Kitobni o'qish: «Собственные записки. 1835–1848»

Name: Собственные записки. 1835–1848
Author: Н. Н. Муравьев-Карсский
ISBN: 978-5-907171-41-1

Shrift:

Предисловие

Очередная часть дневниковых «Записок» боевого генерала Николая Николаевича Муравьева-Карсского (1794–1866), охватывающая период с 1835 по середину 1848 года, не похожа на все предыдущие. Прежде всего тем, что посвящена она отнюдь не окутанным клубами пороха победоносным боевым викториям и реляциям с полей сражений, а весьма подробному, нередко доходящему до занудства в своей мелочной детальности и рутинной обстоятельности описанию перипетий служебных и личных взаимоотношений автора с придворной элитой России, включая императора Николая I.

По сравнению с предыдущими частями многолетних «Записок» главного героя, стоит отметить и существенно бóльшую витиеватость слога их автора с многочисленными нагромождениями причастных и деепричастных оборотов. Даже делая скидку на своеобразие и особенности литературной речи второй четверти позапрошлого столетия по сравнению с современным русским языком, это обстоятельство (тем более, учитывая тот факт, что Н. Н. Муравьев хотя и писал свои «Записки» буквально по «горячим» следам, но обрабатывал и редактировал их в течение всей своей жизни) не может не затруднять для современного читателя восприятие смысла муравьевского дневника. Но, может быть, именно в этом и состоит прелесть повествования более чем полуторавековой давности: ведь жизнь состоит из мелочей. Пусть читатель, после вдумчивого и внимательного прочтения авторского текста, сам сделает свой обоснованный и взвешенный вывод.

Поступательное развитие карьеры перспективного генерала внезапно прервалось в 1837 году, когда Николай I, до того весьма благоволивший к генералу Муравьеву, внезапно, без видимых причин публично сделал ему жесткий разнос в ходе инспекционного смотра войск, после чего Николай Николаевич счел невозможным для себя дальнейшее нахождение на службе и оставил столь любимую им военную стезю, которой посвятил всю свою сознательную жизнь.

Выйдя в отставку, Н. Н. Муравьев поселился в имении Скорняково (Архангельское) Задонского уезда Воронежской губернии своей второй жены Натальи Григорьевны Чернышевой, которое принялся детально обустраивать. Собственно говоря, десять лет «Записок» и посвящены описанию пребывания автора в роли частного человека, просвещенного помещика на вольных хлебах, вплоть до того момента, когда он вновь был призван государем на военную службу и уезжает к месту назначения под начало генерала от инфантерии В. И. Тимофеева.

Честно говоря, как ни пытается автор убедить читателя и прежде всего себя (ибо Н. Н. Муравьев писал свои «Записки» в первую очередь и в основном для себя самого, в силу выработанной им с ранней юности многолетней привычки вести дневник, поверяя ему свои мысли и чувства, а огласку его мемуары, писавшиеся автором отнюдь не для их опубликования, получили лишь на исходе XIX столетия), что жизнь на природе, в деревне, этаким хлебосольным русским барином ему по душе и по вкусу, а больше и лучше ему ничего и не надо, у него это не получается. Да и сама действительность, казалось, восставала против превращения его в деревенского сибарита, провинциального помещика средней руки:

«В мае месяце 1839 года переехал я из Москвы с семейством сюда заняться хозяйством и до сих пор борюсь с бедствиями, поражающими в течение двух годов несчастных поселян. Два неурожая, пожары, скотский падеж на лошадей и рогатый скот, наконец, смертность в народе, от коей погибло много людей прошедшей весной – все эти обстоятельства соединились как бы для того, чтобы лишить меня всякой охоты к занятиям нового рода, за которые я принялся со времени отставки; но я вооружаюсь терпеньем и стараюсь устоять против этих бедствий в надежде на лучшее в будущем.
Вот в кратких словах как мы провели здесь время до сих пор»¹.

Мыслями и чувствами, делами и помыслами он постоянно возвращается туда, где привык быть: в действующую армию, в дипломатический корпус, в круг высших государственных чиновников, со многими из которых он за годы своего вынужденного, по сути, безделья (если называть вещи своими именами) неоднократно встречался и переписывался. Поверяя дневнику свои мысли и переживания, он неоднократно обращался к причинам резкого, во многом внезапного (прежде всего для него самого) изменения к нему в 1837 году в ходе инспекционного смотра войск отношения Николая I, в результате которого он был вынужден подать в отставку.

Что стало тому причиной: самодурство императора, подверженного резким перепадам настроения и вспышкам гнева (в дневнике, естественно, автор даже вскользь не упоминает о таком варианте, ибо это было бы явной крамолой с непредсказуемыми для него последствиями, хотя между строк чувствуется и читается глубокая обида на несправедливость тех монарших придирок); заговор придворных, желавших задвинуть подальше или вовсе свалить слишком уж выделявшегося на общем фоне независимостью своих суждений и мнений генерала; сам ли Николай Николаевич общим непорядком в вверенных ему частях дал повод царственному гневу, или же свойственная ему некоторая мнительность и неуверенность в себе заставила его подать в отставку (ведь Николай I, несмотря на публичный и жесткий разнос своего подчиненного, отнюдь не увольнял его со службы и даже не намекал на это), сейчас уже сказать невозможно. Высказывающееся порой в популярной (и не только) литературе мнение, что таким изощренным способом царь отомстил своему генералу за победу над собой в ходе Красносельских маневров 1835 года, на поверку не выдерживает никакой критики.

Во-первых, государь Николай Павлович, конечно, был далеко не ангелом во плоти и не отличался бросавшейся бы в глаза окружающим широтой чувств, но по образу своих мыслей и действий нередко был рыцарем, ощущая себя (и желая, чтобы его воспринимали) этаким последним рыцарем-монархом Европы в лучшем смысле этого понятия, и так мелочно мстить было точно не в его характере. Во-вторых, калейдоскоп событий, прошедших со времени Красносельских маневров до публично выраженного спустя два года царем Муравьеву неудовольствия за смотр войск, был столь значительным, что требовалась очень веская и глубокая причина, чтобы оставить столь глубокую душевную рану у императора или столь сильно уязвить его самолюбие. В-третьих, Красносельские маневры 1835 года априори таковыми быть не могли, ибо явились не столь образцово-показательными, сколь показушно-игровыми (сродни игре юного Петра I со своими живыми потешными солдатиками, только со значительной степенью понижения роли и смысла его царственным праправнуком). В-четвертых, Муравьев выиграл (если вообще можно так выразиться) Красносельские маневры у Николая I во многом случайно: никакой заранее детально разработанной стратегии действий у него не было и быть не могло, ибо диспозиция была ему предоставлена в самый последний момент. Ну и, наконец, при всей любви Николая I к елею царедворской лести, он был все-таки весьма здравомыслящим правителем и прекрасно отдавал себе отчет в том, что не является полководцем или военным стратегом, а потому легко может быть в реальности побежден на маневрах любым из имеющих боевой опыт его генералов (другое дело, что последние такового бы никогда не допустили).

Думается тут сложилось все вместе, и для нашего героя цепь неблагоприятных причинно-следственных связей образовалась, так сказать, в ненужное время в ненужном месте. А вот что действительно могло вызвать сильное неудовольствие государя и надолго остаться в его памяти (хотя, конечно же, это всего лишь предположение), так это поданная в 1834 году Николаю I Муравьевым записка «О причинах побегов и средствах к исправлению недостатков армии».

В ней он без обиняков и прикрас указывает на царившее во многих частях николаевской армии морально-нравственное разложение, помыкание и рукоприкладство офицеров над рядовым составом, увлечение муштрой и парадами вместо реальной военной выучки и прочее: «…я составил записку, в коей изложил горестное состояние, в коем находятся войска в нравственном отношении. В записке сей были показаны причины упадка духа в армии, побегов, слабости людей, заключающиеся большей частью в непомерных требованиях начальства, частых смотрах, поспешности, с коей старались образовать молодых солдат и, наконец, в равнодушии ближайших начальников к благосостоянию людей, им вверенных. Тут же излагал я мнение свое о мерах, которые бы считал нужными для поправления сего дела, погубляющего войска год от году. Я предлагал не делать смотров, коими войска не образуются, не переменять часто начальников, не переводить (как ныне делается) людей ежечасно из одной части в другую и дать войскам несколько покоя».

К чести боевого генерала отметим, что Н. Н. Муравьев добился (хотя это было очень и очень непросто), чтобы его записка попала на стол адресата. Однако, как с горечью констатировал автор в своем дневнике, он «узнал о мнении государя на сей предмет и мог, невзирая на его приветливое обхождение, судить, сколько она ему была неприятна». И это несмотря на то, что Николай I, сделавший на полях муравьевской записки массу пометок и замечаний, неоднократно против целого ряда указанных автором положений написал «справедливо».

…Хотя, положа руку на сердце, немалая толика вины в вынужденном десятилетнем безделии, в котором автор «Записок» страдал и маялся, лежит на самом Н. Н. Муравьеве, на особенностях его характера и натуры: неоднократно за эти годы у автора дневника были шансы и возможности (о чем он сам прямо пишет) устроиться вновь на столь милую его сердцу военную или иную (отметим, не менее почетную) службу, на хорошую должность, при помощи своих влиятельных, вхожих к царю и его ближний круг друзей и родственников. Но он их (эти возможности) раз за разом почему-то упорно отметал.

Ведь складывалась же просто-таки блестящим образом у его младшего брата Михаила карьера государственного чиновника высшего пошиба, о чем рассказывает нам сам его старший брат: при этом Михаил Николаевич в молодости, в отличие от автора «Записок» не сочувствовал, не симпатизировал декабристам и их идеям, а реально состоял (пусть и на рядовых, низовых должностях) в декабристских организациях и сидел за это в 1826 году в казематах Петропавловской крепости. И потом отнюдь не был никогда царедворцем-лизоблюдом, а служил верой и правдой прежде всего Отечеству (а уж потом царю), неоднократно смел свое, отличное от государя, «суждение иметь» и публично его высказывать, отстаивая свои принципы и идеалы. И при этом умудрялся не вступать в те конфликты по службе, в которые неоднократно попадал автор «Записок» (в чем сам он много раз признавался за десятилетия ведения своего дневника). Или младший брат Николая и Михаила Муравьевых, духовный писатель Андрей Муравьев, карьера которого что в Синоде, что в МИДе была на редкость ровной, спокойной и последовательной.

А вот военную и гражданскую карьеру самого старшего из братьев Муравьевых, Александра, постоянно сотрясали различного рода скандалы (отголоски которых также содержатся в предлагаемой читателю нынешней части записок Н. Н. Муравьева-Карсского), из-за чего Александр Николаевич был вынужден неоднократно менять место службы. Особенности характера, наконец, темперамента родных братьев?! Вспыльчивость, неуживчивость старших и природная деликатность вкупе с разумной осторожностью и стремлением к компромиссу младших?! Может быть…

Счастливые и грустные события в жизни нашего героя перемежались друг с другом. Такова жизнь. После женитьбы в 1834 году на дочери графа Григория Чернышева Натальи, хотя первоначально автор испытывал больше душевной склонности к ее младшей сестре Надежде (Надине): у него родились три дочери: Антонина (1835), Александра (1837), Софья (1839), но умер сын Никита (1839) от первой жены и скончался горячо любимый им батюшка (1840).

Главное, что Николай Николаевич за годы отставки не потерял веру в себя, сумел сохранить свои лучшие душевные качества, и будучи вновь призванным на военную службу, оказавшись в родной для себя стихии, еще немало потрудился во славу российского Отечества.

В апреле 1848 года Муравьев был вновь принят на службу с назначением состоять по запасным войскам и прикомандирован к генералу от инфантерии В. И. Тимофееву главным начальником запасных батальонов 3-го, 4-го и 5-го пехотных корпусов. В сентябре того же года он был назначен членом Военного совета, с декабря командовал Гренадерским корпусом, с которым выступил к границам Венгрии. Постепенно Муравьев вновь приобретал доверие императора, и в декабре 1853 года был произведен в генералы от инфантерии. В 1854 году он был пожалован в генерал-адъютанты и назначен Кавказским наместником и командиром Отдельного Кавказского корпуса. Впрочем, этот период деятельности главного героя лежит уже за временными рамками публикуемого в настоящем издании части его обширного эпистолярного наследия.

Впервые эта часть «Записок» Н. Н. Муравьева-Карсского была опубликована П. И. Бартеневым в издаваемом им журнале «Русский архив» в 18941895 годах. С тех пор эта часть воспоминаний Муравьева-Карсского ни разу не переиздавалась, став за прошедшее столетие подлинной библиографической редкостью.

В настоящей публикации текст «Записок» приведен в современной орфографии с сохранением своеобразия живого русского языка первой трети XIX столетия, исправлены имевшиеся в первом издании (журнальной публикации) опечатки. Встречающиеся в тексте сокращения, как правило, раскрыты. Восстановленные пропущенные слова или их элементы заключены в скобки.

Издание снабжено справочно-поисковым аппаратом. В комментариях к тексту «Записок» представлены следующие данные:

– приводится более подробное описание событий, о которых автор упоминает кратко, но без изложения которых непонятна суть этих событий;

– объясняется значение специальных терминов, а также устаревших, иноязычных и диалектных слов; при этом особое внимание было обращено на несовпадение используемых автором названий национальностей и других этнографических терминов с современными названиями и терминами;

– приводятся современные названия населенных пунктов и иных географических объектов, которые за прошедшее время были переименованы (порой даже неоднократно);

– указываются ошибки автора или публикатора (в целом ряде случаев установить, кто из них ошибся, не имея перед собой исходного, первоначального рукописного текста, вообще, возможно), но, очевидно, что многие ошибки были явно вызваны неправильным прочтением рукописного текста при его трансформации в печатный.

В именном указателе содержатся краткие биографические сведения об упоминаемых в книге лицах в описываемый автором «Записок» временной период. Здесь также зачастую имеется много разночтений в именах (иногда в нескольких вариантах).

Ценность настоящей части «Записок» Н. Н. Муравьева-Карсского заключается в том, что они написаны непосредственным участником и очевидцем практически неизвестной для широкого читателя «внутренней» истории России второй четверти XIX века. А учитывая то обстоятельство, что значительная часть публикуемого ныне обширного мемуарного наследия автора с конца позапрошлого века ни разу не переиздавалась, хочется верить, что предпринимаемое нами издание послужит источником сведений о весьма малоизученном периоде русской истории и будет как интересно, так и полезно как профессиональным исследователям-историкам, так и самому широкому кругу читателей, интересующихся судьбой нашей Отчизны.

Д. Д. Зелов, кандидат исторических наук

Собственные записки
1835–1848

1835 год

Киев, 5-го января

В дополнение к помещенным здесь известиям о деле Карпова с Понятовским дознано мною еще следующее. Левашов, подстрекавший, по-видимому, Понятовского, довел его до того, что когда Карпов послал Понятовскому отказ в принятии поединка от него, то Понятовский в присутствии некоторых дворян Киевской губернии объявил, что по таковой обиде, падающей на все сословие дворян, он не может более на себе носить звание предводителя дворянства, и послал по трем уездам циркуляры с приглашением, дабы все дворяне подали на высочайшее имя прошение и, как говорят, с предложением отмстить Карпову по собранию всех дворян во время контрактов. Левашов, узнавши о сем, пришел в опасение от последствий сего и, позвав к себе Понятовского, запретил ему продолжать иск сей на Карпова, чем и дело сие на время остановилось, но, по-видимому, не развязалось: ибо подобного рода дела обыкновенно возобновляются и имеют дурной исход, в чем совершенно будет виноват Левашов.

На днях фельдмаршал отдал мне записки свои. Адъютант мой Лауниц переписывает их для меня, и прочтенное мною сегодня описание Цюрихского сражения весьма занимательно². В них видны ум, достоинство и высокие качества души человека сего, и при всей старости своей сохранившего еще те качества, которые его всегда отличали.

Киев 7-го

6-го, в день Крещения, была церемония водосвятия на Днепре, на коей был сам митрополит³ и присутствовал Левашов. После сего были все приглашены на обед, который город давал в контрактовом зале, причем находилась также оставленная по привилегии, данной Киеву, парадная дружина, состоящая из нескольких всадников в польских старинных кафтанах, и нескольких граждан, вооруженных старыми ружьями, а также и орудие с прислугой, от граждан. За сие мнимое войско жители Киева освобождены от рекрутской повинности, почему они и соблюдают обычай, состоящий в том, что они по цехам собираются, таким образом, два раза в год, в Крещение и в Спас, в августе месяце. Милиция сия не есть войско и не может оным быть; однако же, говорят, что в 1812 году и во время Польской войны она содержала в городе караулы.

Митрополит и мы все дожидались близ часа Левашова к обеду. Обед был очень дурен и скучен; граждане, представлявшие слуг, были с нахмуренными лицами, чему причиной полагать можно сбор денег, который с них делают для сего празднества: ибо, как мне сказывал митрополит, старшины градские обыкновенно еще три дня празднуют на сии деньги, что довольно накладно для граждан, между коими нет богатых.

За обедом пили за здоровье государя, митрополита и Левашова. После второго тоста, сидя подле митрополита, я просил его позволения провозгласить тост за фельдмаршала; но он, вероятно из осторожности, не допустил сего и отвечал мне: «отсутствующий», ибо он по душе своей дружески расположен к фельдмаршалу.

После обеда Левашов занялся с кем-то разговором, а митрополит немедленно уехал, не простившись ни с кем. Вслед за ним и я уехал, и за мной последовали все военные, оставив Левашова с его служащими, чего он совершенно заслуживал по невежливости, оказанной им пред обедом, когда его так долго ждали. Сам я показал ему, что если я дожидался, то не его лица, а не хотев оставить митрополита одного в зале.

Во время церемонии я заметил Левашову, что собралось довольно значительное число граждан и в вооружении.

– Да, – отвечал он, – сие от того произошло в нынешний раз, что они себе было завели совершенные мундиры со своей формой, и как я хотел уничтожить сие, то разрешил всем быть, кто хочет. Они слишком дорожат данной городу привилегией не ставить рекрут, и потому охотно собираются два раза в год, и как ныне мундиры с них не требуются, то и пришло их более, чем в прошлые годы.

Я узнал, однако же, после, что в течение прошлого года Левашов поощрил их сам сделать себе мундиры, что они изобрели их с генерал-адъютантским шитьем на воротнике, и что Левашов сам принимал их и представлял фельдмаршалу в таком виде; когда же государь узнал о сем, то он был сим недоволен и приказал о сем спросить его, вследствие сего Левашов письменным повелением спросил старшину города, с какого повода и разрешения они изобрели и завели сии мундиры? Не знаю, какой был ответ и конец дела сего, совершенно соответствующий неосновательным поступкам Левашова во многих случаях.

Киев, 13 января

Побочный сын фельдмаршала генерал-майор Гостомилов был несколько раз представляем им состоять при нем; но государь, вероятно зная о развратном поведении, дурных правилах, малоспособности и беспечности сего человека, довольно известного в армии по дурной службе его и в военное время, отказывал фельдмаршалу в сем, а назначил его, более года тому назад, состоять при Кавказском корпусе, дабы удалить его. Гостомилов был уже женат и отправлялся к своему месту; но, пробывши там несколько времени, уехал в отпуск в Курск и Киев и прибыл недавно сюда, не располагая более возвращаться в Грузию, куда и жену не отпустили родители ее, вероятно знавши о его неблагонадежности.

Фельдмаршал много заботился о возвращении сына своего и хотел возобновить ходатайство свое об оставлении его при себе, но был отклоняем от сего Карповым и мною; наконец, по желанию его, я написал письмо к начальнику штаба Кавказского корпуса, коим просил уведомить о занятиях Гостомилова, и имеется ли для него в виду какое-либо место. Между тем фельдмаршал ежедневно почти повторял мне о желании своем, дабы просить опять государя о назначении Гостомилова к нему и, наконец, написал своеручную записку, которую передал мне с поручением написать по сему письмо к графу Чернышеву. Склонившись на настоятельные убеждения старца, повторяющего, сколько ему было бы усладительно в преклонных летах иметь при себе сына своего, и в надежде, что уважут слабости его, наконец, что в случае отказа соблюдут все уважение к лицу его, я написал от него письмо к военному министру, в коем, излагая просьбу его к государю, в исполнении коей он бы признал особенную милость императора к нему, я употребил собственные выражения фельдмаршала, помещенные в записке его, в коей он изъявлял сие желание, как «близкое к сердцу его». Я подал письмо к подписи его и отправил, как партикулярное, к военному министру без номера.

