Kitobni o'qish: «Счастливая Жизнь Филиппа Сэндмена»

От Автора

Идея создания этой книги не заставила себя долго ждать. Она стала обретать формы сразу после того, как я выпустил в свет свою первую книжку. Сам же процесс написания продлился целых шесть лет, в течение которых успела преобразиться как сама идея, так и изначально увиденные мною герои.

Герои… А действительно ли они являются таковыми? Полагаю, ответ будет положительным, ведь для того, чтобы противостоять серой бездуховности и циничной посредственности, стремящимся царить в наших сердцах, нужно быть смелым, открытым, в меру дерзким, сочувствующим и надеющимся на лучшее в ежедневной борьбе за счастье.

Много чего успело произойти за эти годы: маленькие радости и большие потрясения, блестящие успехи и обидные промахи, важные победы и досадные поражения – всего не перечислить. Что-то навсегда осталось в прошлом, а что-то лишь начало сдвигаться с места, и результаты этих движений откроются нам лишь через многие годы.

Однако какими бы трудными ни были времена, в которые живет Человек, он постоянно наблюдает за происходящим, размышляет об услышанном и увиденном, анализирует прочитанное и пережитое, пытаясь свести к общему знаменателю свои познания в области постижения обычного человеческого счастья.

Я уверен в том, что этому занятию человечество будет посвящать все отведенное ему время, прекрасно понимая, что вопрос «Что есть Счастье?» всегда будет оставаться открытым, до тех пор, пока…

Нет, я не хочу торопить события и не буду здесь и сейчас открывать то, что открылось моим героям в процессе их личного поиска. Пусть они сами расскажут о себе – у них это получится намного лучше.

М. А.

Май 2022

Всем, кто ищет

Пролог

Мой город, мой бессознательно любимый маленький город… Что же с тобой произошло? Что с тобой сделали?! Во что ты превратился!

Взгляни в лица своих людей! Они – то пустые, то злые, то грустные, то завистливые – какие угодно, но только не сияющие – давно уже начали терять человеческие черты. Каждый день мимо меня проходят сотни злых орков, закостенелых дикарей, выкрашенных кукол, ряженых манекенов и запуганных узников, а я тщетно продолжаю искать среди них хоть какое-то дружественное лицо, с которым можно было бы поделиться улыбкой. Я так и ношу ее на себе, будучи не в состоянии найти родственную душу.

Нет-нет, я не утверждаю, что в моем городе не осталось никого, на кого мне было бы приятно посмотреть, на ком остановился бы мой взгляд, или хотя бы чей вид не навевал мысли об обреченности на вечные мучения. Такие люди есть, но то ли их слишком мало, то ли остальных слишком много, а посему я снова возвращаюсь к своей неразделенной улыбке, которую «я так и ношу на себе, будучи не в состоянии найти родственную душу».

Злые орки смотрят на меня, и, вероятно, судят обо мне как о тронутом умом. «Тебя не огорчает все то, что ты видишь вокруг себя и не пугает все то, что доходит до твоего слуха? Тебе что, мало того, как с тобой обходятся власти, твои собственные подчиненные, да и мы сами, и ты нарываешься на конфликт прямо вот тут, на улице? Ты щуришься от этого солнечного света и продолжаешь восхищаться им? Представляем, сколько тебе отстегивают ежедневно, если ты вот так свысока смотришь на нас и на наш город”, – читаю я в их взглядах.

Закостенелые дикари зачастую внешне выглядят вполне светскими, образованными людьми, но первое же слово, сказанное ими, обличает их дикарскую натуру. Дилетанты и посредственности с самомнением, они могут меня вовсе не заметить, когда я буду проходить мимо них, потому что в их понимании это я не дотягиваю до их уровня, хотя сами по большему счету они не знают дела, в котором заняты благодаря «крышам» и «спинам», не разбираются в навязанных им «общепринятых» интересах, и даже не владеют языком, на котором разговаривают. Но они обеспечены и счастливы, и полагают, что город принадлежит им.

Мне почему-то кажется, что выкрашенные куклы происходят из закостенелых дикарей. Они знают, что им положено выкрашиваться так, как этого требует принятый стандарт, и они следуют этим правилам. Особого счастья (в моем понимании) это им не доставляет, потому что в их глазах я читаю: «Сейчас приду домой, сброшу с себя все эти одежды, сотру макияж… опять увижу свое «чужое» лицо, опечалюсь… Ну и ладно. Зато вечером я иду в ресторан с подругами. Нужно будет подобрать соответствующую одежду, накраситься-намазаться, чтобы выглядеть. Ведь весь цвет города сегодня вечером собирается именно там, где буду я!». Хотя может я и ошибаюсь в прочтении их потухших глаз, и на самом деле все эти вольты напряженности на дюймы их нарисованных бровей, все эти воинственные взгляды, искривленные рты и надломленные походки суть лишь завуалированные крики о помощи и жалобы на одиночество. Может быть, они не такие уж и холодные, и есть надежда на увлекательный диалог в компании… Хотя, о чем это я! Для этого нужно сначала расслабиться, глубоко вздохнуть и улыбнуться, а социум за этим всем следит. Никаких вольностей!

Находят они своих спутников сами, или же их семьи решают за них как будет протекать их оставшаяся жизнь – неважно. Во всяком случае довольно быстро происходит метаморфоза, и вот уже ряженые манекены сопровождают закостенелых дикарей. Их взгляды мне иногда кажутся не такими уж и мертвыми. Казалось бы, они начинают замечать вокруг себя объективную реальность, но почему-то и это не дает им повода для улыбок. Они сравнивают себя с себе подобными, находят разницу и начинают переживать по этому поводу, пряча все свои переживания глубоко внутри себя, чтобы потом, питаясь осознанием своей нереализованности, выпускать все чувства и эмоции наружу и выплескивать их на подоспевшие поколения в форме норм воспитания. «Не смог сам, не дай другому”, – таков их подсознательный лозунг. И поэтому улыбаться им приходится лишь по работе или по ситуации, после чего всегда можно мысленно вылить грязь на любого, для кого пришлось улыбнуться или кому пришлось польстить. Иначе уже им самим будут потом мешать крутиться в той области, в которой они оказались.

