Kitobni o'qish: «Отступник»

Вступление

Эта история началась с вопроса.

Не с большого и не с умного. С очень простого: «Что, если чудовище — это я?» Такого, который каждый из нас задаёт себе рано или поздно — шёпотом, чаще всего ночью, когда никто не слышит.

Игнат — не герой. Он убийца. Он чудовище. Он тот, кого ненавидят и боятся. Но и он когда-то был человеком. И где-то в нём — там, под голодом, под тьмой, под двадцатью годами крови — осталось что-то. Что-то, что не даёт ему упасть. Что-то, что заставляет идти.

Эта книга — не про спасение. Она про выбор. Про то, как жить, когда ты сам себе враг. Про то, как нести то, что нести невозможно. И про то, что даже у чудовища есть путь.

Я не обещаю, что будет легко. Я обещаю, что будет честно.

Глава 1.

Ночь пахла мокрой землёй и дымом.

Не просто дымом — дымом сырых веток, который не греет, а только душит. Тем самым дымом, от которого слезятся глаза и першит в горле, но без которого в лесу не выжить. Игнат знал этот запах. Двадцать лет. Каждую ночь. Он уже не помнил, пахло ли что-то иначе. Может, в детстве. Может, до леса. Может, никогда.

Он сидел у костра, поджав ноги, и смотрел, как огонь лижет сырые ветки. Пламя было маленькое, жадное, злое — как всё в этом лесу. Ветки шипели, плевались искрами, и он думал о том, что если бы мог — сжёг бы себя вместе с ними. Просто поднялся бы, шагнул в огонь и стоял, пока не осталось бы ничего. Ни тела. Ни голода. Ни этого. Но не мог. И это было хуже всего.

Лес молчал. Не так, как молчат люди, когда не хотят говорить. А так, как молчит зверь, когда смотрит. Игнат чувствовал этот взгляд. Не на себе — вокруг. Лес смотрел. Всегда. Каждую ночь. Каждое утро. Каждый день. Он не боялся леса. Он давно разучился бояться того, что снаружи. Он боялся того, что внутри.

Он не помнил, когда ел последний раз. Не мёртвых — живых. Живых он не трогал. Пробовал. Один раз. В самом начале. Не пошло.

Он до сих пор помнил тот день. Первую неделю после леса. Он очнулся на земле, среди корней, весь в крови — не своей. Он не помнил, что было до. Не помнил, как оказался здесь. Не помнил, кто он. Помнил только одно — голод. Не такой, как у людей. Другой. Глубже. Злее. Такой, от которого темнеет в глазах и трясутся руки. Такой, от которого хочется рвать зубами всё, что движется.

Он вышел к деревне. Не помнил, как называлась. Маленькая, три дома, колодец. На околице играли дети. Двое. Мальчик и девочка. Лет пяти. Они увидели его — и не испугались. Дети не боятся. Они ещё не знают, чего бояться. Девочка улыбнулась. Сказала что-то. Он не слышал — в ушах стоял шум. Голод. Он шагнул к ним. Протянул руку. И тогда — что-то внутри него — остановило. Не жалость. Не совесть. Что-то другое. Что-то, что было — им. До. До всего. Он отшатнулся. Упал. Зарыдал — впервые за всё время. Дети убежали. Он остался. На земле. В грязи. В себе. С тех пор — не трогал живых. Только мёртвых. Только тех, кто уже не дышит.

Рядом, в двух шагах, лежал мужик. Мёртвый. Убитый. Не им.

Игнат нашёл его утром на тракте — горло перерезано, глаза открыты, будто он до последнего не верил, что это всерьёз. Мужик был одет в добротный кафтан, сапоги на нём были новые, а на пальце — серебряный перстень. Купец. Или приказчик. Или кто-то, кто ехал по делу и не доехал. Разбойники. Или свои. Неважно. Он был мёртв, и он был едой.

Игнат смотрел на него долго. Не потому, что выбирал. Просто смотрел. Он всегда смотрел. Перед тем как. Каждый раз. Как будто ждал, что тот откроет глаза. Как будто ждал, что тот скажет: «Не надо». Но тот не открывал. Не говорил. Просто лежал. Мёртвый. Как все. Как всегда.

Игнат встал. Подошёл. Присел на корточки. Посмотрел на лицо. Молодое. Лет тридцати. Усы. Борода. На щеке — шрам. Откуда? Неважно. Теперь неважно.

— Ну, — сказал он тихо. — Не обессудь.

Он не ел его. Он просто сидел рядом. Потому что не мог заставить себя сделать это сейчас. Может, потом. Когда станет совсем невмоготу. Когда голод станет сильнее, чем он. Когда он перестанет быть — собой.

Он вернулся к костру. Сел. Закрыл глаза.