Третьего дня получен от военного министра ответ в весьма оскорбительных выражениях: ибо он пишет форменной бумагой с номером, что докладывал государю о просьбе фельдмаршала, и что его величество изволил отозваться, что военные чиновники в генеральских чинах назначаются только состоять при лице императора и при государях великих князьях, а потому, прежде принятия какой-либо меры для сего, государю угодно знать, каким поручением фельдмаршал располагает занять генерал-майора Гостомилова?

Бумага сия была подписана в собственные руки фельдмаршалу, и он, по вскрытии оной, не мог скрыть своего огорчения, причем повторил опять все поступки Левашова относительно его… и сказал в заключение:

– Пускай они не беспокоятся, я скоро умру, недолго им терпеть; мне и жизнь уже в тягость, я чувствую, что я скоро умру, не хотят мне на конце дней моих покою дать.

Слова ли, сказанные заслуженным старцем, были трогательны, и в самом деле я не вижу надобности, если отказ уже необходим, отвечать на партикулярное письмо официальной бумагой в насмешливых выражениях. К счастью еще, что он не заметил сравнения с государями великими князьями, что его бы еще более огорчило.

Вместе с сим отзывом получен мной и ответ от Вальховского, начальника штаба Кавказского корпуса, коим ничего определительного не пишут, но уведомляют о данных поручениях Гостомилову и обнадеживают, что при усердии к службе в краю сем всегда представляются случаи отличиться.

Фельдмаршал приказал ничего не писать к графу Чернышеву в ответ на бумагу его, и точно по содержанию оной нельзя иного решения положить сему делу.

Киев, 14 января

Фельдмаршал пробежал книгу Данилевского о походе 1813 года, о коей было вышеупомянуто, и надписал в оной собственноручно следующее:

«Ежели кто хочет иметь совершенно ложное понятие о последней войне россиян с французами, к стыду человеческого ума и сердца, тот читай только партизанские стихотворения Чернышева или записки его друга Данилевского».

Вчера был у меня проезжающий из Петербурга для следования в Кирасирский полк принца Альберта Прусского, в который он назначен командиром, флигель-адъютант полковник граф Ржевуский. Человек сей, родом поляк, служил в последнюю войну против соотчичей своих. Если бы он сие сделал с убеждением в правильности поведения своего и для сохранения присяги, то сие бы ему извинительно было; но он делал сие с наглостью, служа более лазутчиком, чем военным человеком и продавая, может быть, обе стороны; ибо он до сих пор, пользуясь всеми преимуществами российской службы, не перестает относиться с порицаниями о русских и в сем отношении ведет себя самым презрительным образом. Не знаю, можно ли дать полную веру словам его; но он уверял меня, что был сам очевидцем в прошлом году следующих двух случаев.

На маневрах государь командовал одной частью гвардии, а великий князь, командовавший другою, обошел государя и отрезал его от Царского Села. Тогда государь, обратясь к войску, закричал людям:

– Ну, ребята, теперь мы все пропали. Спасайте меня и всю армию, – перекрестился, – и с Богом, ура! – закричал сам «Ура!» и, бросившись с полком, пробился сквозь неприятеля к Царскому Селу.

6 декабря был маскарад во дворце в костюмах павловского времени; великий князь Константин Николаевич был одет Павлом Петровичем, государь сам оделся каким-то лицом из тогдашних придворных, и все члены императорской фамилии и многие придворные также надели костюмы того времени, подражая лицам, которых они представляли. 3-го числа декабря была еще предварительная репетиция сему маскараду.

Киев, 17 января

На днях фельдмаршал отдал мне грамоты, полученные им на ордена, письма от королей прусского и французского, разновременно им полученные, и разные бумаги, полученные им от французского правительства во время пребывания его в Париже военным губернатором для внесения некоторых из них в формулярный его список. Бумаги сии я списал для себя и храню со своими записками. Между оными нашел я одно письмо, писанное собственноручно ныне царствующим государем по окончании Польской войны. Список здесь прилагаю:

«Mon cher maréchal.
Une époque de penibles epreuves, une époque critique vient de passer; elle est remplacée par des souvenirs immortels d’une nouvelle gloire acquise par nos braves armées.
Si votre age, mon cher maréchal, ne vous a pas appellé sur les champs de bataille pour recueillir de nouveaux lauriers, vos sages dispositions et votre constante activité a su arręter le feu de la rébellion qui menacait si gravement les derričres de notre armée; surtout dans tout ce qui fut confié ŕ vos soins, vous avez su porter męme sollicitude. Vous ne serez donc point surpris, si, privé du plaisir de vous le dire de vive voix, je le fais par écrit dans ce moment. Je désire vous persuader de ma vive et sincčre reconnaissance; recevez la au nom de 1a Patrie que nous servons et ŕ laquelle le service présentement rendu n’est pas le moindre de votre longue et glorieuse carričre.
Croyez ŕ la sincerité du motif qui me dicte ces lignes, ainsi qu’a l’inaltérable estime et amitié que vous porte votre sincčrement affectionné Nicolas.
Moscou, le 29 Octobre 1831»⁴.

Когда я, на спрос фельдмаршала отвечал, что прочел письмо сие, то он сказал, что должно бы показать оное ныне графу Чернышеву. Он очень чувствителен к оскорблениям, которые ему делал Чернышев, и втайне признает их, вероятно, происходящими от воли государя, но не говорит сего.

Киев, 19 января

17-го приехал сюда фельдмаршал граф Витгенштейн и остановился в доме у нашего фельдмаршала. Так как он старее нашего, то и были ему отданы все военные почести, а за обедом у нашего фельдмаршала ему уступлено первое место: зрелище довольно странное видеть кого-либо старее званием князя Сакена.

20-го числа, в день именин фельдмаршала и в день Бриенского сражения, дан бал по складке, сделанной генералами Главного штаба и адъютантами главнокомандующего, обед, на коем присутствовали митрополит, Витгенштейн, Левашов; всего 110 особ, как военного, так и гражданского звания. Для торжествования же Бриенского сражения, в коем победу одержал наш фельдмаршал в 1814 году над Наполеоном, я отыскал четверых солдат, служивших тогда и находившихся в сем сражении и, одевши их в мундиры того времени, поставил к себе ко входу у дома и к бюсту фельдмаршала, украшенному военным арматуром.

Во время тостов наш фельдмаршал, обратившись ко всем, возгласил здравие 1-й армии. Левашов, который подле него сидел, обратился тогда ко мне и также провозгласил мое здоровье. Поступок сей был неправилен, и тем более в присутствии фельдмаршалов. Я не принял сего тоста и знаками головы обратил Левашова к фельдмаршалу.

Ввечеру был у Левашова бал…

Киев, 26 января

24-го я заходил к Левашову, дабы показать ему полученное мной письмо от брата Александра, коим он изъявляет ему признательность свою за участие, принятое в положении одного ссыльного поляка. Окончив дело свое, я хотел идти, как он начал меня расспрашивать о неудовольствиях фельдмаршала на Чернышева, говоря, что фельдмаршал сам просил его ходатайствовать в Петербурге о назначении Гостомилова к нему. Так как фельдмаршал сам говорил мне несколько дней тому назад, что Левашов предлагал себя на сие ходатайство и спрашивал даже совета моего, как поступить, принять ли его предложение или самому писать к военному министру: то я мог видеть, что Левашов говорил неправду, будто фельдмаршал его о сем просил. Я дал ему рассказать все, что он хотел.

Выслушав предложение его, но не принял оного и не обещался даже сообщить слышанного фельдмаршалу, а рассказал ему, в чем дело состояло.

– Я это все обработаю, – сказал Левашов своим хвастливым тоном, – не пишите более ничего.

Слова его, однако же, не могли никак служить мне основанием.

За сим Левашов стал мне рассказывать происшествие его с фельдмаршалом, случившееся весной, за которое они поссорились.

– Дежурный генерал, – говорил он, – был прислан ко мне фельдмаршалом, дабы объясниться на счет слухов о затруднениях, встречающихся в преобразовании армии, по случаю тому, что фельдмаршал службы не хочет оставить. Я приехал, – продолжал он, – к фельдмаршалу и объяснил ему о том, что слышал от государя на сей счет, и по ответу, им мне данному, я предложил ему тогда же написать к государю письмо с изложением ответа его. Я хотел письмо сие при нем же написать и прочесть ему для поверки, и я писал письмо сие к государю; вот оно.

И достав письмо сие из-под бумаг, перед ним лежавших, он прочитал мне оное. В письме сем, по-французски писанном, как видно с умыслом, чтобы предупредить всякие известия, которые бы могли дойти к государю о его нескромном поступке относительно фельдмаршала, были совершенно скрыты причины, возродившие все сии толки, а только было сказано, что фельдмаршал, не считая себя не в состоянии служить, хотел продолжать службу до конца дней своих; но что если бы государю угодно было сделать какие-либо преобразования в армии, то он бы весьма сожалел быть препятствием исполнить волю его величества.

– Я послал письмо сие тогда же, – сказал Левашов, – и оно много послужило в пользу фельдмаршалу; ибо государь увидел готовность его оставить место сие по желанию его. Но государь положительно сказал, и то будет сохраняемо, что пока сей старец жив, то его не оскорбят удалением от места.

Все сие было сказано с грубо скрытым умыслом польстить нам и поправить свои сношения с нами, к чему его, может быть, понуждали какие-либо замечания, полученные от государя на счет его поступков.

– Показывали ли вы письмо сие фельдмаршалу? – спросил я.

– Показывал, – отвечал Левашов.

Но фельдмаршал мне вчера сказывал, что он ему никогда не показывал письма, и что он ничего не знает об оном, как равно никогда не просил его ходатайства по делу о Гостомилове и только сообщил ему оное в разговоре.

Левашов говорил мне, что не должно было принимать фельдмаршалу столь к сердцу отзыв военного министра, происшедший не от государя, но, вероятно, от министра; ибо все, без сомнения, зависело от того, как дело было представлено государю. Я заключил из сего, что его собственные сношения с министром должны были находиться в дурном положении, и сие подтвердилось еще полученным мной вчера напечатанным и циркулярно разосланным отношением военного министра к нему, в коем излагался род замечания, сделанного государем по случаю самопроизвольного смещения Левашовым киевского полицеймейстера, и отказ на назначение по особым поручениям к военному губернатору.

Я сказал Левашову, что меня беспокоила мысль, что неудовольствиям, получаемым от министра, может быть, я причиною; что сие не попрепятствует мне исполнять обязанность свою и, по приказанию, лично мне отданному государем, я буду всегда стараться угодить ему, но что с концом его, вероятно, и я кончу службу, и, наконец, что оскорбления, получаемые фельдмаршалом, я не могу не принимать к сердцу, как по душевному уважению, которое я к нему имею, так и по званию его, как начальника, которого привык уважать, а потому и останусь ему всегда верным.

Может быть, память изменила фельдмаршалу; но он утвердительно отверг слова Левашова и сказал, что не видел писанного им письма к государю и не просил ходатайства его о Гостомилове.

Я не советовал ему принять ходатайство Левашова.

– Ты мне зла не желаешь, – сказал он, – мне все равно, как бы сие ни случилось. Я стар, слаб, мне Гостомилов нужен перед концом моим, и я желаю только сего назначения.

Он подписал изготовленное по приказанию его формальное представление о назначении Гостомилова к состоянию при армии; в представлении сем давалось без упрека чувствовать поступок Чернышева и неуместный отзыв его.

– По крайней мере, – сказал он, подписав бумагу сию, – не моя вина будет; я все сделал, что мог, и ему после сего останется только выйти в отставку.

26-го ввечеру приехал сюда Дмитрий Ерофеевич Сакен с сыном своим, для определения его в университет, и остановился на квартире у меня.

30-го числа выехал отсюда Корсаков, губернатор Волынский, квартировавший у меня в доме, а 31-го выехал Сакен.

7-го проездом через Киев в Петербург был у меня генерал-адъютант Киселев, который в тот же день поехал далее. Надобно полагать, что он призван государем для занятия какой-либо важной должности, и что он уже примирился с происшествием, которое с ним в Орле случилось. Он теперь все хвалится приятностью, с коей он провел четыре месяца в деревне, и будто устранил от себя совершенно все виды честолюбия; но при всем уме его видны тайные удовольствия и надежды. Так и должно действовать человеку, чувствующему свои достоинства для достижения видов своих.

Киев, 18 марта

В течение сего времени не произошло ничего особенного. Замечено мной только то, что фельдмаршал ежедневно возрастал в умственных силах своих, в коих он было ослаб зимою. Он ныне обращает внимание на подписываемые им бумаги более чем когда-либо, со времени поступления моего в должность начальника штаба, и уже не так часто и не с таким жаром отзывается на счет военного министра Чернышева и графа Левашова. Разговор его чрезвычайно занимателен, и он стал гораздо бодрее и веселее. Ему недостает только ног, чтобы в полноте соответствовать званию своему и обязанностям, на нем возлегающим.

23-го, около четырех часов пополудни, граф Левашов послал просить меня к себе. Когда я прибыл к нему, он показал мне полученное им от военного министра письмо, в коем тот излагает волю государя, дабы он по совещанию со мной избрал лучшие средства для объявления фельдмаршалу о сделанных государем распоряжениях для упразднения 1-й армии, в намерении сократить сим государственные расходы, причем поручено ему в сем случае поступить с самой большой осторожностью, и приложена копия с рескрипта на имя фельдмаршала, в коем его приглашают прибыть в Петербург, где для него будет приготовлено помещение в одном из дворцов. Рескрипт сей написан в весьма лестных выражениях.

Сколько такая мера ни справедлива (ибо штаб сей армии стоит весьма дорого и совершенно излишен в мирное время), но не менее того должно бы сохранить более приличия в изъявлении воли государя и не мешать никого посторонних в отношениях государя к фельдмаршалу, и отнюдь не Левашова, известного врага князю.

По прочтении мною сих бумаг, Левашов позвал фельдъегеря. Тот вручил мне точно такое же письмо от военного министра, коим мне предложено также переговорить сперва с Левашовым о лучших средствах для доклада фельдмаршалу об уничтожении армии; при оном была копия с рескрипта, и сверх того копия с рапорта военного министра в собственные руки (фельдъегерю, как я после узнал, было приказано от военного министра таким образом вручить бумаги).

Рапорт сей заключал подробности касательно расформирования армии, и в нем было сказано, что фельдмаршал остается в своем звании до 1 сентября, с которого времени расформировывается армия.

По совещанию с Левашовым, я просил его оставить оное до вечера, дабы иметь время подумать. Ввечеру же, приехав к нему опять, я изложил мнение свое, что, так как фельдмаршал на него был в неудовольствии (что и сам Левашов говорил), то я полагал бы всего приличнее, чтобы я на себя взял объявление ему рескрипта, ибо присутствие Левашова могло бы только причинить ему вящее огорчение. На это Левашов согласился, и как он меня спрашивал о подробностях, с коими я приступлю к исполнению сего, то я сказал ему, что передам все, как было и упомяну о полученных нами письмах. С этим я и вышел.

Во все время разговора сего Левашов не успел скрыть радости, которая блистала на лице его, и свидетельствовала в нем, как и в разговорах его чувства, не делающие ему чести, ибо он хвалился несколько раз какими-то важными одолжениями, которые он оказывал фельдмаршалу. Я ему сказал, наконец:

– Mais vous devriez faire valoir vos services auprčs du maréchal.

– Non, je ne voudrais pas les faire valoir. Je ne sais pas vraiment pourquoi il m‘en veut.

– La raison en est celle que vous connaissez bien, ce sont les bruits que vous avez répandus cet automne sur sa prochaine déchéance⁵.

Тут он стал оправдываться и, между прочим, сказал мне, что я не должен представлять дела сего фельдмаршалу в виде немилости.

Le maréchal n’a pas de disgrace ŕ craindre, – отвечал я ему, – il n’a que la mort devant lui, et sa réputation est au-dessus de toute atteinte⁶.

Возвратившись домой, я послал за Карповым и сообщил ему известия, мною полученные, поручив ему на другой день, то есть сегодня, сходить к фельдмаршалу поранее и предупредить его, что приехал ночью фельдъегерь, который привез бумаги в штаб, и что в сих бумагах заметны распоряжения, как бы относящиеся к расформированию армии, давно ожидаемому (как ему самому то было известно, ибо в бумагах сих все ссылаются на какой-то рапорт, который, вероятно, я уж получил). Приготовительную меру сию считал я необходимой, дабы не поразить вдруг старика, и Карпов принял на себя поручение сие, но просил меня не сообщать ему подробностей о мерах, предписанных министром для объявления ему рескрипта; ибо фельдмаршал, по мнению его, примет с благоговением всякое повеление государя, лично к нему обращенное, но оскорбится каким-либо участием в сем деле, особливо Левашова и министра. Сие признал я справедливым, а потому и отправился часу уже в 12-м ночи к Левашову, дабы объявить ему об изменениях, которые я положил сделать в условленном нами обряде объявления фельдмаршалу об уничтожении армии. Я застал его уже спящим, а потому отложил сие до будущего дня.

Киев, 25 марта

24-го поутру я отправился к Левашову и сообщил ему мысли мои. Он противился им, говоря, что надобно непременно сообщить фельдмаршалу предписанные нам меры, дабы он видел, сколь великодушен государь, предвидевший, как подобные меры могли тронуть фельдмаршала. Но я не согласился на сие и, напротив того, говорил, что государь никакой не имел надобности выставлять сего великодушия, знаменующегося в других поступках его, и что именно благотворность сей цели не была бы достигнута, если бы ему сообщить обстоятельства сии, которые бы он принял за оскорбление, как участие сторонних лиц в деле, ему столь близком. Я просил его еще сверх того не ездить в тот же день к фельдмаршалу, и он согласился отложить посещение свое до другого дня; насчет первого же сказал, что поступит, смотря по тому, в каком найдет фельдмаршала расположении духа. Я хотел даже, чтобы он и совсем не ходил к нему; но он не согласился на сие, говоря, что ему надобно же отвечать министру, и что он не может сего сделать, не видев сам фельдмаршала, причем он мне советовал писать к министру. Я сказал ему, что мне нечего писать, ибо меня ни о чем не спрашивают, а только поручают дело, которое я и исполнил.

– Но из вежливости надобно бы сделать сие, – сказал он, – и дать ответ на письмо с отчетом.

– Отчетом я обязан только словесно государю, – сказал я, – ибо и приказания я получил от него изустно.

Ответ сей приостановил его.

Тут он стал опять распространяться на счет деланных им угождений фельдмаршалу.

– Я выхлопотал ему назначение сына его Гостомилова, который точно был назначен, вопреки первому отзыву министра, состоять при фельдмаршале (о чем почти в одно время получены были высочайший приказ и письмо Левашова, с месяц тому назад, когда Левашов ездил в Петербург). Но фельдмаршал тогда же заметил, что Левашов напрасно к себе относил сии заслугу, тогда как все было сделано по собственному ходатайству фельдмаршала. Я сказал Левашову, что сие назначение последовало по представлению фельдмаршала.

– Фельдмаршалу отказали, – сказал он (не знавши, что было вторичное представление). – Я четыре раза просил государя, и государь сказал мне, что он, собственно, для меня исполняет желание.

Я тогда объявил Левашову, что князь входил с вторичным представлением и полагает, что его именно государь уважил.

В то время Карпов проехал мимо окна Левашова, который, увидев сие, несколько встревожился.

– Он едет к фельдмаршалу, – сказал я, – для предварения его о полученных бумагах.

Я возвратился домой; а за тем вслед проехал ко мне Карпов и сказал, что он предварил князя о каких-то полученных бумагах, в коих ссылались на рескрипт, вероятно, мною полученный, и в коем, как можно было полагать, содержались распоряжения для упразднения армии. Фельдмаршал принял сие равнодушно и сказал, что сия цель государя еще вероятно с давнего времени и со времени его свидания с австрийским императором, и стал говорить о политике. Когда же Карпов спросил его, не угодно ли ему, чтобы я тотчас пришел, то он отвечал: «когда ему будет угодно», весьма хладнокровно.

Я не замедлил к нему явиться.

– Фельдъегерь приехал, – сказал он, – какие новости?

– Вас уже предупредил дежурный генерал о полученных бумагах. Я получил такие же и полагаю, что рескрипт сей заключает что-либо о расформировании армии.

