, философичность, лиризм, остроумие и стремление к предельному лаконизму и афористичности.

Конечно же, мне хотелось, чтобы поэзия Мухаммата Мирзы прозвучала в моих переводах на русский с максимальной полнотой и соответствием оригиналу, но сильнее всего мне хотелось, чтобы автора в России услышали, поняли, приняли и искренне полюбили…

6

Настоящая поэзия – всегда! – явление в высшей степени интернациональное, сохраняющее свою социальную, образную, этическую, философскую и культурную значимость при переводе на языки любого из народов мира. На какие бы темы ни писали великие поэты прошлого и их сегодняшние последователи, подлинная поэзия уже самим своим высоким духом, красотой художественных образов и философским проникновением в суть вещей работает на создание единой общечеловеческой культуры, понятных и близких всем ценностей и соединяющих разные народы образов. И блистательно сработанные рубаи Мухаммата Мирзы, скреплённые многовековыми традициями поэзии Востока, как надёжные доски подвесного моста повисают над бурно ревущими водами нашего века, зовя нас перейти разделяющую народы и культуры реку и шагнуть в своё завтра – на тот берег, где миром правит не политика, а поэзия, где царит не раздор, а задор, и где кумиром считают не хама, а Хайяма.

Вот такую удивительную силу имеют эти короткие, по-особому срифмованные четверостишия-рубаи, если они написаны настоящим, тонко чувствующим жизнь и слово, поэтом. Хотя на вид – всё это кажется так удивительно просто…

Слово настоящего поэта

Размышления над книгой М. Закирова «Родной дом»

(Уфа: «Китап», 2010)

Поэзия – это не игра и не развлечение, иначе бы поэтов не убивали на дуэлях и не ссылали на каторгу. Поэзия наполняет мир подлинной красотой и гармонией, делает людей чище, лучше, смелее, и люди вдруг видят, что они не враги друг другу, а братья по духу, и что отравляют этот мир и натравливают их друг на друга некие циники и лицемеры из числа тех, которые не любят и не понимают поэзию. Это они говорят, что стихи ещё никому не помогли стать богаче, а стало быть, их не стоит ни читать, ни издавать. (Не такие ли циники запрещали когда-то Батыраю петь его песни, забирая за каждую новую его песню живность из его стада?..) А если стихи заслуживают права на жизнь, говорят они, то только такие, мол, как у Бродского – чтоб никакой политики, никакой социальности, а один только голый синтаксис.

Но человеческое сердце не привыкло сопереживать синтаксису как таковому, оно отзывается на живые человеческие чувства, на боль и страдания, любовь и горе, на наличие (или отсутствие) у автора совести и человечности! Бродский интересен читателям только тем, чем он отличается от тысяч других поэтов, но эти тысячи могут быть интересны читателю только тем, чем они отличаются от Бродского. Тысячи Бродских – это катастрофа для любой национальной культуры! Как, наверное, и тысяча Пушкиных. Потому что поэзия – это, прежде всего, свой собственный путь.

Вот уже пятнадцать лет обозревая литературные процессы в российской глубинке и национальных республиках, я не мог не заметить того, что отличает эти процессы от развития литературы в Москве и центральных регионах России. А именно. Если литература российских столиц, в силу их более тесных контактов с культурой Запада и более сильным влиянием на столичных писателей законов книжного рынка, акцентирована, главным образом, на поисках новых литературных форм и обновлении художественных средств, то литература российской глубинки и национальных республик говорит, в первую очередь, о проблемах реальной жизни человека, о том, что действительно близко нашим современникам, и о чём у людей сегодня болит душа. Новая художественная форма – это прекрасно, но если она не несёт в себе глубоко народного содержания, то эта форма будет таким же точно обманом, как заполонившая наши прилавки соевая колбаса – красивая на вид, но совершенно бесполезная и ненужная организму.

Эти мои наблюдения подтвердила и книга стихов башкирского поэта Мухамата Закирова «Родной дом», вышедшая в издательстве «Китап» с вступительным словом лауреата премии имени Салавата Юлаева Хасана Назара, который в свое время давал автору рекомендацию для вступления в Союз писателей. Эта книга являет собой своеобразный поэтический итог всей (надеюсь, только на данный момент) творческой жизни поэта. Это его первый солидный сборник, изданный к 60-летию и включающий в себя все лучшее, что прошло испытание временем и читателями.

Я читал эту книгу по подстрочникам, но и они не смогли снизить того поэтического и гражданского накала, который заключён в стихотворениях автора. Более того – стихи Закирова настолько активно прорывались ко мне сквозь плоть своего родного языка, что я буквально во время чтения начал переводить некоторые из них на русский язык, так что все дальнейшие цитаты приводятся здесь в моём переводе.

Надо сказать, что путь автора в поэзию был не простым и не быстрым. Были на нём и потеря единственного родного человека – матери, и служба в танковых войсках, и заочная учеба на филологическом факультете БГУ, и беспокойная журналистская работа – сначала в районной, а потом в республиканской прессе, на радио и телевидении, были также и бытовые неудобства, бездомность… И хотя он начал писать стихи ещё в 4-м классе, его поэтический дар открылся в полную силу только к 30-ти годам, когда он навсегда приехал в литературную столицу Башкортостана – Уфу, куда стремился всю свою жизнь. Наверное, поэтому каждое стихотворение поэта видится выстраданным, и ни одна строка не фальшивит.

О чем бы ни писал Мухамат Закиров, ему чужд легковесный набор рифмованных строк. По его собственному признанию, ему близко высказывание известного русского поэта Анатолия Жигулина, который еще в юности прошел через сталинские лагеря и однажды сказал, что писать надо честно, как перед расстрелом, и жизнь сама оправдает честные слова…

Поэт бывает наивен, как ребенок, и одновременно мудр, как аксакал. Он восхищается светлыми капельками долгожданного дождя и одновременно размышляет о прошлом и будущем, о тайнах Вселенной и судьбах целых поколений, и даже всего мира. В этом аспекте понятие «Родного дома», с которым связано все самое сокровенное для человека, приобретает глобальный масштаб, суть и смысл жизни. А что, если мы вдруг потеряем родной дом, нашу прекрасную Землю в ядерном апокалипсисе?

Книга разделена на четыре части. В первой – более 70 стихотворений о родном крае, его людях, о матери. Программным стихотворением этого цикла можно назвать «В трудный час не обманет», в котором поэт вспоминает об одной странной привычке своей матери. На какое бы торжество или пиршество ни пригласили её к столу соседи, она первым делом доставала и клала на стол свой хлеб. «Ну зачем ты! – удивлялись гостеприимные соседи. – Ведь не голодное время, есть у нас хлеб, вот он». Но мать была непреклонна. И поэт, говоря сегодня о своём творчестве, тоже вслед за ней пишет: на общий стол ставлю свои стихи, свой хлеб. Может быть, когда жизнь улыбается, они и не так уж будут заметны, необходимы, но в трудную минуту им не будет цены.

В стихотворении «В родном краю идёт осенний дождь» даны образы родных полей и давно умершей матери, которые в неразрывном и печальном единстве соединяются в воображении поэта:

Осенний дождь стекает на поля,
В природе длится умиранья драма.
Излишней влагой хлюпает земля,
Словно под нею – тихо плачет мама…

Поэтический мир, а тем более стихи о любви – это зеркало творчества всякого настоящего поэта. Поэтому, наверное, жёсткое деление поэзии по темам, как в продуктовом магазине делят по категориям товары («мясо», «рыба», «молоко» и т. д.), носит весьма условный характер. Тема любви так или иначе присутствует во всем творчестве Мухамата Закирова. Пишет ли он о родном крае, о службе в армии или о любых других жизненных явлениях, ставших объектом его поэтического осмысления и творческого исследования – и мы становимся свидетелями этого чувства. Например, в коротком стихотворении «Тревога» присутствует такая деталь: у солдата сон так короток, что любимая девушка не успевает ему присниться. Вот и решай, о любви это стихотворение или о службе?..

Тем не менее, второй отдел книги «Родной дом» посвящен сугубо стихам о любви. Сразу видно, открывающее этот отдел четверостишие написано не молодым, а уже прошедшим жизненные испытания человеком. Тот ли я ещё теперь, спрашивает он свою молодость, чтобы снова к тебе возвратиться? И потом всё-таки решается, несмотря на все жизненные преграды, снова отправиться в путь к своей юности:

Может, вьюги, что в будущем будут,
Своим жаром очистят мне кровь?..
Ах, вдохнуть бы хоть раз полной грудью
Воздух юности радостной вновь!

