Kitobni o'qish: «СЛЕДАМИ НАДЕЖД»

ШАМИЛЬ САДИГ, МУШФИГ ХАН

СЛЕДАМИ НАДЕЖД

детективный роман

Посвящается светлой памяти жертв трагедии в Ходжалы…

В каждом отчаянии заключена надежда,

в любом мраке кроется свет.

Г.Джавид

ВМЕСТО ПРОЛОГА

Доехав до перекрестка возле станции метро «Ельмляр Академиясы», темно-синий BMW заметно сбавил скорость и свернул на улицу, на которой из-за студентов каждый день образовывалось столпотворение. Была суббота, но несмотря на это народа здесь было больше чем в любой другой части города. Чуть поодаль теснились машины, и эта теснота еще больше затрудняла движение по переполненной улице.

Стоял февраль, однако было не очень холодно. Все чаще можно было встретить молодежь, отказавшуюся от тяжелой теплой одежды и отдававшую предпочтение джинсам и не совсем подходившим к ним пестрым рубашкам. Водители, старавшиеся хоть и с трудом, вести машины по перегруженной улице, без труда могли бы запомнить черты лица прохожих. Некоторые «крутые» студенты, удобно устроившись в дорогих иномарках, наблюдали за людским потоком с особым интересом и вниманием. Оценивающие взгляды этих юношей, которые воспользовавшись хорошей погодой, держали открытыми стекла возле руля, исподволь скользили по девушкам, проходившим мимо них по тротуару. Девушки эти приехали из разных районов страны в главный вуз Азербайджана чтобы учиться, и получив образование, пополнить ряды интеллигенции республики. Хотя на самом деле, мало кто из них прилагал усилия для достижения основной цели. Они с самым неподдельным интересом присматривались к юношам – владельцам дорогих машин. Среди подружек подчас возникало своеобразное, соответсвующее их уровню соперничество, сводившееся к однотипным оценкам вроде «у моего парня такая машина»-«а у твоего – такая». Некоторые старались не осуждать этих девушек, и даже оправдывали их. В конце концов, почему у девушки, приехавшей из дальнего района не может быть любимого парня с машиной? Разве это так уж плохо?!

Как бы то ни было, цена этих машин превышала двадцати-тридцатилетнюю зарплату профессора Сабира Гашимова, часами читавшего лекции в университете, и приобщавшего молодежь к науке. Сабир муаллим конечно же человек высокообразованный. Он посвятил науке более 50 лет своей жизни, и еговоспитанники работают во всех уголках республики. Однако единственным интересным событием, происшедшим в личной жизни старого профессора за эти 50 лет, было его имя. Да-да, именно так! Дело в том, что родители при рождении назвали его Самолет. Сабир муаллим долгие годы был вынужден носить это имя, и представляясь в аудиториях университета, испытывал чувство огромной неловкости. Лишь после обретения Азербайджаном во второй раз независимости, во время смены паспортов, Гашимов, отказавшись от имени, данного ему в детстве, стал наконец «Сабир муаллимом». Поэтому, в год, когда вся интеллигенция Азербайджана отмечала двадцатилетие независимости страны, Сабир муаллиму предстояло испытать двойную радость.

Сабир муаллим радовался и по другому поводу – ему уже не нужно было подолгу томиться в ожидании автобуса на остановке перед станцией метро. Студентка профессора Айла подвозила его домой на своем джипе. Именно поэтому, в последнее время, чувствуя особую усталость, профессор не хотел долго простаивать на остановке. И даже садясь в автобус, Сабир муаллим оглядывался по сторонам – вдруг Айла проедет на своей машине… На самом деле Айла проезжала не каждый день, однако профессор всегда подсознательно ждал ее. Когда Айла впервые окликнула его из своего джипа, Сабир муаллим даже растерялся. Не желая обидеть девушку отказом, профессор, взрастивший много ученых, педагогов, преподававший в свое время родителям многих нынешних студентов, все же сел в машину, и выйдя из нее прямо перед своим домом, все еще оставался в оцепенении. В машине профессор сидел, глядя прямо в окно, чтобы не видеть выглядывавшие из-под мини юбки стройные ножки этой веселой, задорной девушки с блестящими глазами. Сабир муаллим вышел из машины в смятении еще и потому, что он крайне редко ездил в таких иномарках, не знал названий многих из них, и поэтому не мог даже определиться, как вести себя в машине. Вспотевший то ли от жары, то ли от смущения, профессор так и не открыл окно джипа. Да и как это сделать, ведь назначения кнопок на дверце автомобиля он не знал, а старых, хорошо знакомых ему ручек, со скрипом опускавших стекло на прежних, советских легковушках, здесь не было… И все же, не знавший как вести себя в первый день Сабир муаллим постепенно освоился, пообвык. Ему даже доставляло удовольствие ездить домой в кофортабельной машине. И как же было не радоваться этому!?

Известно, что у преподавателя с чистой совестью, чисты и карманы. И у Сабир муаллима дела обстояли именно так. Денег, которые профессор зарабытывал преподаванием в университете, на содержание семьи не хватало. Поэтому Сабир муаллим, забросив все остальные дела, начал заниматься частным репетиторством. С тех пор карманы профессора несколько «отяжелели», и в то же время совесть его по-прежнему была чиста. Неудивительно, что Сабир муаллим был исполнен благодарности за все эти радости, и ждал празднования двадцатилетия независимости страны с особым нетерпением.

* * *

Проехав мимо центральных ворот университета, BMW подъехал к его задним воротам, выходившим на проспект Метбуат. Слева, на тротуаре стояли три девушки, и сидевший за рулем человек явно почувствовал, что взгляд одной из них устремлен на него. Через ворота, которые для него открыл охранник, машина заехала во двор. Взглянув на мгновение в зеркало в салоне автомобиля, мужчина заметил, что девушка все еще смотрит ему вслед. Однако девушка его не видела, все ее мысли крутились вокруг машины серии МХ, да так, что она забыла даже подружек.

Остановив машину на открытой стоянке , расположенной в дальней части двора, водитель вышел из машины. В руках у него была книга в черной обложке. Быстро и незаметно оглянувшись вокруг, он уверенно зашагал в сторону основного двора университета. Это был серьезного вида человек лет 30-32, одетый в короткое черное пальто. Из-под расстегнутого пальто выглядывала тщательно отутюженная белоснежная рубашка. Черные брюки и блестящие туфли, гармонировавшие с ней завершали весьма эффектный облик этого незнакомца.

Подойдя к мемориальному комплексу, который был возведен в честь шехидов перед вторым учебным корпусом университета, мужчина на мгновенние замедлил шаг, и затем продолжил свой путь. Он взглянул на часы – до начала мероприятия оставалось около пятнадцати минут. Солнце, относительно слабое утром, теперь уже вовсю выглядывало из-за облаков, и радовало своим теплом, словно пытаясь утешить жителей страны с израненной душой. Во дворе университета студенты прогуливались по двое-трое, горячо спорили на самые разные темы. Молодые люди, сидевшие на скамьях чуть поодаль, напротив, с отрешённым видом и с подчеркнутым равнодушием ко всему окружающему крутили в руках мобильные телефоны, не забывая при этом затянуться сигаретой, которую небрежно держали в руках.

Незнакомец прошел еще дальше, и сел на одну их пустых скамеек под большими соснами напротив главного корпуса университета. Выражение его глаз подсказывало, что он напряженно размышляет о чем-то очень важном. Так оно и было. Этот человек был истинным патриотом: прекрасно зная прошлое своего народа, он думал о его будущем, со всей ответственностью осознавая свой гражданский долг. Окружающие знали его как Микаил муаллима. На самом же деле это был секретный агент особого отдела службы госбезопасности майор Микаил Гудратов, по прозвищу «Волк-одиночка». Этот отдел подчинялся непосредственно руководству республики и действовал в обстановке особой секретности. Гудратов был переведен сюда приказом руководства после последней успешной операции республиканского масштаба по представлению генерал-майора Камиля Азимова. Бывшим коллегам на прежней работе было сказано что он навсегда расстался с любимой работой. На самом же деле…

Гудратов отложил книгу на скамью, зажег сигарету. Задумчивость в его глазах сменилась явно ощущавшейся тревогой. Молодежь во дворе университета, чистота, порядок и вся красота вокруг – очень мало интересовали его сегодня. Возможно, это вообще было в его характере. Для своего возраста он повидал слишком много трудностей, так что жизненного опыта у него было немало… Гудратов вновь сверился с часами. Примерно через пять-шесть минут в большом актовом зале главного корпуса университета должно было проводиться мероприятие, посвященное девятнадцатой годовщине трагедии в Ходжалы…

1.

НЕОЖИДАННОЕ СОВПАДЕНИЕ, ИЛИ?

Азербайждан! Азербайджан!

О колыбель святая славных сынов

Нет милей Отчизны, нет ее родней!

От истока нашей жизни до скончанья дней!

Под знаменем свободы верши свой путь!

Тысячи нас, павших в бою

Защищавших землю свою

В час роковой встанем стеной.

В нерушимом ратном строю

Пусть цветут сады твои!

Созидай, мечтай, твори!

Сердце полное любви

Посвятили мы тебе!

Славься, славься гордой судьбой!

Край наш древний, край наш святой!

Каждый сын твой движим мечтой!

Видеть мирный свет над тобой!

О светлый край, заветный край!

Азербайджан! Азербайджан!

(пер. Сиявуша Мамедзаде)

Участники мероприятия, стоя исполняли государственный гимн – грандиозное произведение Узеира Гаджибекова и Ахмеда Джавада. Завершив пение, все расселись наконец по местам. После вступительного слова ректора один за другим начали выступать участники мероприятия. Сам собой напрашивался вывод: за все девятнадцать лет, прошедших со времени трагедии в Ходжалы эта незабываемая годовщина отмечалась по единому сценарию во всех учреждениях республики, а уже на следующий день жизнь как ни в чем ни бывало, продолжалась своим чередом. Этот день, для кого-то обычный, для кого-то считавшийся самой настоящей трагедией, с годами словно забывался…

– Дорогие соотечественники! Я хочу выступить не как старший преподаватель исторического факультета Бакинского Государственного университета, а как студент Рамиль, учившийся когда-то в этом университете, и потерявший в то время любимую девушку. Я прошу прощения у своих студентов, присутсвующих здесь…

Признание преподавателя университета, поднявшегося на трибуну для выступления привлекло внимание всех присутсвовавших в зале. Ему можно было дать лет сорок-сорок два. После этих слов он почувствовал комок в горле. Отпив воды из стакана, поставленного в углу трибуны, Рамиль Ибрагимов начал свое выступление…

* * *

Тот кровавый день 1992 года, когда армяне уничтожали азербайджанцев в Ходжалы, потряс меня также как и всех. Потряс очень сильно… В тот день я потерял самую светлую память студенческих лет – мою Айтекин.

Мы познакомились в 1990 году в университете, оба учились на историческом факультетете: я на третьем, она – на первом курсе. Мы очень сильно любили друг друга. Возможно это чувство основывалось на родстве наших характеров. Айтекин дорожила своей родиной, и всегда испытывала самые высокие, искренние чувства к родной земле. Вслушиваясь в ее речи, мне казалось, что я нахожусь на лекциях по истории. Шутя, я говорил: «Милая девушка, ты прямо живая летопись патриотизма,» Во время таких бесед между нами иногда разгорались споры, а однажды я резко спросил ее «тебе что, больше всех надо?» Она не разговаривала со мной целую неделю – очень сильно обиделась на меня из-за этих слов.

В то время мы были знакомы всего пять-шесть месяцев. Позже она поняла, что слова эти конечно же шли не из глубины души и простила меня. Любили мы друг друга безумно: дали обет быть вместе до самой смерти. В ее семье не знали о нашей любви. И уезжая в то лето к себе на родной город в Ходжалы, она дала мне слово что расскажет обо всем своей матери. Однако… Она покинула меня, осталaсь верна своей клятве. А вот я этого сделать не смог… Я женился, работал, стал отцом… Дочку свою назвал ее именем. Она учится в пятом классе, и очень любит уроки истории… Прямо как Айтекин. Когда я смотрю на нее, я думаю о том, что произошло девятнадцать лет назад, и за все последующие годы. Перед глазами проходят несчастные, обездоленные люди. Вспоминаю наши бои в Карабахе. День и ночь – я всегда живу с этими мыслями. И мысли эти внушают мне надежду… Следами этих надежд я хочу обойти весь свет и найти мою Айтекин. И не только ее. Я хочу найти ее брата Кянана, сестру Гюльджахан, ее старую бабушку, приехавшую в то лето к ним из Нахичевани… Хочу найти, собрать, всех наших матерей, сестер, юных жен, чьи честь и достоинство были поруганы… Хочу бить в набат, созывая аксакалов, у которых отняли достойную старость, детей без детской радости в глазах, молодых ребят с жаждой мести в душе. И еще… я хочу прочесть то самое письмо… Ответное письмо мне, в котором Айтекин пeредала мне радостную весть. Она обещала мне написать как только расскажет своей матери о наших отношениях, о нашей любви. Кто знает, рассказала ли? А если рассказала, то успела ли написать мне письмо?!

* * *

Выступление преподавателя университета оборвалось. Он не смог закончить свою историю, но и то что он успел рассказать, расстрогало всех присутсвующих. До глубины души. Ректор показал знаком, что сотояние выступавшего ухудшилось. Два студента приблизившись к трибуне, помогли профессору спуститься, и кажется даже вывели его из зала.

После потери своей любимой, Рамиль муаллим оставил учебу и ушел добровольцем на фронт. Он принимал участие в самых тяжелых сражениях, изумляя всех своим бесстрашием. Не раз ему доводилось встречатся лицом к лицу со смертью. В 1993 году в боях за Агдам Рамиль муаллим получил тяжелое ранение в голову. Несмотря на длительное лечение, которое продолжалось около двух лет, время от времени у него возникали проблемы со здоровьем. Врачи неоднократно предупреждали его о тяжелых последствиях, к которым могло привести любое нервное напряжение. Но как правило, Рамиль эти советы игнорировал.

* * *

Сразу же после окончания мероприятии майор Гудратов поднялся и направился к запасному выходу. Быстро спустившись по лестнице, он вышел во двор университета. Народу вокруг явно стало больше. После полуторачасового мероприятия эти люди выглядели еще более беззаботными. Казалось, все они выполнили ежегодную обязанность, выступив на официальном мероприятии. Гудратов видел это, но был поглощен совсем другими мыслями. Он зажег сигарету, и незаметно, очень профессионально огляделся. Явно чувствовалось, что он ищет кого-то глазами. В этом взгляде причудливым образом переплелись интерес, удивление и даже странное чувство восхищения. Кто же этот человек, которого тайный агент секретного отдела хотел отыскать во дворе? Рамиль муаллим, который выступил на собрании и расстрогал всех? Или ректор, открывший мероприятие вступительным словом? Да нет, вряд ли… Ректор в эти минуты вышел через другую дверь здания университета, и сев в черную машину с государственным номером, уехал по своим делам.

Машина ректора проехала в двух шагах от Гудратова, но майор не придал этому особого значения. Значит, он и в самом деле думал именно о Рамиль муаллиме.

В глазах Гудратова читалась решительность. Это выражение в его глазах появлялось всякий раз, когда он начинал какую-либо операцию, или же раскрывал очередное дело. Но что же явилось причиной столь острого интереса майора к Рамиль муаллиму?

* * *

Подходя к машине, которую он остановил за зданием университета, Гудратов достал пульт. Открыв дверцу машины, он положил книгу в черной обложке на заднее сиденье, туда же бросил свое пальто, уверенно завел машину и выехал за ворота.

– Мне нужна подробная информация о преподавателе исторического факультета университета Рамиль муалиме, возраст 40-42 года. Он выступал сегодня на приеме, старший преподаватель. Информацию представьте до вечера.

Дав поручение своим людям, Гудратов отключил телефон. Теперь темно-синий ВМW, который он вел, с большой скоростью ехал по проспекту Метбуат по направлению к поселку Бадамдар. Гудратов спешил домой. Судя по всему, то что он искал должно находиться либо в его кабинете среди книг, либо среди документов.

… Тот самый дневник… Прочитал ли его Гудратов до конца? Пытался несколько раз, однако не смог. Позже, когда понадобились материалы для очередного расследования, он все же прочитал этот дневник полностью. Написанное в этом дневнике леденило душу. Что же подтолкуло опытного сотрудника госбезопасности вновь перечитать тот дневник? Неужели девушка, написавшая тот дневник, который случайно попал ему в руки во время пребывания во Франции и есть?

Объяснять что-либо простым совпадением было не в характере Гудратова. В его жизни вообще не было места случайностям. Как бы то ни было, добравшись до дома, нужно было срочно найти этот дневник, и еще раз самым внимательным образом перелистать страницы несчастной жизни той женщины. Айтекин, Рамиль, Гюльджахан, старая бабушка, приехавшая к ним из Нахичевани погостить, исторический факультет, годы, жизнь… Все это не могло быть лишь чередой случайных событий. Без всякого сомнения, это был дневник Айтекин – той самой Айтекин, любимой Рамиль муаллима, о которой тот говорил с такой душевной болью. Иначе быть не могло…

* * *

Гудратов искал тот самый дневник в своей комнате среди книг. Очнувшись от своих мыслей он вдруг понял, что давно уже находится дома. Дорога домой в своем авто, парковка, то как он вошел в свою квартиру – все это промелькнуло незаметно, словно во сне. Сейчас все его внимание было приковано к одной мысли – найти этот дневник. Гудратов отодвинул упавшие с полок книги, с какой-то боязнью развернул первую страницу тетради с пожелтевшей обложкой. Губы его пересохли от волнения. Не отрываясь, он читал казавшиеся ему знакомыми строки дневника. Тайный агент секретного отдела столкнулся с самой неожиданной случайностью в своей жизни. В самом деле, этот дневник, попавший несколько лет назад ему в руки, был написан той самой Айтекин…

2.

ВОСПОМИНАНИЯ ЗАЛОЖНИЦЫ

Дневник, который вам предстоит прочитать, возник из желания человека, женщины, матери, поведать о своей нелегкой судьбе, о тернистом пути и немыслимых истязаниях, когда смерть казалась избавлением. Когда сама мысль о смерти была сравнима мечтой о глотке воды путника, бредущего знойной пустыней. Это дневник женщины, которая не раз в слезах размышляла: стоит ли вести дневник? И желание писать все же оказалось сильнее.

Я ужасом и отвращением возвращалась в памяти в те ужасные дни, а вспоминая снова испытывала и ужас и отвращение, и вновь умирала морально. Все это могло бы быть прекрасным оправданием моему молчанию. Однако после долгих раздумий я все же решила написать обо всем пережитом. Я пишу с надеждой никогда больше не думать об этом и хоть как-то отдалиться от себя – той которая пережила все этот кошмар. Надеюсь, что настанет день, когда я смогу уничтожить этот дневник, или же напротив-вынести его на суд людской. В сущности, если у меня есть возможность писать этот дневник, хватает сил и решимости, я должна быть благодарна Аллаху. Говоря это, в глубине души я жалею себя и молю поверить в мою искренность… За что я славлю судьбу, о Боже?!

Может быть за то, что я как нераскрывшийся цветок, продолжаю жить несмотря на все пережитые оскорбления? Ведь нашем доме даже произносить слово «любимый» считалось неприличным для молодой девушки. Когда я, юная, застенчивая, думала о том, как я расскажу матери о своей любви, о том, с чего начать разговор, – у меня пылали щеки, сердце тревожно стучало, а уши горели огнем. И тот самый цветок…

Может быть я славлю судьбу за то, что потеряв после надругательства самое дорогое для мусульманки – невинность, моя душа все еще обитает в телесной оболочке женщины, в оболочке, которая дает возможность оскорблять целый народ, всю мою родную землю.