Он не взял его в руки и приказал распечатать и прочитать. Когда я дошел до места, где его приглашают в Петербург в один из дворцов государя, дабы пользоваться его советами и опытностью, он улыбнулся и сказал: «Гут морген!» (обыкновенная его поговорка в случаях, противоречащих его видам). Потом я вынул рапорт военного министра в собственные руки его. Он тоже велел мне его распечатать и прочесть. Когда же я дошел до места, где сказано, что 1-я армия остается в составе своем до 1 сентября под его начальством, то он с сожалением сказал, что надеялся завтра выехать. Дошедши до места, где меня назначали начальником комитета, после 1 сентября учреждающегося, для окончания передачи интендантства и Тульчинской комиссии, он сказал:

– Ну, я тебя с сим не поздравляю.

– Я не останусь здесь после вашего сиятельства, – сказал я.

– Нет, брат, на что это? – отвечал он. – Ты продолжай служить.

Потом он несколько задумался, но вообще показывал много твердости духа при выслушании чтения и нисколько не изменился в лице. Я старался всячески убедить его, что перемена сия нисколько не относилась к лицу его, что доказывалось тем, что армия остается в своем составе до 1 сентября, а что сие было только исполнение давнишней цели государя, что доказывалось и тем, что армия сия сохранила номер свой, тогда как другая называлась действующею; что предположение сие давно ему самому было известно, и тому подобное. Он на все отвечал со спокойствием духа, не изъявлял ничего определительного, но спросил, однако же, куда денутся его адъютанты.

– Вероятно, при вас останутся те, которых вы пожелаете иметь.

– Нет, я не хочу сего, если сего не должно быть, – сказал он. – Пускай они к своим местам отправляются в таком случае.

Когда я уходил от него, он приказал мне списать копию с рапорта военного министра и доставить ему оную, но спросил меня (как то было в воскресенье), был ли я уже у обедни.

– Нет.

– Да ты уже ездил со двора сегодня?

– Я не был у обедни.

– Да где ж ты был?

– Я был у Левашова.

И он более ничего не спрашивал. Не знаю, кто ему сообщил сие известие; может быть, люди, может быть, Карпов, который, проезжая мимо Левашова, видел дрожки мои у дверей его; но Карпов уверял меня, что он ему не говорил.

Мне после сказывали, что фельдмаршал выходил к собравшимся чиновникам штаба и, прощаясь с ними, объявил, что армия расформировывается. Он был несколько встревожен, но крепился. Он также говорил наедине Карпову, что поедет в Митаву.

Я остался обедать у него. Он был по обыкновенному и скрывал, как видно, огорчение свое. Человек сей, высоких качеств и дарований, замечателен в сии минуты скорби.

Если нужно было уничтожить армию, то должно бы исполнить сие с большим уважением к летам и недугам его.

25-го фельдмаршал изъявил желание написать письмо к государю и потому поручил мне составить оное. Я изготовил их пять различного содержания, с тем, чтобы он мог избрать лучшее, и притом пригласил его самому переписать письмо, на что он и согласился. Но письмо сие не поспело вчера поутру, почему я отложил дело сие до сегодняшнего дня. Я предупредил фельдмаршала, что Левашов хотел у него быть, на что он сказал:

– Как он хочет, это от него зависит.

Оттуда я поехал к Левашову и повторил ему опять просьбу мою не упоминать при свидании с князем о письмах военного министра, и нашел его совершенно иным: он на все соглашался и был очень предупредителен; согласился даже сказать, что фельдъегерь к нему являлся только по званию его генерал-губернатора, но что он был адресован в штаб армии. Но сего не было, ибо фельдмаршал вскоре узнает через приближенных своих, вероятно, что фельдъегерь был адресован к Левашову, а не к нему, что и было причиной тому, что когда я спросил его, угодно ли ему будет видеть фельдъегеря при отправлении, то он сказал, что нет, потому что фельдъегерь не к нему, а к Левашову послан.

Часу в 12 утра Левашов пошел к фельдмаршалу. Мне тотчас дали знать о сем (о чем я прежде приказывал, дабы присутствовать при их разговоре, с той целью, чтобы Левашов не оскорбил старика какими-либо нескромными речами, похвалою, от чего могла произойти неприятная встреча; ибо старик при всей слабости своей не вытерпел бы сего и попрал бы Левашова). Я их застал уже вместе, разговаривавшими скромно и о посторонних предметах. Князь первый начал тем, что объявил Левашову о расформировании армии, и Левашов не сообщил ему ничего о полученных им письмах. Когда Левашов уехал, фельдмаршал стал говорить об австрийском императоре.

– Странно, – сказал я, – видеть народ, подобно австрийскому, любящий государя своего и ненавидящий правление. Наследник его Фердинанд, – продолжал я, – невзирая на ограниченность его дарований, останется на престоле и будет царствовать⁷.

Фельдмаршал, промолчав несколько, сказал:

– При сем случае я не могу не вспомнить двух стихов, найденных мной в одной французской книге:

Si l’homme veut régner, il faut que l’homme expire; Au délŕ du tombeau est placé son empire⁸.

И я, – сказал он, – надписал сии стихи на вышине этой картины, изображающей монумент, поставленный в Петербурге в память покойного императора Александра.

Я встал и, обернув картину, нашел сию надпись, сделанную карандашом его собственной рукой 20 сентября 1834 года.

– Надпись сию – сказал я, – должно бы написать спереди картины.

– Ce serait trop d’affectation⁹, – отвечал старик.

В течение дня сего все умственные и телесные силы его были напряжены, отчего он был очень бодр; но огорчение заметно было сквозь притворно-веселый вид его.

Левашов ознаменовал день сей нескромностью, ибо он поехал к князю Яшвилю и объявил о полученных им бумагах и копии с рескрипта. Известие сие вскоре и по всему городу разошлось, с различными несносными слухами, об изгнании отсюда главной квартиры по ходатайству Левашова. Между тем самое упразднение штаба погрузило в уныние всех чиновников оного, давно уже поселившихся здесь и принявших оседлость.

Так как письмо к государю не поспело, то я посылал адъютанта просить Левашова, чтобы задержать несколько фельдъегеря, на что он тотчас согласился, сказав, что фельдъегерь сей в совершенном моем распоряжении.

Киев, 27 марта

26-го я отнес фельдмаршалу пять писем к государю на выбор и прочитал их. Он отбросил из них одно за сухостью слога, три за узорливостью оного, а одно избрал и сам переписал оное рукой своей, хотя с большим трудом, но с помощью моей (ибо ему надобно было указывать почти каждую букву в словах длинных). По окончании письма он велел мне прочесть оное и посмотреть, нет ли ошибок, сказав обыкновенным своим жалобным в таком случае голосом:

– Ему, бедному, трудно будет разбирать мое писание.

Я заметил только, что в первых словах письма сего (писанных без меня, пока я в штаб ходил) он написал «всевысочайший» рескрипт вместо «высочайший».

– Ну, брат, – сказал он, улыбнувшись, – это не замай, так останется; в этом беды нет; за это ничего не будет, это никогда не лишнее.

Вот содержание письма сего:

«Всемилостивейший государь!
Всевысочайший рескрипт, которым вашему императорскому величеству благоугодно было меня удостоить 17-го сего марта, принял я со всегдашним моим беспредельным благоговением к священной монаршей воле. К точному оной выполнению я немедленно сделаю все нужные распоряжения.
Примите, ваше императорское величество, излияние чувств благодарности за всемилостивейшее внимание к моей службе, дарованием при конце дней моих приюта.
Чувствую, что скоро должен буду окончить поприще долголетней жизни моей. Мне остается только просить ваше императорское величество удостоить милостивого воззрения вашего тех из моих сотрудников, кои наиболее облегчали заботы мои по управлению армией.
С чувствами верноподданнической преданности имею счастие пребыть вашего императорского величества всеподданнейший князь Сакен.
1835 года 26 марта. г. Киев».

От князя пошел я к Левашову и сказал ему, что, так как фельдмаршал рассудил писать к государю, то и я решился писать к военному министру, и отозвался, что дабы он видел, что я пишу, я принес ему письмо сие для прочтения, и прочитал следующее:

«Ваше сиятельство, милостивый государь!
Я имел честь получить письмо вашего сиятельства от 19 марта за № 1093-м с приложенным при оном высочайшим рескриптом на имя господина главнокомандующего армией и донесением вашим его сиятельству, 23-го числа сего месяца. По совещании с генерал-адъютантом графом Левашовым, признав всякое постороннее в сем деле участие и предварительное сообщение воли государя императора оскорбительным для чувств князя Фабиана Вильгельмовича и зная твердость его характера и беспредельную покорность велениям государя императора, мы со взаимного согласия положили вручить прямо высочайший рескрипт его императорского величества, возобновив только в памяти господина генерала-фельдмаршала давно известное, по слухам, предположение о преобразовании армии, что и было мною исполнено. Он прочитал рескрипт с совершенным спокойствием духа, следствие благоговения к священной для него воле монаршей. Весть сия не имела явного влияния на его здоровье, находящееся в желаемом состоянии. Его сиятельство ныне же приказать мне изволил заняться приведением в исполнение оснований, на коих государю императору благоугодно было указать упразднение Главного штаба 1-й армии.
С истинным высокопочитанием и совершенной преданностью имею честь быть вашего сиятельства покорнейшим слугою. 26 марта».

Левашов отвечал, что это сущность дела, как оно происходило, и что он в письме своем к военному министру только уведомляет его, что известие сие не имело влияния на здоровье фельдмаршала, не объясняя подробностей; что он хотел бы мне показать письмо сие, которое, впрочем, уже запечатано. Я отказался от прочтения оного, говоря, что не имею в сем надобности, но предложил свое письмо в другой раз прочесть, дабы более вникнуть в содержание оного; но Левашов сказал, что он его хорошо понял, и что оно совершенно сообразно с делом.

Тогда я ему сказал, сколько мне прискорбно было узнать от самого фельдмаршала, что копия с рескрипта была прежде доставлена к нему; ибо сие очень огорчило князя. Левашов смешался, стал оправдываться, что не он довел сие до сведения князя, и рассказал мне все говоренное им с князем накануне, до моего прибытия. Я отвечал, что верил ему и что полагал в сем виновными людей фельдмаршала или самых близких его; но что если я услышу от князя, что он знает и о письмах, написанных министром к нему, Левашову, и ко мне, то расскажу все, как было, и доложу сей ответ министру.

Тут Левашов, чувствуя себя виновным в нескромном, с торжественным видом разглашении полученных им бумаг, сказал мне с изумлением, что он, однако же, не хотел скрывать от меня, что он говорил о сем накануне князю Яшвилю (что мне было известно…).

Возвратившись домой, я отправил фельдъегеря, вручил ему письмо фельдмаршала к государю и мое к министру и приказал ему на вопросы его величества или министра о состоянии фельдмаршала сказать, что его сиятельство остался в добром здоровье.

Киев, 28-го марта

27-го. Вышедши во время доклада от фельдмаршала, я был отозван живущей у него гувернанткой при его дочери. Мадам Метель, иностранка, женщина очень умная и имеющая влияние на образ мыслей фельдмаршала. Она сообщила мне, что попечитель здешнего университета граф Ильинский, по наущению Левашова, просил ее уведомления, примет ли князь депутацию от польского дворянства, коего целью было бы пригласить его остаться на жительство в Киеве; что Левашов хотел озаботиться исправлением дома для князя и попечениями своими приобрести звание приемного сына его, как человека, к коему он питает беспредельную преданность; но что, не желая получить отказ, дворянство поручило ему разведать, как князь примет подобное предложение, о чем он убедительнейше и просил мадам Метель, а она в ответ ему сказала, что не вмешивается в подобного рода дела, и сообщила мне о сем.

Видя, что в несообразном со здравым рассудком деле сем является какой-либо другой умысел, вероятно, старание разведать, куда фельдмаршал располагает ехать по упразднении армии, или происки Левашова, устрашившегося последствий от нескромного своего поведения и надеющегося сими нелепыми средствами понравиться фельдмаршалу, я отвечал, что, так как князь никогда со мной не говорил о домашних делах своих, то он, вероятно, и в сем случае не спросит ни моего, ни чьего совета, а поступит, как заблагорассудится; а что ей я советовал сделать такой же отзыв графу Ильинскому, сказав ему, что дело сие до нее не касается. А как она спрашивала моего мнения насчет того, чтобы фельдмаршалу здесь оставаться, то я отвечал ей, что не вижу препятствий к тому, если он сего пожелает…

28-го фельдмаршал был в бодром духе, весел и не говорил о случившейся перемене. Только когда я ему подал к подписанию одну бумагу к военному министру, то, прочитав конец, в коем было сказано:

«с истинным почтением и совершенной преданностью», он не хотел было подписывать ее.

– Как я подпишу сие, – говорил он, – когда я не имею к нему сих чувств и всего менее преданности? Это нелепо!

Я едва уговорил его подписать сию бумагу, представляя ему, что и выражение «покорного слуги» не имеет никакого смысла, и что вероятно со временем пустословные выражения сии отбросятся в обществе, но что теперь переменить сие в бумагах его к военному министру было бы слишком заметно. Он, подписав бумагу, сказал в шутку, что возлагает сие на мою совесть, и приказал подумать, как бы сие переменить.

Киев, 5 апреля

Недавно получен был от военного министра рапорт, коим он, по воле государя, уведомлял фельдмаршала о дошедших слухах, будто нижние чины, ходящие здесь в караул, вдаются в побеги с той целью, чтобы попасть после в арестантские роты, и что они к сему побуждены дурным содержанием, получаемым ими в Киеве, коего жители не дают приварка; а потому и спрашивалось мнение фельдмаршала, как поступить в таком случае для улучшения содержания нижних чинов, ходящих в караул, и на счет какого ведомства отнести расход сей.

Прежде сего спрашивали отзыва Левашова, могут ли жители Киева давать приварок солдатам, и не имеет ли он на сие каких-либо средств, на что Левашов и отозвался, что нет правила или закона давать приварок постояльцам, что жители слишком бедны для сего, и что он не имеет никаких на сие средств.

Сие было представлено министру, и испрашивалось отпуска круглый год караульным по 10 копеек в день из казны, как сие делается ныне только в осенние и весенние месяцы, с отнесением сего расхода на счет того ведомства, которое признается к сему подлежащим от военного министра.

Дня три тому назад получен рапорт военного министра, при коем приложена копия с рапорта, полученного им от Левашова по сему случаю. Левашов в рапорте своем излагает те же причины к отпуску, которые были им представлены фельдмаршалу, с прибавлением, что город и без того отягощен уже постоем, в особенности по случаю пребывания здесь главной квартиры армии, и в конце рапорта говорит, что доносит о сем на случае, если б фельдмаршал вошел с представлением о сем. Преждевременное донесение сие, которого от него не требовали, и предосторожность были совершенно неуместны; но почему военный министр сообщил их фельдмаршалу, тоже трудно было определить.

По докладу мною сего князю, он засмеялся и нашел, что донесение Левашова не основательно: ибо главная квартира не только не обременяет города, но, напротив того, служит к обогащению его, ибо чиновники издерживают здесь до миллиона рублей ежегодно, и квартиры все наемные, а не отводные; что же касается до причин, по коим министр ему сообщил рапорт Левашова, то он сказал, что министру хотелось, чтобы он побранился с Левашовым, но что ему в сем не удастся, и приказал оставить дело сие без внимания. Одним презрением можно достойно отвечать на подобные поступки.

Завтра, 14-го, я отправлюсь в Харьков для осмотра полков 13-й пехотной дивизии.

Харьков, 17 апреля

16-го я прибыл сюда и сего числа приступил к смотрам. Здесь я нашел из прежних знакомых губернатора князя Трубецкого, у коего сегодня обедал, Розена, коего я знал в Грузии разжалованным¹⁰, Распопова, губернского почтмейстера, и прокурора Гриневича.

8 мая, Киев

Окончив смотр 13-й дивизии и навестив в городе Кобеляках больных Томского егерского полка, я возвратился чрез Кременчуг 25-го числа апреля в Киев.

На днях было у нас здесь одно забавное происшествие, ясно показывающее поведение Левашова относительно фельдмаршала.

Фельдмаршал приказал по вечерам играть полковой музыке, и для сего назначено ей было то место, где она собиралась в прошлом году, на берегу Днепра, неподалеку от гауптвахты (где ее нельзя было ставить, потому что музыканты задыхались от пыли). На другой день Левашов, проезжая мимо музыки, приказал находившемуся при музыке плац-адъютанту главной квартиры переставить музыку к гауптвахте или в казенный сад; но плац-адъютант, не исполнив сего, доложил мне о сем по команде. На другой день я сказал о сем фельдмаршалу и спросил его, как он прикажет сие сделать; что место при гауптвахте неудобно при чрезмерной пыли, почему князь и не приказал туда выводить музыку, а оставить ее, где прежде было назначено. Когда же я спросил на счет помещения ее в саду, то князь сказал, что, так как там никто не бывает, то и нет надобности туда посылать музыку.

– Если Левашов будет от меня требовать перемещения музыки, – спросил я, – то, как прикажете поступить?

– Тогда скажи ему, чтобы он мне о сем доложил.

Посему я приказал коменданту Главной квартиры майору Габелю поставить на другой день музыку на том же месте и если бы Левашов спросил у него, зачем она не переведена, то отвечать, что ему так от начальства приказано, в том предположении, что Левашов обратится с сим делом ко мне.

Все сие было исполнено, и когда Левашов, проезжая ввечеру мимо музыки с женой своей в кабриолете, спросил Габеля, зачем музыка не переставлена по его приказанию, то Габель отвечал ему, что ему так от начальства приказано. Левашов настаивал, но Габель не исполнял, невзирая на угрозы его, произнесенные с запальчивостью, с хлыстиком в руках.

– Я вас заставлю повиноваться, – кричал он на Габеля. – Как вы смеете не слушаться? Я вам приказываю переставить музыку, – и Габель, наконец, устрашенный сими угрозами, оробел и велел музыке перейти к гауптвахте, а сам прибежал ко мне совсем смущенный и объявил о сем происшествии.

Такой грубый и неуместный поступок Левашова не мог мне понравиться; но дабы приостановить дальнейший шум на сей день, я приказал музыку отпустить домой, а Габеля послал к Левашову сказать, что я ее сегодня отпустил во избежание дальнейших неудовольствий, но что она тут была поставлена по приказанию фельдмаршала и завтра также будет поставлена; а что если ему сие не угодно, то он может о сем доложить князю. Между тем сам я отправился в сад, в надежде его там найти, но уже не застал его. Возвратившись домой, я переоделся и поехал в концерт, в тот вечер даваемый, в строении близ сада; но как улица перемащивалась, то не мог я прямой дорогой туда попасть и поехал кругом мимо квартиры Левашова. Тут меня встретил дежурный генерал и сказал, что нельзя было и там проехать по той же причине, почему я приказал повернуть карету. Но Карпов слез с дрожек и подошел к карете доложить мне о случившемся с музыкой. К тому же времени подошел и Габель, который ходил к Левашову и не застал его дома, и я повторил Карпову то же приказание, которое отдал за полчаса Габелю, что слышали люди Левашова, стоявшие в то время на крыльце.

Ввечеру Габель возвратился ко мне с ответом от Левашова, что он, как военный губернатор города – начальник всего гарнизона и может располагать музыкой, как хочет, а потому и требовал, чтобы она была на назначенном им месте; что он завтра пошлет коменданта крепости генерала Трузсона поверить, исполнено ли его приказание и сам будет при музыке, и что если фельдмаршалу сие неугодно, то бы его сиятельство написал ему повеление, которое он исполнит и донесет о том военному министру для доклада государю. Получив ответ сей, я принял намерение сам отправиться к музыке на другой день, дабы не допустить его никоим образом к такому явному нарушению всех правил благочиния и изъявлению столь грубого неуважения к приказаниям фельдмаршала.

В следующее утро приехал ко мне комендант генерал-майор Трузсон с объявлением от имени военного губернатора, дабы музыка была на назначенном им месте, прося ответа. Я отвечал, что сему не бывать, пока фельдмаршал не прикажет, и поручил ему передать сие графу Левашову. Доложивши же о том фельдмаршалу, я опять спросил, не прикажет ли он музыке собираться в саду. Но князь решительно не хотел сего и приказал музыке быть на назначенном им месте, сам поехал посмотреть избираемое Левашовым и нашел его пыльным и неудобным, а потому, вызвав с гауптвахты караульного офицера, лично велел ему, чтобы музыка была на указанном им месте, приказал сие еще лично сам Габелю и послал его к Левашову сказать, что он не находит его место удобным. Левашов отвечал, что он велел поправить сие место и приготовить его со всеми удобствами для помещения музыки, а потому и просит, чтобы ее поставить по его желанию; но фельдмаршал, отдавший уже с твердостью приказания свои, соблюл при сем самую ловкую вежливость: он велел сказать Левашову, что он «просит» его о сем. Левашову ничего не оставалось более, как смириться, и он отвечал, что просьба фельдмаршала для него приказание, и не мешался более в сие дело. Он поручил нашему коменданту Габелю съездить к Трузсону и сообщить ему сие; но я не велел ему делать сего, ибо Трузсон от нас был независим, и Левашов не должен был и в сем случае принимать на себя сего повелительного обхождения. Музыка в тот вечер пришла, куда ей было назначено, там играла беспрепятственно и продолжает до сих пор играть всякий вечер там же.