Тоска по молодости свойственна всем людям, но тема возвращения в неё, наверное, продиктована еще и недовольством окружающей действительностью и желанием хоть что-нибудь изменить в ней к лучшему – сделать так, как было в молодые годы, когда мир казался прекрасным и переполненным ожиданием счастья.

Если судить по стихотворению без названия, начинающемуся строкой «Как будто счастлив я с тобою», то может показаться, что у поэта в этом плане, даже несмотря на случающиеся в жизни неурядицы, полная гармония:

Бегут года, судьбу итожа,
А в небе – те же облака.
И с каждым годом мне дороже
Минута, что с тобой я прожил,
Хотя она порой – горька…

Как бы ни был ухожен островок любви, на нём незаметно присутствуют и еле уловимая тоска, и неосознанная глубокая печаль. Поэт как будто чувствует наперед, что его хрупкий мир счастья может вот-вот разрушиться. Потому что:

Как будто счастлив я с тобою,
Но это – лишь на первый взгляд.
Единство наше – поле боя,
Вино в бокале голубое,
В котором вместе – страсть и яд…

Мечты об идеальной любви разбиваются о камни суровой действительности. Но и здесь поэт остаётся самим собой:

Жизнь без тебя – страшней бурана,
Когда всё снегом замело…
С тобою – вдвое тяжело.
И ухожу я, как подранок,
Влача подбитое крыло.
Не зная, где уснуть придётся,
Бреду я в ночь от дома прочь.
Никто не может мне помочь.
Лишь несмышлёная смеётся
В дверях единственная дочь…

Однако, несмотря ни на какие житейские передряги, в душе поэта всегда живёт надежда на то, что настоящая любовь не может исчезнуть навсегда, не оставив никакого следа в судьбе и в сердце:

И даже если догорает
Костром в душе твоей любовь,
Она навек не умирает,
А просто переходит – в боль.

Самая объемная часть единого поэтического целого – это, конечно, третья, основная часть книги «Родной дом». Об этом красноречиво говорит лаконичное, но очень ёмкое двустишие, которым открывается эта часть книги:

В душе живёт – тоска о небе…
И дума – о насущном хлебе.

Поглядим же внимательнее на то, чем притягивает к себе поэта высокое и романтическое небо, переходящее в безграничную Вселенную. В которой кружат созвездия, таятся чёрные дыры, летают кометы и умирают брошенные нами среди звёзд искусственные спутники. Вот перед нами стихотворение «Лайка» и предшествующая ему вырезка из газеты «АиФ» (№ 33 за 2008 год): «Космонавт Владислав Волков на орбите услышал собачий лай и узнал Лайку. Лайка – первооткрыватель космоса, была оставлена там на гибель». И вот как заканчивает посвящённое этой трагической истории стихотворение Мухамат Закиров:

…Но что же наше будущее? Что нас
Ждёт на задворках стынущих небес,
Где в чёрной бездне лишь собачий голос
Звенит, тревожа Космос, будто лес,
Стуча набатом марсианам в уши
И разрывая болью наши души…

В последние десятилетия мы и сами в какой-то мере начали походить на эту несчастную Лайку, брошенную за ненадобностью в холодной космической вечности. С каждым днём мы становимся всё более чужими друг другу, глухими к боли ближних. Нас всё меньше и меньше трогает чужая беда, хотя мы и пытаемся это тщательно скрывать, и пока что это у нас успешно получается. Но человек всё больше теряет веру в человека и, хочет он этого или нет, а, живя в обществе, он становится всё более изолированным от общества. Сосед не здоровается с соседом, отец не понимает сына… Выйти из дома ночью становится так же страшно, как оказаться одному в чёрной бездне Вселенной. И, говоря о Космосе, поэт явно пытается предупредить нас о какой-то глобальной опасности, грозящей нам ещё здесь, на давно уже обжитой нами Земле:

А я иду. Куда, зачем иду?
Мороз крепчает, завывает вьюга.
Где я ночлег спасительный найду?
Смогу ль за деньги обрести я друга,
Чтоб он помог мне отвести беду?..
Враждебно смотрит чёрная округа.
За золото – не купишь рай в аду…

Всё более ширящееся отчуждение между людьми единой вчера ещё державы, всё отчётливее углубляющееся непонимание между носителями разных вер и культур неодолимыми рвами разделяет братские народы, наполняя мир духом одиночества и разъединённости. Откуда в наших городах стало столько бездомных, ведь каждый человек рождается под крышей, пишет Мухамат Закиров, пытаясь взглянуть на данную проблему изнутри этой бесчеловечной ситуации:

И даже солнце, всем сияя свыше,
Не согревает в жилах моих кровь.
Лишённый жизнью даже ветхой крыши,
Как славу жизни пропою я вновь?..

Прочитывая строки, в которых видна не риторическая, не плакатная, а реально выстраданная и выношенная в сердце правда жизни, нельзя остаться безучастным, не прореагировать на них своей собственной болью. Тем более, что большинство из описанного в стихах Закирова оказывается хорошо узнаваемо и для читателей, многие из которых пережили похожие истории.

Так, например, в начале 1990-х годов лирический герой Закирова лицом к лицу повстречался с волчьими нравами, постучавшегося и в наши дома, и души, «дикого капитализма». Стихотворение «Стая» («Өйөр») повествует как раз об этом. В нём рассказывается, как на проспекте Октября (будто в насмешку над идеей пролетарской революции!) каждым зимним днём собираются безработные, надеющиеся получить хотя бы какую-то работу и заработать семье на хлеб. Среди них находится и лирический герой стихотворения (а, может быть, и сам автор). Но на этом неофициальном рынке труда образовалась стихийная стая. Какую бы работу не предложил работодатель, эта стая тут же забирает все заказы себе, силой отшвыривая прочь всех остальных – обессилевших от голода и мытарств безработных. И эта, казалось бы, в высшей степени прозаическая картинка становится под пером Муха-мата Закирова самой высокой поэзией:

День прошёл. Надежды догорают,
Словно звёзды на рассветном небе.
Здесь не просто хлеб твой отбирают —
Отбирают даже мысль о хлебе!
Вот фонарь единственный включился
На углу, где хлебный магазин.
Я до дома еле довлачился —
Шум в ушах, как будто муэдзин
Призывает верных на молитву…
Завтра утро. Я опять пойду,
Чтоб вести со стаей хищной битву —
За стремленье к хлебу и труду.

Неудивительно, что у поэта Мухамата Закирова присутствует столь обостренное чувство к социальной несправедливости и унижению достоинства человека, – если ему самому довелось пройти через описанную выше ситуацию, то он знает проблемы простого человека не понаслышке. И это даёт ему право не только на исповедальность тона, но и на поэтические обобщения, сродни таким, как в цитируемом ниже стихотворении:

Мир вокруг стал иным? Ерунда!
Эти фразы – всего лишь враньё.
Всё вокруг, как и было всегда:
Бедняку – и сухарик еда,
Богачу – и вино не питьё.
Мир не будет иным никогда…

Книга Мухамата Закирова – это не абстрактные синтаксические эксперименты, не постмодернистские игры с текстами и не пустое бряцание метафорами, она – о реальной жизни, в ней главное – смысл, узнаваемость ситуаций и попытка подсказать нам ответы на мучающие нас вопросы. Об этом и цитированные выше строки, и стихотворение «Исповедь джигита, привезённого из Чечни в цинковом гробу», этакий аналог Лермонтовского «В полдневный зной в долине Дагестана…» И это не только крик души поэта, но и, если хотите, – его протест, набат и воззвание к людям, народам и правительствам, ведь автор имеет на это право: в 1973–1975 годах он служил в Каракумской пустыне вместе с чеченскими ребятами, с которыми они вместе делили тяготы армейской жизни, доверяли друг другу секреты любовной переписки и отдавали последний глоток воды из пустеющей фляжки. Наверное, уместно будет привести здесь это стихотворение полностью:

Вот, я вернулся… Так что же умолкли вы вокруг?
Вот, я вернулся… А вы танцевать перестали!
Смех оборвали. Забыл свою песню мой друг…
Я же вернулся! Чего ж вы, как мёртвые, встали?
Что ж вы застыли, увидев меня у дверей?
Ишь, тишина-то какая! Хоть впору молиться…
Пойте, прошу вас! Девчонки, танцуйте скорей!
Мне восемнадцать всего. Я хочу веселиться!
Что вы сидите так скучно, не пьёте вина?
Что же ты, мама, всё время мой гроб обнимаешь?
Я не хотел тебе горя, моя ли вина,
Что на войне, коль не славу – то гибель поймаешь?
Пойте погромче! Пусть дрожью пойдут небеса,
Слыша, как боль раздирает вам сердце на части.
Пусть оборвётся, упав, как с ресницы слеза,
Подлая власть, что лишает нас мира и счастья.
Кто мне готов объяснить, как могло так случиться,
Что моя Родина стала моим же убийцей?..