Или – благодарю судьбу за то, каждый раз, когда в комнату приходил незнакомый мужчина, я со страхом ждала кому меня представят мои «хозяева». Или благодарю за эту жажду мести, жившую в моей душе, и за ту надежду, которая всегда была со мной?

Не жду для себя оправданий от тех, кто прочитает мои воспоминания. Но надеюсь, что меня поймут. Также я надеюсь на то, что когда-нибудь, хотя бы издалека увижу того парня, которого любила, несмотря на то, что в течение пятнадцати лет мое достоинство растаптывалось ежечасно, ежеминутно. Я надеюсь, что девушка, над которой надругались самым жестоким образом, все же сможет когда-нибудь смело взглянуть в лицо тем, кто знал ее. Вопреки всему, надеюсь, на понимание тех, кто прочитает мой дневник.

Вспоминаю, как однажды в аудитории университета преподаватель говорил о годах репрессий. На наш вопрос – «Почему один поэт доносил на другого?» он ответил: «Давайте попытаемся их понять, однако оправдывать их не обязательно». Я первой выступила против такой позиции, и даже спросила:

– А как понять?

Преподаватель ответил:

– Понимайте как хотите, однако понять пытайтесь.

Так и я, прошу вас только об одном – если вы читаете мои записи, пытайтесь меня понять, как только можете. Да и я бы никогда не согласилась на то, чтобы азербайджанка, тюрчанка поведала об этом не то что читателям, но и своим близким… Я прекрасно понимаю это.

Дорогие соотечественники, простите меня за то что прочитаете. Ведь я – продажная женщина, а у нас говорят, что такие люди национальности не имеют.

Однако причиной решения обнародовать все что со мной случилось явилось желание еще раз показать истинное лицо армян всему миру, нашим отважным мужчинам, сынам. Я верю, что число людей прочитавших эти строки и осудивших меня за открытые и откровенные описания бесчинств, увиденных и пережитых мной – уменьшится, а число тех, кто поймет, каким зверьем были армяне – подлые, бесчестные, неблагодарные люди – увеличится во сто крат.

Пусть наши отважные сыны, читая эти строки, обратятся в карающий меч, в вулканы, сотрясающие горы; пусть призовут всю свою гордость и достоинство. И может быть тогда, сердца сотен наших девушек, существующих просто как тело, обретут радость, а души девушек, нашедших удобный случай для самоубийства наконец заветный покой…

И еще будьте уверены – читая мой дневник, вы поймете, что я все еще без устали следую следами своих надежд. Несмотря на все случившееся со мной, я живу. Живу, сама не зная зачем…

* * *

Вы скажите Ханчобану —

Не ходить ему в Мугань.

Ведь в крови лежит Мугань…

Унесли потоки Сару,

Черноокую красу…

Февраль 1992 года… Зима в тот год выдалась очень холодной. Наш дом находился на окраине города. Переехали мы туда недавно, часто не было газа или света, и поэтому мы никак не могли согреть необжитый дом. К счастью, наша бабушка эту зиму была с нами. Хотя, на самом деле приезд бабушки из Нахичевани был к несчастью. Ведь бабушка приезжала к нам не на всю зиму. Побыв с нами летом, она собиралась обратно в Нахичевань. Отец наш стал шехидом, и бабушка не хотела оставлять нас одних после его смерти. Но армяне атаковали Карабах все сильнее, и Ходжалы уже несколько месяцев был в блокаде. Поэтому возвращение бабушки к моему дяде превратилось в неразрешимую проблему. Мы жаловались на стужу, а бабушка приводила в пример свою деревню – «Вы холода не видели… Вот в Нахичевани слово скажешь, оно и замерзает в воздухе». Моему брату, шестилетнему Кянану эти слова очень понравились. Он выходил во двор, и вернувшись обиженно бормотал – «Говоришь, бабушка, слово мерзнет в воздухе?» Мы смеялись, а бабушка сердилась, иногда даже как ребенок обижалась на наш смех – «Вот погодите, дороги откроются, уеду, и больше сюда не вернусь. Прав был покойный ваш дед когда говорил – не дай нам Бог зависеть от детей» Мамакое-как успокаивала ее, и она быстро забывала свои обиды. Бабушка была словно живой книгой. Вспоминаю ее, и все хочу говорить о ней без конца.

В те тяжелые, дни мы каждую минуту были готовы бежать, звуки стрельбы все время сопровождали нас. Во дворе у нас было маленькое строение типа полуподвала, которое мы называли первым этажом. Окно этого помещения выходило во двор, и на самом деле мы использовали его как кухню. Бабушка называла его «алдамы». Когда мы прятались там, бабушка и мой маленький брат Кянан были единственными, кто веселил нас. Наверное потому что, бабушка была старой и мудрой, а – брат был ребенком. Именно они помогали нам отдалиться от страха, от понимания того, насколько серьезна была опасность.

После смерти моего отца, ставшего шехидом в бою в первые же дни войны, мама перестала улыбаться. Глазах ее постоянно выражали глубокую скорбь. Она все время сидела скрестив руки, наблюдала за нами. Нам казалось, что она смотрит на нас, всех слушает нас, однако стоило задать ей вопрос, она словно очнувшись ото сна спрашивала:

– Что случилось? Что вы сказали?

Мы все понимали ее состояние, сочувствовали маме – все кроме моего маленького брата, который еще не понимал что такое настоящее сильное чувство.

Отец и мать поженились по большой любви, поэтому разлука с ним была для нее особо тяжелым испытанием. Мама сама была родом из Нахичевани, и вопреки тамошним традициям, и воле родителей вышла замуж за моего отца. Бабушка даже рассказывала, что дед однажды рассердившись сказал, что если мама выйдет замуж за Солтана и уедет в Ходжалы, он не будет считать ее дочерью. И первенец в нашей семье появился поздно – только через восемь лет, однако мои родители очень сильно привязались друг к другу. Поэтому мама хорошо знала что такое любовь и что такое тоска.. Мне казалось порой, что никто не умел печалиться так как моя мама. И все же в глубине ее переполненных скорби глаз всегда светилась надежда. Надежда на то что, печаль, горе пройдет, мы обретем счастье. Может быть мама, тоскуя вспоминала свои счастливые дни, соединяла в своих черных глазах любовь и печаль. Может быть поэтому скорбь так подходила моей маме…

Ты возьми гребенку в руки, косы причеши

Хной окрашенные косы, снова причеши

Косы поседели тихо, маму не жалея

Мама постарела, жизни не жалея…

Ходившие среди людей слухи ее очень беспокоили. Часто приговаривала:«Чем же все это кончится? Кто нибудь собирается помогать нам ? Аллах, помоги! Как удастся вывезти этих девочек отсюда целыми и невредимыми, принесу жертву в Ашшаб-ул-Каф». Бедная мама, что ей оствалось? Каждый новые слухи, каждый говорил что-то свое. Одни говорили что Ходжалы продан. Другие говорили: “Наша армия готовится прорвать блокаду”. Одни – в Баку думают, что Ходжалы оккупирован. Другие – русские снова на подходе.

В этих разговорах словно скрывалась надежда, мы все старались чем-то утешить, успокоить себя. Поэтому и мама и бабушка думали только об этом. С одной стороны страх смерти, с другой стороны холод, стужа, недостаток еды – все заставило нас как и всех словно свернуться в клубок. Да и весь городок жил точно так же.

Моей младшей сестре Гюльджахан тогда только исполнилось тринадцать лет. О чем бы мы не думали в то время, эта девчушка не отходила от зеркала, все время любовалась собой, приглаживала свои длинные светлые волосы. Иногда, зная что мы не видим ее, Гюльджахан явно заглядывалась на свою стать. Она и вправду была красива. Ее красота радовала глаз. Отец всегда говорил, что мы не похожи на нашу мать, и непонятно, откуда мы взяли эту красоту. Нам нравились его похвалы, однако желая поддержать маму, мы отвечали хором – а чем плоха наша мама? Но Гюльджахан была по-настоящему красива. И настолько же обаятельна. К великому сожалению…

Я же не знала, то ли думать о Рамиле, которого не видела уже полгода, или же утешать свою маму, то ли беседовать с бабушкой, чтобы она скучала или играть с Кянаном. Мама, хоть и продолжала нести на своих плечах все заботы о семье, однако это все больше походило на тяжелую походку смертельно усталого человека, передвигавшего из последних сил. Она должна была всех понимать, всех поддерживать, обдумывать – и все это не останавливаясь, и не складывая со своих плеч тяжелой ноши. Я же была не самым дельным помощником – хоть и желала от всей души ей помочь, но не имела на это сил. Я должна была всюду ходить с мамой, поддерживать ее. Но мысли мои были далеко, душа моя витала вдали от меня самой. Я знала что такое война, но не могла и представить себе, что когда-нибудь может быть еще хуже. Я думала о Рамиле. Кажется, в то время я даже об отце не вспоминала. Рамиль словно превратился в мое второе «Я». Своей гордостью, отвагой, всеми качествами, присущими азербайджанским мужчинам, он напоминал мне покойного отца. Вот уже сколько месяцев я ни писем не получала, ни поговорить с ним не могла. Утешалась, лишь глядя на его фотографию, и перечитывая его последнее письмо. И эту фотографию я постоянно перпрятывала то в шкаф, то в постель, или под ковер. Мне казалось, что моих земляков, сам Ходжалы спасет именно Рамиль. И если я расскажу ему о тех событиях, или хотя бы увижу его хоть раз, он придет к нам на помощь. Ждать пришлось долго…

Ночью я засыпала под звуки стрельбы, утром просыпалась, мысленно разговаривая с Рамилем. Каждый раз, вспоминая его, волновалась, не могла забыть как он впервые взял меня за руку, как он неожиданно поцеловав меня сказал:

– Я тебя люблю, – и как покраснел после этого.

В тот день я была очень взволнована. Но он был настолько нравственным парнем, увидев меня, застеснялся, повел себя так, словно совершил очень большой проступок. Все это остудило мой гнев, и мое волнение улеглось. В тот день мы расстались, не сказав друг другу ни слова. Казалось, оба совершили большой грех, и не знали, кто виноват больше. Всю дорогу, пока я ехала до общежития, я не отводила руки от щеки. Мне казалось, что все смотрят на именно меня, нас все видели, и кто-то скажет что нибудь нехорошее в наш адрес.

На следющий день Рамиль отыскал меня в библиотеке, и хотел сесть рядом, чтобы поговорить. Библиотекарша почему-то требовала, чтобы он сел в другом месте. А он в этой суматохе успел написать мне записку, и попросил прощения за свой вчерашний поступок. После всего этого я призязалась к нему еще больше. Рамиль был растерян в тот день. Настолько растерян, что в то самое время, когда сторонники Народного фронта, и он в том числе на волне патриотизма повторяли лозунг «Долой СССР», книга которую он второпях взял в библиотеке оказалась справочником по истории марксизма-ленинизма. Вспоминая об этом, я не могла удержаться от улыбки. Мама даже устроила мне нахлобучку – чего смеешься сама по себе.

Все эти мои думы были похоронены в ту ночь в Ходжалы. Вот уже сколько лет, вспоминая об этом, я не могу улыбаться, сердце не колотится, я словно стараюсь забыть обо всем. И вообще, это была не я! Но что поделаешь – человек не может убежать, отдалиться от самого себя. Если бы Всевышний наделил нас и этим даром… Даром отстраниться от всего тяжелого, от всего того, что не хочется вспоминать, отстраниться также, как мы способны отбросить ненужную, не любимую вещь.

Причиной всему стала та самая ночь, когда чистая, невинная улыбка застыла на моих губах. Та самая ночь, когда я видела кричащих, бегущих куда-то людей словно во сне. Не могу ни забыть, ни вспомнить со всей ясностью… И не желая вспоминать, не могу и забыть.

* * *

Я массировала ноги бабушки. Мама, вышедшая во двор чтобы принести дров успела крикнуть в окно – бегите. И в тот же миг раздались звуки стрельбы. Мама умолкла… Умолкла навсегда, глядя прямо в мои глаза, словно говоря «простите меня»… Казалось, что в то мгновение, находясь между жизнью и смертью она волновалась из-за того, что не могла нам помочь… Она словно чувствовала, что нас ждет… И страдала из-за того, что оставляет нас без опоры, страдала из-за своего бессилия.

Как бы сильно не страдала я из-за жестокого убийства своей матери, после я не раз благодарила Всевышнего за то, что он наградил ее именно такой смертью. Верю – если бы мама могла видеть, слышать мою благодарность Богу за ее смерть, она никогда не простила бы меня. Откуда ей было знать, несчастной что я благодарила Бога за то, что от избавил ее от многих страданий – она не видела, как ее шестилетний сын был расстрелян через половые органы, как он корчился в муках, прижавшись ко мне! Я благодарила Бога за то что, она не видела его криков, стонов! Откуда ей было знать, что ее дочери, для которых она с любовью покупала приданое, в надежде когда-нибудь проводить их из дома в свадебном наряде, будут изнасилованы тремя армянскими «дга»¹ и русскими солдатами на глазах у бабушки? Она не слышала криков о помощи своих дочерей, изнасилованных самым непотребным способом, и в те минуты моливших свою мать о помощи. Она не слышала, как унижали ее старую мать – «Что скажешь, старуха, может и тебе хочется, давай и тебя, старая карга?», и не видела как в нее разрядили полный «калашников» когда она бросилась спасать своих внучек. За это ли я благодарила Всевышнего?!

И сколько же раз я проклинала того же Всевышнего за то что дал он такое раздолье силам зла в этом мире! Корила его за то, что не может править миром справедливо, закрывает глаза на злые дела – и отвергала и мир, созданный им, и его самого. А спустя несколько часов я вновь прославляла Его – того самого, о ком говорила, что не может Всевышний распахивать дверь перед теми, кто наслаждается , причиняя муки, издеваясь над другими. Уму непостижимо…

* * *

Все созданное Им также противоречиво, как и он сам… Я не была атеистом, но время от времени все же высказывала крамольные мысли… А бабушка, павшая жертвой злодеев, и до последнего вдоха полагавшаяся на Бога, говорила в ответ – Бог испытывает своих любимых чад… Но не такой любви хотела я от своего Бога… Лучше бы он не любил меня вовсе… И не ненавидел… И вообще не дал бы мне жизнь…

Это равносильно тому, что влюбленный юноша, желая испытать свою любимую на верность, раздев, предлагает ее другому мужчине, и после этого ожидает от нее верности. Он хочет видеть как она борется, хочет остудить этим свою ревность. И неожиданно происходит самое страшное, непоправимое. Любимая, чувство которой он хотел испытать на прочность, преисполняется ненавистью и к нему, и к его любви. Конец любви, начало ненависти…

Надеюсь, что Всевышний, не желающий моей смерти даже после всего того, что я повидала в жизни, все еще испытывает меня…

3.

ГОРЬКОЕ СОЖАЛЕНИЕ

Зимний ветерок, найдя путь из-за чуть полуоткрытой двери, проник в комнату, и принес с собой холод с улицы. Словно уставший после ночной борьбы, и наконец победиший ветер теперь разгуливал по комнатам. Прямо по коридору впереди была расположена одна большая комната. Слева по сторонам от зала, связанного с главным входом бросались в глаза плотно закрытые двери двух других комнат. Давно рассвело. Было воскресенье, поэтому обитатели дома все еще тихо спали. На диване в конце зала лежал усталый хозяин дома, уснувший здесь с вечера. Укрытый толстым, теплым одеялом, он спал не переодевшись, в рабочем костюме.

Дверь в соседнюю комнату открылась. Вышедшая оттуда женщина, на цыпочках, чтобы не разбудить мужа прошла через коридор и направилась в кухню. Только поставив чайник на плиту для заварки, она увидела как кто-то вышел в коридор.

– Доброе утро, Рамиль! Все-таки разбудила я тебя? – В голосе Нармины звучали особые нотки, предназначенные только для мужа.

– Я давно проснулся, нужно идти по делам. Поставь пожалуйста чай, я должен скоро выехать.

– Какие дела в воскресенье? Ты хотя бы предупредил меня с вечера, я бы разбудила тебя пораньше, – сказав это, Нармина, словно внезапно вспомнив что-то, быстро добавила: – И вечером ты пришел поздно. Мы же совсем не видим тебя, ни поговорить, ни спросить о чем-то. В такой холод пришел, и уснул не укрывшись. Хорошо что, ночью я посмотрела…

– Ладно, давай поскорее, я должен идти.

Увидев, что у мужа нет настроения, Нармине тоже расхотелось говорить. Лишь подумала, что когда муж вернется, нужно будет вызвать его на разговор, и выяснить причину его такого состояния. Если все было именно так как догадывалась Нармина, то Рамиль опять всю ночь вспоминал Айтекин. Как и каждый год. Она налила мужу чай. Поставила на стол пред ним. Кажется Рамиль всего этого не заметил. Подперев лицо ладонями, уставившись на неизвестную точку в стене, Рамиль погрузился в думы. Его состояние передалось жене, сидевшей рядом. Нармина тоже задумалась о чем-то.

* * *

Они поженились двенадцать лет назад. Будучи оба хорошо воспитанными, культурными людьми они хорошо понимали друг друга. До женитьбы они вместе работали, и за время совместной работы между ними установились теплые отношения, напоминавшие однако, больше дружбу, нежели любовь. Возможно, так было и теперь. Во всяком случае, став женой Рамиля, Нармина стала ощущать это еще сильнее. Позже со слов свекрови Самая хала², она узнала, что Рамиль женился по настоянию матери. Что он любил девушку по имени Айтекин, и она погибла в Ходжалы, и поэтому он не мог ее забыть. Со стороны могло показаться, что вся любовь Рамиля к Айтекин может уложиться в эти два-три предложения. Однако Нармина была образованной, развитой и самое главное умной женщиной. Она хорошо понимала мужа, и никогда не осуждала его. Каждый раз, в годовщину трагедии в Ходжалы она старалась как-то его утешить, доказать ему, что она рядом, она с ним, разделяет все его чувства всей душой, всем сердцем. Конечно же, Рамиль тоже прекрасно понимал ее. И когда через год после их свадьбы, у них родилась дочь Айтекин, между ними затеплилось и чувство.

* * *

Рамиль, тебе чай обновить? А то он уже остыл… Очнувшись от своих мыслей, Нармина обратилась к мужу, все еще погруженному в свои раздумья…

– Да нет, выпью так. Ты иди спать, не беспокойся. – Кажется он хотел спокойно подумать о чем-то, оставшись один. – Выпив одним глотком остывавший чай, Рамиль спустился во двор.

Вчера, после мероприятия посвященного 19 годовщине трагедии в Ходжалы, Рамиль пошел на Аллею Шехидов. Ему хотелось побыть одному. Он ходил там дотемна. Потом придя домой, не поднимаясь наверх, долго сидел во дворе, куря сигарету за сигаретой. Думал о юности, о своей несчастной любви. А утром, спустившись во двор, и увидев окурки в пепельнице, поразился сам себе… Судя по количеству окурков, он выкурил за ночь две пачки сигарет. Рамиль подвинул стул к ореховому дереву, сел. Слабый вначале ветерок заметно усилился, словно гордясь своей силой. А Рамиль вспоминал вчерашний день, и странный сон, увиденный им в эту беспокойную ночь.