Где-то в глубине леса завыл волк. Не один. Стая. Голоса подхватили друг друга, сплелись, пошли по кругу. Игнат не боялся волков. Волки — это просто волки. Они убивают, потому что голодны. Они не прячутся. Не врут. Не говорят себе, что они — люди. Волки честнее. Волки — не чудовища. Чудовища — это те, кто знает, что делает зло, и всё равно делает. Как он.

Голос в голове молчал. Он всегда молчал, когда волки. Как будто боялся. Как будто ждал. Как будто копил силы. Игнат знал: он заговорит. Потом. Когда волки уйдут. Когда останется только тишина. Когда он будет один. По-настоящему один. Тогда — голос. Тогда — он.

Он открыл глаза. Посмотрел на огонь. Огонь был маленький. Жадный. Как всё здесь. Он смотрел на него и думал: зачем он вообще ещё ходит? Зачем не ляжет? Зачем не сгорит? Зачем не станет тем, кем должен был стать двадцать лет назад? Трупом. Костями. Ничем.

Ответа не было. Ответ всегда приходил потом. Утром. Когда он вставал. Когда шёл. Когда не мог не идти. Потому что если остановится — сядет. Если сядет — не встанет. Если не встанет — станет. Тем. Кем боится. Чем-то, что хуже смерти. Хуже голода. Хуже всего.

— Я — Игнат, — сказал он вслух. Чтобы заглушить. Чтобы услышать. Чтобы поверить. — Я — охотник. Я — не то, что ты.

Голос в голове засмеялся. Тихо. Беззвучно. Но он услышал. Он всегда слышал.

— Ты — то, что ты делаешь, — сказал голос. — А ты делаешь то, что я говорю. И ты знаешь это. Ты всегда это знал. Ты просто прячешься. За словами. За именем. За «охотник». Но это — не ты. Ты — убийца. Ты — упырь. Ты — тот, кого ненавидят. Тот, кого боятся. Тот, кого убьют. Рано или поздно. Так зачем тянуть?

Игнат не ответил. Он просто смотрел на огонь. Огонь трещал. Ветки шипели. Волки выли. Лес смотрел. И всё это — было. Как всегда. Как будет. Как было.

Он сидел. Ждал утра. Утро придёт. Всегда приходит. Даже сюда. Даже в лес. Даже к нему. Он встанет. Пойдёт. Дальше. Куда — не знает. Зачем — не знает. Но пойдёт. Потому что иначе — нельзя. Потому что если не пойти — остаться. А остаться — это смерть. Не его. Чужая. И это — хуже.

Он закрыл глаза. И стал ждать.

---

Утро пришло серым.

Не светлым, не золотым — серым. Как всё здесь. Туман поднялся от земли, густой, тяжёлый, как будто лес выдохнул за ночь всё, что накопил. Он стоял между деревьями, висел на ветках, стелился по мху. Игнат открыл глаза и не сразу понял, где он. Первые мгновения после сна всегда были такими — пустыми. Как будто он только что родился. Как будто ничего не было. Ни леса. Ни голода. Ни двадцати лет. Просто — утро. Просто — он. Просто — тишина.

Потом пришло остальное. Всегда приходило. Как вода в лодку. Медленно. Но неотвратимо. Голод. Не сильный. Терпимый. Пока. Но он знал: к вечеру станет хуже. К ночи — невыносимо. К утру — всё. Так было всегда. Так будет. Пока он не поест. Или пока не найдёт того, кого ищет.

Он встал. Размял затёкшие ноги. Тело слушалось плохо. Не потому, что устал — он не уставал. Просто тело было — чужое. Всегда. Двадцать лет. Как будто он надел его, как рубаху, и рубаха — мала. Жмёт. Давит. Не даёт дышать. Но и снять нельзя. Потому что под ней — ничего. Пустота. Тьма. То, чем он стал.

Он посмотрел на мужика. Тот лежал там же. Не убежал. Не встал. Не открыл глаза. Просто лежал. Мёртвый. Как все. Игнат смотрел на него долго. Потом подошёл. Присел. Посмотрел на лицо. На усы. На бороду. На шрам. На перстень. На всё, что было — жизнью. А теперь — ничем.

— Ладно, — сказал Игнат. — Потом.

Он не стал его есть. Не сейчас. Не мог. Не потому, что жалел. Жалость — для живых. Он не жалел. Он просто не мог. Что-то внутри — держало. Что-то, что было — им. До. До всего. Оно говорило: «Не сейчас. Может, никогда. Может, потом. Но не сейчас». И он слушал. Потому что это — единственное, что осталось. Единственное, что было — его.

Он пошёл по тракту. Впереди, версты за две, была деревня. Он знал это. Он был здесь раньше. Тогда — охотником. Когда носил нож. Когда не боялся. Когда убивал — по праву. Или думал, что по праву. Теперь — никем. Теперь — тем, кого убивают.