В книге Мухамата Закирова есть немало стихов, адресованных России, и не все они посвящены её красотам. Поэта терзает вопрос, почему в такой большой и богатой державе как Российская Федерация, имеющей великую и славную историю и давние традиции братской дружбы, сегодня нет социальной справедливости? Кто является хозяином страны – её финансовая элита, политики, шоумены или те, кто её строит, обихаживает и защищает?

Прекратите охи все и ахи,
Хватит грызть себя из рода в род!
Кто душа России – олигархи
Или всё же – трудовой народ?..

Выходя на публицистические высоты такого накала, поэт не может не задаться извечным вопросом: почему так происходит? Кто виноват, и что надо делать, чтобы мир опять стал справедливым и добрым? На это он отвечает себе в стихотворении «Стена»:

В тишине кабинетов роскошных
Незаметно взрастает она —
Недоступная людям на ощупь,
Но реальная эта стена.

Кто за ней, тот тебя не услышит,
Под делами себя погребя,
Он куда-то звонит, шумно дышит,
Даже смотрит порой на тебя,

Но тебя – он и близко не видит!
Потому не ищи в том вины,
Если он тебя чем-то обидит —
Он не видит нас из-за стены!

Ни к чему тут напрасно стараться
Этикет и порядок блюсти.
Надо просто однажды собраться
И сказать себе: «Хватит нам, братцы,
На себе паразитов нести!..»
И бездушную стену – снести.

Завершает книгу Мухамата Закирова раздел четверостиший, каждое из которых, несмотря на свой миниатюрный объём, может стать предметом серьезного аналитического разговора, показав, что глубина поэзии зависит не от количества слов в стихах, а от объёма вложенных в них чувств, мыслей и примет реальной жизни.

С Мухаматом Тафтизановичем и его стихами я впервые познакомился нынешним летом на встрече в Правлении Союза писателей России, где он был в составе делегации башкирских писателей и поэтов. Прочитанные им тогда стихи не могли не обратить на себя внимание, и думаю, что они запомнились и понравились тогда не только мне одному. Да и как может не тронуть душу слово настоящего поэта, несущее в мир правду о нас и нашем времени и тем самым помогающее преодолеть разобщённость, непонимание и другие трудности нашей непростой эпохи! И ещё я подумал, что именно такие стихи понравились бы славному сыну башкирского народа – Салавату Юлаеву. Понравились бы своей разящей прямотой и смелостью, своей душевной чистотой и лиризмом, своим самоотверженным и бесстрашным служением великому народу Башкортостана. Думаю, что такое служение в высшей степени заслуживает двух вещей. Во-первых – присуждения автору премии имени Салавата Юлаева, и, во-вторых, – перевода его стихов на русский язык и издания хорошего однотомника, который бы сделал культуру Башкортостана ещё ближе России и русским читателям.

Хлыст Салавата

О новой книге Марселя Салимова «Какое время – такой и смех»: Сатира. Юмор. Лирика / Переводы с башкирского. (Москва: АНО РИД «Российский писатель», 2013. – 128 с.)

Читая необычайно острые, смелые, переполненные едкой сатирой и одновременно жгучей болью за всё ещё имеющую место в нашем мире несправедливость стихи известного башкирского поэта-сатирика Марселя Салимова (литературный псевдоним – Мар. Салим, что в переводе со старотюркского означает: «здоровый разгром»), невозможно не вспомнить горькую участь целого ряда талантливых стихотворцев, поплатившихся за отпущенный им свыше поэтический дар годами гонений, лишений, притеснений, а то и преждевременной смертью. Это и убитые в расцвете своих творческих сил на дуэлях Пушкин и Лермонтов, не страшившиеся обличать в своих стихах лукавых и жестоких властителей и царедворцев; и перемолотые жерновами политических репрессий Гумилёв, Ганин, Клюев, Клычков, Мандельштам, Нарбут, Орешин, Приблудный, Чаренц, Стус и другие самобытные поэты, не пожелавшие наступить на горло своим песням и славить власть вместо того, чтобы говорить о ней правду; это и гонимые режимом Шаламов, Коржавин, Галич, Чичибабин, Высоцкий и другие российские поэты второй половины XX века, правдивого слова которых боялись все те, кто использовал власть как средство своего личного обогащения и возвышения. Поэты всегда пугали чиновников и партфункционеров своим авторитетом у народа и клеймящим зло, распространяющимся по миру мимо всяких границ и таможен, словом правды.

В XIX веке в горах Дагестана жил самобытный даргинский поэт-лирик Омарла Батырай, творчество которого было настолько ненавистно старейшинам его селения Урахи, что они запрещали ему петь, наказывая за каждую спетую песню штрафом в виде одного забираемого у него быка. Современники поэта рассказывают о случаях, когда люди в складчину покупали быка, чтобы иметь возможность послушать песни Батырая. Иногда же, когда ему было невмоготу сдерживать рвавшиеся из него наружу стихи и напевы, он засовывал голову внутрь огромного чана и пел их там для себя…

К плеяде таких безоглядно-отчаянных правдорубцев относится и проживающий в столице Республики Башкортостан, известный далеко за её пределами поэт-сатирик Марсель Салимов, высмеивающий в своих стихах и баснях как недостатки отдельных людей, так и негативные качества такого сословия, как чиновничество. Да и только ли против одних чиновников направлена хлещущая, точно бич, муза поэта? Объектом его поэтического внимания является само наше время, в котором сплетаются в единую симфонию не только мотивы величия, подвига, славы, трудолюбия, храбрости и гордости, но и нотки пошлости, подлости, трусости, корыстолюбия, стяжательства, невежества, грубости, хамства, жадности, злобы, цинизма и всего того, что омрачает собой нашу жизнь, унижает наши народы и страны, мешает людям жить счастливо, свободно и гордо.

Как известно, со своими недостатками человечество легче всего расстаётся, смеясь, и Марсель Салимов на сто процентов использует эту формулу в своём творчестве. Его стихи и басни максимально смешны и остроумны, их невозможно читать без улыбки, но это не банальное зубоскальство и обхихикиванье, а в буквальном смысле слова – лечение смехом, своеобразная поэтическая смехотерапия, помогающая читателю увидеть те или иные неприглядные явления жизни или человеческие качества без искажающего их суть камуфляжа, в их истинном свете. При этом строки его стихов бывают иногда не просто жёсткими, но нестерпимо болезненными для тех, кто не привык слушать правду о своих неблаговидных делах и поступках.

В этом плане весьма показательным является стихотворение «Носящий имя героя», персонаж которого, нося прославленное в истории Башкортостана имя Салават, ведёт себя отнюдь не по-геройски, пятная и позоря не только свою собственную честь, но и даденное ему при рождении славное имя. Не скрывая своего отношения к «герою» этого стихотворения, Марсель Салимов с чувством справедливого негодования (вызванного, в том числе, и тревогой за судьбу самого этого разгильдяя) высказывает такую «рекомендацию»:

…Всё время сонный, сытый взгляд,
в словах и чувствах – бездна фальши.
Святое имя – Салават —
как смеет он поганить дальше?
Пусть кто-нибудь пойдёт в музей,
там Салавата хлыст попросит —
да всыплет глупому плетей,
чтоб помнил, чьё он имя носит!