* * *

Воспоминания унесли его в прошлое, в те дни, когда восемнадцать лет назад он услышал страшную весть. В тот день Рамиль потерял одного из своих друзей – Адиля. Адиль погиб в Кельбаджаре, и армяне не вернули даже его тела…

Март 1993 года. Только закончился Новруз байрам. Да и нельзя было сказать, что закончился. Но шла война, и поэтому боевой настрой вытеснил в душах людей праздничное настроение. Повидавшись со своим другом Адилем, Рамиль пришел в университетский городок. С Адилем он познакомился здесь же. Адиль учился на биологическом факультете, но хорошо знал и Рамиля, который был одним из активных студентов университета. Адиль был моложе Рамиля, и учился тогда на первом курсе. Несмотр на разницу в возрасте, они хорошо понимали друг друга. Теплые отношения между ними постепенно переросли в крепкую дружбу. Возможно, это было связано с общими жизненными обстоятельствами. Ведь они оба, оставив образование, добровольно направились на фронт.

В тот день они прогуливаясь сели на скамейку во дворе университета. Долго беседовали.

– Через два-три дня еду в Кельбаджар. За родных переживаю, как трудно они живут. Правда, отец работает. Но я все же хочу взять небольшую площадь для брата под магазин. Пока он будет в школе, мама присмотрит за работой, после занятий он ее заменит. Проживут как-нибудь…

– Рамиль прервал его на полуслове:

– Адиль, ты что? Слава Аллаху, они живут худо-бедно. Зачем тебе это? Ты сам будь осторожен, береги себя, хватит.

– Нет, я хочу уехать спокойно. Поэтому…

Адиль не стал продолжать. Кажется он был растерян, но Рамиль почему-то этого не почувствовал.

– Все помогают тебе, а ты все недоволен. Ну ты совсем не меняешься…

На самом деле Рамиль и сам несколько раз помог Адилю деньгами. Да и Адиль тоже сделал Рамилю много хорошего. Иначе быть не могло, они были настоящими друзьями, и в тяжелые дни должны были находиться рядом. Но на этот раз слова друга оставили в душе Адиля очень тяжелый осадок..

Сам Рамиль в тот день ничего не почувствовал. Узнал обо всем через три дня. Вернувшись домой днем, увидел свою мать Самая хала очень расстроенной.

– Что случилось, мама? Почему ты расстроена?

– Адиль отправился в Кельбаджар. Сейчас там очень тяжелое положение. Волнуюсь за бедного ребенка. Аллах ему в помощь.

– Да подожди мама. Как это уехал? Откуда ты узнала? И почему он уехал не повидавшись со мной? – словно пытаясь все понять в один миг, Рамиль засыпал мать вопросами.

– Он приходил повидаться с нами. Сказал, что сильно обижен на тебя… Самая была в подавленном состоянии. И сына не могла винить. Знала, что как только выздоровеет, он тоже отправится в зону боевых действий. Поэтому, не договорив, Самая-хала зашла в дом.

О том, что его ближайший, любимый друг обижен на него, Рамиль узнал лишь в тот самый день, после его отъезда. Он хотел сначала написать другу, но подумав, что письмо проблему не решит, отказался от этой идеи. А позвонить Адилю, услышать его гоолс, успокоить, найти нужные слова для примирения не было возможности. Хотя бы потому, что он не знал точно где Адиль. Решил подождать день-другой. Ведь связавшись с семьей друга, он мог узнать номер военчасти, в которой тот служил, и поговорить с ним.

Весть от Адиля пришла через два дня… Вернее весть не от него, а о нем… Та самая ужасная весть. В ночь на первое апреля в боях за Кельбаджар Адиль подорвался на мине…

Рамиль очнулся от раздумий, почувствовав как сигарета обожгла ему пальцы. Сигарета обгорела до самого фильтра. Отбросив окурок, Рамиль поднялся со стула, и закурив очередную сигарету, отошел за дом – туда, где его никто не мог видеть. Потому что вспоминая все произошедшее восемнадцать лет назад, Рамиль плакал. Плакал, всхлипывая как ребенок.

* * *

Звонок на мобильный телефон оторвал Гудратова от чтения книги в черной обложке. Гудратов взял телефон:

– Слушаю.

– Господин майор, получены сведения относительно того преподавателя – послышался в телефоне голос.

– Есть ли что-либо, противоречащее вчерашним сведениям?

– Пока нет.

– Пошлите пожалуйста новые сведения в виде документа на мою электронную почту. Посмотрю попозже.

– Слушаюсь, господин майор.

* * *

Закончив телефонный разговор, Гудратов вновь взял в руки книгу в черной обложке. Казалось, он только теперь заметил, что книга была черного цвета. Спроси его кто-нибудь про цвет книжной обложки, Гудратов возможно и не ответил бы. Но Гудратов не мог быть настолько невнимателен. Однако черный цвет книги его и в самом деле его внимания не привлек, хотя для профессионала это было нетипично. То есть он видел цвет книги, знал его, но никогда раньше не связывал описанные черные судьбы, черные дни с цветом книг. Точно также он не связывал цвет обложки и с черной судьбой Карабаха. А человек, написавший эту книгу, вне всякого сомнения, сознательно выбрал именно черный цвет. После последней операции Гудратов ознакомился со многими документальными материалами, книгами, связанными с событиями в Карабахе. Однако именно эта книга, попавшая в его руки особенно заинтересовала его. Возможно, потому что, он был под впечатлением от прочитанного им дневника девушки по имени Айтекин, взятой в заложники армянами.

Говоривший сам с собой Гудратов, найдя себе оправдание, немного успокоился. Внимательно присмотревшись, на его лице в тот момент, можно было заметить чувство гордости. Гудратов был из тех людей, которые не выдают своих чувств, эмоций. При этом он конечно же был живым человеком, и также как и все люди мог радоваться, грустить, сердиться, даже плакать. Однако на этот раз проверяя сам себя, секретный агент на мгновение не смог скрыть довольства собой. Службу Родине он всегда считал своим священным долгом. Вот и сейчас… Да что там говорить. Гудратову и в самом деле было чем по настоящему гордиться, чему радоваться.

Несмотря на интерес к тетради Айтекин, Гудратов старался избежать этого чтения. Ужасы войны были знакомы ему не понаслышке, и он, сначала во время прохождения учебы в академии, и позже, во время службы в органах национальной безопасности, всегда старался осмыслить, глубоко осознать все увиденное. Этот опытный оперативник едва достиг среднего возраста, но уже немало сделал для безопасности своей страны. Теперь же, когда он читал дневник Айтекин, в его душе боролись два чувства – желание разобраться в судьбе этой девушки и нежелание вновь вспоминать ужасы войны. Ведь если только первые страницы дневника причиняли ему столько страданий… На мгновение он мысленно вернулся к общественно-политической обстановке в Азербайджане в начале 90-х…

В то время Азербайджан только недавно объявил о выходе из состава СССР и провозгласил свою независимость. Экономическая ситуация была крайне тяжелой. Пришедшие к власти люди, при всем своем искреннем патриотизме были некомпетентны, и это создавало очень серьезные политические проблемы. В то же время, Россия, не желая допустить независимости Азербайджана, старалась использовать все средства давления на молодую республику, не выводила отсюда советские военные части. Кроме того, Россия откровенно поддерживала армян уже с конца 80 годов, оказывала им помощь, снабжала их оружием и боеприпасами. С самого начала конфликта все азербайджанцы были дальновидно разоружены – у них были отобраны даже охотничьи ружья. Этими мерами центр якобы хотел установить дружбу между народами. И только позже выяснилось, что у армян все их оружие осталось нетронутым. Это помогло Армении в течение двух лет с легкостью оккупировать несколько районов Азербайджана.

Ведь армянская сторона была вооружена самым современным оружием из России, тогда как азербайджанцы были лишены даже охотничьих винтовок.

Именно проблемы такого рода, большие и малые, послужили причиной трагедии в Ходжалы, происшедшей в 1992 году. Ходжалы защищал единственный батальон самообороны, не имевший никакой бронетехники. Этот батальон поддерживался бригадой минометчиков из двадцати человек. При поддержке 366 моторизованного полка, расквартированного в то время в Ханкенди, армяне в ночь с 25 на 26 февраля перешли в наступление на Ходжалы. Вражеские танки, бронетранспортеры быстро вошли в город. Начались уличные бои. Бойцы батальона самообороны, возглавляемого национальным героем Тофигом Гусейновым отважно сражались против врага. Именно эти бойцы, задержав врага, помогли многим людям вырваться из окружения. Командир, не желая попасть в плен, покончил с собой…

Айтекин конечно же не знала об этом… В доме не было мужчин, и скорее всего, их семья, заперевшись в доме ждала… Ждала то ли врага, то ли подмоги из Баку…

«Однако случилось первое – самое страшное и совсем нежданное…» – вслух произнес Гудратов. Именно тогда вся судьба Айтекин превратилась в сплошную ночь, долгую и темную…

* * *

Как для любого азербайджанца, тема Ходжалы была для Гудратова очень болезненной. И каждый раз , вспоминая о тех событиях, Гудратов мысленно возвращался в те годы, вспоминал процессы, происходившие в то время в республике. Самые тяжелые картины, увиденные им самим, рассказы, услышанные от солдат и пленных – все это постоянно представало перед его глазами. В памяти оживала хроника, снятая на пленку нацинальным героем Чингизом Мустафаевым, Шамилем Сабироглу и другими самоотверженными операторами.

Однако самым невыносимым были рассказы людей, освобожденных из заложников. Их воспоминания. Как например воспоминания Хадиджи, потрясшие Гудратова до глубины души. Он наткнулся на них случайно, перелистывая как-то книгу Сабира Шахтахты «Хазангюль из Ходжалы». С тех пор, каждый раз во время церемонии поминания тех событий, рассказанное Хадиджей вновь звучали в его мозгу. И каждый раз этот голос, звучавший так горестно, скорбно, морально уничтожал его, заставлял бешено колотиться его сердце. И как бы тяжело ему не было, секретный агент слушал этот голос. Слушал тайно. Слушал, потому что этот голос запал ему в душу. Он не мог избавиться от этой тяжкой ноши, да и не пытался. Он обязан был нести ее. Обязан был переживать, смущаться слушая этот голос, ненавидеть врага, стыдиться самого себя, и осуждать себя, насколько хватало душевных сил. Потому что за все годы, прошедшие с того дня, будучи гражданином, он, Гудратов не сделал ничего , что могло бы послужить ему утешением. И теперь, он вновь, невольно слушал голос Хадиджи…

* * *

Я родилась 2 декабря 1968 года в городе Ходжалы. Покинула я Ходжалы когда мне было двадцать три года. В ночь с двадцать пятого на двадцать шестого февраля 1992 года город Ходжалы был окружен армянскими захватчиками. В Ходжалы уже семь-восемь месяцев не было электричества – прервали армяне. Город со всех сторон обстреливался из танков и бронетраснпортеров. Жители бежали кто куда. Женщины, старики, дети – все были в панике, искали прибежища. Однако это было невозможно – вокруг все было словно в огне. Мы тоже выбежали из дома. По соседству жил парень, он служил в национальной армии. Он сообщил нам, что армяне вошли в город, идут уличные бои, и мы немедленно должны бежать. В ту ночь тот парень попал в плен к армяном. О дальнейшей его судьбе нам ничего неизвестно. Мы всей семьей побежали в сторону леса. Между Ходжалы и лесом протекает речка Гар-Гар. В морозную зимнюю ночь мы кое-как перешли ее и добрались до леса. Согласно своему первоначальному плану армяне перекрыли также и эту дорогу, но это случилось уже после нашего бегства. Армяне убивали всех, кто не успел покинуть город, брали людей в плен. Мы были в лесу уже трое суток, именно там армяне захватили нас. Когда нас взяли в заложники, мать моя скончалась там же от разрыва сердца. Армян было двое. Одетые в военную форму, обросшие с большими животами, они напоминали горных медведей. Пахли они отвратительно – ужасный смрад от спиртного, сигарет и пота. С тяжелыми оскорблениями, они отобрали у нас все ценные вещи, и ушли со словами – «Вы все равно замерзнете в лесу». После их ухода мы все собрались вокруг тела нашей матери. Казалось, в какой-то миг мы забыли даже о ее смерти. Мы не могли оставить ее, но и нести с собой усталые, в холод, мы тоже не смогли. Прижавшись от холода друг к другу мы согревали руки дыханием, растирали детям лица, чтобы слезы не замерзали на щеках. Под утро нам удалось развести костер. Зря мы это сделали. Моя шестнадцатилетняя сестра Лятафет покончила с собой , бросившись в огонь. Отец не выдержал потери мамы и сестры. Он всегда был нам опорой, сам решал все наши проблемы, защищал и оберегал нас. Его честь и достоинство страдали от бессилия, беспомощности. Он никак не мог найти выхода из тяжелого положения, и его сердце тоже не выдержало. Он тоже навсегда остался в том лесу…

Три сестры с тремя детьми мы остались в том лесу совсем одни. Но мы должны были идти куда-то ради детей – не ждать же нам армян. Мы дошли до какого-то незнакомого села. Присели отдохнуть – и тут же провалились в глубокий сон. Проснувшись утром, мы увидели, что находимся рядом с армянским кладбищем. Старшая сестра начала нас торопить, сказав, что мы ошиблись дорогой, и должны бежать оттуда. В этот момент мы увидели трех-четырех армян, идущих в нашу сторону. Увидев, что мы хотим бежать, они открылы огонь. Они говорили по азербайджански, поэтому мы вначале и не подумали, что это армяне. Нас завели в какую-то комнату. В ушах у моей сестры в ушах были серьги. Один из армян, увидев серьги, достал нож и хотел отрезать ей уши, но она сама сняла серьги и отдала их ему. Другой спросил нас кто мы. Мы сказали, что мы дети шофера Гасана. Он узнал моего отца, но тут же добавил, что все равно, нам надеяться не что. «Не важно, кто вы, вы все турки». Нас привезли в Агдам, поместили в больницу. Наутро, очнувшись, я увидела, что у меня ампутированы были обе ноги…

* * *

Не любивший поддаваться чувствам Гудратов, иногда все же не справлялся с самим собой. Казалось, он только сейчас вспомнил, что расследует очень важное дело. Вновь открыв тетрадь, он не забыл налить себе чай. Как всегда спокойно поставив чай на стол, сел поудобнее. Несмотря на любую усталость, Гудратов никогда не читал лежа, или прислонившись к чему-то, облокотившись. И в этот раз, сидя выпрямившись на стуле, он вновь начал перелистывать дневник…

4.

ГОРЬКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ О СЧАСТЛИВЫХ ДНЯХ

Твои огромные карие глаза восхищают каждого, кто впервые видит тебя. Эти глаза, чистые как родниковая вода, озорные, живые, сводят с ума. Красоту завершают длинные черные ресницы, такие густые, и естественные… Точно так же весенняя зелень завершает таинственную, непостижимую красоту родника. А брови напоминают новую луну. И подобно тому, как полумесяц окружает себя звездами, так и твои брови охраняют твои глаза.

Ямочки на щеках словно зеркало твоих смеющихся глаз. Пухлые губки придают твоему облику еще больше очарования. Они словно говорят — целуй, люби меня. Твои волосы, кажущиеся то черными, то светлыми – просто чудо природы. Кажется Аллах окрасил и глаза и волосы одной краской. Когда ты собираешь волосы, чуть небрежно приспустив их, никто не сможет устоять перед твоей красотой, кому угодно продаст свою душу... Аллах наделил тебя всей существующей в мире красотой, и я говорю это от всей души... Высокая шея, красивые плечи, грудь, тонкая талия — все это придает тебе особую женскую привлекательность. В тебе соединяются чистота и обворожительность. Когда я смотрю на тебя, я теряю голову от желания…

Такое вот письмо написал мне Рамиль в день женского праздника – 8 марта. Как сейчас помню – в 1991 году. Дал письмо мне и строго-настрого велел читать его, когда я буду дома одна… Читая эти строки я долго смеялась над моим Рамилем. Как бы сильно он не любил меня, он никогда не мог восхвалять меня так сильно, как ему хотелось. То ли от нехватки слов, то ли из-за традиций тех мест, где я выросла. То ли от того, что мало читал. Настоящий азербайджанский мужчина. Когда я говорила ему это, он сердился: «Чем тебе не угодили азербайджанские мужчины?» и приводил в пример «гезаллямя» из «Деде Коргуд», который мужчины говорили женщинам:

Красавица в пурпурном одеянии

Ступающая, не касаясь земли,

С щеками, словно снег, окропленный кровью,

С нежным ротиком с миндаль,

С черными, словно нарисованными бровями,

С толстыми, длинными косами…

И говорил – видишь, какими были наши мужчины? «Ступает не касаясь земли…» – есть такой мужчина-романтик у других народов?

Я понимала, что восхваляя меня, Рамиль конечно предпочел бы говорить словами Физули, которыми тот описывал Лейли. Сам он не говорил этого, но я же все понимала. И все же слышать от него все это было очень приятно.

Я и в самом деле была очень красива. Еще учась в школе, я уже ясно осознавала это. В округе мальчишки хоть и не совсем открыто, но всегда обращали на меня внимание, а в параллельном классе из-за меня даже происходили драки. Подруги ревновали меня, а я от всего этого кокетничала еще больше. Своей красотой я словно бросала всем вызов. Всегда ценила свою внешность, не обесценивала ее. Никогда я не унижала свое достоинство. Не робела, не пасовала ни перед кем. Я умела поставить на место мальчишек, говоривших пошлости, волочившихся за мной.

Были у меня и свои прихоти. Отец очень любил меня – ведь я была первым ребенком в семье и поэтому я выросла именно такой – смелой и гордой. Отец называл меня «хыналы кеклик» – «нарядный жаворонок». Мало кто из отцов может лелеять , холить дочь так, как это делал мой отец. Ласкал меня как только мог. Я уже выросла, а он причесывал мои волосы, завязывал бантики, целовал мои глаза. А один раз он даже покрасил мне ногти лаком. Мама рассказывала об этом всем и каждому. Однажды я спросила отца: почему он называет меня именно «хыналы кеклик». Он ответил, что жаворонок одна из самых прекрасных птиц.

– А почему же она прекрасна?

В ответ, отец рассказал мне легенду – «Хыналы кеклик». Эту легеду я никогда не забывала, и всякий раз, проходя мимо зеркала, вспоминала несравненную красоту девушки из той легенды, и подтверждала ласковое имя, данное мне отцом.

И в университете я нравилась многим. После признания мне в своих чувствах, Рамилю не раз приходилось из-за меня выяснять отношения с другими парнями. Это продолжалось до тех пор, пока я не ответила ему согласием, и мы стали всюду бывать вместе. Когда мы шли рядом, Рамиль все время выискивал кого-то глазами, следил за тем, чтобы никто не посмел взглянуть на меня. Это придавало мне еще больше уверенности в своей красоте. Ведь я была любима, я была под защитой. Рядом был человек, счастливый одним только пребыванием рядом со мной. Любуясь собой в зеркале я всегда повторяла одну и ту же фразу – «Красота спасет мир».

Тогда я еще не знала, что моя красота очень скоро не спасет, а напротив, уничтожит меня, будет медленно подтачивать изнутри. И никто, кроме меня самой, не увидит пепла от сжигавшего меня огня, не услышит моих стенаний.