Не менее того в то самое утро Левашов приезжал к фельдмаршалу и жаловался, что будто Карпов накануне под окошками его шумел на улице; но ничего не говорил о перемещении музыки. Мне сие сам говорил фельдмаршал, и я объяснил ему все дело, как оно случилось.

Киев, 20 мая

Левашов увидел из сего происшествия, что усилия его к показанию власти своей были тщетны. Он посрамил себя в глазах всех и своих, и посторонних, но… не переставал действовать в таком же роде. Например, он рапортом жаловался фельдмаршалу, что дивизионный начальник Шульгин под разными предлогами уклоняется от вывода из города одного полка по его требованию в селения. Ему ответствовали, что Шульгин на сие не имел права без распоряжения своего начальства.

На днях получен мною был рапорт Левашова с испрошением назначить людей для прислуги в госпиталь и лекарей. Рапорт был доложен фельдмаршалу, и по нему уже делались исполнения, как я получил на мое имя письменное отношение от Левашова, в коем он уведомляет об отправлении того рапорта и данной писарем Михайловым расписке в получении. Ныне же, говорит он, рапорт сей поднят на улице против моей квартиры, а потому препровождает его ко мне для доклада фельдмаршалу!

Я удивился, ибо уже исполнение было сделано по первому его требованию; но, посмотрев рапорт, им будто вторично препровожденный, увидел, что он прислал только один распечатанный куверт, который вероятно брошен без внимания и нечаянно попался ему на улице, а он, не разглядевши, послал его ко мне для упрека. Я возвратил ему тот же куверт с объяснением дела. Таким образом, он часто накупается на неудовольствия по… своей торопливости.

Киев, 21 мая

Фельдмаршал скрывает с твердостью, сколько его огорчает уничтожение армии и поступок, против него в сем отношении сделанный; но не всегда он в силах утмить огорчение свое. Так, например, на днях пил он за обедом за здоровье всех россиян, по обыкновению своему, и к сему присовокупил: «И врагу моему Чернышеву желаю по возможности быть полезным Отечеству нашему». На днях также, пришедши к нему с докладом, я застал его сидящим под окном в адъютантской комнате.

– Мне здесь приятно, – сказал он, – я люблю смотреть на рабочих, – (у него в то время перестраивали ворота наново с улицы на двор) и, пославши рабочим пять рублей, он присовокупил: – Скажи мне, Николай Николаевич, не удивительно ли это, в самом деле? Другим строят триумфальные ворота при торжественном въезде их, а мне для выезда!

Дня три тому он был за обедом в мундире полка своего, и князь Горчаков, сидевший подле него, сказал ему, что он его в первый раз видит в сем мундире.

– Да, – отвечал князь, – полка у меня не отняли.

Но вчера его истинно огорчил адъютант его Бларамберг, пришедший к нему просить рекомендательного письма к Левашову для помещения его к нему в адъютанты. Когда я к нему пришел, то он сказал мне:

– Разве не могу я оставить адъютантов при себе до последнего времени? Я всегда могу еще успеть в мерах, нужных для размещения их. Зачем они торопятся? Разве не могут они дождаться, пока я умру?

Я изъяснил ему, сколько Бларамберг заслуживает удаления от него безотлагательно; но князь по великодушию своему тут же приказал мне оставить случай сей и не говорить о нем.

31 мая с почтой получен на имя фельдмаршала рапорт от Адлерберга, следующего содержания:

«Киевский военный губернатор, генерал-адъютант Левашов донес господину военному министру, что он, объезжая 29 апреля караулы по городу, нашел при главной гауптвахте, пред вечерней зорей, музыку, поставленную вдали от фронта, близ отхожих мест гауптвахты. Находя помещения сие неприличным, тем более что музыка сия привлекала стечение публики, граф Левашов приказал переставить оную перед гауптвахтой, на месте, нарочно для сего спланированном. Вслед за сим дежурный генерал 1-й армии генерал-майор Карпов, прибыл туда, и хотя ему было объявлено, что изменение сделано по личному распоряжению военного губернатора, но он, при нем же, забыв всякое чинопочитание и уважение, приказал оную немедля переставить на прежнее место. По всеподданнейшему докладу о сем государь император изволил признать сей поступок генерал-майора Карпова совершенно противным всякому порядку службы: ибо, по уставу о гарнизонной службе, после пробития сбора, все караулы поступают в ведение военного губернатора или коменданта, которые одни могут оными распоряжаться. Сообразно с уставом, следуя сему, генерал-адъютант граф Левашов имел полное право переместить музыку, и генерал-майору Карпову не только не надлежало изменять распоряжение старшего генерала и главного начальника караулов, но, по званию дежурного генерала, он обязан наблюдать, дабы подобного нарушения дисциплины и порядка нигде не было допускаемо. По сему его величество высочайше повелеть соизволил генерал-майора Карпова за таковой поступок арестовать на 24 часа. О таковой высочайшей воле имею честь донести вашему сиятельству к зависящему распоряжению. Москва, 17 мая, № 162».

Такое ложное изложение обстоятельств не могло остаться без ответа, и Карпова нельзя было арестовать, когда дело было представлено в таком превратном виде. Фельдмаршал очень огорчился сим случаем и приказал приготовить письмо к государю. Сего числа подписал он письмо сие следующего содержания:

«Sir. L’aide-de-camp-général Adlerberg m’a communiqué l’ordre de Votre Majesté de mettre aux arręts pour vingt quatre heures le général de service Karpow, pour avoir entravé, comme il est dit dans son rapport, les dispositions du gouverneur-général, comte Lewachoff, concernant l’emplacement designé pour la musique.
Considérant que l’accusation portée par le comte Lewachow au sujet du général Karpow est inexacte, j’ai cru de mon devoir de soumettre ŕ Votre Majesté l’affaire mentionnée dans son véritable jour et de suspendre attendant jusqu’ŕ nouvel ordre l’arrestation prescrite.
J’ai longtemps et soignesement evité d’importuner Votre Majesté Impériale par la relation des mortifications que j’essuie au declin de mes jours, et que le comte Lewachow se plait ŕ accumuler, sans regarder ni ŕ mon age, ni au poste dont j’ai été honoré par Votre Majesté Impériale et dont je garderai l’integrité tant que je l’occuperai. Mais aujourd’hui, obligé de m’expliquer par la maničre peu véridique dont cette affaire est parvenue ŕ Votre Majeste Imperiale, j’ai cru devoir exposer, comme un exemple de la conduite peu conséquente du comte Lewachoff le¹¹ dans un office que j’adresse en męme temps au ministre de la guerre pour ętre soumis a Votre Majeste Imperiale, en la suppliant de daigner porter son attention a cette affaire, toute puerille qu’elle est. J’ai l’honneur d’ętre de Votre Majesté Impériale le trčs soumis sujet prince Sacken.
Kiew, le 2 juin»¹².

Отношение к военному министру заключало в подробности происшествие¹³.

И все сие отправлено 2-го числа с адъютантом фельдмаршала Рудзевичем в Петербург.

Киев, 5-го июня

Все эти дни фельдмаршал не перестает упоминать о поступках против него Левашова. Когда я ему принес письмо к государю, он долго перечитывал его, и не хотел подписывать, желал переменить выражение inexacte, peu véridique и говоря, что надобно написать fausse, mensongičre¹⁴, и я с трудом убедил его умериться в выражении, дабы не показать пристрастия, потому что самое описание происшествия, приложенное к письму, уже объясняло все. Вот еще одно происшествие, случившееся на днях, в коем Левашов равным образом вышел из границ своей власти. При начале весны был назначен, по повелению государя, для произведения городских работ один полк, который должен был выделять сто человек рабочих в распоряжение Левашова. Левашов просил фельдмаршала ускорить несколько начало работ; фельдмаршал уважил просьбу его и приказал преждевременно 12-ю днями выслать в Киев один полк, который Левашов обещал беречь и разместить на квартиры в городе, что им и сделано. Когда же прибыла сюда дивизия для лагеря, то, за размещением части войск в палатках, а части в бараках еще неоконченных, вышеозначенный полк остался на несколько дней на квартирах, до окончания бараков его, еще непокрытых. Левашов стал требовать от дивизионного начальника Шульгина, чтобы он его вывел, хотя он и знал, что полка сего поместить негде и что через несколько дней его бы и без того вывели. Шульгин представил о невозможности исполнить сего. Левашов предложил ему окрестные деревни, из коих многие отстоят в 20 и 30 верстах от Киева, и требовал настоятельно вывода полка. Шульгин отвечал, что он не смел сделать сего без воли своего начальства. Тогда Левашов донес фельдмаршалу, что полк сей стесняет обывателей, по случаю прибытия богомольцев (что совершенно несправедливо, ибо полк сей был расположен тогда за городом на Куреневке, где не бывает никаких богомольцев), и жаловался, что Шульгин под различными предлогами уклоняется от исполнения его требований. По исследованию обстоятельства сего оказалось все вышепрописанное, и фельдмаршал отвечал Левашову, что он через день по окончании бараков приказал вывести полк, но что Шульгин не имел права сделать сего без воли своего начальства, что и было исполнено при первой возможности, как скоро только успели накрыть часть бараков, еще и до сих пор неоконченных. Таким образом Левашов накликивается сам на неприятные отзывы своими неосновательными донесениями.

На днях получено мною уведомление от Клейнмихеля, коим он извещает меня, что Левашов донес военному министру, что в киевский госпиталь поступил один больной со знаками побоев на спине, что он после поступления спустя 12 часов умер, и что по сему делу наряжено от штаба следствие; а потому государь, желая знать, что по сему делу оказалось, требовал, чтоб представлено было следствие по окончании.

Следствие было, в самом деле, представлено мне в самое время получения сего отзыва, и оно препровождено в аудиториат на рассмотрение, о чем уведомлен и генерал Клейнмихель; но, дабы скорее удостовериться в сем деле, я собрал без предварения роту Камчатского полка, в коей находился сей рядовой, и опросил всех людей вместе и многих по одиночке. Оказалось, что рядовой сей за воровство был наказан во время следования полка сего в Киев 100 ударами розог, поведения был дурного и после наказания прошел еще один переход с ружьем и амуницией, потом заболел, так как он был слабого сложения, везен два перехода на повозке, и по прибытии полка в Киев сдан в госпиталь, где и умер от болезни. Жестоких наказаний в роте сей и во всем полку не бывало, и начальники сих частей более признаются людьми кроткими, чем строгими. Сие было немедленно сообщено Клейнмихелю для доклада через военного министра государю…

Киев, 10 июня

5-го числа приехал ко мне Кругликов с женой и сестрой Надеждой.

7-го числа был смотр всем войскам, здесь находящимся. Фельдмаршал выехал верхом и объехал обе линии, но чрезвычайно ослаб и едва усидел на лошади. Величественное зрелище почти столетнего старца¹⁵, объезжающего войска, в коих формирование полков даже моложе его. Его, подобно священной хоругви, провезли шагом мимо полков, принявших его с криком «Ура!». После того он пропустил все войска мимо себя церемониальным маршем, а сам стоял поддерживаемый с обеих сторон. Он благодарил каждый батальон особо и остался очень доволен смотром, что и велел объявить в приказе по армии. Я полагал, что он ослабнет от сего усилия, но напротив сего вид войск возобновил в нем воспоминание прежних годов, и он как бы ожил после смотра, и сам хвалится, что чувствует себя сильнее и здоровее.

Киев, 11-го июня

Дня четыре тому приехал к нам фельдъегерь с повелением, дабы части войска, коим назначены лагерные сборы, позже собирались и позже в оных оставались, дабы государь, имеющий возвращаться из Калиша через расположение 1-й армии в октябре месяце, мог бы видеть их. Фельдъегерь сей соскочил прямо у штаба, откуда и препровожден ко мне. По раскрытии привезенных им бумаг я спросил его, не имеет ли он чего к Левашову. Он мне показал один куверт, с коим я его и отправил к Левашову, приказав по отданию тотчас явиться к фельдмаршалу, что он и исполнил. Фельдмаршал с ним поговорил, а я после того отпустил его отдыхать. На другой день Кругликов обедал у Левашова, который хвалился ему, что к нему приехал фельдъегерь, коего он отправил к фельдмаршалу для отдачи привезенных им бумаг и передал его для отправления в Петербург уже в совершенное распоряжение наше…

13-го, в 10 часов вечера, жена разрешилась от бремени девочкой, которую назвали, по имени святой того дня, Антониной; но ребенок родился почти мертвый, и его с трудом привели в чувство. С тех пор здоровье жены моей поправляется, но ребенок слаб и мало подает надежды к жизни.

17-го. Назначив день к отъезду моему в Петербург, 20-го числа, я доложил о том фельдмаршалу.

– Да, – сказал он, – поезжай; твое присутствие там нужно. – После того, вздохнув, он прибавил: – Ты меня оставляешь в минуту, когда один Бог только может рассудить меня.

Я успокоил его, сколько мог, на счет дела с Левашовым, и представил все случившееся, как неизбежное от обстоятельств, что и он в том же виде принимает. Потом я сказал ему слышанное мною недавно, что проезжавший здесь обер-шталмейстер Опочинин излагал мнение свое одному из знакомых своих, что следовало бы прежде, во исполнение воли государя, арестовать Карпова и уже после объяснить обстоятельства.

– Как, – возразил фельдмаршал, – я так давно и верно служу государю и попущу, чтобы по ложному донесению ввели государя в несправедливый поступок? Никогда я не сделаю этого. Пущай со мной будет, что ему угодно. Теперь прикажут, то арестую Карпова; но по совести и преданности моей к государю я не мог сие сделать.

Я взял у него ящик с бриллиантовой шпагой, карабином и пистолетами, поднесенными ему жителями Парижа в 1814 году в знак благодарности, когда он там был военным губернатором. Он отправляет ныне вещи сии при письме к государю, которое он написал своеручно, прося его отдать их для хранения в Московский арсенал в память доброго поведения воинов в столице французов и находя, что памятник сей принадлежит не лицу, а государству. Письмо сие было у него вчерне написано уже семь лет тому назад; он забыл его тогда отправить, а ныне нашел черновое в бумагах своих нечаянно.

Князь приказал мне остановить на дороге адъютанта его Рудзевича, посланного с письмом к государю, если его встречу.

– Ты знаешь, – говорил он, – что я ничего от тебя не скрывал; распечатай, если будет, что ко мне и в собственные руки; ты все должен знать.

Третьего дня послал он ко мне Карпова сказать, что я обо всех заботился, а сам себя не представил, и чтобы я написал о себе, что мне нужно будет, от него к государю. Я пошел к князю и сказал ему, что мне ничего не нужно, что я доволен его расположением, и не для того говорю сие, дабы более ценить собою, но потому, что я так чувствую.

– Все-таки я не знаю, что тебе приятно; скажи и напиши.

– Мне очередной орден Белого орла, – сказал я.

– Ну что тебе в этом?

– Состояния никакого не имею, но получаю достаточно, чтобы жить вне столицы, и решительно ничего не желаю. Буду с удовольствием продолжать службу, если получу назначение приятное, но оставлю ее в противном случае.

– Так напиши письмо к государю, – сказал князь, – в котором скажи, что я тобой доволен и поручаю тебя в милостивое распоряжение его. Это всего лучше будет, я думаю.

Я благодарил его и велел написать сие письмо.

Киев, 19 июня

18-го поутру фельдмаршал был нездоров, однако же, принял доклад и жаловался все на Левашова.

После обеда возвратился из Петербурга адъютант Рудзевич и привез письмо от государя к фельдмаршалу и рапорт от военного министра к нему в собственные руки. Тут же были доставлены рапорт от графа Чернышева о назначении Карпова бригадным командиром с тем, чтобы он оставался здесь до возвращения моего из Петербурга, и высочайший приказ о назначении вместо Левашова военным губернатором в Киев генерал-лейтенанта Гурьева. У Рудзевича было два пакета к Левашову, которые я велел ему доставить. Фельдмаршал спал, а потому я и не беспокоил его; когда же он проснулся, я пошел к нему и объявил о смещении Левашова. Он сие принял хладнокровно. Потом я показал ему письмо государя, которое он приказал мне распечатать и прочесть. Оно было следующего содержания:

«C’est avec une bien pénible surprise, mon cher maréchal, que j’ai lu votre lettre en date du 2 de ce mois. L’impression que son contenu a produit sur moi vous sera expliquée par la demission immédiate que j’ai donnée au général Levacheff de ses fouctions du gouverneur-général.
Ayant ainsi satisfait, comme je le ferai toujours, ŕ la base de tout ordre, ŕ la discipline, souffrez, cher maréchal, que je vous fasse quelques observations.
Je dois croire aux expressions de votre lettre, et cependant j’ai peine ŕ comprendre, comment vous avez pu prendre sur vous de me laisser ignorer les griefs multipliés que vous avez eu contre le général Levacheff. En ne les portant pas a ma connaissance en son temps, vous avez vous-męme, mon cher maréchal, porté atteinte ŕ ce qui vous est du, non seulement comme individu, mais au poste que vous remplissez. Par la męme vous m’avez mis dans le cas de sévir ŕ tort contre le général Karpoff, tandis que, d’aprčs votre assurance, ce général se trouve avoir été completement étranger ŕ cette malheureuse affaire.
Vous sentirez vous-męme, cher maréchal, combien il est urgent et indispensable que vous hâtiez de me soumettre les eclaircissemens que j’exige sur vos griefs contre le général Levacheff; car, si je l’ai déjŕ puni sur une simple plainte de votre part, il est juste que je lui demande raison de ce dont il est accusé, soit pour lui donner le moyen d’expliquer son inconcevable conduite, soit pour sévir contre lui d’aprčs toute la vigueur des lois. Recevez l’assurance de toute mon amitie. Nicolas. Alexandria. le 12 Juin 1835»¹⁶.

Рапорт военного министра был почти того же содержания.

«Я бы никогда не хотел писать о таких вещах, – сказал фельдмаршал, – но если сего требуют, то напиши все и правду сущую, а в конце прибавь мое ходатайство, дабы сие было, как прошлое, предано забвению». Он был довольно равнодушен, но сказал, что был доволен отрешением Левашова. По возвращении домой я принялся писать и изготовил три письма к государю, которые и понес ему к подписи. В первых двух заключалось главное неудовольствие, говоренные Левашовым речи за столом прошедшей осенью о препятствиях, встречаемых государем в распоряжении армией, по случаю пребывания его в службе, и, сверх того, в первом приложены были подробности о несоблюдении Левашовым формы, в праздничные и торжественные дни, и о том, что он вмешивается в распоряжения, не подлежащие его управлению. В конце обоих писем было приложено ходатайство, а третье заключало только одно ходатайство о предании дела сего забвению. Фельдмаршалу не понравилось первое письмо по подробностям, в нем заключавшимся. Он подписал второе письмо следующего содержания:
«Sire!
Honoré par la gracieuse lettre de V. M. I., j’aborde avec un sentiment bien douloureux l’exposé des griefs contre le comte Levacheff que je suis réduit aujourd’hui de soumettre ŕ V. M. I.
Il circulait ici depuis deux ans le bruit, que ma présence au service embarassait V. M. I. pour les réformes, qu’elle se proposait de faire dans l’armée. Ces bruits derechef produits me parvinrent enfin l’automne dernier ŕ l’occasion de propos semblables tenus par le comte Levacheff ŕ son retour de St.-Pétersbourg, en pleine table, en presence de plusieurs généraux.
Désirant les verifier et en connaître la source, j’envoyai aussitôt le général Karpoff pour lui en demander des éclaircissements. Le comte Levacheff renia d’abord ses paroles, mais aprčs en avoir entendu nommer les témoins, il en convient. Quelques jours aprčs il vient s’expliquer et me communiquer, qu’il avait effectivement entendu plusieurs fois dire par V. M. I. que ma présence au service l’embarassait et qu’elle désirait me voir en retraite, mais que néanmoins V. M. I. ne 1’avait pas chargé de me le faire parvenir.
Je répondis alors au comte Levacheff que je ne me propose pas de quitter le service sur des clameurs publiques de ce genre et que j’y resterai jusqu’a ce qu’il plairait a V. M. I. de me signifier sa volonté sur cet article.
Je pensai que si V. M. I. avait jugé ŕ propos de ne plus me garder, ou bien d’abolir l’état-major de l’armée, dont la dépense pouvait ętre sensible ŕ l’état, elle ne douterait jamais aprčs mes longs services, combien je serais pręt ŕ seconder ses voeux. Je considerai que si Votre Majesté Impériale avait effectivement énoncé ŕ ce sujet quelques idées au comte Levacheff pour lui donner l’ordre de me les communiquer, d’autant plus n’avait-elle jamais pu l’autoriser ŕ répandre des entretiens confidentiels en public d’une maničre si offensante.
Je vis donc dans ce procédé du comte Levacheff beaucoup d’indiscretion, une absence totale d’égards pour le poste que j’occupe et de l’animosité pour ma personne, dont la présence lui semblait ętre ŕ charge. Ces bruits indifféremment répandus parmi mes subordonnés ne convenaient pas sous le rapport des égards qu’on doit aux superieurs; ils convenaient encore moins parmi les habitans d’ici trop portés par leurs dispositions malveillantes ŕ se rejouir de tout mésentendu entre les autorités et du discredit des fonctionnaires apostes par la volonté de V. M. I. Je m’abstenais alors de le soumettre ŕ V. M. I. dans l’espérance qu’une conduite plus reservée de la part du comte Levacheff mettrait fin ŕ ces dissensions d’un résultat toujours désagreable.
J’ai exposé mes principaux griefs contre le comte Levacheff. Je conviens du tort que j’ai eu de n’en avoir pas prévenu ŕ tems V. M. I.; mais qu’il me soit permis de vous supplier, Sire, en considération de mes soixante-dix années de service et de mes chevaux blancs, de ne donner aucune suite ŕ cette malheureuse affaire et de livrer ŕ l’oubli le cri d’indignation qui m’a été arraché par les circonstances et le procédé du comte Levacheff envers moi dans la personne du général Karpoff, – procedé, dont je ne me croyais plus en droit de faire les détails devant V. M. I. Au terme de ma carričre et au bord du tombeau je ne désirerais pas mourrir avec le regret de n’avoir pu éviter ŕ V. M. I. les soucis d’un cas imprévu. Je désirerais que le pardon et non la justice accompagne mes derniers pas et marque ma retraite du service et de la vie.
J’ai l’honneur d’ętre avec le plus profond respect
et une entičre soumission, Sire, de V. M. I.
Kieff, ce 19 Juin 1835»¹⁷.