Этот негодующий порыв поэта вызван не просто желанием наказать утратившего стыд и совесть оболтуса, но и почти родительской любовью к нему, стремлением помочь ему исправиться и стать хоть немного лучше, чище душой, достойнее. И это является внутренней сутью и предназначением всего творчества Марселя Салимова, сатира которого, как бичующий хлыст Салавата Юлаева, занесена над носителями зла, несправедливости и нечестности не из желания просто наказать их, но из стремления искоренить в них это зло и другие негативные качества. Поэт видит, что окружающий нас мир создан для того, чтобы быть поистине прекрасным, причём прекрасным – для ВСЕХ, а не для одних только избранных, но ему постоянно мешают стать таким переходящие из века в век недостатки. Понятно, что настоящего поэта и гражданина своего Отечества не может не огорчать то обстоятельство, что наша действительность до сих пор остаётся такой же неприглядной, какой её описал ещё Салтыков-Щедрин:

Всюду те же жадность и обман,
те же грязь и низменные страсти,
а в законах – темень и туман,
чтоб скрывать в них преступленья власти…

Молча смотреть на процветающие в нашем обществе грехи, пороки и недостатки – значит, способствовать своим бездействием их дальнейшему упрочению и распространению, чего душа настоящего поэта стерпеть не может. Поэты – они ведь в своём большинстве принадлежат, скорее, к ангельским ратям, воинам света, а не к бесовским полчищам, и Марсель Салимов отлично видит, на кого ему ориентироваться в своём творчестве:

Хорошо, что в русской стороне
есть поэты, что над злом смеются.
Столько лет они, как на войне,
заточив перо, с грехами бьются!..

Его русские кумиры – не абстрактные силуэты без имён и лиц, а реально существовавшие в истории русской литературы поэты, прославившиеся своими гениальными стихами и ясными гражданскими позициями. Это В. В. Маяковский, которому в книге посвящено прекрасное стихотворение «Разговор с товарищем Маяковским – поэтом и гражданином Советского Союза», это создатель гимна СССР и РФ, вдохновитель сатирического киножурнала «Фитиль», автор знаменитых «Дяди Стёпы», «Праздника непослушания» и множества замечательных стихов и басен С. В. Михалков, о незабываемой встрече с которым в Уфе написано стихотворение «Великан сатиры» («Быть сатириком – значит, быть СМЕЛЫМ!» – сказал на той встрече Сергей Владимирович, и эти слова для Марселя стали главным заветом в его жизни и творчестве), это также Габдулла Тукай, к 100-летию со дня смерти которого создано стихотворение «Приди, Тукай!», и, конечно же, это неоднократно упоминаемый в стихах Марселя Салимова А. С. Пушкин, который будет вечным идеалом поэта и гражданина для каждого честного человека, проживающего на территории от Камчатки и до Бреста, особенно, если этот человек ещё и наделён талантом поэта. Равнение на своих великих предшественников даёт Марселю Салимову и высокие эталоны художественного творчества, и пример гражданского поведения, наполняя его стихи одновременно и любовными мотивами, и откровенным разговором о политических реалиях нашего времени. Того самого времени, которое единственно только и определяет характер, силу и тональность звучащего вокруг нас смеха…

Поэзия Марселя Салимова – это редчайший для нашего времени сплав глубокого лиризма и жёсткой, атакующей сатиры, что свидетельствует о наличии в груди у поэта чувствительного, нежного сердца и о свойственной ему безоглядной гражданской смелости, заставляющей изо дня в день, точно на задымленные от горящего пороха баррикады, идти к письменному столу и, защищая своё право на человеческое счастье, «биться за истину в каждой строфе». Биться, понимая, что наградой за это могут быть не гонорары, медали и премии, а гнев сильных мира сего, гонения и злобные нападки тех, кто оказался объектом сатиры. Так было при Пушкине, Лермонтове, Маяковском, Михалкове, Высоцком… Так было и, наверное, будет всегда. Но какое же это счастье для поэта – осознавать, что твои мысли услышаны читателем, дошли до широких слоёв народа, достигли сознания тех, кто находится на вершине власти. Слово поэта – это не пустой звук, и, будучи услышанным, оно обязательно даст импульс к активным действиям, приведёт к преображению действительности, очищению мира от зла и скверны. А это стоит того, чтобы терпеть нападки недоброжелателей и сносить гонения…

Свет и тьма Шамиля Казиева

1

Поэзию можно подразделить на два способа воздействия на читателя – на ту, которая разговаривает с ним при помощи художественных образов, рождающих в душе каждого читающего или слушающего стихи свои собственные, индивидуально трактуемые ассоциации, и на ту, которая оперирует в основном реальным человеческим опытом и примерами глубокой жизненной мудрости, воспроизводя перед собеседниками поэта легко узнаваемые всеми житейские ситуации и встающие почти перед каждым из них неразрешимые вечные вопросы. Сказать, что какой-то один из этих поэтических методов лучше другого – значит, исказить естественное положение вещей, так как у каждого из них есть свои достоинства и свои недостатки. Приверженность к оригинальной поэтической образности сообщает стихам высокую художественность, наполняет их перекличкой с фольклорными мотивами, придаёт им оттенок тонкого лиризма, обеспечивает красотой, музыкальностью и яркими запоминающимися метафорами. А вот следование зову современности, опора на собственный жизненный опыт, а также отклик на судьбы живущих рядом людей и политические реалии текущего времени делают стихи острыми и актуальными, наполняют их знакомой всем проблематикой, придают им признаки фотографичности, публицистичности и житейского правдоподобия. При этом – первому из этих методов не хватает всего того, что присуще второму, а второму – того, что характерно для первого, из-за чего метафорически-художественная поэзия выглядит несколько оторванной от реальной жизни и не затрагивающей проблем сегодняшнего человека, а поэзия жизненной правды и гражданского звучания кажется излишне лозунговой, прямолинейной и далёкой от подлинного искусства.

Как показывает практика, самые интересные результаты получаются именно на пересечении двух самостоятельных областей творчества (причем, это характерно не только для искусства, но и для науки, где уже давно ведутся работы на стыке таких, казалось бы, далёких друг от друга дисциплин, как техника и биология, из соединения которых родилась такая новая отрасль, как бионика) – и как раз такая черта характеризует собой творчество известного табасаранского поэта Шамиля Казиева, которое объединяет в себе сразу обе эти традиции, сплетая в единый поэтический жгут и глубоко метафорическую художественную образность, и злободневную сегодняшнюю актуальность, и передающуюся из века в век с фольклорными мотивами неумирающую философичность.

В некотором роде итоговая для автора книга его лучших стихотворений и поэм «Терновый венец» (Махачкала, 2000) и последовавший следом за ней том «Избранного» (Москва: «Вече», 2005) наглядно показывают, что одной из наиболее характерных для системы его поэтической образности является символика света и тьмы, сквозь которую отчётливо проступают символы то жизни и смерти, то любви и нелюбви, то дружбы и ненависти, то мирной жизни и сражений. При этом поэтические образы Шамиля Казиева ничуть не похожи на вычурные виньетки, украшающие собой отдельные строчки и строфы его стихотворений, – для него свойственно распространять избранный символ сразу на всё произведение целиком, как это, к примеру, происходит в стихотворении «Забрезжил восток», рисующем картину того, как «мраком сегодня нас так замело, / что, может, неделю не станет светло». Сила задействованной здесь поэтом символики тьмы настолько глубока и универсальна, что стихотворение, рассказывающее о рядовой ссоре и непонимании между двумя былыми возлюбленными, оказывается созвучным теперешнему состоянию всего сообщества народов бывшего СССР. Кто скажет, что цитируемые ниже строки не характерны также и для большинства наших бывших национальных республик? Хотя бы вот эти: «Друг друга не видим… Проходим, как тени, / и кажутся чёрными белые стены… // Как будто нас вдруг разделила река, / и страшно далёки её берега… // К чему так упорно мы свет в себе тушим, / какому злодею так преданно служим?.. // И вот мы сегодня с утра не живём. / Мы тайные цепи друг другу куём…»

Свет для Шамиля Казиева – это испокон вечный и ничем не девальвируемый символ любви, счастья и самой жизни, однако последнее время он уже почти абсолютно не проникает ни в судьбу лирического героя его стихов, ни в судьбу всего нашего общего Отечества – и происходит это, по мнению поэта, «не потому, что правды в мире нет, / а потому, что больше сила тьмы».