* * *

Cобытия в нашем доме разворачивались стремительно. Всегда отличавшаяся своим независимым и сильным, напористым характером, теперь я была потеряна, не представляла себе что делать дальше. Я остолбенела, словно увидела призрак, привидение. Даже крики Гюльджахан, ее мольбы – и те не подействовали на меня так сильно. Словно это все должно было произойти, а я должна была это созерцать…

Пришла я в себя лишь тогда, когда армянский офицер учинивший все это зверство, позвал трех других солдат и велел им обыскать дом. Пока двое были заняты обыском, один из офицеров показал на меня с сестрой и что-то сказал им по армянски отдал какой-то приказ. Судя по его мимике, он велел куда-то нас отвезти. Показав на меня, офицер добавил еще что-то. Я и представить не могла, что после часто буду сталкиваться с этим лейтенантом. Я все еще надеялась на чью-то помощь. Поэтому не могла ничего возразить, когда армяне увозили нас. Я склонила голову перед своей судьбой, смирилась ней. Я не проронила ни слезинки, стояла как окаменевшая. Гюльджахан напротив, рыдала, металась между маминым телом и лежавшим в крови Кянаном, А офицеры, застегивая свои ремни, издевательски смеялись, словно успокоившись после всего содеянного…

Один из офицеров, тостопузый, с типичным армянским носом-кажется он был старше того, который показал на меня – сильно разозлился на Гюльджахан. Даже навел на нее автомат. Однако первый офицер снова сказал что-то по армянски. И громко захохотав, тот опустил автомат. Подталкивая в спину, солдат вывел нас из дома. Гюльджахан сотротивляляась, и они вышвырнули ее из дома, ударив дулом автомата. Только тут я наконец ясно поняла, что должна защитить сестру, что я нужна ей. Я подняла Гюльджахан, упавшую лицом на ступеньки, прижала к себе. Нас так и выволокли из дома… Из того самого дома, который мы только начали обживать, и с которым едва успели сродниться. Выволокли босыми, полураздетыми…

В ту ночь я подумала, что сам Аллах отвернулся от нас. И не только от нас – от самой природы. Сопровождавший нас солдат знал азербайджанский язык, и постоянно повторял: «Вам и этого мало. Вы еще увидите что сделает с вами Сафарян. Хорошо что у вас есть красота, иначе вас тоже отправили бы в ад. Благодарите вашего мусульманского Аллаха».

Услышав эти слова, я впервые в жизни подумала о том, что моя красота может помочь мне именно таким способом. И я возненавидела свою красоту, которой когда-то гордилась. Ту самую красоту, которая со временем должна была спасти меня.

5.

ДЕНЬ, КОГДА НАШЕЛСЯ ДНЕВНИК

Гудратов читал совершенно не замечая, как летит время, и вдруг понял что прочитал всю тетрадь до конца. Он включил дисплей телефона, посмотрел на часы. Было около шести утра. Значит у него оставалось всего два часа для сна. Однако ни уснуть, отдалившись от своих мыслей, ни разобраться в мучивших его подозрениях он так и не смог. Усталый, он вдруг осознал, что читает эту тетрадь во второй раз. Первый раз прочитал сразу же, как только она попала ему в руки, и вот теперь…

Отдельные страницы дневника, написанного Айтекин, девушкой взятой в заложники, опытный оперативник читал и раньше по несколько раз. Но после мероприятия в университете в связи с 19 годовщиной трагедии в Ходжалы все написанное в этой тетради тянуло его к себе, подталкивало к раскрытию какой-то неведомой, и очень загадочной истории. Гудратов интуитивно ощущал это. Сомнений, подозрений становилось все больше, и он все больше хотел довериться своим чувствам. И сейчас, смертельно усталый, он почему-то начал укорять сам себя. Ведь пока кто-то, следуя следами надежд, пытался обрести свободу, воссоединиться со своей любовью, Гудратов бился над своими подозрениями. Хорошо ли это? Да, да! Он как всегда рассуждал предельно четко и логично. Быть начеку в самых обычных ситуациях во имя интересов государства и безопасности страны было предписано ему самой судьбой. Это был его священный долг.

Он вновь открыл тетрадь, которую положил на стол, закончив чтение. Открыл ее на последних страницах, пробежал глазами строчки. Его внимание было полностью приковано к тем самым загадочным, необъяснимым строкам. Страницы, написанные в конце дневника Айтекин, заставляли Гудратова серьезнее, глубже подумать о том самом преподавателе университета, Рамиле.

Работая в прежнем отделе, опытный оперативник Гудратов не раз получал сложные задания от своего начальника, генерал-майора Камиля Азимова. Эти задания не уступали друг другу ни по степени сложности, ни по степени опасности. Однако после перевода в секретный отдел подобных заданий стало меньше. У Гудратова появилось больше свободного времени, и теперь, переборов все свои сомнения он был готов на все, чтобы раскрыть истинную суть тех событий. Если он не ошибался, то в Армении готовился план,согласно которому подосланные в Баку подрывные силы должны были выполнить здесь какое-то очень серьезное задание. И выполнение этого задания, независимо от его масштабов, могло представлять серьезную опасность для страны. Чисто по человечески, Гудратову было очень тяжело поверить в прочитанное. Из записей в тетради можно было сделать один вывод – Айтекин не могла этого сделать, да и не сделала бы… Ведь она была азербайджанкой, и безумно любила и свою родину, и частичку этой родины – Рамиля. Как же могла она согласиться, пойти на это? Судя по тетрадке, она была умна, и могла найти другие пути, чтобы спастись самой и спасать других!?

Гудратов почувствовал, что полностью вымотан. Даже чай, всегда прояснявший голову, не помогал. Поэтому, выключив свет, Гудратов зажег очередную сигарету и спустился во двор. Он надеялся, что немного прогулявшись на воздухе, сможет поспать. Но тут ему почему то вспомнился тот самый старик Вася, сторож ресторана во Франции, передавший ему дневник Айтекин. Усталый после бессонной ночи, Гудратов невольно выругался… Луна, словно желая убедиться в том, что это произнес действительно он, выглянула из-за облаков, и залила мягким светом все вокруг. Замедлив шаг, Гудратов присел на скамью около дерева. Наверное вспоминал тот самый день, когда ему передали дневник.

* * *

Это произошло в прошлом году, когда Гудратов был во Франции. Возможно в то время Гудратов назвал бы это случайностью. Теперь, же опытный оперативник был уверен, что передача дневника была спланирована заранее. Тайный агент секретного отдела смог это уточнить примерно через полгода. Тем не менее, Гудратов и теперь не мог до конца разобраться в своих сомнениях, прийти к определенному выводу. Безусловно, все указанное в конце тетради нужно было расследовать. Возможно, эта операция, основанная на личном мнении Гудратова была обречена на провал. И он напрасно потерял бы и время и нервы. Получив тетрадь, Гудратов сразу же по приезде в Баку доложил о происшедшем своему начальнику. И даже получил специальное задание связанное с этим случаем. Однако проведенное расследование зашло в тупик, и расследование было приостановлено.

Теперь же, из внутренней уверенности вырастали новые догадки, и он был готов поверить в правильность своих рассуждений. Гудратов вспомнил со всеми подробностями все происшедшее шесть месяцев назад.

Стоял август. По заданию руководства Гудратов должен был находиться во Франции, и принять участие в нескольких официальных межгосударственных встречах. Задание было выполнено раньше срока, поэтому у Гудратова было довольно много свободного времени. В отеле Гудратов снял парадную одежду и надел темно-синий костюм в спортивном стиле. Он жил здесь уже четвертый день. В отеле было несколько ресторанов, развлекательных центров. Но Гудратов решил пообедать в каком-нибудь интересном ресторанчике, и вышел на улицу. Первый же таксист остановился на поданный им знак. Усевшись справа на заднем сиденье, Гудратов попросил ехать.

– Куда поедем, мсье? – послышался несколько писклявый голос таксиста, довольно необычный для мужчины. Гудратов неплохо знал французский, и по выговору сразу почувствовал, что водитель не француз.

– Вы понимаете, я турист, и не знаю город. Вы можете отвезти меня в какой-нибудь ресторан недалеко отсюда? Сказав это, Гудратов заметил в зеркале с каким вниманием таксист слушал его. Кажется тот его не понял.

– Можно я попрошу вас говорить по английски? – таксист вновь заговорил расстроенным тоном. И только услышав английскую речь, сообразил чего хочет гость. Чтобы показать это, поспешно добавил: «Конечно могу! Я отвезу в один из самых хороших и больших ресторанов в городе. Конечно, если вы захотите, потому что это немного далеко.»

– Гудратов кивнул в знак согласия: «Можно и далеко, главное чтобы было интересно. Я не спешу».

* * *

Гудратов выпил заказанный чай до конца, как пьют истосковавшись по любимому напитку. Он направился к выходу. Подумал, что шофер-англичанин совсем неплохо знает город. Говорит по французски запинаясь, но знает во всем толк. Неожиданно его внимание привлек мужчина, сидевший у входа. Тот украдкой поглядывал на Гудратова. По его лицу явно было видно, что он интересуется им. Майор, решив, что этот человек зачем-то выслеживает его, несколько изменил свой путь, и ничем не выдав себя, поднялся на второй этаж. И сразу же почувствовал, что незнакомец, попросив кого-то присмотреть за его местом, поспешил вслед за ним. Поднявшись на второй этаж, Гудратов сразу же сел за столик, выбрав место так, чтобы хорошо видеть выход на второй этаж. Мужчины пока не было видно. Он поднялся через несколько минут. В его руках было что-то завернутое, похожее на книгу. Направившись прямо к столику, за которым сидел Гудратов, он спросил извиняющимся тоном по-русски:

– Если разрешите, у меня есть кое-что, предназначенное для Вас. Я пришел чтобы вручить Вам это.

Мельком взглянув на него, Гудратов указал на один из стульев вокруг стола, приглашая сесть. Поблагодарив, мужчина уселся на указанный стул и сразу перешел к делу.

– Меня зовут Вася.

Гудратов не представился в ответ, однако чувствовал, что желание выслушать гостя нарастает все больше. Гудратову не было необходимости представляться чужим именем. Ведь как и все другие туристы, при входе он показал свой паспорт. И если старик следил за ним, то он прекрасно знал имя Гудратова.

– Когда вы входили в ресторан, переводчик, услыхав Ваш телефонный разговор, намекнул мне: «Твой земляк пришел» – старик попытался пояснить причину желания заговорить с ним.

Гудратов понял, что старик имеет в виду телефонный разговор с одним из сотрудников посольства Азербайджана во Франции. Но этот разговор проходил на родном языке.

Старик в свою очередь почувствовал нетерпение Гудратова. Быстро добавил: мать у меня француженка, но отец – русский. До смерти моего отца мы жили в России, в Ленинграде. Вернувшись с фронта я взял маму, и приехал сюда. Отца уже несколько лет не было, он умер от тифа.

В советское время все жили дружно. Люди жили спокойно. Мне больше нравились те времена. У меня было много друзей разных национальностей. Когда я услышал Ваш разговор по телефону, я понял, что Вы турок. Я еще со времен войны запомнил некоторые азербайджанские слова. Один из моих фронтовых друзей был азербайджанец по имени Мамедгусейн. Все тяготы войны мы вынесли вместе с ним. Хороший парень был, мужественный, благородный. Он часто учил меня азербайджанскому языку. В конце войны он попал в плен. Я случайно встретился с ним в 90-х годах. Он сказал, что живет в Америке, у него все хорошо. Он открыл свое дело. Тот самый Мамедгусейн научил меня многим азербайджанским словам.

– Я работаю здесь сторожем уже много лет. Поняв, что Вы турок, я сразу вспомнил вот это.

С этими словами Вася протянул Гудратову сверток, в котором от прятал тетрадь.

Взяв тетрадь, Гудратов перелистал ее. Здесь все было написано на его родном азербайджанском языке. Быстро пробежав глазами несколько строк, он закрыл тетрадь.

– Откуда это у Вас? – опытный оперативник попытался внести ясность в вопрос.

– Я работаю здесь много лет. Одинок. Я надолго запоминаю лица, внешность людей, побывавших здесь. Даже их одежду, сумки на плечах. Эта тетрадь принадлежала той самой печальной женщине. Я обратил на нее внимание, когда она пришла в ресторан с мужчиной. Она была очень красива! Даже следы страданий на ее лице не стерли ее красоты. Однако в ее глазах было столько обиды и грусти, боли, что поразили бы каждого, кто мог это видеть. Хорошо помню сумку на ее плече… Неожиданно она заспешила к выходу, на улицу. Быстро прошла мимо меня. Она ушла не с тем самым мужчиной, а одна, и очень спешила. Даже сумку забыла в ресторане. Мне показалось, что она хочет спастись от чего-то. После ухода женщины, спутник долго искал ее. Но видимо, она была уже далеко. После них молодой, неопытный официант во время уборки зала, нашел ту самую сумку, и отдал ее мне. Я не стал ее выбрасывать.

Я несколько раз еще видел здесь ту самую женщину. Она каждый раз приходила с разными мужчинами. Один раз, ожидая кого-то, даже поговорила со мной, улучив минуту. Сказала, что с Кавказа. Мне показалось, что она сказала это со страхом, боясь чего-то. Каждую минуту оглядывалась вокруг, смотрела на меня умоляющими глазами, как-будто просила «Чтобы никто не знал, что я с Кавказа». Я тогда еще подумал: «Мне-то что, зачем мне лишняя головная боль». Я ей и про Мамедгусейна рассказал. В то время услышав слово «Азербайджан» она так переволновалась, что не передать словами. А когда эта тетрадь попала ко мне, я хоть и не совсем, но понял причину ее тревоги.

* * *

Закурив очередную сигарету, Гудратов поднялся со скамьи. Посмотрев на часы, он вдруг обнаружил, что уже полтора часа сидит во дворе. Времени для сна не оставалось, но в передышка была просто необходима. Потушив недокуренную сигарету, Гудратов поднялся в дом. Лег в кровать, попытался вздремнуть, прикрыв гдаза. На телефон пришла ожидаемая эсэмэска: «Посмотрите свой е-mail». Поняв, что поспать сегодня не удастся, майор прошел в свой кабинет, чтобы прочитать электронное письмо.

6.

ПРЕДЕЛ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ МУК

Из тетради заложницы,

прочитанной Гудратовым накануне…

Армянский солдат, вывел нас со двора, подталкивая в спину автоматом, и волоча Гюльджахан за волосы. Уголком глаза заметив булыжник, я в те минуты несколько раз подумала о том, чтобы ударить им армянина однако, поняв, что это ничего не даст, отказалась от этой мысли. Если бы я не смогла ударить его, или же ударив, не прикончила, он бы нас убил… А я в то время очень боялась смерти. Не хотела умирать сама, и своей сестре тоже смерти не желала.

* * *

Шанс человеку и в самом деле дается в жизни очень редко. Люди, не сумевшие оценить, использовать этот шанс, жалеют об этом всю жизнь. Так и Айтекин, боявшаяся в тот момент умереть, позже не раз попытается покончить с собой, будет бросаться на армян с кулаками, плевать им в лицо, в надежде что они убьют ее… Любовь Айтекин к смерти напоминала любовь Лейли и Меджнуна, потому что скорбящая Айтекин так и не смогла броситься в объятия столь желанной смерти. А может ее чувство больше напоминало любовь Фархада и Ширин. Фархад любит Ширин, а Ширин любит другого. Так и смерть относилась к Айтекин. Не любила, но и ненависти к ней тоже не питала…

* * *

Звуки оружия заглушали все вокруг. Наш дом находился на окраине города, поэтому военные – русские и армяне – приводили пленных и взятых в заложники ходжалинцев именно сюда. Нас было человек тридцать. Здесь были и старики, и женщины, и дети, и наши солдаты. Все рыдали, и незнакомые, и близкие – все пытались как-то поддержать друг друга, не раздражать армян. Ведь мы были взяты в заложники. Бывшие среди нас мужчины не могли смириться с поражением, и всячески искали возможность чтобы спасти нас и спастись самим. Однако армяне безжалостно стреляли в каждого, чьи движение казалось им подозрительным, и не оставляли нашим никаких шансов на спасение. Казалось, это была борьба гордости со страхом и бесчестием. Чувство гордости, честь бесславно терпели поражение от страха.

И все же парень 16-17 лет по имени Эльшан неожиданным ударом свалил армянского солдата, стоявшего рядом с ним. Отняв «калашников», приставил к его голове. Это был последний, отчаянный крик гордости, сломившейся под жестокими ударами, собравшейся с последними силами.

Я была свиделем военного конфликта с самого детства, поэтому различала все виды оружия, разбиралась в них. Это могла не только я – все кто в то время жил в Карабахе, даже дети. Потому что дети вместо игрушек играли гильзами 7,62, 5,45. Однажды сын нашего соседа, двенадцатилетний Ровшан в праздничный вторник бросил пулю в костер. Пуля выстрелила, и он потерял один глаз. Когда мы были в заложниках, его мать Халима хала рассказала нам, что он погиб в лесу от холода и голода, а она, желая спастись, убежала, оставив его в лесу, и была взята в заложники. Она все время плакала, не могла простить себя за то что не решилась там же на самоубийство. Говорила: «Несчастнее меня никого нет на всем свете».

Как только Эльшан взял армянина в заложники, остальные армяне еще крепче сжимая в руках оружие, окружили нас, потребовали освободить своего солдата. «Отпустите людей, и я отпущу его» – по детски наивно ответил Эльшан. Один из армянских офицеров засмеялся над детской выходкой Эльшана. В этом смехе чувствовалась такая унизительная ирония…

Позже я часто буду слышать такой смех. Я слышала этот смех каждый раз, когда они насиловали азербайджанских девушек, каждый раз, когда они проливали азербайджанскую кровь, и наслаждались этим так, словно открывали новую бутылку шампанского. Каждый раз, когда они захватывали все новые азербайджанские земли. От этого смеха волосы вставали дыбом…

Хорошо знавший азербайджанский язык офицер спросил Эльшана:

– И что же ты сделаешь, если мы освободим людей?

Этот преступник был уверен в себе – ничего не боялся, ничем не гнушался. Он не боялся, что Эльшан убьет заложника или даже его самого. Он не произнес ни слова, что бы как-то уговорить Эльшана опустить оружие. Он просто застрелил стоявшего рядом старика со словами —«Ну что, отпустишь нашего солдата?» Не довольствуясь этим, он отнял грудного младенца у матери, и подбросив его вверх, изрешетил его пулями.

От всего увиденного руки Эльшана ослабли… Подросток отвел дрожащие руки от автомата. Он словно просил прощения – простите меня, я не справился»… А может просто хотел сказать – «Я не знал, что враг может быть настолько жесток»? Бросая оружие на землю он на мгновение взглянул на мать. Это был последний взгляд Эльшана, он чувствовал это, и как будто просил у матери помощи. У матери, которая в те минуты нуждалась в помощи больше него. У матери, которая была готова просить, молить помощи у каждого, чтобы спасти, изменить участь своего сына. Даже у армян.

Эльшан не успел положить автомат на землю – армяне тут же бросились на него, и начали зверски избивать – кто прикладом автомата, кто коваными ботинками по голове. Но самое страшное было впереди… По приказу офицера солдаты раздели Эльшана и отсекли ему мужские органы. Довольный собой «дга» опять, с тем же леденящим душу издевательским смехом приговаривал: «вот и мне довелось обрезать одного мусульманина». Хлопал по плечу солдат, державших его: «а вы его кирве». Словно демонстрировал нам: «Вот каковы мы, армяне вот как обращаемся с врагами».

Эльшан был так избит, что не почувствовал боли. Он словно получил большую дозу наркоза. Когда армяне отпустили его, он умирал, истекая кровью…

Нас посадили в машину, УАЗ, захваченную в Ходжалы. Поместились туда не все. Увидев это, офицер приказал расстрелять оставшихся. Приказ был отдан совершенно хладнокровно, самым спокойным тоном. А солдаты словно только этого ожидали, и с явным удовольствием выполнили приказ. Ведь им выпало счастье убить турок…

Страшно говорить, но тогда я на мгновение почувствовала давно уже забытое чувство радости. Ведь среди рассреливаемых не было моей сестры Гюльджахан. И хотя каждый из убитых был моим соотечественником, земляком, был в сущности братом или сестрой я даже не осуждала себя за это мгновение радости.