Письмо сие я беру с собой, и в случае если бы меня спросили, то фельдмаршал приказал все объяснить касательно поступков Левашова.

Сегодня я у него обедал. В ту самую минуту как он пожелал мне с рюмкой шампанского счастливого пути, вдруг полил проливной дождь из набежавшей тучи. Сие было замечено как благоприятный признак. Я также встал и в сопровождении всех присутствующих выпил за его здоровье, при общем крике «Ура!». После обеда он долго обнимал меня, прижимаясь, и пожелал счастья и скорого возвращения.

Итак, завтрашнего дня я расположен выехать отсюда в 8 часов утра.

Петербург, 27 июня

26-го числа, в 7 часов вечера, я приехал сюда. В Царском Селе заехал я к Прасковье Николаевне Ахвердовой, которая сказала мне о носившихся слухах, что государь, по получению письма фельдмаршала, очень рассердился на Левашова и закричал: «Вон!»… и приказал его отставить от службы, с тем чтобы никуда более не определять, но что Чернышев просил его ослабить взыскание сие, удалить его только от должности, в том внимании, что как он Чернышев в дурных сношениях с фельдмаршалом, то все будут полагать, что он был причиной сего.

27-го числа я ездил являться и был у военного генерал-губернатора графа Эссена. После первых приветствий он тотчас обратился к расспросам о деле графа Левашова с фельдмаршалом, которое, по-видимому, здесь много наделало шуму. Видя в нем человека, как мне казалось, расположенного к фельдмаршалу, с коим он служил еще в сражении под Цюрихом, я ему рассказал в кратких словах происшествие с музыкой, о котором он знал, как равно и о несправедливом донесении графа Левашова, коего неуважительный поступок его крайне удивлял. Когда же он старался узнать о причинах неудовольствия между фельдмаршалом и Левашовым, я ему отвечал, что наперед сего Левашов относился нескромными речами на счет князя и распространял в обществе невыгодные на счет его слухи.

Я был в течение того утра три раза у дежурного генерала и столько же раз в Военном министерстве, дабы явиться; но в смутное летнее время в Санкт-Петербурге трудно кого-либо застать: ибо все должностные, пользуясь отсутствием государя из столицы, проводят большую часть времени на дачах и едва взглядывают изредка в дела, коими правят исключительно деятельнейшие из младших чиновников канцелярий. Так например, всем Военным министерством правит чиновник <…>, родом из евреев, имеющий свой участок в винном откупе по Санкт-Петербургу, но человек, одаренный большими способностями. Когда государь бывает в поездке, то хотя Адлерберг и заменяет временно при его величестве лицо военного министра, но <…> не менее того сопутствует государю и постоянно тоже имеет влияние на дела. Уверяют, что Адлерберг также участник в сем винном откупе, что, однако ж, несообразно с благородными правилами сего человека.

Граф Чернышев, по носящимся слухам, по-видимому, не тверд на своем месте и, будучи мало уверен в себе, как будто снискивает себе приверженцев. Дежурный генерал Клейнмихель, коего голова устроена лучше всех других, предоставил министру доклады государю и почести, принадлежащие его месту; но между тем постепенно прибирает более и более частей управления Военного министерства в свои руки, и влияние его в делах (коим он мало хвалится) уже такого рода, что военный министр ездит к нему для принятия доклада. По неудовольствиям, существующим между великим князем Михаилом Павловичем и графом Чернышевым и по всему вышеписанному, полагают, что его свергнут с занимаемого им места.

Вот краткое изложение первых сведений, мною собранных, о взаимных связях лиц, с коими я должен находиться в сношениях. Граф Левашов имеет много из первейших сановников на своей стороне. Многие принимают в нем участие, но никто не умеет ничего сказать в оправдание его. Гнев государя на него силен, и в таких обстоятельствах военный министр ничего не предпримет в его пользу, тем более когда он потеряет надежду мне повредить и отмстить как за происшествие прошедшего года, так и за брачную связь с Чернышевыми¹⁸. Дело Левашова, которое мне при нынешней поездке довелось обнаружить, и все вышеписанные отношения лиц возлагали на меня обязанности, несходные с правилами моими и родом службы, которую я до сих пор вел. Я бы не хотел быть орудием гибели Левашова; но по совести, обязанностям места своего и преданности моей к фельдмаршалу, удостоившему меня своей доверенности, я не мог равнодушно допустить… неосновательных оправданий Левашова, покрывающих завесой великодушные поступки фельдмаршала относительно его и как бы обвиняющих князя в строптивости, необдуманности и клевете. В сем положении дела и с людьми вышеписанного рода мне ныне более чем когда-либо следовало принять за правило избегать с ними, сколь можно, всяких сношений и стараться по возможности объяснить дело самому государю, невзирая на то, что поведение сие уже навсегда упрочит ненависть ко мне царедворцев.

Петербург, 29 июня

Не заставши ни военного министра, ни дежурного генерала, я в министерстве вошел в кабинет графа Чернышева¹⁹, дабы узнать, где его могу найти, и встретил Позена, с коим я, между прочим, вступил в разговор насчет представленных проектов об упразднении 1-й армии. Он сказал мне, что проекты сии были рассматриваемы предварительно в собрании директоров департаментов Военного министерства, причем нашли нужным сделать некоторые изменения, которые касались, сколько я мог заключить, до предметов, относящихся к необходимому усилению занятий департамента, по уничтожению штаба армии. Занятия сии, хотя нисколько не зависимые от имеющей учредиться в Киеве Счетной комиссии, хотят на нее возложить, невзирая на то, что сим продлится и существование ее, вопреки желанию государя, дабы она сколь можно скорее упразднилась. Проекты сии не были даже еще в докладе у военного министра под тем предлогом, что меня ожидали тогда, как мне не подлежит соглашаться на изменения в проекте, который подписан фельдмаршалом.

Позен любопытен был знать о деле Левашова, и мне хотелось также узнать о направлении его, почему разговор наш обратился к сему предмету. Он затверженными, как заметно было, словами сказал мне, что противоречие между отношением фельдмаршала и донесением Левашова было ни для кого непонятно; но между тем, по расспросам, сделанным здесь адъютанту фельдмаршала Рудзевичу, узнали, что бумаги были ему вручены мною лично, а потому и заключили, что содержание должно быть мне известно. Вследствие сего, зная слабость фельдмаршала, полагали облечь меня в ответственность относительно содержания сих бумаг.

– Без сомнения, – отвечал я, – знаю я содержание и утверждаю справедливость их.

– Удивительно, однако ж, – отвечал Позен, – что граф Левашов в присланном недавно донесении своем опять подтверждает сказанное им.

– Кто ж сему виноват? – возразил я. – Объяснения его, вероятно, его же и обвинят.

– Я думаю, что он написал неправду, – сказал Позен. – Как вы думаете?

Я с жаром отвечал:

– Когда его донесения противоречат фельдмаршальским, то нет никакого сомнения в несправедливости их.

– Да, так точно; они несправедливы, – сказал Позен; – но он в последнем рапорте своем вину происшествия сего слагает на Главный штаб армии.

– Это окажется, ежели справедливо, – сказал я ему, и мы разошлись.

Я поехал к военному министру на квартиру, куда он должен был прибыть с дачи до отъезда в Красное Село. Я там несколько обождал и по приезде министра был им скоро принят. Первый спрос его был о состоянии здоровья жены моей, и потом мы сели. Я хотел было начать вручением ему привезенных мною бумаг с расписанием чиновников, поступающих на штатные места в комиссию и остающихся до упразднения армии, полагая, что он вникнет в дела сии и выслушает о ходатайстве фельдмаршала касательно некоторых; но военный министр мало занимается выслушиванием и, как известно, охотнее сам говорит то, что знает о делах, а потому и не может с первой руки получить о них сведения, без постороннего влияния. Он прервал меня спросом, везу ли я с собой ответ фельдмаршала на письмо государя. Я показал ему куверт, надписанный в собственные руки его величества, и другой, с представлением государю бриллиантовой шпаги и оружия, поднесенных фельдмаршалу жителями Парижа, едва успев вкратце сказать, что письмо сие писано генералом-фельдмаршалом по черновому еще за семь лет до сего писанному собственной его рукой, и что он еще из Могилева располагал было представить сии вещи государю. Министр сказал мне, что письма сии приличнее мне лично вручить его величеству. После сего я отдал ему две докладные записки от фельдмаршала государю, с ходатайством о дежурном генерале Карпове и генерал-интенданте Лашкареве, принадлежащие к спискам о чиновниках упраздняемого штаба, объяснив ему содержание и прося распечатать; но он, посмотрев надписи, сказал с видимым неудовольствием, что раскрывает бумаги на имя государя только с номерами и что, как на сих не было номеров, то предоставляет мне самому представить их его величеству. Хотя я ему и объяснил, что номера не выставлены по ошибке, но он не хотел раскрыть их. За сим он стал расспрашивать меня об обстоятельствах происшествия с музыкой и показал мне первое письмо о сем фельдмаршала государю, как бы желая уловить меня в сем деле. Узнав почерк письма, я не взял оного, сказав утвердительно, что содержание его мне известно. Тогда он раскрыл отношение фельдмаршала о сем происшествии и оправдательный рапорт Левашова, полученный на днях с адъютантом его Ленковским, нарочно сюда из Киева посланным и уже отъехавшим обратно. Пробегая первые две страницы сего рапорта, он сличал их со словами, помещенными в отношении фельдмаршала, и спрашивал у меня объяснения на счет противоречий: ибо граф Левашов, подтверждая справедливость своего первого донесения, возражал на отношение фельдмаршала (копии которого он, кажется, получил с Рудзевичем), но, как видно было, более запутывал только объяснения свои, не касаясь главного, то есть присутствия Карпова при сем деле, чего я не мог заметить в сем последнем донесении, в коем он только опровергал слова фельдмаршала, будто он не караулы осматривал, а был с семейством на прогулке во время сего происшествия, говоря, что в первый день, когда отдавал приказание музыке, был верхом, о прочем же умалчивает. В другом месте он утверждает, что музыка точно была поставлена близ отхожих мест, что составляло неприятный вид для публики, что место сие было тесно для прогулки и что вновь им назначенное было обширно и весьма выгодно. На сие я отвечал министру, что в несправедливости показаний графа Левашова можно свидетельствоваться всем городом, в присутствии которого происшествие случилось; что отхожие места в прошлом году точно были позади гауптвахты, но и тогда не мешали публике собираться, а что в нынешнем году и отхожие места сии переставлены.

– Так я не понимаю сего объяснения, – сказал министр. – Вы подтверждаете справедливость отношения фельдмаршала?

– Подтверждаю, – отвечал я, – вполне. В отношении сем не помещено еще только то, что в то время, когда ко мне приезжал генерал Трузсон, граф Левашов ездил к фельдмаршалу с жалобой на Карпова, и когда я отпустил Трузсона с ответом и доложил фельдмаршалу (как видно из отношения), то фельдмаршал сказал мне о приезде к нему Левашова и о жалобе его на Карпова. Я спросил его сиятельство, в чем жалоба сия состояла, и получил в ответ, что он о музыке ничего не говорил, а жаловался, что будто Карпов приезжал шуметь к нему под окно, на что ему князь отвечал, что о сем скажет Карпову; при каковом случае я и объяснил фельдмаршалу встречу мою с Карповым после возвращения музыки в лагерь, что случилось против дома Левашова, когда его в оном не было, причем Карпов не произнес почти ни одного слова (как сие выше показано в сих Записках).

– Постойте, – сказал министр. – Вот он еще что пишет: что доказательство справедливости его жалобы на Карпова он свидетельствует тем, что фельдмаршал обещал ему лично строго взыскать с Карпова.

Я хотел объяснить министру, что если Левашов справедливо говорит, то казалось не было бы ему надобности более жаловаться по делу, уже конченному; но он, по привычке своей, не выслушав, прервал меня и, закрыв рапорт Левашова, сказал, что далее он объясняет, с какой особенной преданностью он в четырехлетнее пребывание свое в Киеве относился всегда к фельдмаршалу и старался ему угождать, показывая во всем душевное свое уважение. И не дав мне на сие отвечать, граф Чернышев продолжал:

– Теперь оставим это дело, а будем говорить о другом. Фельдмаршал в письме своем упоминает о каких-то важных оскорблениях, нанесенных ему графом Левашовым, – при этом граф Чернышев повторил наизусть выражения письма сего: – «J’ai longtems et soigneusement évité²⁰» – и далее.

– Выражения сии, – сказал он, – очень сильны. Они свидетельствуют о каких-то прежде существовавших неудовольствиях. Вы, может быть, знаете, что пред сим до сведения государя императора дошло, что будто граф Левашов ездит по городу в венгерке, не соблюдает формы и даже в торжественный царский день явился к фельдмаршалу в вицмундире, тогда как все были в парадных мундирах. Фельдмаршалу не могло быть сие приятно, и, когда Левашов приезжал сюда в Петербург, государь восемь дней не принимал его. Граф Левашов был в отчаянии, оправдывался письменно, не признавая за собой вины, и просил моего предстательства у государя, в чем я ему тогда и помог. Неужели он продолжает по-прежнему вести себя в сем направлении?

– Я сего не знал, – отвечал я, – но оно точно справедливо было и доныне продолжается, только я его в венгерке более не видел.

– Как, – спросил он, – до сих пор продолжается?

– Продолжается, – отвечал я, – но фельдмаршал мало обращает на сие внимания и никогда не хотел утруждать о таковом предмете его величество. Он сперва приказал было все поместить в письме своем государю, а после не велел включать в оное посторонних обстоятельств, коих много, и с душевным сожалением решился исполнить высочайшую волю изложением главных оскорблений, нанесенных ему графом Левашовым, что и объяснено в письме сем, адресованном в собственные руки его величества. – Можете ли вы мне сказать, в чем они состоят? – спросил министр с некоторой осторожностью и заметным опасением.

Я тогда ему рассказал содержание письма. Когда я кончил, казалось мне, что лицо министра прояснилось, и я заключил, что он опасался быть названным в письме сем, в виде участника оскорблений, наносимых фельдмаршалу. Он отвечал, что обстоятельства, в письме описанные, совершенно не в пользу графа Левашова, и что государь не потерпит, дабы фельдмаршала кто-либо оскорблял. После того он не спрашивал более подробностей, а я, избегая дальнейших запутанностей, более не объяснял поступков Левашова и спросил, когда могу представиться государю.

– Дело такого рода, что не нужно предварительно докладывать о вас государю, и так как вы имеете письмо в собственные руки его величества, то я советовал бы вам немедленно ехать в Красное Село, куда государь будет сегодня в пять часов пополудни на артиллерийское ученье, и, дождавшись государя у крыльца, явиться к нему и вручить бумаги.

Того же 27-го числа я прибыл в исходе пятого часа в Красное Село, не более как за четверть часа до приезда государя императора. До прибытия его я встретился с графом Бенкендорфом и с ним объяснился, между прочим, на счет просьбы брата, которого назначали в Симферополь, и который просил о перемене назначения, ему сделанного, на другое, по близости Москвы, и денежного пособия на предстоящей путь. Граф Бенкендорф справедливо находил первое невозможным, о втором же хотел еще посмотреть. Вскоре прибыл и граф Чернышев, который объяснил графу Бенкендорфу содержание письма, которое я вез государю, прибавив (как я ему и сам сказывал еще в городе), что все сие случилось во время отсутствия моего, когда я был с государем на смотрах в Москве и Орле, и что фельдмаршал не принимал к сердцу неуважения, оказываемого графом Левашовым чрез несоблюдение формы (кажется, что к одному сему относили здесь выражения первого письма фельдмаршала).

– Кто же бы не принял к сердцу такого оскорбления? – сказал Бенкендорф. – Я первый бы не перенес, если бы на мой счет распространяли слухи, что меня хотят выжить из службы.

После сего он просил меня объяснить обстоятельства происшествия с музыкой. Я повторил ему вкратце содержание отношения фельдмаршала и прибавил к сему жалобу, принесенную графом Левашовым фельдмаршалу с объяснениями содержания оной. Когда же я сказал, что комендант Габель был посылаем в квартиру графа Левашова для объяснения ему воли фельдмаршала, то Бенкендорф прервал меня и сказал:

– Сие уже довольно обвиняет его; ибо сим доказывается, что ему было известно желание князя.

Вслед за сим приехал государь. Вышедши из коляски, он обнял меня, ласково сказал, что очень рад видеть и спросил шуткой два раза:

– Что брюшко?

Не зная определительно, на чей счет сей вопрос, я осмотрелся и сказал, что, слава Богу, здоров. Тогда государь сказал, что я точно похудел, что он рад меня видеть, и что я приехал вслед по получении им письма фельдмаршала (вероятно, обо мне). Приняв от меня рапорт о состоянии армии, он приказал мне переодеться и ожидать его возвращения из лагеря, куда он ехал на ученье, присовокупив, что он тогда примет и привезенные мной бумаги.

Военный министр, по отходе государя, предложил мне тотчас квартиру свою, чтобы переодеться и, не выслушав данного мне приказания ожидать возвращения его величества, сказал, что приказал приготовить мне лошадь, дабы ехать на ученье. Я благодарил его и, объяснив волю государя, остался.

До 9 часов вечера я дожидался возвращения государя, и тогда приехал фельдъегерь с приказанием мне ехать в лагерь, где государь остался ночевать. По прибытии моем в лагерь государь был у зори. Я дожидался еще около часу близ палатки его. По пробитию вечерней зори возвратился прежде наследник, который, обняв меня, сказал несколько слов и ушел; потом возвратился государь, вошел в палатку свою и велел меня позвать к себе. Государь сел к столу и посадил меня против себя.

Он спросил, прежде всего, о здоровье фельдмаршала и как он принял известие об упразднении Главного штаба армии?

– Здоровье фельдмаршала в хорошем состоянии, – отвечал я, – он был несколько слаб прошедшую осень, но с нового года силы его как бы посвежели; последнее же известие об упразднении штаба, хотя и много огорчило его, но оно произвело сотрясение и в физических силах его, и князь и до сих пор пользуется добрым здоровьем, исключая ног, коими почти не владеет. Но он крепится и с духом переносит положение свое. Касательно же упразднения штаба я от него часто слышал, что он никогда не имел в мыслях препятствовать своим присутствием распоряжениям вашего величества, постигал, что для него лично нельзя было держать армии, и что он ожидал на сей счет изъявления воли вашей.