К сожалению, тьма сегодня и вправду заливает собой просторы уже чуть ли не всей нашей жизни, в ней тонут не только краски дня, но и наши недавние радости, наши вчерашние ценности, нерушимые вчера ещё дружбы и дорогие лица любимых… Отсюда ещё явственнее следует тот вывод, что свет – это то единственное и главное в жизни, к чему должен стремиться каждый нормальный человек и что должно составлять для него в этой жизни «надежды солнечную нить», потому что тьма – это не только противоположность всего того, что дорого человеку, но еще и символ поджидающей его, караулящей его под прикрытием тени и охотящейся за ним во мраке СМЕРТИ: «…Я спрашивал небо и звёзды, луну. / Вдруг кто-то из сада оскалом блеснул. / Спросил я: – Ты кто? Человек или зверь? / Ко мне приближалась косматая тень… // И понял с того рокового я дня: / из тысячи выбрав зачем-то меня, / оскалив клыки, ощетинивши шерсть, / волчицею чёрной охотится смерть… // Дни, ночи гналась… И, загнав, как коня, / глубокою ночью настигла меня… / И мрак моё тело обвил как змея, / и, вскрикнув, взмолился о помощи я…»

Но что может противопоставить человек в своём единоборстве со смертью? Шамиль Казиев отвечает на это однозначно – любовь. Потому что любовь – это свет, это надежда, это то, что связывает человека с жизнью и даёт ему силы оказывать сопротивление оккупирующей землю тьме. Отсюда – и его трепетное отношение к теме взаимоотношений с любимой женщиной, боязнь потери любви, призыв дорожить гармонией любовных чувств: «Не отвечай поспешно «Нет!» – /погаснуть может в сердце свет. / Наступит там такая тьма, / что голова сойдёт с ума. // Погаснет солнце навсегда, / и не блеснёт во тьме звезда, / и между нами станет мрак, / и будет рад завистник, враг…»

Но ещё страшнее, чем потеря того света, который источает для человека любовь, является угасание его собственного внутреннего источника. Тогда человек и сам становится таким же чёрным, как заливающая собою мир темнота – он становится грубым, черствым, равнодушным, не отвечает на приветствия знакомых, не слышит голосов друзей. «Как вороны, мысли сегодня черны, / ослепли… летят и не видят стены… / Хоть искорка тусклая, пламя свечи / блеснула бы в этой ужасной ночи…» И здесь, в этой самоубийственной ситуации, опять, как и в противоборстве со смертью, спасительным для поэта представляется жертвенная мысль о любимом человеке, воспоминание о милом образе, тот светоносный лучик, который точно маяк может вывести его из мрачного (а в этом слове тоже ведь ясно прослушивается «тёмный» корень – «мрак») состояния духа к нормальной жизни: «А если погас навсегда во мне свет, / пусть хоть не померкнет и твой силуэт… / Я вижу его… он во мгле… впереди / сияет, и я не сбиваюсь с пути».

2

Анализируя особенности поэтической манеры Шамиля Казиева, нельзя не восторгаться тем, как органично соседствуют в его творчестве легко узнаваемые детали реальной жизни и искусно выписанные художественные образы. Вот, например, в стихотворении «Стихи писал… Входила мама…» он рассказывает о том, как в начале творческого пути шаги входящей в его комнату мамы отвлекали его от сочиняемых стихотворений и тем самым мешали его творческому процессу. Но вот поэт вырос, стал самостоятельным мужчиной и профессиональным писателем, сидит в отдельном кабинете, где ему уже никто не мешает, и что же? «…Стихи пишу я в упоенье, / но в каждом вижу вновь и вновь: / то мысли вялое теченье, / то строки из поблекших слов. // В тревоге я кромсаю строки. / Чего-то не хватает вновь… / Не оттого ль пустеют строфы, / что нет в них маминых шагов?..»

Казалось бы, почти мимоходом, почти вскользь сделанное предположение, а какое сквозь него просвечивает запоздалое прозрение! К сожалению, наши прозрения в отношении наших родителей всегда оказываются запоздалыми, но именно так, ценой собственных потерь, человек только и обретает мудрость, ибо по-другому, без боли, она к нам почти и не приходит.

Рядом с такими вот глубоко личными и тонкими признаниями в стихах Шамиля Казиева присутствуют также и приметы нашей общей сегодняшней жизни. «Для тех, кто украл, не написан закон, / для бедных, безродных он был сочинён»; «А кто-то с высокой трибуны твердит: / здесь каждый сегодня себе господин»; «Кто – строит, кто – рушит, кто камни крадёт. / Как строят? Что строят? – / Никто не поймёт»; «Продажны и званья, почёт, ордена – / порою подонком гордится страна»; «С деньгами, захочешь – уже депутат, / пройдёшь беспрепятственно в госаппарат», – пускай эти незатейливые публицистические истины и написаны на уровне газетных полемик, в них запечатлены и увековечены приметы той самой жизни, в которой сегодня практически «варимся» и все мы тоже. Она некрасива и непоэтична, полна негатива и жестокости, но тем привлекательнее и сказочнее сверкают на её фоне то и дело преподносимые нам поэтом художественные образы, которыми он наполняет строки своих стихотворений. Утро у него «такое хрупкое… / будто хрустальный радужный кувшин, / наполненный звенящим бодрым чувством / и чистотой заоблачных вершин». Любимая у него – «серна», которая раненой вышла «к людям из леса», «горлинка», которая «в мире металась», из-за того, что кто-то разорил её гнёздышко. Петухи у него – это «колокольчики звонкие сёл». Море – с упрёком хмурит волны, как брови (в другом случае – оно лежит, «как бык усталый, что задремал»). Судьбы людские – это, по мнению поэта, те же самые морские камни, которые блуждают по дну, обкатываемые прибоем: «К свету дорогу находят одни, / стонут другие, как в царстве теней» (здесь же, как видим, снова встречаются уже знакомые нам символы света и тьмы, последний из которых явлен нам в образе «царства теней»). Зимой у него в горах стоит такая тишина, «словно склоны бескрайние гор, / очарованы летней зурной чабана – / сон не могут стряхнуть до сих пор». Запоминается также выведенный им в поэме «Черное серебро» образ двух гор, которые «по миру, как люди, бродили», а, встретившись однажды, как «душевных два друга, / уселись, плечами притиснувшись туго». И так надолго затянулась эта их беседа, что уставшая прислушиваться к их речам река не выдержала и начала пытаться раздвинуть собою их плечи: «Крутилась, вертелась – пробила дорогу / и ринулась вниз по широкому логу. / Бежит босоногой упрямой девчонкой / с весёлою песней, беспечной и звонкой. // Бежит она, прыгая с камня на камень, / как будто не хочет услышать зов мамин…»

Как мы уже отмечали в начале нашего разговора, поэтические образы Шамиля Казиева довольно часто используются им не только как вспомогательный материал, иллюстрирующий ту или иную мысль автора, но оказываются спроецированными на всё произведение сразу, выступая таким образом в качестве его сюжетной, идейной и образной основы одновременно. Таковыми являются стихотворения «Забрезжил восток», «Камень», «Алхимик», «Неотвратимая встреча» и многие другие, представляющие собой, по сути, одну большую, развёрнутую на всё стихотворение, метафору. Однако это вовсе не делает эти стихотворения узкими и мелкотемными, так как используемые Казиевым художественные образы почти всегда оказываются шире той темы, которая читается в их поверхностном слое, и практически обязательно имеют пересечения с нашей сегодняшней действительностью. Так, например, казалось бы, исключительно частное стихотворение о злых насмешниках, терроризирующих своим дурацким обхихикиваньем всех нормальных жителей селения, оказывается стопроцентно идентичным ситуации на сегодняшнем российском телевидении, переполненном неуместными для нынешних дней юмористами, хихикающими на фоне грохочущих по всей стране взрывов да льющейся повсюду крови. «Мне тошно… устал я от вашего смеха… / Растеряны мысли, размыты мечты… / И что за веселье у вас и потеха / в безбрежно убогом краю нищеты?..»