… Дарованная нам Аллахом душа, наши чувства, переживания – это наша реальность. Как бы мы не старались быть романтичнымы, идеальными, веление сердца может быть разным, самым неожиданным. Я знаю, что веление сердца, данное во время жизни в заложниках, всегда верно. Этого веления, принятого решения не знает никто, кроме самого человека. Знает лишь он сам и его сердце. Да, тогда я радовалась тому, что Гюльджахан осталась в живых. Эта радость вовсе не была спрятана в глубине моей души, она была видна на моем лице. Если бы кто нибудь внимательно присмотрелся бы ко мне в ту страшную ночь, он без труда заметил бы мою радость. Поразительно… Сердце которое всего несколько часов назад разрывалось от страха, горя и ненависти, оказалось способно испытывать радость. И если судьбу человека пишет Всевышний, и все планирует именно Он, то нужно признать, что сюжеты зачастую бывают самыми неожиданными.

… В машине мы все были стиснуты вместе. Боролись за каждый глоток воздуха. Втиснуть пинками, штыками в машину около двадцати человек, а то и больше оказалось недолгим делом. Входя в машину, люди словно надеялись избавиться от страданий. Это была неисполнимая надежда, погибавшая каждую минуту. И в то же время это было состояние, напоминавшее радость сиюминутного избавления… Так было всегда… Люди отдают предпочтение минутному избавлению, свободе, отдыху наконец. В сущности этот краткий миг избавления означает замену тяжелого истязания на более легкое, или на более тяжелое. И возможно, это связано с интересом человека к самым разным сторонам жизни. Эти ужасные сюжеты, написанные самим Аллахом, можно сравнить с нетерпением человека, читающего захватывающее произведение.

Мы, жители Востока всегда были фаталистами, и даже в самых страшных ситуациях мы говорим: «На все воля Аллаха». И вознося хвалу небесам, мы произносили эти слова с покорностью людей, потерявших надежду.

Я всегда размышляла о том, почему Аллах предоставил столько прав несправедливости. Не хотела верить в возможность такого: «Нет, мой Аллах не может закрывать глаза на несправедливость». Каждый раз, когда в мире происходят войны, совершаются преступления, торжествует несправедливость люди называют это происками Дьявола. Я тоже не всегда могла понять куда смотрит Всевышний. И даже вступала об этом в спор со своей бабушкой. Она мне в ответ: «Прочитай Коран, постигни его, и тебе все станет ясно». Однако, прочитав несколько аятов Корана, я восстала еще решительнее. Откровенно порицала Аллаха за то, что он предоставил Дьяволу такие большие возможности. Когда я поделилась своими мыслями с бабушкой, она вновь задала мне тот же самый вопрос – «Ты прочитала Коран?» Я ответила утвердительно. Бабушка спокойно возразила – «Может и прочитала, но не постигла его смысл… Почитай еще, и придешь к пониманию». Я и в самом деле не расширяла свои знания в этой области. Но теперь я со всей ясностью понимаю, что Заратустра был прав – две силы правят миром – силы Добра и силы Зла. Возможно, это было единственным утешением, способом не запятнать Аллаха, живущего в моей душе. Пусть так. И все же мир именно таков, какой он есть. Этот мир, такой сложный, такой противоречивый никак не может управляться одним только Богом.

* * *

Однажды подвесив меня за горло, к ногам приложили раскаленное железо. Руки мои оставили свободными. Это было сделано сознательно, потому что ритуал повешения был затеян не для убийства, а для того чтобы развлечь «дга». И еще для того, чтобы вынудить меня вступить с ними в близость в той форме, какой им хотелось. Ведь вдоволь насладившись насилием, они принуждали заложников к самым разным, изощренным формам интима чтобы получить еще больше удовольствия. Я хотела умереть, и все же время от времени ставила ноги на раскаленное железо. Не знаю зачем я это делала – то ли для того чтобы не умереть, то ли для того, чтобы расслабить удавку на шее. В конце концов я избежала смерти. Той самой смерти, такой желанной для меня. Не знаю подлинной сущности самоубийства – что это сила воли или бессилие? Не поднять на себя руку после всех истязаний – на это нужна сильная воля. Потому что каждый раз раскрывать объятия этим издевательствам, истязаниям – на это способен не каждый даже очень волевой человек.

Наши вопли, стенания страшили нас самих. Не могу сказать, сколько времени мы пребывали в таком состоянии. Не знаю. Когда нас высадили из машины, я увидела, что один пожилой мужчина скончался в дороге от разрыва сердца. От чего разорвалось его сердце – от волнения, от удушья, или его душил стыд от потери человеческого достоинства?

Мать Эльшана, едва выйдя из машины бросилась на армян. И армянский солдат хладнокровно, не дрогнув застрелил ее. Это было немыслимо. Самый озлобленный человек не мог сделать этого. Армяне сделали.

Я слышала о существовании маньяков – больных людей. Но никак не могла принять мысль о том, что маньяком, кровопийцей может быть целый народ. Оказывается, может. Имя этому народу – армяне.

Нас привезли в отделение полиции бывшего Аскеранского района. Как свиней затолкали в подвал отделения полиции. Отвратительное, темное место, пахнувшее сыростью. Судя по крикам, доносившимся оттуда, там были и другие заложники. За два дня, проведенных в подвале, число заложников превысило двести человек.

7.

ПОДОЗРЕНИЯ УСИЛИВАЮТСЯ

Стрелка часов приближалась к часу дня. Гудратова разбудил телефонный звонок. Быстро поднявшись, Гудратов огляделся вокруг. Оказывается он уснул на диване, в своем кабинете. Устав после тяжелой ночи, он провалился в сон и проспал около пяти часов. Компьютер остался включенным, распечатавший пришедшие на электронную почту письма принтер остановился. Не прекращавшийся телефонный звонок отдавался в каждой клетке мозга, и Гудратов поспешно взяв со стола мобильный телефон, ответил на звонок. Звонил его человек. Поздоровавшись, сразу перешел к делу:

– Господин майор, Вы получили посланную информацию в связи с Рамилем?

– Получил. Где ты сейчас?

– В машине, еду на работу.

– За ним следят?

– Да, я дал поручение одному из сотрудников. Он сейчас на лекции в университете. Занятия заканчиваются в три.

– Особо приближаться нет необходимости. Если будешь повнимательнее, этого достаточно. Что касается сотрудников, следящих за Рамилем, сменяй их каждые два дня. Не забывай, он не только педагог, но и опытный разведчик. Ты понимаешь меня.

– Конечно не беспокойтесь. Подозрений не вызовем.

– Как только появится новая информация, немедленно докладывайте. Не задерживайте!

– Слушаюсь, господин майор.

Закончив телефонный разговор, Гудратов прошел в ванную. Он почему то не спешил прочитать посланное ему письмо о Рамиле. Вообще-то сведений, переданных ему сотрудником накануне, вместе с собственными рассуждениями для опытного оперативника было достаточно, чтобы приблизительно вычислить о чем говорится в том письме. Но была и другая причина, по которой он не спешил – странные сны, увиденные им под утро. Прочитав дневник Айтекин, Гудратов во сне словно сам побывал во всех тех местах, воочию увидел все описанное там. Самым же ужасным было то, что во сне он ничего не мог предпринять против подлости врага. Он часто просыпался, сердитый и встревоженный. И сейчас он отчетливо понял, что причиной его пробуждения был не телефонный звонок, а именно эти тревожные сны. Если бы он спал спокойно, возможно и звонка не услышал бы.

Встав перед зеркалом, Гудратов посмотрел на себя. Он сильно похудел за эти несколько дней, выглядел очень усталым. И днем, и ночью, наяву или мысленно перелистывая страницы дневника женщины-заложницы, перечитывая его, он пытался представить ее внутренний мир, состояние ее души. Гудратов хорошо понимал, что начать такую операцию без согласования с центром было бы неправильно. Тем более, что в рассуждениях, послуживших почвой для операции, есть и пробелы, и заблуждения. Но он почему-то верил в обоснованность своих подозрений. Налив себе чай в кухне, Гудратов вернулся в кабинет и начал читать материал, отпечатанный за ночь на принтере. Этот материал о Рамиле был представлен по его поручению одним из сотрудников.

* * *

– Господин майор, в соответствии с полученным от Вас поручением, я постарался получить как можно больше информации о Рамиле. Меня волнует интересное, и на мой взгляд несколько загадочное прошлое этого человека. Надеюсь, что посланная мной информация окажется полезной. Кроме того, после выполнения последнего Вашего поручения, я собираюсь обратиться к Вам по очень важному вопросу. Этот вопрос тревожит меня уже который день. Я не спешу задать Вам свои вопросы, так как это противоречит профессиональным нормам. Однако вы должны знать, что реальная сторона дела, связанная с Вами очень интересует меня. Я думаю, вы поняли, что я имею в виду.

Ибрагимов Рамиль Мубариз оглы родился в 1970 году, в Баку. Живет с родителями. Отец работает корреспондентом в газете. Мать и жена – домохозяйки. Вместе с одиннадцатилетней дочерью Айтекин в семье пять человек. У Рамиля есть замужняя сестра по имени Нурана, работает воспитательницей в детском саду. Мужа сестры зовут Азер, работает на стройке.

В 1988 году Рамиль сдав экзамены на «отлично», поступил на исторический факультет университета. На третьем курсе познакомился с девушкой по имени Айтекин. Они полюбили друг друга. Сафарова Айтекин Солтан гызы родом из Ходжалы, родилась в двадцать шестого июля, 1976 года. Осталась ли она жива или погибла после трагедии в Ходжалы информации об этом мы получить не смогли.

После окончания третьего курса университета в 1992 году, Рамиль прервав учебу, ушел на фронт. Согласно полученной от свидетелей информации, был одним из лучших бойцов. Несмотря на ранения, каждый раз возвращался на фронт. Однако в последний раз, в боях за Агдам получив тяжелое ранение в голову, около двух лет проходил лечение. В период режима прекращения огня сразу же начал поиски пропавшей без вести любимой. Сначала, при помощи руководства университета, создавшего для него условия, продолжил учебу и получил диплом. Позже устроился на работу в органы полиции. По имеющимся данным в трудоустройстве ему никто не помогал. В значительной степени этому способствовала служба в армии. По моему мнению, Рамиль устроился на работу в полицию целенаправленно, для поиска Айтекин. Дальнейшая деятельность Рамиля также подтверждает это. Используя все имевшиеся возможности, Рамиль продолжал поиски той женщины. Даже в период прохождения лечения, летом 1994 года, он был одним из основных участников процесса обмена пленных и заложников. Имеет информацию обо всех пленных, возвращенных в Азербайджан. В настоящее время работает преподавателем в университете, однако сохраняет старые связи. В госструктурах многие знают его как влиятельного человека. После окончания военных действий в разное время встречался почти со всеми армянскими пленными. Все сделанное им для поиска Айтекин можно назвать настоящей борьбой. Мне удалось также узнать, что в специальном следственном изоляторе, он неоднократно встречался с пленными, имеющими отношение к отделу майора Турабова. Вызывает интерес тот факт, что в специзоляторе находится всего пять человек, и Рамиль беседовал с каждым из них по несколько раз. Я был в том изоляторе. Там пять человек – Ашот, Тиван, Маркар и еще двое. За несколько дней до моего визита в специзолятор, те двое с неизвестной целью были переведены в другое место…

8.

КРОВЬ ВМЕСТО МАТЕРИНСКОГО МОЛОКА

Мы не знали сколько дней провели в подвале. Нам казалось, что прошли уже месяцы. Голод, страх, тревога, испуганные крики детей – все это напоминало настоящий ад. В подвале не было ни лучика света. Иногда дверь открывалась, что-то как мешок бросали в подвал, и дверь вновь закрывалась. И только потом мы понимали, что это новые пленные. В темноте нас постепенно обуял ужас. Матери не могли успокоить детей, как ни старались. Ведь грудные младенцы ничего не знали, и не понимали.

Гюльджахан сидела прижавшись ко мне. Мы крепко держались за руки. За все эти дни она не произнесла ничего, кроме одной фразы: «Баджи, я боюсь». Мы не видели лиц друг друга. Однако по крепко переплетенным пальцам, крепко сжатым рукам легко было почувствовать, что она словно молила меня защитить ее, говорила: «не отпускай меня от себя, я без тебя не проживу». Это было красноречивее любых слов!

… То что руки могут «говорить» я почувствовала, впервые взявшись за руки с Рамилем. Он тогда не произнес ни слова. Но тепло его рук, вспотевшие от волнения ладони, крепко сжатые пальцы-все это словно говорило: «Я люблю тебя». В то время, я тоже как Гюльджахан выражала свои чувства руками, просила Рамиля любить меня, оберегать. Мои руки выражали глубину, силу, несокрушимость моей любви. Теперь же Гюльджахан искала у меня защиты и опоры. И тогда я поняла со всей ясностью, что уже являюсь главой семьи. И должна сохранить ее во что бы то ни стало… Любой ценой.

Темнота, голод, жажда – все это постепенно сводило нас с ума. Люди мысленно уже готовы были к самому худшему, и желали только одного – чтобы все случилось как можно скорее. В последний день нашего пребывания в подвале звуки стрельбы неожиданно смолкли. Настала тишина. Это продолжалось несколько часов, и у нас затеплилась какая-то надежда. Даже в этой кромешной тьме люди по прежнему надеялись на что-то… Надеялись на то, что наши дали отпор армянам, и просто не знают где мы находимся. Армян ведь не тоже было слышно.

Я тоже поверила в эту мечту, и ухватилась за нее, как утопающий хватается за соломинку. Да и сами пленники всячески пытались уверить себя в том, что если мы начнем шуметь, кричать, нас услышат и освободят. Многие начали кричать, стучать в дверь. Никто не отзывался. Это воодушевило нас еще больше. Может наши придут… Но не тут то было…

Дверь открылась, и армяне громкими криками подняли людей, выбившихся из сил, провалившихся в сон от голода, и заставили замолчать тех, кто стонал, плакал. Нам приказали выйти. Мы никак не могли открыть привыкшие к темноте глаза, и даже с открытыми глазами не видели ничего. Вокруг все было белым бело, снег ослепительно блестел на солнце. Мы не пытались ни понять что-либо, ни увидеть. Мы просто прижались друг к другу, и прищурив глаза, постепенно привыкали к свету.

Ударом ботинка меня швырнули вниз лицом, прямо на снег. У меня промелькнула мысль, что навсегда теряю Гюльджахан. Не знаю что заставило меня так быстро вскочить-то ли окрик армянина – «Встань!», то ли голос Гюльджахан – «Баджи!³» Поднявшись, я постаралась широко раскрыть глаза и снова взяла сестру за руку. В тот момент я не ощущала даже боли…

Нас собрали перед отделением. Не дав нам опомниться, армяне первым делом отобрали омоновцев, и всех мужчин, одетых в военную форму, и куда то их отвели. «Их ведут убивать» – это первое, что мне пришло в голову. Недаром ведь Сафарян, избивая их ногами, орал: «Вы в нас стреляли? Я покажу вам, как надо бороться с врагами…»

Женщины умоляли их не делать этого, кто-то их проклинал, кто-то обращался за помощью к другому, такому же головорезу. Ведь среди тех кого палачи уводили был чей-то муж, брат, сын, или отец. Только Женщина, у которой на глазах с мучениями убивали мужа, мать, сестра, дочь —прошедшая через этот ад, способна понять это состояние, разделить эти чувства. Невозможно представить себе эти душевные муки… Несчастные женщины заходились в рыданиях и стонах. Но они увели около двадцати военных несмотря ни на что…

А Сафарян, с налитыми кровью глазами, не уставая изобретал все новые пытки. Одна из женщин никак не могла успокоить своего двухмесячного ребенка. Сафарян вызвал ее к себе: – «Ты, сука, почему твой ребенок шумит?» Глядя прямо ему в глаза, женщина ответила: «Он не ест столько дней, голоден, что же ему делать?». От этих слов Сафарян окончательно озверел: «Значит твой ребенок голоден?» И ударив женщину по лицу, пообещал ей: «Я накормлю твоего ребенка. Причем твоим же молоком». Он вызвал солдат, приказал им cначала отнять у нее ребенка, а затем отрезать ей груди.

Двое армян крепко держали женщину. Однако Сафарян не вытерпев, вынул нож и полоснул ее от груди вниз. Я поняла что он хочет снять с нее одежду. Все было как в кошмаре… Наслаждаясь криками, стонами той несчастной он при всех отрезал ей груди. Женщина страшно кричала. Я слышала ее душераздирающий голос, но смотреть на это не было сил. Вцепившись в мою руку, Гюльджахан дрожала всем телом. Наши женщины призывали на головы мучителей все мыслимые и немыслимые проклятия. Мужчин с нами тогда уже не было, и каждую из нас держал один солдат. Та несчастная корчилась на земле. Однако садизм Сафаряна не остывал. Схватив отброшенного в сторону двухмесячного младенца, он приложил его к истекавшей кровью материнской груди, приговаривая: «Теперь можешь есть сколько хочешь. Ведь твоя мать не хотела дать тебе молока?»

Преисполненный гордости за свое изуверство, Сафарян повернул к нам перепачканное в крови личико младенца. Невероятно, но младенец словно понимал все происходящее. Слезы, катившиеся из его невинных глаз, стыли на щеках. В голосе этого маленького ангела чувствовалось страдание.

– Смотрите, вас всех ждет то же самое. Не только матери, и дети ваши будут захлебываться в слезах. Не останется ни одной матери, чтобы оплакать ваших детей.

Тогда-то я и испытала настоящий, сильный страх. После это случалось не раз. Мы каждый раз видели новые истязания, и привыкнуть к чему-то в нашей жизни было невозможно. Увиденные мною новые мучения, страдания каждый раз потрясали меня с новой силой до глубины души. Раньше никогда не боялась перемен, стремилась к ним. Теперь же перемены означали новые изуверства, новые ужасы. И я возненавидела себя, свою любовь к переменам…

Несмотря на присутсвие больше сотни людей, никто не проронил ни звука. Все остались наедине со своей ненавистью. Мы не могли ничего ни спланировать, ни обсудить… Родные солдат, которых увели армяне – и те замолкли. Мы были опустошены после всего увиденного. Силы людей иссякли. Нам оставалось лишь уповать на Аллаха – никто кроме него не мог услышать наши мольбы. И в те мгновения я подумала, что наверное само это понятие – Всевышний – придумано людьми для самоутешения. И вместе с тем, в глубине души я молилась Ему. Молила избавить нас от этих истязаний. Наши беспомощные старики давали обет святому месту-очагу-пиру Сеид Джалал. Существовало такое поверье среди людей-пир Сеид-Джалал святое, сакральное место, исполняет желания людей и дает опору, помогает всем, кто уповает на него.

А в душе Сафаряна злоба никак не иссякала. Он не раз приводил нас в ужас своим изуверством. Вот и тогда, не остыв, взяв младенца за ножку, он приказал Восканяну схватить его за другую. Они разорвали его как дикие звери… И мать , умиравшая от потери крови, видела это.. Последние ее слова:«Бала⁴».

Гюльджахан рыдала, уткнувшись в мою грудь. Она словно обезумела. Я держалась, я не могла не держаться, так как должна была поддерживать сестру. Сейчас, описывая все увиденное в то время я каждый раз поражаюсь лишь одному – как мое сердце выдержало все это, весь этот кошмар. Человек не может видеть такое и продолжать жить с этим. И как ни жестоки люди, творившие эти бесчинства, но видевшие все это, и выдержавшие этот кошмар наверное также не имели сердца?!