– Так, – отвечал государь, – я всегда уважал почтенного фельдмаршала, но не мог оставить на сем месте, требующем большой деятельности, человека, хотя с отличными дарованиями, но лишенного уже физических сил. В проезд мой чрез Киев я несколько раз наводил речь на сей предмет; но никогда не случалось мне слышать от него о готовности оставить свое место, и потому я был в затруднении. Но что у тебя тут еще есть, показывай!

Я подал государю письмо в собственные руки. Читая начало оного, государь кивал головой, подходя же к концу, он разгневался и, привставая с места, поднял руку и с жаром сказал:

– Нет, это непростительно! Ему ли, молокососу Левашову, забыться до такой степени перед фельдмаршалом? Я не позволю ему оскорблять сего почтенного старца. Под суд его, под суд его! – закричал государь.

Дочитав же письмо до конца, он его подал мне. Я сказал, что я письмо сие читал.

– Чего фельдмаршал просит? – продолжал государь с жаром. – Чтоб я его простил? Никакие уважения, ничто на свете не заставит меня сего сделать; для родного брата не сделаю сего, и с ним также поступил бы. Место, мною занимаемое, не позволяет мне снисходить в таковых случаях. Левашов нарушил законы и уважение, которым он обязан был к летам фельдмаршала и званию его. Пускай же законы и осудят его! Я бы на месте Левашова сам просил суда: ибо в таких обстоятельствах один только суд может оправдать невинного; но он еще опровергает первое донесение фельдмаршала о происшествии, случившемся от музыки. Скажи, пожалуйста, ты знаешь первое отношение фельдмаршала к министру? Оно совершенно справедливо?

– Знаю, – отвечал я, – и без всякого сомнения, оно справедливо. Иначе не может быть, государь. В отношении фельдмаршала умолчено только обстоятельство о принесенной Левашовым на Карпова жалобе, как совершенно посторонней и также несправедливой; при сем я рассказал и содержание оной.

– Все сие откроется, – сказал государь; – но вот новое затруднение: надобно теперь опять в Киев писать, чтобы знать, кто были свидетели говоренных Левашовым за обедом речей. Не знаешь ли ты их?

– Репнинский и Кайсаров. Когда фельдмаршал получил письмо ваше, он был очень обрадован доверенностью, вами ему оказанной.

– Как же было мне иначе сделать? – прервал государь. – Я сделал было неправильное взыскание по донесению Левашова; не должен ли я был таким образом поступить и в отношении к фельдмаршалу?

Я продолжал:

– Но когда он увидел требование вашего величества, дабы он объяснил вам неудовольствия свои на графа Левашова, то сказал, что он желал бы избегнуть подобного донесения; а, приказав вторично прочитать себе письмо ваше, он сказал, что сие неминуемо должно сделать и велел мне изготовить письмо к вам, с внесением в оное всего касательно графа Левашова, но с присовокуплением в конце письма просьбы его, дабы вы предали дело сие, как уже прошедшее, забвению. Он говорил, что уже слишком долго живет на свете, и что желал бы умереть, дабы избавиться терпимых им огорчений; когда же я, изготовив письмо, на другой день рассказал содержание оного, то он велел вымарать все постороннее, не касающееся до известного вам ныне поступка графа Левашова, сказав мне, что я могу объяснить прочее, ежели меня спрашивать будут.

Государь слышал слова сии и ничего не спросил, а желал узнать только, кто таков Репнинский, о котором он забыл.

– Я никогда не любил Левашова, – продолжал государь, – но держал его на месте, потому что полагал его полезным для края, и в прошлом году, когда я узнал, что он забывался перед фельдмаршалом в торжественные дни, не соблюдая должной одежды, я его 10 дней к себе не пускал. Впрочем, он, казалось, был в хороших сношениях с фельдмаршалом, так что князь однажды даже поручил ему просить у меня денег, и я ему тогда же немедленно выслал сто тысяч рублей. Не ссорил ли их кто-нибудь между собой?

– Я прежде не замечал, – отвечал я, – ни вражды, ни дружбы между ими. Описанное происшествие случилось во время отсутствия моего, когда я был на смотрах с вашим величеством в Москве и в Орле. Когда я приехал, то фельдмаршал рассказал мне оное и всякий день твердил его. При отправлении же меня ныне сюда, подписывая письмо к вам, сказал, что сего уже достаточно и что за сим оставалось графу Левашову отрубить только ему голову. Это были собственные его выражения.

– И все написанное справедливо? – спросил государь.

– Я не был свидетелем; но когда фельдмаршал приказал мне писать письмо, то он велел позвать Карпова и переспросить его обстоятельно о сем деле, что я и сделал и, написавши, прочитал письмо Карпову, который подтвердил его.

– Не должно было фельдмаршалу посылать Карпова к Левашову; да и в сем случае как основаться на показании Карпова, который в сем деле участник и судья?

– Другого свидетельства не было, ваше величество. Карпов будет отвечать за сие и, вероятно, окажется правым. Мог ли он на себя взять такое ложное свидетельство?

– Да не он ли ссорил, – спросил государь, – фельдмаршала с Левашовым?

– Не знаю, государь, но не полагаю: Карпов довольно осторожен для сего. Он бывает всякое утро у фельдмаршала наедине; но я не имею никакого повода думать, чтобы он действовал таким образом. – Какой он человек? – спросил государь.

– Умный, – отвечал я, – и в делах опытный; офицер способный, но без всякого образования. Если он и имел с начала прибытия моего замыслы интриговать против меня, то он не мог сего сделать, потому что я в точности следовал данному мне пред отправлением в Киев наставлении вашего величества действовать всегда открыто с фельдмаршалом, и я, следуя сим правилам, устранил Квиста, потому что он лишился всякой доверенности фельдмаршала и что ваше величество отозвались о нем с дурной стороны. Таким же образом удалил я и генерал-аудитора Шмакова и, как вы мне изволили с такой же стороны говорить и о Карпове, то я бы со временем и его удалил, если бы заметил малейшее, что дурного с его стороны.

– Да, я говорил тебе о них; но как бы ты удалил Карпова, который пользовался такой доверенностью фельдмаршала?

– О воле вашего величества касательно Квиста я доложил князю уже по удалению его; касательно же Карпова я бы сказал ему самому, что вы не желаете его иметь на сем месте. Он довольно умен, чтобы постичь то, что ему предстояло, и удалился бы без шуму. Для замещения его имел я в виду Ивана Шипова, который командовал Лейб-гренадерским полком и коего я уже пригласил, по согласию фельдмаршала, принять упразднившееся место генерал-майора Галафеева, но к тому времени случилось упразднение штаба, а Шипов получил поручение, и дело так осталось; но я вам опять доложу, что я не имел во все время служения моего с Карповым повода быть им недовольным.

– Так; я слышал, что он офицер расторопный и хороший кавалерист, человек способный; но сердце у него каково?

– Кто проникнет в сердце его? – отвечал я государю. – Приятелем он мне никогда не был и не будет; службой же его я был доволен.

– В каких ты был сношениях с Левашовым?

– Дружбы между нами не было, государь, но в сношениях мы были хороших; мы изредка ездили друг к другу, и он был ко мне всегда приветлив. Я даже был у него на балу после происшествия с музыкой, как вдруг неожиданным образом получен был рапорт генерал-адъютанта Адлерберга об арестовании Карпова по делу, которое казалось уже конченным. Признаюсь вам, государь, что, видя начальника своего в преклонных летах, оскорбленного графом Левашовым, слыша его призывающим смерть на избавление свое и питая душевное уважение к князю Сакену, удостаивавшему меня своей доверенностью, я не мог остаться равнодушным к поступкам графа Левашова и ныне принял в них то сердечное участие, которое возлегало на мне по обязанности и по совести.

– Кто может остаться равнодушным в таком случае? – возразил государь с жаром. – Я сам не могу слышать сего равнодушно и не потерплю сего. Я знаю фельдмаршала, у него сердце горячее, и он при старости сохранил все силы души своей.

– Фельдмаршал имеет сердце молодое, – продолжал я, – он был очень чувствителен к сим огорчениям и с самого прибытия моего из Орла, всякий день повторяя происшествие свое с Левашовым, спрашивал меня несколько раз, не слыхал ли я чего подобного от вас; но я отвечал ему, что при первом отъезде моем из Санкт-Петербурга вы, прежде всего, приказывали мне угодить ему и быть ему приятным. – Да, я тебе приказывал это, – сказал государь, – сие и должно было быть так. Скажи мне еще, что за женщина графиня Левашова?

– Добрая и хорошая женщина, – отвечал я.

– Полно, так ли?

– Ее так разумеют в Киеве и вообще любят.

– Но она, кажется, спесива, – сказал государь, – и много берет на себя чванства.

– Может быть с теми, которые ей сие позволяют, – возразил я.

– Это справедливо, – сказал государь, улыбаясь.

– И потому виноваты те, которые сие допускают, – сказал я; – но я не имел причины жаловаться на нее в сем отношении.

– Да с тобой она не будет показывать себя, но с другими могла ставить себя на такую ногу.

– Этого не знаю, ваше величество.

– Да умна ли она?

– Сколько для женщины нужно ума, есть.

Государь улыбнулся.

– Конечно, есть мера ума у них, – отвечал он, – но чванство не доказывает его. Но оставим разговор сей, – сказал государь, махнув рукой. – Скажи, каковы войска?

– Одиннадцатую и двенадцатую дивизии полагаю я лучшими в армии; я их смотрел особенно и был ими доволен. Охотский полк, можно сказать, в блистательном виде. После моего смотра фельдмаршал сам смотрел войска.

– Неужели сам? – спрашивал государь.

– Сам, – отвечал я, – и был верхом, со всеми здоровался и всех благодарил. Смотр сей оживил его, присутствие войск придало ему сил. Ему сие понравилось, и он в следующее воскресенье приказал вывести церковный парад, на коем сам находился и пешком прошел по фронту, не позволяя никому поддерживать себя.

– Ты ездил в Харьков и видел также десятую дивизию?

– Видел, государь; она слабее других.

– Это не может иначе быть, – сказал государь, – назначая Чеодаева, я ему сказал, что даю пять лет на сформирование дивизии: ибо она была дурно составлена; но Томский полк, о котором я вчера только получил донесение твое, хорош в основании своем? – Очень хорош, – отвечал я; – я его осмотрел в подробности. Худшее все вымерло, и надобно надеяться, что полк сей будет со временем в отличном состоянии. Ваше величество изволили заметить из приложенной при донесении моем таблицы, что со времени сформирования полка сего перебывало в нем более пяти тысяч человек.

– Я таблиц сих не видел еще, – сказал государь, – и это общий недостаток ныне у нас во всей армии, который, надеюсь, со временем исчезнет; но пехотные полки, как я заметил, очень отстали от егерских.

– Отстали, государь, и, к сожалению, дивизия сия ныне имеет еще мало средств поправиться, ибо ее послали на работы в военное поселение.

– Работы в поселении не изнурят войск после сделанного ныне распоряжения, дабы на них выходила только третья часть наличных людей.

– Работы не изнурят, государь; но они занимаются жжением извести и, кроме того, заняли караулы в поселении.

– Я этого не знал; об этом я прикажу справиться у дежурного генерала; но, кажется, известковая работа вредна для одних только глаз.

– Известковая пыль, государь, садится, может быть, и на грудь, что особенно, может быть, вредно для сей дивизии, в коей много молодых людей.

– Этому надо пособить.

– Генерал Кайсаров, государь, поехал ныне в поселение для осмотра дивизии и донесет о сем.

– Я до сего еще донесения возьму свои меры, – сказал государь.

– Касательно больных в сей дивизии фельдмаршал решился отдать пять человек в харьковскую клинику на испытание.

– Мне известна харьковская клиника, – сказал государь, – в университете сем все части в упадке, но клиника в отличном состоянии и считается лучшей. Ну что ты еще видел в Харькове?

– Я видел, государь, богоугодные заведения; они в отличном положении и лучше всех, какие мне когда-либо случалось видеть.

– Они хороши, – сказал государь, – но орловские лучше. Кого ты видел в Полтаве? Что, город хорош?

– Я его прежде не видел, государь; теперь же ничего особенного в нем не заметно.

– А заметил ты, что сегодня день Полтавского сражения? Но кого же ты видел в Полтаве?

– Видел генерала Кайсарова.

– Как, разве он не при войсках своих?

– Он жаловался глазной болезнью, но теперь имел ехать в Чугуевское поселение.

– Еще кого?

– Губернатора Могилевского.

– А ты почему его знаешь?

– Он был правителем канцелярии у Алексея Петровича Ермолова в Грузии, человек умный и способный.

– Да, я его знаю; он очень хороший человек, но теперь уже очень состарился. Видел ли ты кавалерию?

– Никакой не видел, государь.

– А артиллерию?

– Также не видел, государь; ее поехал осматривать генерал Глинка.

– Видел ли ты сводный кавалерийский корпус?

– Не видел; он не принадлежит к армии.

– Да, ведь он отделен! Я буду ныне смотреть одиннадцатую и двенадцатую пехотные дивизии с одной кавалерийской.

– Будут ли маневры, государь?

– Будут.

– Так около Киева будет тесно.

– Ты думаешь? Я потому велел собрать войска сии в Белую Церковь, где место гораздо удобнее. Что им! Тридцать верст переходу только будет.

– Восемьдесят верст, государь.

– Ну, ведь четыре перехода не изнурят их?

– Без сомнения, не изнурят.

– А как бы ты думал сделать маневры в Киеве?

– Иначе нельзя, как на Днепре, по обеим сторонам реки, введя переправу в самые маневры.

– Да, можно бы; только куда забиваться в леса Черниговской губернии! Я уж буду смотреть войска в Белой Церкви. Так ты надеешься, что я буду доволен войсками?

– Надеюсь, государь; в сих дивизиях и начальники весьма заботливы.

– Кто такие?

– Шульгин и князь Горчаков.

– Да, князь Горчаков хороший офицер, и Шульгин в мирное время хорош, каков же в военное, не знаю. А Чеодаевым ты недоволен?

– Очень доволен, государь; у него дело подвигается не так успешно, чему есть и известные вам причины; но он человек весьма усердный, заботливый и попечительный; его очень любят и уважают в дивизии.

– То-то, это предубеждение, ежели полагают, что занятия изнуряют войско. Вот князь Хилков заражен им. Он попечителен о людях, но упрям в мнениях своих, и его никак не разуверишь, что ему не предстоит других обязанностей как только откармливать людей, и оттого корпус его пришел в большой упадок. Ты его видел в прошлом году?

– Видел, государь; он был слаб; но вам угодно было ободрить его похвалой своей.

– Он был порядочен, но нынче я не мог сего сказать и остался очень недоволен. Князь Хилков до такой степени заблуждается, что хотя начальник штаба его Лукаш несколько раз представлял ему о необходимости занимать войска, но он не согласился на его представление. Вот я еще тебе скажу о графе Толстом. Он человек весьма хороший и в военное время, как я слышал, храбрый и отличный офицер; но он как-то медлен и нерешителен, что я заметил на смотру прошлого года; а качества сии в особенности нужны при таком начальнике, каков командир третьего резервного кавалерийского корпуса генерал Потапов. У них теперь между собой неладица, и Толстой, кажется, хочет в отставку проситься. У меня правило: никого не удерживать в службе. Бог с ним, пускай идет! Но кого бы назначить на его место? Скажи мне: ты лучше меня знаешь генералов в армии. – Ваше величество взяли у нас одного из отличнейших, Галафеева, которого определили начальником штаба в Сибирский корпус.

– Да разве ты думаешь, что мне там не нужны хорошие люди? Посмотри-ка, у меня там в них недостаток. Кого бы ты еще назвал?

– Опять Шипова, государь.

– Шипов очень достойный офицер, но я ему уже сделал поручение. А каковы драгуны?

– Отличны во всех отношениях, государь.

– Не сглазь ты мне их, – сказал государь, отплевываясь. – Какое там ныне случилось происшествие? – продолжал государь. – Офицер, который вошел в алтарь чрез царские двери; суд его в семнадцать часов окончен, и я его не пощажу.

– Он верно сумасшедший, – сказал я.

– То будет его счастье, ежели он сумасшедший. Как у вас нынче урожаи? – спросил государь.

– В южных краях хороши, – отвечал я, – и интендантство могло бы сделать большое сбережение.

– Да надобно ныне экономией заняться. Я управился по другим частям в сем отношении; но в военном бюджете на девять миллионов необходимо, чтобы не выйти из предположения. Уже я упраздняю для сбережения расходов 19-ю пехотную дивизию в Финляндии, которую переформировывают на линейные батальоны.

– Ваше величество изволили видеть сокращение от упразднения штаба?

– Нет, еще не видел; а, сколько его будет?

– До трехсот шестидесяти тысяч ежегодного расхода менее.

– Как только? А мы считали, что будет полмиллиона.

– Потребны, государь, расходы на содержание счетной комиссии.

– Да ведь она временная. Долго ли ты предполагаешь держать эту комиссию?

– До двух лет необходимо, государь.

– Что так долго? Я надеялся гораздо меньше; надобно бы сократить время. Украшается ли у вас Киев? – спросил государь.

– Есть новые строения; но зато лучшее украшение города, целые ряды тополей срубаются.

– Зачем это? Где эти тополя были? Я их не помню.

– Тополя были по улицам около домов, а рубят их, чтобы спрямить улицы.

– Где их спрямляют?

– В разных местах и, между прочим, близ сада, где часть горы отрыли, а к другой части присыпали землю.

– Как торговля в Киеве? Улучшается ли?

– Не полагаю, ваше величество; купцы там более приезжие, а с уничтоженьем главной квартиры они очень обеднеют: ибо мы там издерживали до миллиона рублей в год.

– Если перевести в Киев Бердичевскую ярмарку? Но я полагаю сие невозможным. Как ты думаешь о сем?

– Я думаю, государь, что ярмарки учреждаются, безусловно, по обстоятельствам и надобностям народа, а потому и полагаю, что правительство не может назначать и переводить их, как равно и торговые дороги.

– Насчет ярмарок я согласен, – сказал он, – но насчет торговых дорог нахожу, что правительство, имея более средств к исправлению их, должно указывать и направление торговли. Подвигаются ли крепостные работы?

– Подвигаются, и отделка каменных стен очень чистая.

– Как идет университет?

– Это одно из лучших заведений в Киеве.

– Там Брадке управляет им; он человек знающий.

– Брадке имеет отличные достоинства, государь; он любит свою часть и занимается ею.

– А каково общество? Что делают поляки?

– Поляки ко мне в дом не ходят, государь; они никогда не могут составить моего общества.

– Вот за это спасибо, Муравьев; так и должно с ними. Что это за народ! Дай мне руку за это.

Я руки не подавал, и государь, отняв свою, сказал:

– Точно, за это благодарить нечего; это так должно быть.

– Они негодяи, государь, я с ними мало знаюсь; но они, к сожалению, часто имеют шаг перед нашими, и от того поселились раздоры.

– Истинно негодяи, – сказал государь. – Так военные с ними не знаются?

– Не только не знаются, а напротив того должно смотреть, чтобы не произошло ссор. Недавно встретились такие происшествия с Карповым и Глинкой. – С кем это они поссорились? С поляками?

– Ваше величество верно уже изволили о сем слышать.

– Верно с тамошними жителями? Да с такими подлецами не стоит на поединок выходить; довольно их и палками откатать. Скажи, будет ли сюда фельдмаршал ко мне? Я ему приготовил дворец.

– Я спрашивал о сем князя перед отъездом; но он ничего определительно не сказал, а поручил мне доложить вашему величеству, что здоровье его так слабо, что он сам не знает, в состоянии ли будет предпринять сей путь.

– Я бы очень желал, чтобы он сюда приехал. Совет его, без сомнения, может быть полезен, ибо он человек умный и опытный. Такому почтенному старцу прилично было бы во время поездок моих занимать место мое в Петербурге, и я располагал сделать ему такого рода назначение. Думаешь ли ты, что он сюда приедет?

– Фельдмаршал всегда готов исполнить волю вашего величества, государь! Я имею поручение от князя – сказал я, – он мне не приказывал беспокоить вас сей просьбой, но просил меня разведать, удобно ли ходатайство об одном деле, весьма близком его сердцу; я же не имею здесь знакомых, у коих мог бы о сем разведать, а потому и остается мне обратиться к вам.

– Говори, что такое? Я все готов для него сделать.

– У фельдмаршала есть побочный сын, которого он хотел узаконить в службе. Я советовал князю отдать его в солдаты, дабы он выслужился…

– Нет, нет, – прервал государь, – это не годится; и я не могу ему дать титул князя.