Наверное, не случайно, что на фоне столь безрадостной и пессимистичной действительности наших дней к поэту то и дело приходят мысли о смерти: «Если услышишь тревожную весть – / умер я, час мой последний настал, – / плакать не надо, родная, не верь, / знай только: друг твой смертельно устал…» Или же: «Как будто я умер… Вчера мне приснилось. / Всё тело налилось свинцом… / А сердце, как камень, внезапно застыло, / и похолодело лицо…» И еще: «И дни потянулись слепой чередой. / Но чуял я – смерть всё ходила за мной: / то кто-то ночами царапался в дверь, / то в окна заглядывал бешеный зверь…» И еще: «В сетях я, как кокон, – без ног и без рук, / и смерть подползает ко мне, как паук…» Но не случайно также и то, что суммарный аккорд поэтического творчества Шамиля Казиева оказывается всё же в итоге оптимистическим и торжествующим, да могло ли быть по-другому, если, несмотря ни на какие невзгоды и помрачения жизни, в сердце поэта всё-таки «мерцает хоть надежды свет», и время от времени эта жизнь всё же да одаривает его самым настоящим чудом: «И надобно ж вдруг такому случиться – / ко мне залетела внезапно Жар-птица. / В убогой обители стало светло, / озябшему сердцу приятно тепло…»

Там, где живёт настоящая Поэзия, там не может навсегда воцариться тьма, потому что Поэзия – категория светоносная, солнечная, и это прекрасно чувствует и пытается передать своим читателям замечательный табасаранский поэт Шамиль Казиев. Поэт, стихи которого, словно воины света, сражаются против наступающих на нас полчищ мирового мрака…

На краю истории и правды

Книги о «кремлёвских жёнах» относятся сегодня к категории одних из самых востребованных российским читателем, для которого правда о реальной истории значит во много раз больше, чем самые невероятные писательские вымыслы и фантазии. И это вполне объяснимо, так как простые люди всегда были мучимы болезненным любопытством относительно того, что происходит за красными кремлёвскими стенами и как живут семьи их обитателей. Правда, самый горячий интерес до сих пор касается, главным образом, тех, кто представлял собой кремлёвскую и околокремлёвскую элиту сталинской, хрущёвско-брежневской или горбачёвской поры, и это тоже понятно, поскольку события тех лет порою довольно драматично пересекались с биографиями многих из наших ещё живых сегодня современников, и им хочется знать, какое участие в судьбе страны принимали супруги тогдашних руководителей Кремля. Отсюда – столь высокий интерес к рассказам о спутницах Сталина, Молотова, Кагановича, Хрущёва, Брежнева, Горбачёва…

Но история «кремлёвских жён» не ограничивается одним только трагическим XX веком – и там, за призраком расстрелянной вместе со своими детьми и мужем государыни-мученицы Александры Романовой, за тенью погибшей при неясных обстоятельствах сталинской жены Надежды Аллилуевой, за фигурами прошедших лагеря и ссылки Анны Лариной-Бухариной, Марии Калининой и целого ряда спутниц других руководителей СССР, таятся примеры не менее удивительных, трагических и высоких судеб тех, кому выпала участь идти по жизни рядом с русскими царями, князьями и именитыми государственными чиновниками, оказывая через них влияние на принятие тех или иных политических решений, а в конечном итоге – и на развитие всей российской истории.

Наибольшим вниманием в нашем историческом прошлом пользуется у исследователей фигура государыни Екатерины II, довольно ярко проявившей себя в годы своего самостоятельного царствования на российском престоле. Но не менее ярко, драматично или таинственно складывались также судьбы многих из тех царских жён, которые остались в тени своих венценосных мужей, не выйдя на первые роли в управлении государством, но, тем не менее, хотевших оставить свой след в истории нашей страны и отдать свою жизнь на благо державы и народа.

Именно такая участь постигла вторую жену царя Иоанна IV, получившего в истории прозвище Ивана Грозного, которая недолговечной яркой звёздочкой просверкнула на небосклоне российской политической жизни XVI века и сгорела в костре жесточайших придворных интриг и вспышек царского психического безумия, явив собой невинный жертвенный агнец, возложенный кабардинским народом на алтарь своего служения России. Трагическая судьба этой удивительной юной женщины как раз и положена Любой Балаговой в основу поэтического романа, повествующего о довольно непродолжительной, но наполненной бурными политическими, любовными и придворными страстями истории любовно-державных отношений государя Иоанна Васильевича и дочери верховного князя Кабарды Темрюка – Гоша-ней Темрюковны Идаровой, выданной в пятнадцатилетнем возрасте за русского царя ради укрепления кабардино-российского союза и ставшей в крещении русской царицей Марией.

Охватывая весьма короткий в хронологическом отношении период российской истории, укладывающийся в восьмилетний отрезок с 1560 по 1568 год, роман Любы Балаговой представляет собой, тем не менее довольно широкое и многоплановое полотно, на котором уместились перипетии взаимоотношений не только двух его главных героев, но и двух братских народов – кабардинского и русского. При этом, если российская составляющая романа представляет собой, главным образом, только срез с придворно-политической жизни Кремля и описание непрекращающейся борьбы боярских родов за близость к царскому престолу и возможности оказания влияния на государя, то главы, посвящённые поездке российских сватов к верховному князю Кабарды Темрюку, без всякого преувеличения являют собой подлинную «энциклопедию адыгской жизни». Обращение к этой, почти напрочь забытой со времён пушкинского «Евгения Онегина», поэтической форме позволило Любе Балаговой наполнить ткань своего произведения яркими культурно-этническими мотивами, соединив живописнейшие описания природы Кавказа со сценками бытовых праздников и основательным погружением в духовно-нравственные основы жизни кабардинского народа.

Особенно часто и подробно говорится в романе Любы Балаговой об адыгстве – одном из ключевых понятий в этической системе адыгов, означающем высокую степень достоинства, свойственную идеальным представителям данного этноса. Из рассыпанных по роману примеров и определений становится видно, что адыгство – это, по сути, не столько даже национальность, сколько сложнейший комплекс духовно-нравственных, культурно-бытовых и этических правил жизни, регламентирующих взаимоотношения народа между членами семьи, детьми и родителями, старшими и младшими, гостями и хозяевами, простыми людьми и князьями, а также охватывающих понятия родины, чести, веры, благородства, славы, достоинства и других жизненно важных категорий существования народа в мире и истории. Так что, быть или не быть адыгом – зависит вовсе не от места рождения человека и даже не от его родовых корней, а только, главным образом, от того, живёт ли он в соответствии с нормами и правилами адыгства или же ими пренебрегает.

Глубоко впитав в свою душу прививаемые с самого детства законы адыгства, юная княжна Гошаней даже и помыслить не могла о том, чтобы ослушаться отца и воспротивиться намечавшемуся браку с овдовевшим московским царём Иоанном. И дело здесь не только в боязни не подчиниться воле родителя; просто в свои пятнадцать лет живущая по законам адыгства дочь князя Темрюка ставила интересы кабардинского народа неизмеримо выше своих личных, а потому, давая согласие на брак с российским государем, она думала не о перспективах своего семейного счастья, а в первую очередь о том, насколько полезным для народов Кабарды и России может быть её пребывание на посту российской государыни.

Стремление горцев к дружбе с Московским государством – это вообще отдельная тема произведения Любы Балаговой, представляющая особую актуальность для наших сегодняшних, наполненных межнациональными войнами и конфликтами, дней. Можно без всякого преувеличения сказать, что ряд строф её романа являет собой самую настоящую и высокую оду российско-кабардинской дружбе, по крайней мере – рисует перед нами более чем очевидную предрасположенность к такой дружбе со стороны кабардинского народа…

К сожалению, восемь лет, которые Марии довелось прожить в Москве в роли царицы-матушки, перечеркнули все самые лучшие из её намерений и обернулись нескончаемой чередой тяжелейших испытаний, включая постоянную клевету на неё со стороны родственников первой жены Грозного – Анастасии, интриги против её брата Салтана Черкасского (в крещении – Михаила), противоречивые и не поддающиеся здравому смыслу поступки царя Иоанна, настороженно-недоверчивое отношение к кабардинским воинам со стороны жителей российской столицы, а главное – смерть двух новорождённых сыновей, обладающая всеми признаками подлого отравления.