Сафарян снова заорал:

– Всем взятым в заложники на дороге Дархаз, выйти вперед. Все молчали. Он снова заорал: «Взятые в заложники на дороге в Дархаз, выйти вперед, иначе я перебью всех». Человек двадцать выступили вперед. Видно было с каким трудом им дался этот шаг. Они не знали, что их ждет, и все же сделали это, сделали так, словно шагнули в ад. И тут же офицер по фамилии Восканян застрелил самых видных мужчин среди них. Это было сделано в отместку, так как по дороге в Дархаз было найдено два трупа армян. Их убил кто-то из людей, впоследствии взятых в заложники. Так из-за двух армян было убито десять мирных жителей.

Позже моя подруга по несчастью Самира рассказала мне такую историю. Когда они уходили через лес, они увидели двух армян. Их дядя тоже был с ними. Ее племянник по имени Мехди увидев армян, сказал дяде, что убъет их. Дядя начал уговаривать Мехди не делать этого. – «У нас всего две пули, если нас схватят, прикончим молодых женщин, чтобы они не попали в лапы армян». Но Мехди никак не смог сдержать своей злости – «Не попадем мы ни в какие заложники» – с этими словами он метким выстрелом сразил тех двоих. Увидев это с поста армяне сразу же открыли огонь, и перебили много людей.

Так значит Восканян, представлявший армян на самом высоком уровне, в мгновение убил мирных людей именно за тех самых боевиков. Убитых вынужденно, так как иначе эти мирные жители были бы сами взяты в плен.

У древних тюрок был обычай – дать безоружному врагу оружие и убивать его с честью, в бою. Однако трусливым армянам чувство чести всегда было чуждо. Они как шакалы, убивали лишь при удобном случае, и постоянно ждали другого подходящего момента…

Сафарян что-то сказал по-армянски. Солдаты начали выполнять его приказ, и тут мы поняли, что нескольких азербайджанцев собираются обменять на попавших в плен армян, а родственников, разделив, будут держать в разных местах.

Они отбирали старых, раненых. И это тоже было поистине человеческой трагедией. Ведь каждый хотел избавиться от страданий, спастись из плена. Никогда не забуду, как мужчина лет пятидесяти, быстро подняв с земли обломок дерева, и опираясь на него, притворился раненым. Мы встретились глазами. Он покраснел от стыда. И тут же попытался оправдаться: «Прости меня, дочка, но я так больше не могу. Может это недостойно мужчины, но я не могу здесь оставаться. Ведь сейчас даже матери бросают детей. Прошу тебя, ничего не говори армянам. И не осуждай меня. Сыновья мои погибли, зятья стали шехидами. Кто моих внуков поднимет?» В его глазах я прочитала только одно: «Прости, я вынужден сделать это». Этот мужчина умолял меня не питать к нему ненависти. И будь у него возможность, он для утешения пообещал бы спасти и нас тоже.

Желая спасти Гюльджахан, я вытолкнула ее вперед, к армянам для обмена. Она не хотела идти, и офицер, заметив это, толкнул Гюльджахан обратно в мою сторону. Добавил с издевкой: «Куда спешите? Вы еще пригодитесь нам самим. Как можно вернуть таких красавиц? Пошла отсюда!»

Набив в машину стариков, больных, солдаты начали выполнять вторую часть приказа —отделять родных друг от друга. Среди обменянных была жена моего дяди – беременная, с обмороженными ногами. Ее уход немного обнадежил меня. Я подумала о том, что она сможет что-то передать обо мне Рамилю. Кто-то узнает о том, что мы живы, и попытается спасти нас. Но кто? Кто мог меня спасти? У меня ни отца, ни матери, ни дяди… О тете я тоже ничего не знала. Братья моей матери жили в Нахичевани, от них мы тоже давно уже не имели вестей. Может армяне взяли и Нахичевань. Это ведь давнишняя мечта армян – присоединить Нахичевань к «Великой Армении». И если даже кто-то из них жив – что они могут сделать?

Мысли мои вновь остановились на Рамиле. Он ведь мужчина, настоящий герой. Он был готов сделать все ради меня. Мысль о том, что Рамиль может узнать обо мне вернуло желание жить. Но страх потерять Гюльджахан… Это был настоящий ужас…

В тот самый миг я словно забыла все, происшедшее за несколько часов. Теперь меня страшила только разлука с Гюльджахан. Казалось, попытайся кто-нибудь нас разделить, я бы разорвала того человека. У меня хватило бы сил на это. Но нас разлучили так, что я едва смогла подать голос… Ударом в живот Гюльджахан свалили на землю. Я упала на нее. Меня отбросили в сторону ударом приклада автомата по голове. Я даже не потеряла сознание… Просто расслабила руки.

Схватив меня за волосы, армянин поволок меня за волосы в подвал… Я рассталась с Гюльджахан. Она смотрела на меня, припадая к родной земле. Я металась, рвалась, кричала, чтобы нас оставили вместе. Мои глаза были прикованы к ней. Эта разлука напоминала разлуку матери с ребенком. Ведь сестра оставалась единственным близким человеком в этой жизни. К тому же она и в самом деле была еще ребенком. Слабым, беспомощным. Не было матери, чтобы оплакать ее, отца , чтобы защитить. Гюльджан метнулась ко мне, и тут же пинок в рот распростер ее на земле. Это было последнее, что я видела… На что я только не соглашалась позже, несколько лет вспоминая окровавленные губы Гюльджахан, надеясь увидеть ее, спасти.

Бабушка всегда говорила: человек живет надеждами… Если умирает надежда, то мертв и сам человек. Я всегда жила большими надеждами, следовала за ними. Следовала за теми самыми надеждами, которые вовлекли меня даже в предательство. Надеждами, которые смогли заставить меня предать свою душу, сердце, близких, Рамиля наконец. Я всегда была бессильна, беспомощна перед лицом этих надежд. А надежды, воспользовавшись моей слабостью, вытягивали из меня всю мою душу.

9.

НИЧТО НЕ ЗАБЫТО!

– Отец, а ты хотя убил бы одного армянина? – одиннадцатилетняя Айтекин, вышла из своей комнаты, и с книгой в руках, подошла к креслу, в котором сидел Рамиль.

– Айтекин, ну сколько раз тебе говорить, не утомляй отца. Ты же видишь, он отдыхает, – Нармина сделала замечание дочери.

Рамиль любил дочку безмерно. Да и его жена Нармина лелеяла их единственного ребенка, вырастила ее недотрогой. И оба тут же почувствовали, что Айтекин обидевшись на их слова, пошла в свою комнату. Поднявшись со всоего кресла, Рамиль укоризненно посмотрел на свою жену, и прошел мимо нее в комнату дочери.

– Моя Айтекин опять обиделась? – войдя в комнату дочери, Рамиль обратился к ней ласковее чем обычно. Он всегда называл свою любимую дочку не иначе как «моя Айтекин». Лежавшая лицом к стене на своей кровати девочка на слова отца не отозвалась. В сущности, ее молчание означало «да, я обижена», обычный детский каприз. Не зря ведь говорят, «молчание – знак согласия». Наверное Айтекин тоже где-то слышала эти слова. И вообще она всегда выделялась среди сверстников своим отнюдь не детским мышлением. В классе она была одной из двух отличниц. Гюляр муаллима, преподававшая им с этого года, уже не раз хвалила ее. Айтекин тоже любила свою учительницу, и всегда старалась готовиться к предмету «Ата⁵ Юрду»(«Земля предков») лучше всех. Айтекин еще училась в пятом классе, но уже вполне можно было предположить, что она, как и ее отец, когда нибудь станет историком.

– Доченька и на отца обиделась? – Рамиль вновь попытался успокоить, утешить ребенка. И погладив девочку по щеке, он понял, что она плачет. Он поднял ее с кровати, прижал к груди. Когда он ласкал свою дочурку, казалось весь мир приналежит только ему.

– Моя бала, красавица моя… Ну разве стоит плакать из-за каких-то мелочей? Мама тоже тебя очень любит. Ну обидела она тебя, бывает. Зато сейчас она заваривает для нас чай. Пригласит нас на чай с шоколадом, и помирится с тобой. Ты же моя умница, Айтекин, нельзя плакать из-за всего.

Тихо плакавшая девочка вдруг громко зарыдала. Мать, услышав ее рыдания, пришла в ее комнату.

– Я не из-за мамы плачу, а из-за этого. С этими совами девчушка достала из-под подушки книгу «Родной край» («Земля предков»). В книгу была вложена какая-то старая газета.

Раскрыв книгу, Рамиль просмотрел газету. Нармина тоже пыталась понять, что там напечатано. Оказывается, завтра у Айтекин в школе должно было проводиться мероприятие, посвященное трагедии в Ходжалы. Гюляр муаллима поручила Айтекин как одной из лучших учениц принести помимо учебника дополнительный материал по теме. Взглянув на статью в газете, а затем пробежав глазами рассказ о Ходжалы в книге, Рамиль начал понимать в чем дело. На пожелтевшей от времени странице газеты были помещены фотографии, от которых в жилах стыла кровь. Эти снимки были свидетельством трагедии, происшедшей в ту страшную ночь. Внимательно всматриваясь в черно-белые фотографии, человек начинал видеть все в цвете. Даже следы крови на черно-белых фото казались красными. Эти снимки словно доносили до читателя стенания жертв той страшной трагедии.

– Это мне дала Гюляр муаллима. Сказала, чтобы я подготовилась к завтрашнему дню, – сказала девочка, утирая глаза, немного успокоившись, – Гюляр муаллима хочет, чтобы ведущим на мероприятии была именно я. Я никогда не могла подумать, что армяне такие плохе люди. —девочка показала на снимки в газете. На другой странице газеты было помещено несколько снимков, свидетельствующих о вандализме армян. Эти фото заставили бы рыдать самого равнодушного человека.

– Ну чего они хотят от нас? – увидев подавленное состояние отца, девочка положила руку ему на плечо. – Почему делают с нашими такое? Ну почему, ата? Если бы я была азербайджанским солдатом, ни за что не побоялась бы их. Убила бы их всех из автомата.

* * *

Мама, а где же мой шоколад? – спросила Айтекин, усевшись за накрытый для чая стол.

– А это что, бала? – сказала Нармин, указав на вазу с шоколадками рядом с дочерью.

– Это все черный шоколад. А я его не люблю! – тут же нашлась Айтекин, намекая на то, что когда отец уходил на работу, она всегда просила его купить ей белый шоколад.

– Ах да, ты хочешь белый шоколад. А ты не забыла наш договор?

– Не помню, о чем ты?

– Твой врач сказал, что для тех кто учится, для лучшей работы мозга, черный шоколад полезнее. В прошлый раз ты пообещала, что не будешь все время настаивать на белом шоколаде. И что же?

– Честное слово забыла, клянусь папой!

– Рамиль муаллим, вы видите какой забывчивой стала ваша дочь? – Так, Нармина почувствовав, что не справляется с Айтекин, намеком попросила помощи у мужа. Ведь вопрос был адресован мужу, и они оба заранее знали ответ. Айтекин же с детской наивностью ждала поддержки от отца.

Рамиль почувствовал, что девочка ждет от него ответа. Отложив книгу, он мельком взглянул на дочь. Почувствовав это, дочь тут же воспользовалась моментом.

– Отец, Гюляр муаллима тоже говорит, что нужно много читать. А мама говорит, что я забывчивая. Как по твоему, почему так?

– Конечно потому, что ешь белый шоколад. – Рамиль дал ответ, устраивавший жену. Они оба усмехнулись, однако Айтекин этот момент пропустила. И попыталась внести в вопрос ясность.

– Значит ты уже не будешь покупать мне белый шоколад?

– Конечно буду, но только раз в неделю. Договорились? – Вспомнив слова участкового педиатра, Рамиль уточнил свою мысль. Участковый педиатр и в самом деле предупреждала его, что детям нельзя есть много белого шоколада, это может нанести вред здоровью ребенка. И посоветовала заменить белый шоколад другими сладостями.

– Хорошо, папа, – наконец согласилась Айтекин. От слез, грусти теперь на ее лице не оставалось и следа.

Довольный поворотом дела Рамиль любуясь дочкой, допил свой чай и поднялся. Явно чувствовалось, что его мысли чем-то заняты. И жене Нармине, и близким друзьям хорошо было известно это состояние Рамиля. Они понимали что полученые на войне раны мучают его, создают проблемы со здоровьем. В такие дни Рамиль вспоминал зверства врага, увиденные им во время боев за Карабах, пленных, и замыкался в себе. Вот и теперь, после небольшого инцидента в доме, связанного с Ходжалы, Рамиль думал о чем-то, что было связано с теми днями. Хорошо зная это состояние мужа, Нармина не стала его беспокоить, и молча пошла в кухню обновить для него остывший чай. А Рамиль в очередной раз раскрыв книгу, понял что спокойно почитать за столом уже не сможет. Пройдя в свой кабинет, он выключил большой свет, оставив лишь настольную лампу. Начал перелистывать книгу. Казалось, он хотел вспомнить все – и войну, и Ходжалы, и Карабах, шехидов, Айтекин, героев Азербайджана. Ведь он и сам был героем войны. Никогда не говоривший о себе Рамиль, в бою проявлял настоящую отвагу. Он вспомнил вопрос дочери… Горькая улыбка на его проступила еще яснее. Наткнувшись на очередной странице на знакомое имя – Мелконян, Рамиль остановился . Ему не суждено было убить этого кровопийцу. Хорошо что, после того как Рамиля привезли в больницу с ранением, его друг Ибад сдержал данное слово и захватил этого крупного террориста.

Неожиданно для себя самого, Рамиль отбросил книгу, опять недочитанную и вышел из своей комнаты. Закурив сигарету, пошел в сторону двери, открывавшейся на садик позади двора. Он вспомнил как Ибад обезвредил кровавого преступника. Разыскивая свою несчастную любимую Рамиль и сам однажды напал на след Мелконяна…

10.

СТАРЫЙ ГАДИМ (ГАДИМ КИШИ⁶)

Нас было около тридцати человек, и я вместе со всеми кричала, стучала в дверь. Наконец обессилев от всего этого, села в углу. Только теперь я поняла всю безвыходность своего положения. Что не могу ничего предпринять. Да, находясь рядом с Гюльджахан я уверила сама себя в своих силах, в том что могу быть ей опорой. Наверное присутсвие сестры рядом придавало мне сил. И только расставшись с ней, я со всей ясностью осознала, что нахожусь в заложниках у армян. Меня обуял ужас – не увидеть ее больше, не прижимать ее голову к своей груди, не гладить ее волосы. Впервые я пережила такое когда погиб отец. Смерть мамы была настолько мгновенной, что я ничего не помнила, словно была под наркозом. А когда погиб отец, я только месяц как поступила в институт. Это была его самая большая мечта – чтобы я получила высшее образование. Он делал все для того чтобы эта мечта сбылась. Первый раз в университет я тоже пошла с отцом. Я гордо шагала по коридорам с ним, и была уверена, что на пути к прекрасному будущему нет никаких преград. Он всегда гордился мной. До конца боролся с преподавателем, поставившим мне «двойку» по политистории. Дошел до ректора, потребовал снова проэкзаменовать меня – и добился своего. Я тоже не подвела его. Предмет, за который мне было поставлена «пара», во второй я раз сдала на «отлично». Отец рассказывал эту историю всем подряд – слово о себе, десять обо мне. «Срезавшись» на первом экзамене, я решила что если не смогла поступить в университет, то и не смогла стать гордостью мамы, считавшей что в Гала Дереси нет девушки умнее меня. И только поддержка отца, вдохнула в меня желание вновь попытаться поступить в вуз. В тот единственный месяц моей студенческой жизни при жизни отца, я была твердо уверена, что все мои проблемы решены. Я гордилась отцом, грудью вставшим на мою защиту, и как маленький ребенок считала его самым сильным человеком в мире. За месяц студенческой жизни при жизни отца я ни разу не столкнулась ни с какими проблемами. Мне достаточно было чего-то захотеть – я сразу же получала это…

Скоропостижная смерть отца потрясла меня. Потрясла настолько, что если бы мама согласилась, я была готова бросить учебу в университете и вернуться в родной дом, к родному очагу. Оставаясь наедине с собой, укоряла сама себя – «Зачем сироте образование?». Я стала бояться всего – ветра, подувшего неизвестно откуда, кошки, выскочившей из-под куста. Как птица со сломанным крылом, я боялась безысходности, одиночества. Боялась остаться без опоры в жизни. Отец мой тоже рос без родителей. Он много рассказывал мне о своем тяжелом детстве, и каждый раз я словно переживала все его страдания вместе с ним. Я не хотела вновь остаться сиротой. Однако недаром говорят: «Аллах, закрывая жизнь с одной стороны, обязательно открывает ее с другой». Моя мудрая бабушка всегда повторяла это. И после знакомства с Рамилем, я еще раз убедилась в ее правоте.

И теперь, среди всего этого кошмара, мысли о Рамиле, о том что у меня есть он, согревали мне душу, утешали меня. Даже пережив тяжелое надругательство, запятнанная, принадлежа многим чужим мужчинам, я все равно продолжала любить его так же искренне и губоко как раньше. Я все еще надеялась, что всем этим ужасам придет конец. Думая обо всем случившимся со мной, я мысленно разговаривала с Рамилем, чувствовала его присутствие. Все это было всего лишь самоутешением для того чтобы продолжать жить.

В те минуты я почувствовала, насколько сильно нуждалась в Рамиле, любившем меня больше всего на свете. Я хотела припасть к нему, почувствовать себя самым счастливым человеком рядом с ним. Если бы можно было вернуться в те годы.

Все мои грустные раздумия были прерваны стонами Гадима даи⁷, раненого осколком. Во время обмена заложников, Гадима даи, несмотря на рану, почему-то не обменяли. Сам Гадим объяснял это тем, что когда-то в Ханкенди, он был известен как авторитетный, состоятельный человек. Оказывается, Гадим даи работал на высоких должностях, пользовался уважением и среди азербайджанцев, и среди армян. Серьезный, представительный мужчина, он оказался в то же время очень душевным, заботливым человеком. Все сорок пять дней, пока он был с нами, Гадим даи поддерживал нас, стойко переносил все истязания. Незаметно, ненавязчиво, он превратился в нашего аксакала. Мы все советовались именно с ним, следовали его наставлениям… Не будь Гадима даи, большинство заложников, которые впоследствии были обменяны, возможно были бы убиты. Гадим даи все время призывал нас хранить выдержку, и утешал нас, рассказывая о минувших днях.

Охранявший дверь подвала армянин по имени Венекс, узнал Гадима даи, и сказал ему несколько слов по армянски. Гадим даи что-то ответил ему. Именно этот случай спас его от смерти. Как выяснилось, Венекс сказал Гадиму даи, что если есть у него знакомые или друзья среди армян, занимающих высокие должности, он может назвать их имена. А он, Венекс передаст им о том, что Гадим киши в плену. Тогда Гадим даи назвал имя какого-то Шамика, и попросил нашего охранника передать ему о себе. Тот самый Шамик работал когда-то начальником ГАИ в Ханкенди, и дружил с Гадимом. И уже на следующее утро Шамик приехал встретиться с нашим аксакалом. Шамик был явно потрясен, увидев Гадима даи в крови. В его глазах читалось глубокое человеческое сострадание, хотя он всячески старался скрыть его. Наклонившись к Гадиму Шамик сказал, держа его за руку: «Мы были друзьями. Очень жаль, но теперь мы враги», и сразу же ушел.