– Этого и не просит фельдмаршал; лишь бы ему дать ход в службе на правах дворян, ибо его не принимают ни в какое учебное заведение.

– Так я его определю в инженерное или артиллерийское училище, где принимают на правах вольноопределяющихся и если выдержит экзамен, то будет офицером. Каков мальчик? Хорош?

– Мальчик хорош, но особенно ничего не являет. Фельдмаршал имеет еще просьбу к вашему величеству, которую он не смел изложить, а именно об одном из адъютантов своих, Воейкове. Он в представленных списках поручает его милостивому вниманию вашего величества и желал бы, дабы вы приняли его к себе. Он человек отличный, с большими достоинствами, и я уверен, что ваше величество остались бы им довольны.

– Не проныра ли он какой?

– Об этом, ваше величество можете справиться, и я бы не решился рекомендовать его в таком случае. – Мне довольно твоей рекомендации, я тебе верю. Каковы его другие адъютанты, и кого он с собой из них берет?

– В них ничего особенного нет, – отвечал я, – берет же он с собой Свенске, человека ему близкого по родству и душевно преданного, а другого Лопухина.

– Какой это Лопухин?

– Это из тех Лопухиных, которые вели процесс со своей матерью и коих два брата женаты на двух родных сестрах²¹. Ваше величество по сему, может, припомните их.

– Два брата на двух родных сестрах? Нет, не помню. У него еще есть адъютант Любомирский, этого я помню.

– Добрый малый, – отвечал я.

Тогда я подал государю два письма фельдмаршала; при них представлялись бриллиантовая шпага и оружие, поднесенные городом Парижем. Письмо сие было следующего содержания и все писано рукой фельдмаршала:

«Всеподданнейше подношу к стопам вашего величества шпагу, алмазами украшенную, карабин и пистолеты, и грамоту города Парижа в подлиннике. Всенижайше прошу, всемилостивейший государь, приказать сохранить сей дар в московском Арсенале, в память поведения наших войск во французской столице и признательности к ним ее жителей».

– Ах, старик! – сказал государь. – Зачем же он это прислал до своей смерти?

– Он располагал сие сделать еще из Могилева в 1824 году, и ныне, отыскивая духовную свою, он нашел нечаянно черновое письмо, своей рукой писанное, а потому, переписав его, отправил ныне вещи сии к вашему величеству.

– Я черновое письмо сие сохраняю у себя. Это очень лестный памятник, – сказал государь, – и поручение фельдмаршала будет в точности исполнено; но зачем он хочет вещи сии отдать в Арсенал? Им бы следовало быть в Грановитой палате.

– Фельдмаршал верно описался; но это будет настоящее его желание.

– Я туда их и отправлю, – сказал государь.

За сим я подал государю две докладные записки фельдмаршала о назначении Карпова дивизионным начальником, а Лашкарева сенатором, с производством в тайные советники, объяснив, почему военный министр их не принял.

– Это у нас так водится, – сказал государь, – что без номера бумагу на мое имя он не распечатывает, – и, прочитав их, сказал, что Карпову дается дивизия, когда откроется вакансия и старшинство его дозволит сие.

Взявши список генеральский, государь отыскал Карпова и заметил, что он еще не из старших генерал-майоров на сей линии. Касательно же Лашкарева государь отозвался, что он молод еще в чине, расспросил о службе его и сказал, что его надобно назначить губернатором, потому что в сих званиях нужны хорошие люди.

После сего я внес в палатку государя ящик с оружием.

– Я его два раза видел, – сказал государь. – Фельдмаршал сам показывал мне его в Полтаве, но я еще посмотрю его. – Он открыл ящик, осмотрел вещи и прочитал грамоту города Парижа, которой он прежде не видел. – Желание фельдмаршала будет исполнено, – повторил он, – оставь этот ящик у меня. Прощай, любезный Муравьев! Я очень рад, что опять видел тебя здесь.

Вышедши из палатки государя, я пошел к военному министру, коего вслед за сим государь к себе позвал. Он пробыл там около часу и, возвратившись, приглашал меня ужинать и стал расспрашивать меня.

– Государь, – сказал он, – с некоторого времени заметил, что граф Левашов представления свои делает в пользу поляков, и желал бы знать, что сему служит поводом?

– Я обязан объяснить вашему сиятельству, – сказал я, – то, что мне фельдмаршал поручил сказать, не называя, кому. У меня уже были лошади заложены, когда фельдмаршал прислал за мной и сказал, что однажды, разговаривая с Левашовым о ссоре, случившейся между русскими и поляками, к прекращению коей он находил нужным принять некоторые меры, он получил в ответ от графа Левашова, что какие бы меры ни предприняли, спокойствие никогда не возвратится, пока не восстановят Польши, и что это его крайне удивило. Я не говорил сего государю, как о предмете, в коем не полагал особенной важности и вам ныне передаю собственные слова фельдмаршала. Не знаю, какая это была ссора, и не относилось ли сие к происшествиям, случившимся с Карповым и Глинкой в собрании.

– А какие это происшествия? – спросил министр.

– Я подробно не знаю о них, – отвечал я, – ибо случились не в моем присутствии. Говорили, что граф Левашов принял какое-то участие в сем деле; но не знаю, справедливо ли сие. Мое же участие состояло в том, что я их старался примирить. Дело шло довольно успешно, и оно прекратилось уничтожением собрания в одну из моих поездок; в другое же я не мешался.

– Правда ли, – спросил министр, – что Глинка строптивого нрава? Впрочем, это сказал Левашов, – продолжал он с улыбкой.

– Я не заметил, ваше сиятельство; он таким не слывет; его знают за человека дельного и основательного, по службе он всегда был исправен.

– Впрочем, – продолжал министр, – что вы полагаете было поводом подобного отзыва графа Левашова фельдмаршалу насчет поляков? Я не полагаю, чтобы он имел какие-либо замыслы.

– Я также в том уверен, – отвечал я, – он никаких замыслов иметь не может; но сие было сказано необдуманно, и все поступки в пользу поляков происходят не от чего иного, как от желания им понравиться и приобресть себе приверженцев. Говорят также, что много делает зла и вредит ему в сем отношении дежурный штаб-офицер его подполковник Киреев, человек дурных правил, которого мало где и видят.

– Это точно так, – сказал министр. – Я знаю Левашова, – продолжал он. – C’est un orgueilleux, un homme vaniteux, les Polonais l’encensent. Ils sont forts pour cela; quant ŕ lui, il se laissait aller, et c’est par qu’il s’est attiré toutes ces mauvaises affaires. L’Empereur veut le mettre absolument sous jugement. Cher général, je n’ai jamais desservi personne, et je m’en suis bien trouve; je tacherai d’arranger l’affaire aussi bien que je pourrais²². Знаете ли вы, что граф Левашов в рапорте своем пишет, что он всегда был в хороших сношениях с фельдмаршалом, но что все сие произошло по интригам штаба, коему присутствие его в Киеве препятствовало брать деньги?

Когда мне сие сказал министр, то я увидел, что нельзя было более щадить графа Левашова. Я отвечал ему, что если и были прежде злоупотребления, то они были до моего прибытия и что по сему случаю с приездом моим в Киев немедленно удален Квист, а вслед затем и генерал-аудитор Шмаков, который казался мне нечистым в деле Шарамовича, и о коем неслась наперед сего дурная слава.

– Да, – сказал министр, – дело Шарамовича было ведено не в должном виде; злоупотребления же могут всегда скрываться, и где их нет? Я не поручусь, чтоб они не делались и под моим начальством. – В таком случае, – сказал я, – не лучше ли бы сделал граф Левашов, объяснив их фельдмаршалу, который бы был ему за сие благодарен? Теперь же он должен доказать извет свой. Я теперь должен объяснить вашему сиятельству все поступки графа Левашова, по крайней мере, те, кои основаны на документах, не касаясь тех, кои не могу сейчас доказать. Не он ли доносил вам о пятнадцати рядовых, поступивших в трудном положении в Могилевский или Каменец-Подольский госпиталь? Не он ли доносил вам о засеченном будто бы рядовом Камчатского полка Кулакове, что, как вам известно, оказалось несправедливо, и не лучше ли бы он сделал, если бы донес он о сем фельдмаршалу?

– Это все справедливо, – отвечал министр.

– Он вам же доносил, когда дело шло о назначении порций караульным нижним чинам в Киеве, в предупреждение предполагаемого им отзыва фельдмаршала, что жители не в состоянии дать приварку войскам, потому что город стеснен постоем главной квартиры, что было несправедливо: ибо город обогащался от главной квартиры, которая не занимала постоев, а нанимала дома. Содержание штаба могло быть обременительно для казны, но не для Киева.

– Все сие совершенно справедливо, – сказал министр.

– Не доказывают ли сии донесения, сколько он не благоволил к главной квартире?

– Я понимаю сие, – сказал министр, – ему присутствие фельдмаршала было в тягость, потому что он везде хотел играть роль старшего.

– Наконец, – сказал я, – дело о выводе Камчатского полка в окрестные селения и жалобы его на дивизионного начальника Шульгина за неисполнение его требований, ясно показывают, сколько он на себя брал. Он точно забылся пред фельдмаршалом и не приехал даже на последний смотр его сиятельства, невзирая на то, что был за два дня о сем уведомлен по приказанию князя письменно. Когда он приглашал фельдмаршала и весь штаб к обеду, то исключал из приглашения Карпова, что явно оскорбляло князя. Я ничего не докладывал сего государю императору, а нахожусь принужденным только теперь передать вашему сиятельству.

Министр удивлялся или показывал вид удивленного.

За сим я сообщил ему о просьбе фельдмаршала касательно сына его и адъютанта Воейкова, о коих доложил, мимо его, прямо его величеству, потому что не имел случая предупредить о сем министра и не хотел упустить случая, представшего мне в разговоре с государем.

Министр сказал мне, что я хорошо сделал и велел подать записку о сыне фельдмаршала; касательно же Карпова и Лашкарева повторил мне почти те же слова, что и государь. Он спрашивал еще меня, чрез кого могли доходить до фельдмаршала слухи, расстраивавшие его? Я отвечал, что вероятно от женщин, коими он окружен; но что в последнем случае, когда граф Левашов получил фельдъегеря с бумагами об упразднении армии, то он не принял никаких мер для сокрытия путей сих от фельдмаршала, а напротив того, на другой же день везде показывал бумаги сии.

– Фельдмаршал, – продолжал я, – никогда бы не оскорбился, если б фельдъегерь был к нему прислан; но он не хотел и видеть его при отъезде, потому что он был послан к Левашову.

– Что же было делать? – сказал министр. – Мы не знали сих неприязненных сношений, и умысел государя был, сколь можно более поберечь фельдмаршала. Теперь туда поехал Гурьев; он иначе поведет себя с полками. Касательно вас, скажу вам, что, за встретившимися ныне торжествами и маневрами, нельзя нам будет заняться представленными проектами; но по окончании оных я вас приглашу в комитет, нарочно учрежденный для упразднения Первой армии, и дело кончится в два или три заседания.

Я просил у министра позволения возвратиться в Санкт-Петербург. Он сказал мне, что государю приятно будет видеть меня на другой день на смотре Калишского отряда, имеющем быть в 8 часов утра, и предложил мне свою квартиру для ночлега.

28-го числа, в 4-м часу утра, сделана была в лагере тревога. Все войска выстроились, и государь повел их на маневры, которые продолжались около 5 часов. Я также присутствовал на них. Государь во все время несколько раз обращался ко мне с разговором и был очень милостив. Во время маневров сих произошло два несчастья: сгорело одно селение и один кавалерийский офицер опасно ушибся. Когда загорелось селение, то государь сказал:

– Вот неудобство соломенных крыш; нельзя сделать одного выстрела, и селение загорается.

Огороды и часть полей были вытоптаны, но жители смотрели на сие равнодушно, потому что их за то втридорога вознаграждают. Мне говорили даже, что, наученные опытами прошлых годов, они едва засевают огороды свои, в той уверенности, что они будут вытоптаны и что за сие они соберут тройную жатву.

Тут я познакомился и с прибывшими принцами; тут находился также известный французский генерал Донадьё, и многие офицеры разных держав.

Заметив правильность движений и совершенное образование гвардейских войск, я поспешил предупредить государя, что он не найдет сего в армейских войсках на предположенном смотре в Белой Церкви.

– Как? – сказал государь, улыбаясь, – разве не знают боевых порядков? Разве жалонеры²³ не умеют брать дистанции, разве батальонные командиры не умеют находить мест своих? В этом и состоит только вся хитрость. Впрочем, уж мы сами распоряжаемся, назначая движения.

По окончании маневров, я возвратился в Санкт-Петербург, и так как в тот день отправлялась почта в Киев, то я едва успел написать краткое письмо фельдмаршалу, уведомляя его об исполнении части его поручений.

29-го числа я виделся с братом Мордвиновым, который, говоря о деле Левашова, сказал, что они удивляются, что не получают из Киева известий от жандармского полковника Дохтурова, который весьма хороший человек, но ничего не делает. Я отвечал ему, что Дохтуров человек весьма дельный и хороший, но что у нас было слышно, будто ему не велено входить с какими-либо представлениями, потому что все дела такого рода были возложены на Левашова. Мордвинов отвечал мне, что это сущий вздор и…

Я был также у князя Меншикова и просил его о назначении генерал-майора Вейрауха вторым комендантом в Выборг; но он не изъявил на сие согласия, отзываясь большим излишеством чиновников. По делу Левашова он сообщил мне вещь, довольно вероятную и именно, что он первый раз писал к министру о Карпове неофициально, а письмом или запиской, с тем намерением, чтобы под рукою повредить, не полагая, что последствия будут столь важны. И в самом деле, мог ли граф Левашов писать рапорт по делу уже конченному, и решился ли бы он так писать в официальной бумаге, за которую он подлежал ответственности?

Целый день я занимался записыванием слышанного мной накануне и изготовил к фельдмаршалу письмо, которое отсылаю с фельдъегерем.

30-го июня ввечеру я прибыл в Петергоф и по приезде моем был встречен фельдъегерем, который вручил мне знаки ордена Белого орла, копию с грамоты и письменное поздравление военного министра, при коем он препровождает все сие. Я должен был немедленно одеваться, дабы поспеть к императрице поздравлять ее с днем ее рождения, что двор делает накануне; тут же мне надобно было вместе и представиться. Я отправился и, как мне не было времени пригнать новую ленту и звезду, то я надел аннинскую. Представление уже началось, то было в 9 часов вечера. Военный министр, увидев меня, советовал надеть синюю ленту, потому что сие государю не понравится и сколько я ни говорил, что не поспею, он находил необходимым для меня надеть новую ленту, почему я, возвратясь, надел ее и в одиннадцатом часу явился на бал, в течение коего военный министр представил меня императрице. После полуночи бал кончился. В продолжение сего времени военный министр отвел меня и сказал по секрету, что государь желает дать мне в командование корпус и что сие последует до окончания занятий моих по временной счетной комиссии, учреждающейся в Киеве, так чтобы я мог в одно время заняться и тем и другим. Клейнмихель мне также сказал на стороне, что в оправдательном рапорте своем Левашов… упоминает о слезах своих, которые утирает и т. п.

1-го числа июля началось разводом. Позен спросил меня от имени министра, какое фельдмаршалу угодно дать назначение сыну его, коего государь намеревался определить в артиллерийское или инженерное училище. Я отвечал, что мне сие неизвестно; что если меня о сем спросят письменно, то я обращусь с тем же вопросом к фельдмаршалу, почему мне и была прислана о том записка.

На выходе, после развода, государь поздравил меня с новым орденом и сказал, что сие в задаток и что он надеется, что будущая служба моя будет соответствовать предшествовавшей, к чему он, награждая меня за прошедшую, желал поощрить.

После выхода я зашел к Клейнмихилю. Он говорил мне опять о донесении Левашова… В словах своих Клейнмихель не мог скрыть злобы своей на военного министра, для свержения коего он, как говорят, принимает всякие меры, надеясь поступить на его место. Я приступил к ходатайству о размещении главных чиновников штаба армии. Он сказал мне, что государь приказал иметь Севастьянова в виду для производства в генералы и назначения бригадным командиром. Я ему сказывал также, какой я получил неудовлетворительный ответ от князя Меншикова на счет Вейрауха.

– Это ничего, – сказал он, – государь приказал иметь генерала Вейрауха в виду на вакансию для занятия места выборгского коменданта, по смерти генерала Берга, который скоро по старости своей умрет, а до тех пор считаться ему прикомандированным к департаменту Генерального штаба.

В течение сего дня многие любопытные расспрашивали меня о происшествии с Левашовым; но я всем делал уклончивые ответы, и как они видели, что я не расположен им отвечать в подробности, то и оставили меня в покое. Одному только князю Петру Михайловичу Волконскому я несколько объяснил, и то не открывал всех подробностей дела.

Поутру было представление императрице. Государь обедал в семейном кругу своем; все прочие за особенным столом в залах дворца. Подле меня сидел генерал Капцевич, который, между прочим, сказывал мне, что упразднение штаба составляет 7 000 000 рублей экономии государству в год. По расчету, сделанному нами и представленному государю фельдмаршалом, выходит только 365 000 рублей экономии; но я вскоре узнал о причине сих нелепых слухов, как сие ниже видно будет.

После обеда пришел ко мне Иван Шипов, который имеет поручение в Черноморию, и он мне рассказал следующее.

Когда Левашов приезжал в прошедшем году в Петербург, то ему государь говорил, что он желал бы из Киева сделать третью столицу²⁴. Сие было ему лично сказано государем, или чрез военного министра. На это Левашов отвечал, что сие бы можно, но что присутствие главной квартиры, стесняющей город, постоянно ему в том препятствовало.

– Чего же откладывать? – сказал министр. – При первом случае, как вам будет о сем говорить государь, скажите сие, и я вас поддержу и представлю значительность расходов, обременяющих казну по случаю существования главной квартиры.

Так и случилось: Левашов свое сказал государю и когда министр о сем был спрошен, то он отвечал, что точно расходы очень велики, что министр финансов на нынешний год отдал ему только две трети положенного бюджета расходов по Военному министерству и что потому он точно полагал необходимым уничтожить Главный штаб армии, и представил государю записку, составленную по всем департаментам своего министерства, в коей были показаны огромные расходы, употребляемые на содержание Главного штаба армии, и уничтожение его вмиг было решено; а министр получил в командование свое два корпуса, чего он домогался.

Все сие противоречило, однако, словам министра, соглашавшегося со мной, что главная квартира не могла обременить города, а напротив того, умножала благоденствие оного, по большему количеству денег, нами там расходуемому; ибо все квартиры наши в Киеве наемные, а не отводные, и не составляют никакой повинности для города.

Ввечеру был бал. Государь, отведя меня в сторону, велел остаться все следующие дни при нем, дабы присутствовать на всех ученьях и маневрах, и объявил мне, что я назначаюсь на сих последних быть посредником. Я отвечал, что, не будучи никогда на маневрах, боюсь ошибаться; но государь не принял сего извинения, и 2-го числа поутру военный министр объявил мне, что государь назначает меня начальствовать Петербургским отрядом на маневрах, имеющих быть 9-го и 10-го чисел, при чем дал повеление, диспозиции и карту. Военный министр сказывал мне еще, что командир 6-го пехотного корпуса князь Хилков, коим государь остался очень недоволен, располагает выйти в отставку, что его заменит командир 1-го корпуса Нейдгард, коего домашние дела призывали в Москву; что мне бы дали 1-й корпус, но что во внимание к неудовольствиям, которые были между мной и фельдмаршалом Паскевичем, государь не решился мне дать сего корпуса, а назначает в оный генерала Гейсмара, а меня на место Гейсмара в 5-й корпус, по окончании дел счетной комиссии; что государь полагает мне приличнее командовать на турецкой границе, где мне дела были известны, и где я мог быть полезен в первой войне, которая бы открылась в той стороне. Он поручил мне держать сие в тайне. Я благодарил его за доверенность и отвечал, что назначение такого рода для меня, конечно, весьма лестно; но что старше меня князь Горчаков, весьма достойный дивизионный начальник.

– Государь не хочет ему давать корпуса, – отвечал министр, – впрочем, государь сам от себя назначает корпусных командиров, несмотря на старшинство. Прежде, – продолжал он, – государь располагал было призвать вас, по закрытии счетной комиссии, в Санкт-Петербург и поместить в Военный совет, вы бы были под рукой, но ныне вам корпус назначает, по случаю открывающейся вакансии.