Тракт был старый. Разбитый. Колеи — глубокие, грязные. По бокам — кусты. Мокрые. Серые. Как всё. Игнат шёл. Не спешил. Он никогда не спешил. Спешка — для живых. У мёртвых — время. Много. Слишком. Он шёл и смотрел. На кусты. На траву. На небо. На всё, что было — вокруг. Он давно перестал видеть красоту. Не потому, что её нет. Потому что он — не видит. Как слепой. Как мёртвый. Как тот, кто потерял — себя.

Деревня называлась Гнилые Дворы. Название было честное. Он помнил её. Смутно. Как сон. Дома кривые, заборы покосившиеся, колодец — один на всех, и тот с гнилой водой. Жили здесь лесорубы, смолокуры и те, кому больше негде было жить. Церкви не было. Поп приезжал раз в год. Крестил младенцев, венчал молодых, отпевал мёртвых. И уезжал. Здесь никто не оставался. Даже поп.

Игнат вошёл в деревню на рассвете. Туман ещё не ушёл. Он висел между домами, как дым. Его никто не встретил. Собаки не лаяли. Дети не бегали. В окнах — тишина. Он остановился посреди улицы. Прислушался.

Ничего.

Потом он увидел дым. Не из труб. Из-под земли. Из погреба. Дым был чёрный, густой, и пахло не дровами. Пахло мясом. Не жареным. Другим. Тем, что он знал. Тем, что он сам — чувствовал. Когда-то. Давно.

Игнат подошёл ближе. Погреб был открыт. Внутри — темно. Он заглянул. И увидел.

Там сидели люди. Человек десять. Взрослые, дети. Они смотрели на него. Молча. И в их глазах не было страха. Было что-то другое. Что-то, что он знал слишком хорошо. Отчаяние. То самое. Когда уже неважно. Когда уже всё равно. Когда уже — не живёшь. А — ждёшь. Чего угодно. Даже смерти. Даже его.

Он понял, что здесь произошло. И понял, что уже поздно. Всегда поздно. Всегда. Когда он приходит — уже поздно. Он — не спасает. Он — приходит после. Как ворон. Как смерть. Как всё, чем он стал.

— Кто из вас? — спросил он.

Никто не ответил. Они просто смотрели. Молча. Как лес. Как всё. Как всегда.

Он спустился в погреб. Люди расступились. Медленно. Тихо. Как вода. В углу, на соломе, лежал мальчик. Лет двенадцати. Мёртвый. Глаза открыты. Горло перерезано. Кровь уже запеклась. Тёмная. Почти чёрная. Как всё здесь.

Игнат присел рядом. Посмотрел на мальчика. На лицо. На руки. На рану. На всё, что было — жизнью. А теперь — ничем. Потом посмотрел на людей. Потом опять на мальчика.

— Он был первым? — спросил он.

Женщина, стоявшая ближе всех, кивнула. Она не плакала. Она уже не могла. Слёзы — для живых. Она — не жила. Уже давно. Может, с того дня, как мальчик взял нож. Может, раньше. Может, всегда.

— Кто его? — спросил Игнат.

— Он сам, — сказала женщина. Голос был ровный. Пустой. Как всё. — Сам себя. Чтобы нас не трогали.

Игнат закрыл глаза. Долго сидел. Молча. Потом открыл. Посмотрел на мальчика. На нож, лежавший рядом. На кровь. На всё. Потом встал. Посмотрел на людей. На женщину. На детей. На всех, кто был — здесь. Кто остался. Кто ждал. Кто — не умер. Пока.

— Кто из вас видел упыря? — спросил он.

Никто не ответил. Но женщина снова кивнула. И показала рукой. В сторону леса. Туда, откуда он пришёл. Туда, куда шёл. Туда, где — всё. Где — всегда. Где — конец.

Игнат вышел из погреба. Вдохнул утренний воздух. Он был холодный. Сырой. Как всё. Он посмотрел на лес. На туман. На всё, что ждало. Потом посмотрел на себя. На руки. На ладони. На пальцы. Потом — на мальчика. На то, что он сделал. На то, что он — не сделал.

— Я найду его, — сказал он тихо. Не им. Себе.

И пошёл. В лес. В туман. В себя. В то, что было. В то, что будет. В то, что — есть.

Голос в голове — тот, который всегда молчал, когда люди. Когда боль. Когда смерть. — заговорил. Тихо. Но внятно.

— Ты найдёшь, — сказал он. — Но не его. Себя. Всегда — себя. Всегда — тебя. Всегда — мы.

Игнат не ответил. Он просто шёл. Вперёд. В туман. В лес. В никуда. В себя. Как всегда. Как будет. Как было.