Я гордилась Гадимом даи как настоящим азербайджанцем. Ведь он не сказал Шамику ни слова. Возможно, Шамик ожидал, что Гадим начнет унижаться перед ним, просить, умолять вызволить из плена. Гадим не сказал ничего, хладнокровно посмотрел ему вслед. Казалось, что он забыл даже свою боль. Не стал укорять, или ругать самого себя за то что водил дружбу с врагами. Словно другого и не ожидал. Что поделаешь, армянин и есть армянин. Не зря ведь говорят, трава на корню растет. Сколько волка ни корми, он в лес смотрит…

И вечером того же дня мы стали свидетелями совсем другого происшествия. Я могла поверить во все, что говорилось об армянах, но только ни в это. И тем не менее, я видела это совими глазами… Пришел врач, молодой парень. Явно только что окончил университет. Едва войдя в подвал, он тихо спросил по армянски: «Кто здесь Гадим Аббасов?»

– Я, – ответил по армянски Гадим даи. В Карабахе, большинство азербайджанцев говорили по армянски, так же как и армяне говорили по азербайджански.

– Мы должны оперировать Вас. С этими словами, он поручил солдатам отвести Гадима в комнату в конце подвала. Там же Гадима даи прооперировали, извлекли из его живота осколок, но операция была сделана с жестокостью, болезненно – Гадим даи сутки оставался без сознания.

После операции Гадима снова поместили с нами. Уходя, врач оставил солдатам лекарство, поручил дать его больному. Но солдаты после ухода врача бросили все лекарства на землю, раздавили их. Нам не дали ничего, чтобы укрыть больного. Из того что было у нас собой, мы кое-как укрыли его. Позже придя в себя, Гадим даи рассказал нам, что врач хотел сделать ему обезболивание, дать наркоз, однако солдаты не разрешили ему сделать этого. Просто привязали за руки и ноги к столу, и вставили в рот деревяшку, чтобы он не кричал.

Призывая на голову армян проклятия, Самира спросила:

– Гадим даи, с чего это эти мерзавцы решили тебя оперировать?

– Бала, доброе дело, сделанное даже армянам, никогда не пропадает. Врача послал Шамик. Мы с Шамиком дружили семьями.

– Откуда же ты знал, дядя, что эти сволочи могут делать добро? Может у них есть какая-то своя цель?

– Да нет дочка. Это был Владик – Шамика сын. Сколько раз я держал его на коленях, когда он был ребенком. Он тоже меня узнал, просто не подал вида. Наверное для того, чтобы его отец не потерял работу.

Через три-четыре дня Владик пришел еще раз. Опять вел себя очень серьезно, сдержанно, словно не был знаком с Гадимом. Тайком принес ему в своей сумке сок. Гадим даи конечно же не мог выпить сок один. Чуть ли не силком он дал глотнуть каждому из нас. Потому что нам давали полтора стакана воды раз в три дня.

В тот самый день, когда был прооперирован Гадим даи, была заложена основа тех мучений которое после мы испытывали годами. Вообще-то, основа была заложена в нашем доме после убийства моей мамы.

Вечером того же дня толстопузые «дга» пришли к нам в подвал. Чувствовалось, что это птицы высокого полета. Некоторые из них были одеты в милицейскую форму. Они начали избивать мужчин, унижать их на наших глазах. Один из них потребовал от Чингиза плюнуть на пол и самому же слизать свой плевок. Врезавший в ответ на это армянину пощечину Чингиз, был тут же убит выстрелом в рот. Помню, я тогда тихо сказала Самире: «Хоть бы он его кулаком ударил. Было бы больнее». Самира многое повидала в жизни, и знала побольше меня. После она объснила мне, что настоящий азербайджанец никогда не дает пощечин мужчинам. Пощечину дают женщинам. Да и то, человек, считающий себя настоящим мужчиной, делает это только с развратными женщинами, с потаскухами. Поэтому пощечина особенно унизительна. Вот и Чингиз хорошо знал, что моральный удар больнее физической боли. Конечно, если армяне способны понять это…

Избив наших мужчин, вдоволь поиздевавшись над ними, армяне увели девушек. У каждого из них уже был свой «товар». Поэтому и солдаты уводили девушек с согласия начальства. Так и меня в тот вечер с побоями увел Восканян. С того дня я стала его собственностью, его проституткой. Хотя это слово само по себе не отражает полностью того, кем мы были. В нашем языке нет другого подходящего выражения, поэтому мы «утешали» себя этим оскорбительным словом. Потому что проститутками называются тех, кто продает себя по собственной воле. Бывает даже, что они протестуют против изнасилования, надругательств, не принимают этого, словно говоря, ну и что из того, что мы занимаемся этим ремеслом? Это не значит, что мы обязаны терпеть оскорбления. А нам приходилось терпеть все – надругательства, оскорбления, издевательства, побои.

В тот злополучный вечер я досталась Воканяну, известному своей жестокостью. Тому самому Восканяну, который выводя нас из дома, поручил меня одному из своих солдат. Теперь мы ждали наступления вечера со смешанным чувством стыда, унижения. Чтобы не заставить краснеть наших мужчин, говорили, что нас ведут на работу. Иногда надеялись не известно на что – а вдруг спасемся от этого кошмара? Спасемся, чтобы иметь силы жить. Но все было предельно просто и ясно. И наши мужчины это чувствовали, понимали. Просто наш природный стыд не позволял никому ни вспоминать об этом, ни тем более говорить об этом. Мы были обречены привыкнуть к этому…

11.

БЕСПОМОЩНОСТЬ КРОВОПИЙЦЫ

Из воспоминаний Рамиля о подвиге его друга Ибада

«Аво» (настоящее имя – Монте Мелконян) родился в США. Известен как профессиональный террорист. Вступил в террористическую организацию АSALA, позже создал военное крыло названной организации. Проходил обучение у известного террориста Карлоса Шакала. Принимал активное участие в террористических актах во многих регионах мира, в том числе, В Ливане, Греции, Италии. Среди лиц, ставших мишенью его террора лица тюркского происхождения занимают особое место. В 1985-ом году в Париже осужден на 6 лет тюремного заключения за незаконное хранение оружия и наркотиков. Однако, усилиями армянского лобби, а также других покровителей был освобожден из заключения раньше срока, и послан Южный Йемен.

Участвуя в сражениях в Карабахе, Мелконян обагрил свои руки кровью многих мирных азербайджанцев. Именно Мелконян является одним из авторов трагедии в Гарадаглы. Он принимал непосредственное участие в расправах над взятыми в заложники мирными жителями этого села, в частности, отрубал им головы, сжигал, облив бензином, отрезал им различные органы. Во время геноцида в Ходжалы среди армян, уничтожавших женщин, детей, стариков, мирных людей Мелконян отличился своей немыслимой жестокостью, изуверством. Его любимым занятием было подвергать азербайджанских заложников самым жестоким истязаниям, убивать с особой жестокостью. И бывший президент враждебной республики Роберт Кочарян, стоявший когда-то во главе военных действий в Карабахе, и нынешний президент Серж Саркисян всерьез считаются с Мелконяном. Зорий Балаян, являющийся одним из идеологов армянской захватнической политики поет дифирамбы этому террористу, посвящает ему стихотворения и публицистические статьи. В армянской прессе этого беспощадного террориста фанатично восхваляют, называя «самым великим армянином».

Мелконян, отличившийся особой жестокостью во время Карабахской войны, лично уничтоживший десятки мирных азербайджанцев, в деятельности руководимой им военной части всегда придавал особое значение захвату азербайджанских территорий, и старался пролить как можно больше крови мирных жителей Азербайджана. Он еще не знал, что ждет его на этой, чужой для него земле…

* * *

Начинавшийся день предвещал тяжелый бой, ход которого был непредсказуем. Иначе и быть не могло. Каждый день проходил одинаково – и особенностью всех этих дней было то, что никто не знал сколько он убьет армян и самое главное останется ли в живых сам.

Ибад внимательно посмотрел на фотографии своих друзей на Доске памяти шехидов. Сегодня он со своим отрядом отправлялся в бой – возможно самый важный из всех, в которых он до сих пор участвовал. Ибад давно уже жил одной заветной мечтой – уничтожить, обезвредить Аво. Все разведывательные операции, проведенные до сих пор в тылу врага, в зимнюю стужу, в дождь, с немыслимыми тяготами, желаемых результатов не дали. Но в этот раз Аво должен быть обезврежен обязательно. Это означало, что с одной стороны будет предотвращен захват армянами села Гиямеддинли Агджабединского района, с другой стороны, что сотни азербайджанцев будут отомщены.

«Аллах даст или тебе или мне» – с этими словами в душе, Ибад выслушал напутствия, пожелания удачи своих друзей, и со своими людьми двинулся в темноту ночи. Ибад планировал обезвредить Аво в своем родном селе Муганлы, захваченном армянами. Добравшись под утро до села, они остановились в условленном месте. Прождали до вечера, но нужная мишень на горизонте не появлялась. Темной ночью Ибад долго ходил по селу, в котором каждую пядь земли знал как свои пять пальцев. Когда-то отсюда доносились звуки радости, веселья, игрались свадьбы, отмечались праздники… Теперь же от того самого села не осталось ничего, кроме разрушенных, сожженных домов…

На следующий все повторилось снова. Мысль о том, что они снова вернутся не сумев схватить Аво, не то что сильно беспокоила Ибада – она злила его.

Он был в разведке в родном селе уже третий день. Наконец, вдали показался УАЗ, ехавший по направлению к Муганлы. Разведчикам точно было известно, что каждые три дня Аво на желтом УАЗе лично, один проверяет все посты, прифронтовую полосу. Сомнений не было – ехавший на УАЗе человек – Аво. Неожиданно, УАЗ, ехавший в их сторону с большой скоростью, зацепился на узком переходе дороги. Немного спустя, из машины вышел мужчина и пешком направился в Муганлы.

Ибад с максимальной точностью вычисливший маршрут движения Аво, встретился с ним лицом к лицу около здания старой сельской школы. Какой же долгожданной и желанной была эта встреча для Ибада! И насколько неожиданной она оказалась для Аво! Аво удивленно уставился на Ибада – он никак не мог поверить в то что азербайджанские разведчики средь белого дня вошли в село, контролируемое армянами, и преградили ему путь. Он уже отчетливо понимал, что эта встреча положит конец его жизни, и все же продолжал стоять в оцепенении.

Ибад потребовал у Аво снять автомат, бросить на землю. Он повторил свое требование по азербайджански и по армянски. Умолявший не убивать его, Аво был ранен выстрелом в грудь. Корчась на земле, Аво снова попытался навести автомат на Ибада, и тут вторая пуля пригвоздила его к земле. Не имея сил подняться, Аво попытался ползти на коленях. По хрипам, вырывавшимся из его груди, Ибад понял, что он умоляет не убивать его.

Аво… Тот самый Аво, безжалостно уничтожавший, истреблявший азербайджанцев, гордившийся числом отрубленных голов, наслаждавшийся кровопролитием, продолжал молить Ибада… В его глазах, прикованных к юноше-азербайджанцу читалось смирение.

А у Ибада перед глазами проходили, стояли зверства в Ходжалы, трагедия всего Карабаха. В ушах звучали крики младенцев, стенания женщин, стариков, детей – всех, убитых с особой жестокостью невинных людей. Участвовавшему в этих трагедиях, приехавшему в Азербайджан из-за границы проливать кровь Аво не могло быть прощения.

Ибад стоял, все еще оглушенный воспоминаниями… В его ушах стояли крики людей, надетых на штыки младенцев, детей со снятой с головы кожей… Вне себя от гнева, жажды мести, Ибад полоснул ножом по горлу Аво…

12 июля 1993 года… Село Муганлы Ходжавендского района. Молодой азербайджанский разведчик, и обезглавленное тело «самого великого армянина»… Возмездие свершилось! И все же главное, самая большое возмездие было еще впереди…

12.

ОМЕРЗИТЕЛЬНАЯ СТРАСТЬ ВРАГА

Та ночь… Та самая ночь, которая сломила меня, отняла все силы, и не дала покончить с собой.

Что касается понятия силы воли, то тут между женщинами и мужчинами существует огромная разница. Ведь женщинам никогда не разрешалось главенствовать. И обосновывалось это тем, что женщины безвольны, и принимая какое-либо решение, исходят прежде всего из своих эмоций, чувств.

Он привел меня в свою комнату. Комната располагалась на расстоянии от того места, где они держали нас, само строение напоминало казарму. Двухкомнатная квартира, в страшном беспорядке. На стене висел портрет какого-то мужчины. Я потом узнала что на портрете изображен Андраник. Одна из комнат служила спальней, здесь была только железная кровать, и стул. В другой комнате, предназначенной для приема гостей стояли старый диван, стол и два стула. На столе была карта и бутылки из-под водки.

Войдя в квартиру, Восканян затолкал меня в спальню и закрыл дверь. Пропахшая запахом свинины комната выглядела настолько неопрятной, что даже я, уже две недели не видевшая нормальной постели, не решалась прилечь. Окна комнаты были закрыты решеткой. Я постояла в раздумьи несколько минут. И сейчас не могу вспомнить, о чем я думала. Возможно и не думала вовсе. Не могла думать. Забыла все. Даже Рамиля не вспоминала. А вспоминая, пыталась забыть, отдалиться от мыслей о нем.

Дверь открылась, и на вопрос – «Почему ты не разделась?» – я отступила назад.

Швырнув меня на кровать, он набросился на меня. Когда он схватил меня за руку, я почувствовала насколько он силен. Он снял военную форму. Его живот выглядел просто омерзительно..

Высокий рост, сильные руки – этого было достаточно, что справиться с любой женщиной. Восканян начал меня целовать. Удерживая одной рукой мои руки, он целовал своим лисьим ртом мои губы, мою грудь, другой рукой пытался снять с меня платье. От него шел тошнотворный запах спиртного. Он отвратительно сопел.

Он навалился на меня так, что я не могла сделать ни одного движения. Я только мотала головой, и старалась ударить его коленями. Он же был как дикий зверь, желавший только одного – растерзать попавшуюся добычу. А моих сил хватало только на ненависть. Мои крики, плач, метания доставляли ему удовольствие. Он не останавливаясь бил меня, кусал. Принуждал меня сопротивляться, словно нарочно продлевал свое грязное дело, боялся что вся эта мерзость закончится слишком быстро. Все больше зверел, глаза его наливались кровью, он ревел как бык на случке.

– Привыкай, учись, турецкая сучка, и знай свое место. Теперь ты будешь приходить сюда когда мне захочется. Будешь служить мне. Я тебе еще не то покажу. Твои турки потому и не трогали тебя, берегли для меня, чтобы ты досталась мне – с этими словами он изо всех сил наносил мне удары, и совсем не спешил достигнуть своей цели.

Попав в беду, человек зовет кого-то на помощь, кричит. Я же в те страшные минуты ясно понимала, что мне звать на помощь некого. Кроме Аллаха. А взывать к Аллаху было незачем. Ведь нас учили, что Он все видит, а если даже не видит, то точно слышит. И что толку?

Споря с бабушкой, я всегда всегда изводила ее своими вопросами: «Почему Аллах не наказывает плохих людей? Почему он дает им возможность править жизнью по своему?». Покойная бабушка была хорошей, примерной мусульманкой. Всегда умела хранить верность своей вере и любить своего Аллаха. Не помню случая, чтобы бабушка забывала соблюдать пост, или не совершила намаз⁸. И на все мои вопросы она отвечала любимой пословицей: «Аллах не ворон, глаз не выклюет», «накажет поздно, но сильно». «Он все видит, он всемогущ».

А еще бабушка рассказывала, что когда произошла трагедия 20 Января, все жители Нахичевани собрались в святилище Имамзаде в селении Нехрам и молились Аллаху. Рыдая, молили его поскорее рассеять нависшие над Азербайджаном черные тучи. Она была уверена, что Аллах вскоре накажет армян. Ведь по ее разумению, Аллах был на нашей стороне. У армян же то ли Бога не было, то ли он их не любил. Всевышний ведь всегда защищал хороших людей. Плохих людей возглавлял Сатана. В таком случае, Всевышний поддерживал хороших людей – нас, мусульман, а армянам же остался лишь дьявол.

Таком поверхностное мышление, понимание мира, всей жизни держало нас в определенном замкнутом пространстве. Может быть именно поэтому, мы не могли уяснить для себя, определить суть Его отношения к нам. А Он, как всегда все делал по своему.

«Аллах не оставит эти муки без наказания» – моя бедная бабушка была уверена в этом. Мы, люди Востока, мусульмане всегда и все связывали с небесами. Возможно, это и есть причина выпавших на нашу долю страданий. Мы ждем всего от Него. Каждый мусульманин, столкнувшись с проблемой, взывает к небесам, обращается к Всевышнему. А ведь это самый легкий путь – обращаться к Аллаху, ждать помощи от него. Куда сложнее решать проблемы собственными усилиями…

Та ночь стала горькой ночью, навсегда запечатленной в мою душу… Я сопротивлялась изо всех сил, но отстоять себя не смогла. Он был сильнее меня, и мог делать со мной все что хотел. Нижнего белья на мне не было. – нас раздели еще дома, и это облегчило задачу насильника. Мысленно я уже выбилась из сил, и смирилась со своей судьбой. Но такое мое состояние ослабляло желание садиста. Металлическая сетка старой кровати была продавлена в середине, это мешало ему. Почувствовав это, Восканян швырнул меня на пол. И в этот момент мой взгляд упал на его мужской орган. Тот самый орган, который мучил меня как кусок раскаленного железа. Я увидела это – он был бессилен!

А Восканян словно обезумел, его глаза налились кровью. Предмет его мужской гордости, стал причиной его поражения, и я оказалась свидетелем! Уж этого обладатель мнимого «достоинства», никак не мог мне простить. Сняв с брюк ремень, Восканян начал избивать меня. А для меня это была победа. Я проскользнула между зубов крокодила. А крокодил все еще кипел от бешенства – ведь он упустил добычу, которую считал своей. Он что-то говорил по армянски, кричал, схватив за волосы волочил по полу…

Был словно в бреду. Удерживая меня за волосы, начал сжимать мою голову между ног… Мерзость, низость…

Даже наедине с собой в дневнике, я не могу писать об этом подробно. Но знайте – что бы вы не предполагали, читая эти строки – все это произошло. Произошло такое, о чем человек, женщина не может говорить вслух… И даже шепотом. Это душераздирающий, немой крик, не слышный даже мне самой…

Я уже ясно представляла себе свою смерть. Думала, что делать, чтобы вынудить его убить меня. И в тот же момент вспомнила как упал на пол его пистолет, когда он снимал свой ремень. Оставалось лишь найти пистолет, и взяв руки, выстрелить. Но как? Я выбилась из сил, а пистолет был далеко. У меня хватило сил лишь на то, чтобы укусить его. И я изо всех сил впилась зубами в его бедро. Укусила так сильно, что подлец взвыл от боли. Не чувствуя ударов по голове, я все сильнее сжимала зубы. А Восканян все визжал. Не зная что делать дальше, я не ослабляла хватки. Он схватил меня за уши и потянул вверх. Не выдержал боли, я разжала зубы. О том что у меня разорваны уши, я узнала, когда меня вернули в подвал. От удара об стену у меня из глаз посыпались искры…

Восканян сел на кровать, уставившись на свою кровоточащую ногу. Сжимая рану, ругался по армянски. Кажется ему и в самом деле досталось от меня очень крепко. Он был занят своей раной, и воспользовавшись моментом, я подняла с пола его пистолет. Внутри у меня все дрожало… Почувствовав в руках оружие, я набралась смелости. Направив пистолет на него, приказала ему встать. Странно, но глядя на меня засмеялся, словно забыв о своей боли. И даже не шелохнулся. Правда в его улыбке ощущалось что-то похожее на уважение.

– Уважаю в вас, турках это качество.

– Какое? – с дрожью в голосе спросила я.

– Честь. Любой другой пристрелил бы меня. А ты не стреляешь. И знаешь почему?