Словам министра не должно много верить; при том же он прежде говорил о таковом назначении до окончания счетной комиссии; ныне он переносит уже его после закрытия оной. И я показал наименованием князя Горчакова, сколь мало я добиваюсь новых назначений.

Пробыв сей день у развода, я после обеда отправился в Петербург, дабы заказать себе платье и несколько осмотреться: ибо с самого приезда моего я еще не осмотрелся. Я возвратился в Петергоф 3-го числа в третьем часу утра и застал, что только еще разъезжались с бала, который опять был у императрицы.

3-го числа мне приказано было быть на смотру флота, который должен был начаться в 10 часов утра. В назначенное время я явился к пристани, где дожидался до 12 часов; когда же государь приехал со двором, то все отправились на пароход, на коем следовали к флоту. Государь был на двух кораблях: «Александре»²⁵ и «Полтаве»²⁶. Во время пребывания нашего на пароходе, государь долго разговаривал со мной о предполагаемых маневрах и состоянии войск в армии. Я предупреждал его о неопытности моей в сем роде искусства, в коем я никогда не упражнялся; но государь изъявлял надежду свою видеть весьма занимательные маневры. Ему сказали, что я желал знать, можно ли посылать шпионов в неприятельский лагерь. Он отвечал мне, что я могу делать сие, но что он будет вешать моих шпионов.

3-го же числа поутру приступила ко мне Хитрово²⁷ с сильным заступлением за Левашова, обвиняя фельдмаршала в несправедливости. Я дал ей почувствовать, что Левашова никто не трогал и что он один впутался в такое дело; но она не переставала кричать. Я тогда ей сказал, что государь в сем деле судья.

– Бедные цари, – отвечала она, – они видят чужими глазами.

Такая дерзость при дворе удивила меня; но с женщиной не для чего было связываться. Я отвечал, что суд государев верно основан на чем-нибудь и должен быть прав, и перевел разговор на другой предмет.

3-го ввечеру я отправился в Красное Село, куда прибыл в 10 часов.

4-го я был на кавалерийском ученье, которое государь делал. За обедом я сидел подле Адлерберга, который любопытствовал узнать о деле Левашова.

Я ему рассказал несколько обстоятельств оного. Он же… сказал мне на вопрос мой, что Левашов о происшествии сем доносил не рапортом, а запискою. И так указание князя Меншикова было справедливо, и сие было сделано в надежде, что записка сия не доложится формальным образом государю, а послужит только к тому, чтобы повредить Карпову. Адлерберг говорил мне еще, что дело о смещении фельдмаршала было передано к исполнению графу Левашову, потому что он уверил государя о тесной связи, в коей он находился с фельдмаршалом. Я рассказал ему происшествие и о письме, писанном в сентябре месяце Левашовым к государю, которое он будто показывал тогда князю и от коего князь отказался, сказав мне, что он никогда не видел сего письма, как описано выше.

5-го было ученье всему Гвардейскому корпусу, на коем присутствовала под конец императрица; оно продолжалось близ семи часов. Ввечеру генералы Гвардейского корпуса и военный двор были приглашены в Дудергофскую мызу императрицы.

6-го поутру было ученье отряду, отправляющемуся в Калиш, после чего государь уехал в Гатчину, а я съездил осмотреть места, назначенные для маневров.

Цель маневров была следующая. Белорусский корпус, состоящий из 30 батальонов пехоты, 40 эскадронов кавалерии и 50 орудий, шел на Петербург, обеспеченный от внезапного нападения. При сем корпусе был начальником штаба государь, который и располагал всеми движениями оного. Я командовал Петербургским корпусом, который мог оставить свою операционную линию. Корпус сей состоял из 17 батальонов, 14 эскадронов и 30 орудий. Генерал Шильдер был назначен командовать Лифляндским корпусом, шедшим на подкрепление мое, и имел 10 батальонов пехоты, 6 эскадронов кавалерии и от 10 до 12 орудий. Следовательно, обе соединенные силы наши составляли гораздо менее войска, чем у государя. Нам должно было соединиться, а государь должен был препятствовать сему соединению и отбросить нас к морю.

В предположении, данном мне письменно от военного министра, предоставлялось мне избрать Большое Пулково или Лигово для собрания своего корпуса. Шильдеру назначено было село Витино, верстах в 40 от первых двух пунктов; но село Витино было написано на подскобленном, потому что в первом предположении государя, отправленном в гвардейский корпус, назначено было село Кипень, лежащее ближе к моему сборному месту. Корпус Ушакова, в коем государь был начальником штаба, имел собраться в Гатчине. Корпус сей, названный Белорусским, как равно и мой, начинали действия свои 9-го числа, в 4 часа по полуночи, и в том же повелении военного министра было написано, что Лифляндский корпус Шильдера начинал свои действия 9-го же числа после полуночи. И как последнее распоряжение сие не согласовалось с написанной диспозицией, то я и располагал спросить у министра определительного назначения времени к выступлению Лифляндского корпуса. По приезде моем в Красное Село мне доставлена была от гвардейского корпуса первая диспозиция, напечатанная, в коей значилась Кипень сборным местом, а не Витино; почему я спросил на ученье министра, которому из сих двух распоряжений должно было следовать. Он мне отвечал с неудовольствием, что я не должен сомневаться в том, чтоб он передавал мне неправильно приказания государя; на счет же времени начатия действий Лифляндскому корпусу отвечал, что в повелении означено весьма ясно: 9-го числа после полночи, что значило по истечении 9-го числа, то есть 10-го; почему я и отметил толкование сие на данном им повелении.

Из сего явствовало, сколько мне противоставляли препятствий для соединения с Лифляндским корпусом, который оставляли все 9-е число в бездействии, тогда как я один с малыми силами должен был бороться против всего Белорусского корпуса и, следовательно, быть разбитым того же дня, а Шильдер следующего. Дабы более удостовериться в справедливости сего предположения, я при удобном случае спросил о сем государя, который мне подтвердил, что Шильдера 9-го числа беспокоить не будут; притом государь сказал мне, что надобно определить театр военных действий, дабы я не мог идти далее Царского Села. Государь всякий день напоминал мне о сих маневрах и говорил при иностранцах шутя: «Celui-lŕ nous donnera du fil ŕ rétordre»²⁸; то же самое говорила мне императрица. Я же постоянно отвечал всем, что буду жертвой, но постараюсь погибнуть со славой. Граф Орлов, принимая во мне участие, советовал мне отступить на Бабий Гон²⁹ (что близ моря), где была крепкая позиция, по примеру, как сие сделал князь Меншиков на маневрах, и удовольствоваться, если мне удастся отбить несколько батальонов; потому что государь часто заносился с малой частью в преследовании. Князь Волконский мне также советовал идти к Бабьему Гону. Но план действий моих уже был решен: – я располагал 9-е число провести в фальшивых атаках, дабы заманить Белорусский корпус к стороне моря, а в ночи с 9-го на 10-е пройти в тылу того корпуса, где и соединиться с Шильдером около Дудергофа. Посему я и дал приказания свои Шильдеру и нашел его готовым к сему предприятию, предпочитая в случае неудачи быть разбитым за Красным Селом, чем быть приперту к морю. Шильдер опасался только сим действием поперечить желаниям государя, располагавшего собрать все войска в окрестностях Петергофа 11-го числа к готовящимся празднествам и дать императрице, приезжим принцам и иностранцам зрелище сражения в окрестностях Петергофа; но я, видя желание государя испытать меня, не решался в сем случае поступить против моего начертания, а потому и сказал Шильдеру, дабы он сослался на мое приказание, в случае если бы на него стали негодовать, и взял с него обещание никому не говорить о сем предположении: ибо здесь нет тайны, и служащие вообще, пренебрегая обязанностями своими, занимаются большей частью разведыванием и переносом слышанного, какого бы то содержания ни было.

1.См. c. 310 настоящего издания.

2.Во времена войн Второй коалиции, в ходе Второго Цюрихского сражения (14–15 сентября 1799 г.) русская армия потерпела сокрушительное поражение от французов, что обусловило в дальнейшем в целом неудачный для России ход военной кампании. Генерал-лейтенант Ф. В. Остен-Сакен, прикрывавший отход корпуса А. М. Римского-Корсакова, был ранен пулей в голову и взят в плен французским маршалом Массеной, из которого освобожден только в 1801 г.

3.Славный Евгений Болховитинов. – Примечание П. И. Бартенева, далее – П. Б.

4.Мой дорогой фельдмаршал!
Эпоха тяжелых испытаний, критическая эпоха, только что миновала и сменилась бессмертными воспоминаниями новой славы, добытой нашими храбрыми войсками. И если ваш возраст, дорогой фельдмаршал, не позволил вам быть на полях брани и пожать новые лавры, то ваши мудрые распоряжения, ваша постоянная деятельность сумели погасить пламя мятежа, столь серьезно угрожавшего тылам нашей армии; особенно во всем том, что было поручено вашим стараниям, вы сумели выказать ту же заботливость. Таким образом, вам не будет удивительно, если, лишенный удовольствия передать о том вам лично, я в настоящий момент делаю это письменно. Я желаю уверить вас в своей живой и искренней благодарности. Примите ее во имя Отечества, которому мы служим и служба которому, сослуженная вами в настоящее время, является не последней на вашем продолжительном и славном пути. Верьте искренности чувства, внушившего сии строки, равно как и неизменному уважению и дружбе к вам искренно расположенного Николая. Москва, 29 октября 1831 г. (фр.).

5.Но вам следовало бы заявить о ваших услугах фельдмаршалу. – Нет, я не хотел бы о них заявлять. Поистине я не знаю, отчего он на меня дуется. – Причину вы знаете хорошо: это слухи, которые шли от вас прошлую осень о его близком падении (фр.).

6.Фельдмаршалу нечего бояться немилости; впереди у него лишь смерть, репутация же его выше всяких нападок (фр.).

7.2 марта 1835 г. на австрийский престол вступил новый император – Фердинанд I, старший сын умершего императора Австрии Франца I. Вследствие слабого здоровья новый правитель Австрии практически не принимал участия в управлении страной, добровольно отказавшись от власти в 1848 г.

8.Если человек хочет властвовать, ему надобно умереть; за пределами могилы находится его власть (фр.).

9.Это было бы слишком изысканно (фр.).

10.В 1817 г. корнет Кавалергардского полка барон Михаил (Мартын) Карлович Розен (1796–1873) по решению военного суда был разжалован в рядовые и отправлен в действующую армию на Кавказ, в Нижегородский драгунский полк из-за разразившегося в 1815 г. конфликта Розена (с вызовом на дуэль) со своим начальником полковником Федором Александровичем Уваровым (1780–1827). В 1828 г. вышел в отставку с военной службы в чине подполковника и посвятил себя общественной деятельности. В 1835 г. Розен был избран предводителем дворянства Валковского уезда Харьковской губернии, и по окончании трехлетнего срока полномочий еще дважды переизбирался вновь на эту должность.

11.Одно слово не разобрано. – П. Б.

12.Государь! Генерал-адъютант Адлерберг сообщил мне повеление вашего величества арестовать на 24 часа дежурного генерала Карпова за то, что (как сказано в рапорте Адлерберга) он помешал распоряжению генерал-губернатора графа Левашова относительно помещения, назначенного для музыки. Так как обвинение, взведенное графом Левашовым на дежурного генерала Карпова, не точно, то я счел моей обязанностью представить вашему величеству это дело в его истинном виде и приостановил предписанное арестование до нового повеления. Давно и тщательно избегал я беспокоить ваше императорское величество заявлением обид, которые мне наносятся на склоне дней моих и которые графу Левашову угодно умножать, вопреки моему возрасту и месту, которым почтили вы меня, государь, и значение которого я соблюду, пока его занимаю. Но теперь, когда упомянутое обстоятельство доложено вашему величеству в несправедливом виде, я вынужден, в образчик неосновательных поступков графа Левашова, послать отношение к военному министру для доклада вашему императорскому величеству. Благоволите обратить внимание на это дело, хотя оно вполне ребяческое. Имею честь быть вашего императорского величества покорнейший подданный князь Сакен. Киев, 2 июня (фр.).

13.Опускаем это большое отношение князя Сакена к графу Чернышеву, так как содержание его уже известно читателю по предыдущему изложению Н.Н. Муравьева. – П. Б.

14.Inexacte, peu véridique (фр.) – неточная, малоправдоподобная. Fausse, mensongičre (фр.) – ложная, лживая.

15.Автор утрирует: в 1835 г. фельдмаршалу Ф. В. Остен-Сакену исполнилось 83 года.

16.Мой дорогой фельдмаршал. Письмо ваше от 2-го числа сего месяца было для меня очень тяжелой неожиданностью. Впечатление, произведенное его содержанием, будет вам понятно из того, что я немедленно уволил генерала Левашова от его должности генерал-губернатора. Удовлетворив таким образом (как я всегда буду поступать) основанию всякого порядка, то есть дисциплине, прошу вас, мой дорогой фельдмаршал, выслушать некоторые замечания с моей стороны. Я должен верить вашему письму, но в то же время с трудом понимаю, как вы могли решиться скрывать от меня многочисленные обиды со стороны графа Левашова. Не доводя их своевременно до моего сведения, вы сами, дорогой фельдмаршал, посягнули на то, что подобает и вам, и месту вами занимаемому. Этим вы заставили меня отнестись с напрасною строгостью к генералу Карпову, тогда как, по вашему уверению, этот генерал совсем чужд этой жалкой истории. Вы понимаете сами, дорогой фельдмаршал, сколь настоятельно вам необходимо поспешить разъяснениями, которые должны быть мне представлены по поводу вашего неудовольствия на генерала Левашова. Ибо если я уже наказал его по простой жалобе вашей, то согласно со справедливостью мне надо спросить у него разъяснения того, в чем он обвинен, или для того, чтоб он имел возможность объяснить свое непонятное поведение, или чтоб я поступил с ним по всей строгости законов. Примите уверение в моей полной дружбе. Николай.
Александрия
12 июня 1835 г. (фр.).

17.Государь! Удостоенный милостивым письмом В. И. В., я с весьма горестным чувством приступаю к изложению оскорблений, нанесенных мне графом Левашовым, которое я принужден ныне представить В. И. В.
  В продолжение двух лет здесь носился слух, что присутствие мое на службе стесняет В. И. В. в преобразованиях, которые вы предполагали произвести в армии. Эти слухи, снова распущенные, дошли, наконец, до меня прошлой осенью по случаю подобных же предположений, высказанных графом Левашовым, по возвращении его из Петербурга, за столом в присутствии многих генералов.
  Желая их проверить и установить их источник, я тотчас послал к нему генерала Карпова за разъяснениями. Граф Левашов сперва отказался от своих слов; но потом, когда ему назвали свидетелей, он сознался. Несколько дней спустя, он пришел ко мне объясниться и сообщил, что действительно слышал несколько раз, как В. И. В. говорили, что мое присутствие на службе вас стесняет, что вы желали бы видеть меня в отставке; но тем не менее В. И. В. не уполномочивали его передавать мне об этом.
  Я отвечал тогда графу Левашову, что не предполагаю оставлять службы из-за такого рода общественных слухов и что останусь на своем месте до тех пор, пока В. И. В. угодно будет изъявить мне на то вашу волю.
  Я думал, что если В. И. В. рассудили или не держать меня более, или упразднить штаб в армии, так как расход на него мог быть чувствителен для государства, то после стольких лет моей службы вы не можете сомневаться в том, насколько я всегда готов исполнить ваши желания. Я предполагал, что если В. И. В. действительно высказали по этому поводу некоторые свои мысли графу Левашову с приказанием ему сообщить мне о них, то отнюдь никогда не уполномочили бы вы его разглашать таким обидным для меня способом о секретных разговорах.
  Итак, в этом поступке графа Левашова я увидел много нескромности, полнейшее отсутствие уважения к месту, мною занимаемому, и ненависть ко мне лично, так как присутствие мое ему кажется стеснительным. Слухи эти, распространяемые без разбору между моими подчиненными, были неприличны по отношению к почтению, которое следует оказывать старшим; они были еще более неприличны среди здешних жителей, очень склонных, по своим недоброжелательным отношениям, радоваться всякому недоразумению между властями и унижению достоинства сановников, назначенных волей В. И. В. Тогда я воздерживался излагать все это В. И. В. в надежде, что более скромное поведение графа Левашова положит конец этому разладу, имеющему всегда неприятные последствия.
  Я изложил главные оскорбления, нанесенные мне гр. Левашовым. Я сознаю свою ошибку, что вовремя не предупредил В. И. В. Но да позволено мне будет умолять вас, государь, во внимание к моей семидесятилетней службе и моим сединам, не давать никакого хода этому жалкому делу и предать забвению вопль негодования, вырвавшийся у меня вследствие обстоятельств и поступков графа Левашова, действовавшего против меня в лице генерала Карпова. Распространяться перед В. И. В. о подробностях сих поступков я не считал себя более вправе. К концу моего поприща и на краю могилы, я не хотел бы умереть с чувством сожаления, что не мог избежать, чтобы не причинить В. И. В. заботы о таком непредвиденном случае. Хотелось бы мне, чтобы прощение, а не судебный процесс сопровождало мои последние шаги и отметило удаление мое со службы и из жизни.
  Имею честь быть с глубочайшим почтением и полнейшей покорностью, государь, В. И. В.
  Киев, 19 июня 1835. (фр.).

18.Министр А. И. Чернышев находился в очень дальнем родстве с графами Чернышевыми – семьей второй жены автора (обе семьи – его и их – являлись ветвями рода Чернышевых, разошедшимися в колене еще в XVI в., причем ветвь, к которой принадлежал министр, была хоть и старшей, но захудалой и нетитулованной, а младшая, графская, ветвь – богатой). Во время следствия над декабристами А. И. Чернышев, входивший в Следственную комиссию по их делу, настойчиво добивался вынесения смертного приговора своему «кузену» З. Г. Чернышеву (брату второй жены автора), пытаясь таким образом заполучить его графский титул, майорат и состояние, однако не преуспел в этом – после осуждения Захара Чернышева, титул и состояние отошли к старшей из его сестер Софье Григорьевне (в замужестве Кругликовой). Неудивительно, что неприязнь к семейству графов Чернышевых за ускользнувшие титул и богатство министр Чернышев распространил и на вошедшего в это семейство по браку Н. Н. Муравьева. – Примеч. ред.

19.Вожделенный графский титул был ему пожалован Николаем I в день коронации в 1826 г. (это было именно новое пожалование, а не передача существующего титула), а в 1841 г. А. И. Чернышев был пожалован титулом светлейшего князя. – Примеч. ред.

20.Я долго и тщательно избегал (фр.).

21.Имеются в виду гвардии штабс-капитан Петр (ум. 1869) и майор (1846) Адриан (1805–1872) Федоровичи Лопухины, женатые на родных сестрах (соответственно): Марии и Юлии Евстафьевнах фон Удом, дочерях генерала Е. Е. Удома. Поскольку подобные браки не разрешались церковными правилами, Удом, перед браком Юлии заявил, что она не является его родной дочерью: якобы, настоящая его дочь умерла сразу после рождения, а он, чтобы не огорчать жену, заменил умершую другой девочкой. – Примеч. ред.

22.Это гордец, человек суетный, поляки кадят ему. Они на это мастера, а он увлекся и тем навлек себе все эти дурные истории. Государь хочет непременно отдать его под суд. Любезный генерал, я никогда никого не губил по службе, и мне от этого хорошо. Я постараюсь уладить дело, как могу лучше (фр.).

23.Жалонер – солдат, поставленный для указания линии, по которой должна строиться воинская часть. – Примеч. ред.

24.Новое доказательство прозорливости государя. Известно, что о перенесении столицы в Киев представлял Николаю Павловичу князь М. С. Воронцов, а Александру Николаевичу князь А. И. Барятинский, который на возражение относительно праха предков, отвечал, что перевоз гробниц из Петропавловской крепости в Киев не сопряжен с особыми затруднениями. – П. Б.

25.Трудно определить, какой именно корабль посетил император: в составе Балтийского флота числились линейный корабль «Александр Невский» (в 1832 г. переделан в 44-пушечный фрегат), 1 10-пушечный линейный корабль «Император Александр I», а также 44-пушечный фрегат «Александра». – Примеч. ред.

26.«Полтава» – 84-пушечный парусный линейный корабль, спущен на воду в 1829 г.

27.Знаменитая дочь князя Кутузова, Елисавета Михайловна, мать недавно скончавшейся графини Е. Ф. Тизенгаузен. – П. Б.

28.Этот наделает нам много затруднений (фр.).

29.Бабий Гон – ныне деревня Низино в Ломоносовском районе Ленинградской области.

Bepul matn qismi tugad.