И здесь Люба Балагова выводит перед нами просто поразительную для столь юной женщины (а Мария, повторяю, была отдана замуж за Иоанна всего лишь в пятнадцатилетнем возрасте) силу самоотверженно-жертвенной любви, позволившей ей до самого своего смертного часа оставаться верной своему безумному мужу, а также интересам родной ей Кабарды, и, как это ни печально звучит, погубившей её России. Название романа Балаговой «Царская любовь» несёт в себе, как минимум, два смысловых значения. Во-первых, это определение роли Марии как жены и возлюбленной государя, констатация того факта, что она для царя Иоанна IV не кто-нибудь, а его царская любовь и зазноба. Во-вторых, понятие «царской любви» обозначает её категорию, несёт в себе характеристику её высшего качества, показывая по ходу сюжета, чем оборачивается для героини эта монаршья «милость».

Думаю, что я не очень преувеличу, если скажу, что роман Любы Балаговой – это не просто объёмный поэтический опус на историческую тему, но самая настоящая бомба с рифменным заполнителем, которая наверняка вызовет резкое неприятие со стороны тех учёных-историков, которые привыкли к такому трафаретно-стандартному пониманию событий эпохи Иоанна Грозного, какое излагается в школьных учебниках. Для них может показаться неприемлемым версия о том, что идея создания опричного войска была подсказана царю его женой Марией, имевшей возможность убедиться в эффективности деятельности подобного отряда в княжестве своего отца Темрюка. Они могут посчитать ложной и даже оскорбительной неблаговидную роль Москвы, которая, как это следует из романа Балаговой, фактически чёрной неблагодарностью ответила кабардинскому народу на его готовность жить с Россией в родстве и дружбе и довела до смерти и саму посланницу Кабарды – Марию, и охранявшего её брата Михаила. Они могут не принять объяснение жестокости царя Иоанна Грозного исключительно его психическими расстройствами да разогреваемой при помощи лукавых сплетен маниакальной подозрительностью. И уж, конечно, они могут обидеться на Балагову за её послесловие, в котором она обвиняет их в том, что они практически вычеркнули из российской истории имя царицы Марии Темрюковны, о которой нет не только отдельных книг и посвящённых специально ей исследований, но даже мимолётных упоминаний в исторической литературе…

Что ж, наверное, каждый имеет право на свою точку зрения на те или иные исторические события, особенно, если дело касается истории народа, к которому ты себя причисляешь. Надо только помнить, что сегодня мы несём в своей крови равноправные доли практически всех тех народов и народностей, которые стояли у истоков создания российской государственности и русской нации. Именно в этом, как мне кажется, наряду с объединяющей всех во Христе православностью и заключается основа нашей тысячелетней российской соборности. Без понимания которой нам было бы очень трудно балансировать на краю официальной истории и правды.

Что же касается романа Любы Балаговой, то она в нём на этой грани блистательно удержалась, и в этом, можно сказать, заключается одна из его самых основных заслуг. Помимо того, конечно, что он обладает необычайно напряжённым и драматичным сюжетом, полон глубочайших мыслей, ярких художественных образов и вообще заслуживает того, чтобы стать настольной книгой как для широкого круга рядовых читателей, так и для наших сегодняшних государственных и политических деятелей.

О поэзии Таяны Тудегешевой

Последнее время меня всё больше и больше захватывает поэзия национальных республик Российской Федерации и бывшего СССР, в гораздо большей степени, чем русская, сохраняющая свою национальную самобытность, неповторимость художественного звучания, фольклорную глубину и боль за исчезающие язык и культуру своего народа. Да не обидятся на меня мои русские братья, в стихах которых тоже присутствуют и настоящая боль за Россию, и верность русской поэтической традиции, но, будучи сильнее подвержена влиянию европейской и американской культур, русская поэзия конца XX – начала XXI веков оказалась намного сильнее размыта этими влияниями, чем поэзия национальных республик. Со смертью Юрия Кузнецова из русской поэзии ушёл едва ли не последний поэт, в стихах которого слышалось эхо фольклорных мотивов, ощущалось непосредственное знакомство с народной культурой, знание летописных, былинных и песенных первоисточников. Большинство же других сегодняшних авторов знают русский фольклор уже в основном опосредованно, через вторые, а то и через третьи руки – из стихов Сергея Есенина и более поздних поэтов его «школы». Вследствие этого из русской поэзии уходит глубина поэтического дыхания, перестаёт ощущаться тот могучий древний дух, который наполнял собой русские песни, баллады и былины. И восполнить отсутствие этого духа не могут сегодня ни страстная гражданственность, ни почерпнутый из западной литературы предельно усложнённый метафоризм, ни какие-либо другие формотворческие приёмы и внешние эксперименты со словом.

Есть, конечно, и в сегодняшней русской поэзии отдельные взлёты и открытия, свидетельствующие о всё ещё таящемся в ней художественном потенциале. Не могу не назвать здесь имя поэта Евгения Юшина, стихи которого несут в себе дыхание классической русской напевности, источают нежную любовь к Родине и наследуют ту традиционную для русской поэзии образность, которую подсказывает наша богатая на виды и краски природа. Не могу не упомянуть также новосибирского поэта Владимира Берязева, стихи и поэмы которого наполнены гудящим ветром сибирских просторов и грозным топотом скачущих по ним орд кочевников, но здесь в русскую музыку уже отчётливо вплетаются своеобразные тюркские мотивы, не случайно его поэма «Тобук» была издана в 2003 году в Казахстане в сборнике «Поэмы о древних тюрках». Отчётливое эхо русского и украинского фольклора обнаруживается в поэзии московского поэта Владимира Бояринова, откровенно любящего играть с образами устной народной поэзии и расцвечивающего свои стихи старинными прибаутками и пословицами, перекличкой с известными былинами и песнями, а также введением в свои сюжеты известных исторических героев, персонажей народных сказок, баллад и легенд. В таком же ключе работает поэт Валентин Устинов, творящий своими стихами собственную мифологическую вселенную, в которой уживаются древние языческие образы и сказочные герои…

Нет, русская поэзия не умерла, об этом не может быть и речи, но её национальное начало оказалось в значительной мере приглушено вторгшимися в сегодняшнюю Россию западными веяниями, разлагающей души масскультурой и корёжащими русский язык иностранными заимствованиями.

Иное дело – поэзия наших национальных республик. Когда я открываю книги татарского поэта Рената Хариса, якутской поэтессы Елены Слепцовой-Куорсуннаах, казаха Мухтара Шаханова, кабардинки Любы Балаговой и целого ряда других национальных авторов, я не могу не ощущать, как в лицо мне бьют могучие ветры их истории, я слышу гул встающих за их спинами тысячелетий, вижу древнюю землю их предков, лица их великих правителей и народных героев, слышу отзвуки древних народных сказаний и красочных поэтических легенд. Я слышу звучащий через каждого из них голос народа, и это – сильнее самых заковыристых метафор и важнее самых злободневных лозунгов.

Именно об этом подумал я, знакомясь с рукописью новой поэтической книги оригинальной шорской поэтессы Таяны Тудегешевой, с первых же страниц которой щемяще-сладко повеяло запахами осенней тайги, дымом ночного костра, послышались удары шаманского бубна, колючий шорох февральской метели… В стихах национальных поэтов есть одна весьма существенная особенность, отличающая их от стихов их русских собратьев – им дано обладать тем неповторимым колоритом, которого, к сожалению, уже почти не осталось сегодня в русской поэзии. В стихи Таяны Тудегешевой входишь, как в какое-то волшебное царство – они мгновенно завораживают читающего своим магическим ритмом, овладевают его сознанием и ведут через густую сеть строк, как через экзотический лес или дремучую тайгу, то пугая таинственными тревожными звуками, раздающимися в окружающей чаще, а то очаровывая величием таёжных просторов и клубящимися в них, точно цветные туманы, легендами: «Давно это было… / У реки, вдоль седого Мрас-су это было. / В лучезарной долине Мрас-су это было. / В небе солнце тогда языком говорило. / Ночевать не уходило. / Вот, когда это было. // Ввысь деревья росли до священных небес, / был на море похожим нехоженый лес. / Ручейки-ребятишки бежали с гор вниз, / птицы звали, ликуя, их в горную высь, / а Мрассу обнимал ясный солнечный мыс, / где стоит нелюдимо скала Чедыгыс. / В дымке тайны ушедших веков – Чедыгыс. / Незабвенная память – скала Чедыгыс! / Давно это было…»

Поэзия Таяны Тудегешевой – это беспрерывный поиск своего национального, духовного и культурного начала, это шествие по тропе генетической памяти в глубины забытых веков, к истокам народной культуры – туда, где в одной из своих прошлых жизней она жила «в Белой дедовской юрте, похожей на птицу», которая могла вдруг «расправив крыла, ввысь взлетев, к золотым облакам устремиться».