Я и сама не знала, почему не выстрелила. И несмотря на это спросила его: Почему? Кажется я обманулась как ворона на лисьи посулы. Или не могла решиться выстрелить, несмотря на всю переполнявшую меня ненависть. Я женщина… Мужчина распорядился бы этой возможностью иначе.

– Наверное ты потребуешь освободить свою сестру или заложников. Или я не прав?

– Ты прав, – ответила я не задумываясь.

В сущности, он уже принял решение вместо меня. Или помог принять решение мне.

– Ты знаешь, почему мы разделили вас с родными? Для того, чтобы использовать вас в таких ситуациях. Если ты выстрелишь в меня, то убьют и тебя и твою сестру. Да еще и всех пленных расстреляют.

У меня задрожали руки. Он видел это. Его слова поставили меня в безвыходное положение. Я вспомнила последний взгляд Гюльджахан, полный тоски и безысходности. У меня был шанс спасти ее. Убив Восканяна, я лишала себя возможности спасти сестру. Восканян должен был остаться в живых-для того чтобы жила Гюльджахан.

Восканян неожиданно встал. И я от страха взвела курок. Сама не знаю как. Ведь я была готова пожертвовать всем, чтобы спасти сестру. Мысль работала лихорадочно, я не смогла бы сказать, сколько времени заняли мои размышления. Но взведя курок, я передумала о многом, взвесила все. «Умрет он или нет, нас все равно убьют». И не открыла огонь. Восканян мгновенно отобрал у меня пистолет, и дал мне пощечину такой силы, что из моего носа хлынула кровь.

– Нахалка, я что не знаю вас? Не знаю какое вы отродье? А знаешь сколько турецкой крови я пролил? Ты думала я способен оставить заряженный пистолет, чтобы ты убила меня? Запомни: теперь ты будешь делать все что я захочу, иначе твоя сестра умрет. Если хочешь спасти ее, подчиняйся моим приказам как следует. Исполняй все мои прихоти. Теперь ты будешь приходить сюда, ублажать меня. Тогда я может покажу тебе твою сестру.

Я рыдала, забившись в угол. Рыдала, забыв обо всем, даже о Боге. Я закрыла глаза на все зло, не пыталась даже слабо протестовать. Как женщина, я поверила в слова Восканяна. Да мне ничего другого и не оставалось…

Поверила… Годами жила с этим. Прошла через неимоверные муки, истязания. Жила для того, чтобы предать Родину лишь бы увидеть сестру живой.

В ту ночь я потеряла себя, свою честь, достоинство. Над моей душой надругались. «Голубка» Рамиля, «Хыналы Кеклик» Солтана, моего отца улетела. От нее не осталось ничего. Даже пепла. Я не превратилась в камень. Меня покинуло мое «Я». Я осталась опустошенной, без своей души.

Восканян предупредил меня, что наши родные будут убиты даже в случае, если кто-либо из нас покончит жизнь самоубийством. И чтобы навести на страх, даже доказал это делом…

Когда меня выводили из комнаты, он заорал: «Возьмись за ум». Солдаты привели меня в подвал. А утром, когда нас всех вывели во двор, я увидела что среди нас нет Сакины, молодой женщины из села Гачгынлар. Эта молодая женщина была взята в заложники всместе со своей шестнадцатилетней дочерью. Ночью армяне увели куда-то всех женщин. И после вечернего «ритуала», в тот самый злополучный день Сакина, не выдержав, прошла в комнату, в которой оперировали Гадима даи, и повесилась на решетке окна. Восканян чтобы напугать нас, и конечно в назидание мне, застрелил дочь Сакины через гениталии, и потом приказал бросить обоих в лесу.

– Если кто-нибудь из девушек попытается покончить с собой, то я убью кого-нибудь из ее родных, или кого-то из вас. О побеге даже не думайте – и он многозначительно посмотрел на меня…

С того дня я стала жить только для Гюльджахан. Это будет тянуться годами, и конца этому не было видно. Я часто думала – а что если я стала утешать себя Гюльджахан, оправдывать себя своей сестрой только потому что боялась смерти? Не могу ответить однозначно. Потому что ответить однозначно может лишь человек, не испытавший этих мук, не знающий, что смерть в те минуты была бы бальзамом для моей израненой души.

13.

В ПОИСКАХ ВОСПОМИНАНИЙ

Почему люди не хотят жить мирно? Почему испокон веков до наших дней люди думают только об одном – кого-то уничтожить, прибрать к рукам чье-то состояние, богатство, чужие дома, земли? Почему люди хотят держать в страхе тех , кто слабее, хотят властвовать над ними? Почему?!

* * *

Пытаясь найти ответ на эти вопросы, Рамиль не заметил как пробежало время. Все еще надеясь найти ответ на эти вопросы, хотел закурить очередную сигарету, и тут услышал голос жены:

– Что случилось Рамиль? Почему ты мучаешь сам себя?

Рамиль встрепенулся, словно внезапно очнувшись ото сна. Ведь он не заметил как Нармина открыла дверь и пройдя через его комнату, спустилась на задний дворик. От неожиданности он выронил сигарету. Оказывается Нармина ханум уже два-три часа ждала когда он вернется в дом и сядет с ними за стол. Не желая его беспокоить, она прождала его очень долго, и не выдержав пришла за ним. Нармина поняла, что ее муж снова неважно себя чувствует. В такие минуты она всегда хотела быть рядом с ним, быть ему опорой. Однако Рамиль в таком состоянии, напротив всегда предпочитал оставаться один. Это обижало Нармину, искренне любившую мужа. Иногда она укоряла себя за это. Вот и теперь, она считала виноватой во всем только себя. «Как нибудь, когда Рамиля не будет дома надо будет серьезно поговорить с Айтекин. Большая девочка, пора все понимать, не задавать отцу лишних вопросов». И в самом деле… Не задай Айтекин отцу того вопроса, он не впал бы в такое состояние…

– Чего тебе ? – отозвался наконец Рамиль, оторвавшись от своих мыслей.

– Как это что? Ты знаешь сколько сигарет ты выкурил? Эту коробку ты открыл при мне, недавно, а она уже почти пустая. И время обеда уже прошло. Айтекин хочет пообедать с тобой, говорит, что если папа дома, то хотя бы пообедаем вместе. Она и так плохо ест последние дни, я и из-за этого тоже волнуюсь..

– Ладно, приготовь все, я докурю и приду.

– Уже готово. – Не дожидаясь ответа, Нармина ушла в дом. Она знала что препираться с мужем нет смысла. Все равно он сделает по-своему.

В первые годы семейной жизни ей было трудно привыкнуть к этой черте характера Рамиля. Правда, сам он особо и не стремился главенствовать в доме. Просто со временем она сама предоставила ему право принимать решение. Решающее слово всегда оставалось за ним. Принимая во внимание менталитет восточного мужчины, это было не удивительно. Как говорится, «слово мужчины – закон». И следовало отдать должное Нармине – в последние годы она предоставила мужу полную независимость во всех вопросах. Столь явное превосходство Рамиля нисколько не обижало его супругу. Ведь вся семья полагалась именно на него. Его мудрость, дальновидность, умение, талант – все это было примером для окружающих. Родня с восторгом говорила о том какой он семьянин… А для самого главным в жизни была его родная земля. Родина! О ней, о Родине Рамиль мог говорить бесконечно. Это слово было ему очень дорого, значило так же много как честь, мужество, совесть. Всем кто знал его – родным, друзьям, коллегам – всем было известно о его трепетном отношении к этим понятиям, и в разговорах на эту тему окружающие старались быть как можно тактичнее. Ведь он геройски воевал, и хоть и не попал сам в плен, но знал об этой жизни не меньше самих пленных… Потерял самое светлое в своей жизни – любимую Айтекин…

Родина! Вот что заставляло его мыслить, биться его сердце. Это понятие было священным для него. Когда его друзья погибали во имя родной земли, душа его горела – он желал умереть, лечь в могилу рядом с ними. И как всегда, болея душой, он все же внимал голосу разума. Едва оправившись после тяжелых ранений он вновь возвращался на фронт, участвовал в самых тяжелых боях. Он не искал смерти. Он шел в бой убивать. Побеждать. Показать врагу мужество детей этой земли, которую всегда считал священной.

* * *

– Нармина?! – послышался голос Рамиля, вошедшего в свою комнату. Только что ушедшая накрыть на стол супруга, зашла на минуту в его комнату присесть, и задремала. Подошедший к ней Рамиль увидел в ее руках книгу, которую читал только что.

– Ты кажется собиралась накрыть стол? – спросил Рамиль с улыбкой. – И я прибежал, думал все съедите без меня.

– Ты поторопился! – ответила Нармина, придя в себя. Она почувствовала, что дремала в кресле минут десять-пятнадцать. Когда муж позвал ее, она решила, что слышит это в дреме, и ответила ему. И почувствовав ласковое прикосновение его пальцев к своим волосам, она поняла, что это наяву, и поспешно поднялась с кресла.

– Ради Бога, скажи честно сколько сигарет ты выкурил? – не дав мужу опомниться, Нармина пошла в атаку.

– Я выкурил одну, пришел сюда, увидев что тебя спящую, решил не будить. Ты что, не веришь?

– Так я и поверила! – Они оба расхохотались.

– Идем. Что там делает Айтекин? – Взяв из рук жены книгу, положил ее на стол. Он понял что она поняла причину его задумчивости, и оценил это. Ему захотелось прижать ее к себе за такое понимание, за ее чуткость. Но голос сердца не позволил ему такой ласки. Точнее, он не смог справиться со своимим мыслями. А в мыслях, в самых дальних уголках памяти была Айтекин… Та самая Айтекин, которую он потерял девятнадцать лет назад. Он не смог обнять жену. Это было странное чувство, понять которое можно, только пройдя через него… Никому и никогда Рамиль не пожелал бы ощутить такое. Это слишком тяжело. Невыносимо, немыслимо, так же как немыслимо было запятнать мужскую честь, поступиться гордостью. Немного замявшись, Рамиль направился к двери.

– Рамиль! – волнение в голосе жены показалось ему странным. В ее голосе было столько страданий – слышались мольба, благодарность, любовь, душевная боль… – все было в этом голосе. Рамиль явственно ощутил это. Он понял все что хотела сказать Нармина, что она собиралась делать. На мгновение ему показалось, что его зовет Айтекин. Он ждал этот голос уже много лет, ждал с глубокой тоской, скорбью… Желая сохранить, сберечь в душе чистую, светлую любовь юных лет, озарявшую светом каждую минуту его молодость, он превратился в пленника Айтекин, своей любимой. Ему всегдаказалось, что со смертью Айтекин умер и он сам. Бесконечные страдания сломали его, вымотали всю душу. Он вместе с Айтекин попал в плен. Этот плен был страшнее, невыносимее, чем плен у армян. Рамиль был в плену у безнадежной любви…

– Джан!—словно устыдившись того, что Нармина поймет его тайные мысли, Рамиль усилием воли взял себя в руки.

– Я люблю тебя больше жизни! – с этими словами жена обняла его. Это была искренняя женская ласка, не нуждавшаяся в словах. Жена сделала то, чего минутой раньше не сделал Рамиль. Они стояли обнявшись от нахлынувших чувств…

– «Одной любовью сыт не будешь, мои дорогие!» – с этими словами Айтекин вошла в дверь, остававшуюся все это время полуоткрытой. Увидев обнимающихся родителей, девочка растерялась, но сразу же нашла нужные слова. Она вдруг сообразила, что забыла постучаться в закрытую дверь. Хотя назвать ее закрытой тоже было сложно… В конце концов, сколько можно ждать!? Уроки сделаны. К завтрашнему мероприятию она тоже готова. Даже отрепетировала несколько раз свое выступление перед зеркалом в своей комнате.

– Простите за то что помешала вам, но я проголодалась! – сказала она тоном капризного ребенка, не желая признавать свой промах. Однако в ее словах чувствовалась ирония взрослого человека. Рамиль недавно подарил дочери книгу – «Пословицы, поговорки, афоризмы». Девчушка очень умело, использовала прочитанное, уместно цитировала. Умна, ничего не скажешь.

– Не стоило покупать тебе эту книгу. Прямо беда с твоими цитатами и афоризмами. С этими словами Рамиль привлек дочь к себе и крепко обнял ее. Все рассмеялись. Покрасневшая от смущения Айтекин засмеялась вместе с родителями.

Щечки, пунцовые от смущения – это было хорошо знакомо Рамилю. Щеки, по которым он тосковал. Как безжалостны годы!

ЧАСТЬ 2

14.

ИДУТ НА ПОМОЩЬ?

Было девятое марта… Ветер становился мягче, явно ощущалось, что идет потепление. Холод не мучал как раньше. Солнце, как хвастливый пехлеван⁹, напоминало о себе словно говорило – «и я есть!» Снег таял, превращая землю в грязь. Природа напоминала шаловливого ребенка, высунувшего в холод ноги из-под теплого одеяла, и замерзнув, вновь укрывшегося… Солнце было все еще далеко от земли, и поэтому тепло не ощущалось так сильно.

В тот день с армянами что-то происходило… Нам всем раздали теплые одеяла и подняли на второй этаж. Разделили по двое, трое, разместили по комнатам. В нашей комнате было восемь человек.

– Если кто-нибудь расскажет о своей жизни здесь, захлебнется собственной кровью… Эти приехали на один день, а вы будете еще долго – сказав это Восканян с иронией погладил по голове стоявшего рядом пленного.

Примерно часа через два после того как нас разместили по комнатам, пришли трое мужчин и одна женщина. Это были представители Общества Красного Креста. Армянские солдаты держали их в плотном кольце. Судя по говору, это были немцы. Они дали каждому из нас по листу бумаги, и через переводчика сказали, что мы должны написать небольшое письмо. После этих слов солдаты оттеснив их в сторону, сделали все, чтобы они не смогли ни во что вмешаться. Нам не дали сказать ни одного лишнего слова. И вообще, явно ощущалось, что пришедшие представители тоже побаивались армян. Армяне внимательно наблюдали за тем, что мы писали. Представители Красного Креста не знали азербайджанского языка, поэтому и армяне тихо, по азербайджански предупредили нас, что если кто-то в письме напишет хоть одно лишнее слово, вечером они нам такое устроят…

Представители Красного Креста добавили также, что в конце письма мы должны написать адрес, по которому дожно дойти письмо. То есть, письмо писали не мы. Текст письма диктовали армяне, нашим был только почерк.

Рамиль, дорогой! Я жива, у меня все хорошо. Не беспокойся, нас здесь содержат хорошо. Говорят, что нас обменяют с пленными армянами. Целую.

Подпись: Айтекин.

Адрес: Бакинский Государственный Университет, исторический факультет.

Ибрагимов Рамиль, студент IV курса

Письма тоже собрали армяне. Конечно же, представители Красного Креста хотели было взять наши письма, однако отступили под суровым взглядом Восканяна. Наверное, он собирался вручить им наши письма после того как прочитает сам. Когда письма были собраны, светлая немка в джинсах сказала что-то переводчику. Переводчик посмотрел на Восканяна. Тот кивнул, словно давая разрешение перевести слова той женщины. Она спросила, как нас кормят.

Не зная что ответить, мы были в замешательстве. Все молчали. Потому первые четыре-пять дней нам вообще не давали еды. В последующие дни раз в день нам давали четвертушку хлеба и полстакана воды. Разве мы могли сказать это? Трудно представить, что могло произойти с нами после этого. Ведь истязания, мучения каждый раз отличались от прежних. Именно по этой причине мы никак не могли представить, что нас могло ожидать. Мы все молча смотрели в лицо прибывшим немцам. Как всегда выход из положения нашел Гадим даи. Он спокойно ответил: «У нас все хорошо». И немцы, прекрасно поняв истинное положение дел, не стали задавать дополнительных вопросов. После мы узнали, что из бюджета Красного Креста они выделили деньги для горячего обеда для нас, и вручили их армянам. И армяне, вроде бы следуя их инструкциям, начали давать нам стакан горячей, темной воды в день. На вкус эта вода напоминала гороховый бульон. Это и был их горячий обед.

После ухода немцев, в нашей комнате царила радость. Мы думали, что скоро нас обменяют, и мы вернемся наконец к своим родным. Все словно забыли обо всех мучениях, которым нас подвергали все это время. Люди которые только недавно говорившие: «после всего происшедшего, лучше умереть, чем вернуться» радовались слабо забрезжившему лучику надежды. Мечта на освобождение, глубоко таившаяся в наших сердцах, словно вновь ожила, вырвалась наружу.

Я долго думала, что писать вместо адреса. Написав письмо, спросила сама себя: «Почему именно Рамиль?» И поняла, что на этот вопрос существовал лишь один ответ —моя любовь к нему. Я была просто уверена, что он сможет спасти меня. С другой стороны, родных со стороны отца у меня уже не оставалось. Мои дяди, два брата моей мамы, были далеко, в Нахичевани, и их почтового адреса я не знала. К тому же Нахичевань, древняя наша земля, тоже была в блокаде, там тоже шла война. Я не могла быть уверена, что и с ними тоже не произошла какая-то трагедия. О том, что в Нахичевани идут ожесточенные бои, я знала еще до того, как была взята в заложники. Среди жителей Нахичевани ходили разговоры, что в случае, если ситуация осложнится еще больше, нужно будет бежать в Иран. Размышляя обо всем этом, я со всей ясностью осознавала, что совсем одинока. У меня не оставалось никого. Никого, кроме Рамиля, единственного близкого мне человека. Опереться на него, почувствовать себя защищенной – эта мечта всегда жила в моей душе.

В то мгновение я не смела даже предположить, что после всего происшедшего со мной, Рамиль вновь примет меня – меня, с запятнанной честью, с растоптанным достоинством. Даже оставась наедине с собой, я не задавала себе этот вопрос, стыдилась искать на него ответ. Ведь я знала, что он очень ревнив…

… Помню, как однажды, на улице незнакомый парень обратился ко мне с вопросом – «Где находится Политехнический Университет?» Я ему ответила, а Рамиль очень сильно обиделся на меня.

– Ну что я сделала ? Спросил где здание, я ответила… Что здесь такого – я всячески пыталась оправдаться.

– Сказала бы, что не знаешь. Он спросил, и ты не помня себя от радости, не знала, как услужить ему. Ты бы еще под руку его отвела туда… Кто может поручиться, что он спросил тебя не для знакомства? Бесстыдник, почему среди стольких людей он выбрал именно тебя?

– А если бы к тебе подошла девушка? Что бы ты сделал на моем месте?

– Это другое, – ответил Рамиль.

Тогда я нисколько не рассердилась на него. Этот поступок был конечно не очень приятен. Но в то же время, в глубине души его ревность меня радовала. Чисто по женски мне это очень понравилось. А Рамиль вел себя как обиженный подросток. Я еле сдерживала улыбку, заметив это, он тоже смягчился.

– Больше так не поступай. Ты же знаешь, мне это не нравится.

– Хорошо, – ответила я тихо. Я тоже уже хотела закрыть щекотливую тему. Вообще это чувство присуще только восточным женщинам. Это могла сделать только азербайджанка. Это было проявлением уважения, верности тюрчанки к своему любимому. Хотя европейцы назвали бы это нарушением права личности…

И такой ревнивый мужчина смог бы терпеть подобное обращение со мной, все издевательства и оскорбления? Ведь он был очень гордым парнем. Мне казалось, что узнав он обо всем, что армяне сделали со мной, он должен был либо убить меня, либо покончить с собой. Или же отомстить за меня насильникам. Одного его вопроса – «Почему ты продолжала жить?» —было бы достаточно, чтобы повергнуть меня в бездну позора. Потому что ответить на этот вопрос было бы ох как непросто…