Я не знаком с преданиями Горной Шории и не знаю, что именно символизирует собой образ Белой юрты, но, несмотря на это, он зовёт меня, волнует, манит какой-то своей необъяснимой близостью и родственностью, как манит нас, к примеру, наша общая человеческая колыбель – море, из которого однажды вышла на сушу сама Жизнь. Наверное, именно поэтому душа с таким необычайным трепетом повторяет вслед за поэтессой строки, венчающие её стихотворение «К Белой юрте», и, повторяя их, чувствует, что произносит хотя и написанные кем-то другим, но, тем не менее, вовсе не чужие слова, а свои, находящие отклик и понимание в сердце: «О, мать Азия, скрывшая предков пути! / Возврати же из прошлого самую малость! / Сквозь столетий туман дай дорогу найти / к Белой солнечной юрте, где счастье осталось».

Настоящая поэзия тем и отличается от похожей на неё псевдо-поэзии, что настоящая как бы написана от лица каждого читающего. Работая в годы своей молодости в одной из геологических партий Забайкалья, я как-то спросил своего старшего товарища геолога Михаила Озерова, с которым мы во время наших скитаний по тайге вели частые литературные беседы, любит ли он современную поэзию. «А я её не читаю», – ответил он. «Как? – удивился я. – Почему?» – «А я в ней не узнаю себя, – объяснил он. – Читая стихи Пушкина, я вижу, что они написаны про меня, а, читая стихи современных авторов, вижу, что меня в них нет. Поэтому они для меня не интересны…»

Как это ни странно, но в стихах Таяны Тудегешевой, несмотря на их этническую, географическую, языковую (а многие из её стихов очень сильно напоминают собой не столько оригиналы, сколько переводы на русский), а также культурно-историческую отдалённость от меня, я узнаю себя, как узнаёт себя человек, наклонившись попить воды из родника, в зеркальном отражении на его поверхности. Мне близки и понятны создаваемые ею образы, будь то таёжная шаманка, блуждающие в виде клочьев тумана бесприютные души погибших в тайге людей или рожающая богатыря Ольгудека женщина. Хоть поэтика Таяны Тудегешевой и опирается на этно-культурные традиции шорского народа и подсказываемые ей окружающей её природой образы («девочка с оленьими глазами», «шаманка-метель» и т. п.), суть того, что она говорит в своих стихах, понятно представителю любой национальности и культуры. Кто из читающих не подпишется под словами стихотворения «Заклинание», в котором поэтесса говорит о самом дорогом и важном для неё и в то же время – самом больном вопросе: «Пусть не вымрет язык моего народа, / на умолкших страницах застыв навсегда / в нелюдимой тиши книг, глядящих строго / в молчаливые лабиринты библиотек. // Пусть не скажут о нас: «На шорском наречье / говорил в Лету канувший древний народ, / язык диких птиц и зверей понимавший, / но забыл он мир духов – священный завет…» Проблема сохранения родного языка сегодня одинаково важна как для русского народа, так и для представителей большинства национальных республик, об этом из года в год кричит в своих стихах и поэмах казахский поэт Мухтар Шаханов, об этом пишет русский прозаик Владимир Крупин, этот вопрос поднимают и многие другие писатели. Перед угрозой всеобщей глобализации, стремящейся стереть национальные отличия между народами и превратить всех в одинаково безликую массу потребителей, единственным средством противостояния этому всеобщему обезличиванию является сохранение своего национального лица – языка, литературы, культуры, народных традиций, верований и прочего. Мы живём в такую эпоху, когда нужно иметь немалое мужество, чтобы, никого и ничего не боясь, сказать во весь голос: «Я – русский» или же: «Я – шорец», и Таяна Тудегешева своими стихами учит нас именно этому. Не подыгрывая никаким новомодным космополитическим тенденциям с их навязываемыми всем фальшивыми «общечеловеческими ценностями», она гордо заявляет: «Я – дочь, я – ветвь Абинского народа, / наш род – Аба, и нет древнее рода. // Аба – отец. В степи клубится пыль. / Склонил седую голову ковыль. // Аба! И слышу – стрел холодных свист. / Аба… Упал на землю жёлтый лист… // <…> // Аба… Растаял звук и песней стих. / Пою я реквием – прощальный стих. // Наш род угас. О, нет печальней рода! / Я – песня-плач Абинского народа».

Чтобы говорить от имени целого народа (каким бы много- или малочисленным он не был), нужно быть кровной частью этого народа, знать его душу, мыслить теми же образами, какими мыслит он, исповедовать те же ценности, какие исповедовали его предки. Новая книга Таяны Тудегешевой – красноречивое свидетельство того, что она не только не утратила свою связь с родной культурой и родным народом, но наоборот – сроднилась с ними в своих стихах ещё больше, закрепив в поэтическом слове характерную для шорцев художественную образность и систему исторических ценностей. Вот отрывок из её чисто описательного стихотворения о метели, иллюстрирующий собой соединение традиционной национальной образности с русской поэтической ритмикой: «Дни смешались в безумстве недель, / словно бисер в незримой руке. / Всё камлает шаманка-метель, / завывая в мятежной тоске. // В буйных ритмах со стоном кружится, / мудрость белых волос разметав. / Будто хочет навеки проститься, / в страстном танце земли отпылав…» А вот фрагмент из «программного» стихотворения-декларации о тюрках, к которым возводят свою историческую родословную сегодняшние шорцы: «Ширь Алтая, простор Евразийских степей / помнят древние вехи забытых путей… / Тюрки!.. / Гордый дух не сломить – лучше в землю уж лечь. / Если совесть молчит, прав становится меч… / Тюрки!.. / Вихри смолкли, им ветры поют в унисон. / Годы-кони умчались стрелой в горизонт… / Тюрки!.. / Крик мой в Вечное Небо – в пространство Времён. / Над веками парить гордый беркут рождён!!!»

Читая стихи Таяны Тудегешевой, нельзя не заметить встречающиеся в них время от времени стилистические неточности или же такие нарушения правил русского правописания, которые были бы просто недопустимы в стихах русского поэта. Но я не случайно обмолвился выше, что некоторые стихи Тудегешевой напоминают собой не столько оригиналы, сколько подстрочные переводы на русский язык – перед нами уникальный пример соединения национального образа мысли, национального способа построения художественных образов, национального принципа стихосложения и – современной русской письменности. В результате мы получаем стихи, напоминающие собой классические шорские юрты, только построенные уже не из дерева и шкур, а из современных металлических стоек и пластических материалов, да к тому же оборудованные внутри холодильниками, телевизорами, компьютерами и иными предметами нынешней цивилизации. Понятно, что какая-то деталь при сборке обязательно закатится в мох, какая-то окажется лишней, какую-то придётся заменить куском обычной стальной или медной проволоки… Важно не это. Важно то, что ночью, когда выключаются телевизор с компьютером, и в юрте наступает тишина, становится отчётливо слышно, как над нею гудит в вышине вольный сибирский ветер, и в его широком дыхании слышится незатухающий гул истории. Вот ради этого одного и стоит продолжать писать стихи, сооружая при помощи строчек и рифм крепкие поэтические юрты, в которых сможет поселиться память об истории и культуре родного народа: «Дядя-таиш! Юрту построй на старинном оставленном месте, / где наш прадед с надеждой очаг зажигал. / Юрту-солнце построй, наряди, как невесту, / и чтоб в центре жилища огонь запылал. // Созови всех на той, будет много народу. / Над огнём закамлает чугунный казан. / Возродим наш обычай, который от роду / нам отцами в наследство когда-то был дан…»

Поэзия Таяны Тудегешевой работает на возрождение обычаев родного народа, а это значит, она будет востребована как самими шорцами, так и всеми патриотами России. Потому что настоящий патриотизм всегда опирается на дружбу, а можно ли дружить с народом, которого ты не знаешь и не понимаешь? Стихи Таяны Тудегешевой как раз и помогают всем лучше узнать народ Горной Шории и понять его душу.

Bepul matn qismi tugad.