А запуганные узники… Всякий может оказаться запуганным узником норм, правил, взглядов, устоев, обычаев, верований и суеверий, глупости, необразованности, обмана, лицемерия, посредственности и страха…

Рецензент отложил рукопись, снял очки, вздохнул и, приподняв брови, наконец-таки заговорил.

– Ну что вам сказать? На продолжительную беседу у меня сейчас, к сожалению, времени нет, а если кратко, то мне кажется, что вам рано начинать появляться на публике. Зрителю не интересны равно как длинные диалоги, так и затянутые размышления. Присмотритесь к современному языку, к сегодняшнему стилю стиха, поинтересуйтесь, какие именно темы будут интересовать потенциального зрителя. Но опять-таки, я повторюсь: вам не стоит появляться на публике. Не берусь утверждать, но, быть может, вам было бы лучше заняться чем-то другим.

– Окей! Большое спасибо за то, что уделили мне время, – ответил его собеседник, протокольно улыбаясь в ответ и поднимаясь со стула. – Я учту ваши замечания.

Рецензент несколько удивленно приподнял брови и поверх очков, которые уже успел снова надеть, тем самым намекнув собеседнику на то, что он начинает работать с другими материалами и что более беспокоить его уже не следует, взглянул на выросшую перед ним фигуру. Улыбка не соответствовала произнесенному «тексту повиновения», а значит это был сарказм. «Мальчишка!» – только и подумал он о дерзком самоучке, добившимся его аудиенции. Он вернул рукопись в протянутую руку «мальчишки», перевел глаза на только что открытую папку с какими-то исписанными листами бумаги и более не отвлекался от работы, пока обитая кожей мебель и книжные шкафы не поглотили отзвуки закрывшейся двери, вернув комнату в натюрморт привычного стабильно-беспроблемного состояния покоя.

А дерзкий самоучка зашагал ровной, уверенной походкой к лестнице, спустился вниз, любезно попрощался с охранником, который впустил его в здание редакции пятнадцать минут тому назад, и вышел на улицу, где ему навстречу снова и снова шли толпы закостенелых дикарей, злых орков, выкрашенных кукол, ряженых манекенов и запуганных узников. Звали его Филипп Сэндмен.

Часть первая. Услуга

Глава 1. О Любви

В переводе с древнегреческого языка имя Филипп означает «любящий коней». Если покопаться в истории древних народов, то можно найти такое обилие символизма, связанного с конями, что об этом можно написать отдельный том (что, может быть, кто-то уже и сделал). Плодородие, мужество, бег времени, хаос космоса и гармония природы, связь как с реальным, так и с потусторонним миром, различные космические и солярные атрибуты – все это приписывалось коням в древних культурах.

Однако, на самом деле, на конях попросту ездили, как в прямом, так и в переносном смысле. Их использовали в тяжелых работах, в битвах, их хлестали, шпорили, били, загоняли, ели, приносили в жертву богам, покупали и продавали. Отсюда и происходит весь этот широкий спектр символизма. Где-то между всем этим была, конечно, и любовь, но человек склонен любить и боготворить лишь некие идеалы, а когда дело доходит до реального объекта любви он начинает его использовать. От использованных и ненужных объектов избавляются. Любовь же достается неодушевленным предметам и механизмам. И лишь неисправимые романтики продолжают петь песни о временах, когда нефтяные хранилища иссякнут, ночи станут холодными, и мы снова воззовем к нежной и благородной конской силе, зная, что они не откажут. Будет ли после этого человек их эксплуатировать или нет нам сегодня, конечно же, трудно предположить, но пока что такой перспективы мы не наблюдаем, продолжая ездить на всем, на чем только возможно.

Это в целом. А так, конечно же, в человечестве есть созидательная сила, иначе этот мир давно бы уже канул в Лету. Сила, дающая надежду тем, кто по всем показателям должен был уже окончательно отчаяться; сила, ведущая будущих великих творцов дорогами опыта и коридорами ошибок; сила, призывающая поднять свои мечи тех, кто рожден для боя с серостью и бездушием. Некоторые именуют эту силу Любовью.

Так вот и ходил наш «любитель коней», «дерзкий самоучка», или просто Филипп много лет по улицам города, населенного закостенелыми дикарями, злыми орками, выкрашенными куклами, ряжеными манекенами и запуганными узниками. Ходил и искал любое возможное воплощение этой силы, подавая ей сигнал своей легкой улыбкой.

То ли дело было в возрасте, то ли в затянутости и неопределенности результата процесса поиска, но в последние годы Филипп заметно изменился. Пройди он сегодня мимо вас на улице, вы бы вряд ли узнали в нем того самого Филиппа, который восемь лет назад вышел из здания редакции с картонной папкой в руках. Нет, он не стал сутулым, но осанка говорила о некоем грузе, давящим на его плечи. Шаг его был таким же ровным, но казалось, что в любой момент он может оступиться, чего не было раньше. Высокий и широкоплечий, он тем не менее казался маленьким и уязвимым. Но всего сильнее нынешнего Филиппа от прежнего отличало отсутствие улыбки.

Лицо Филиппа одновременно и скрывало, словно под некой маской, горячее сердце и ищущую душу, и предательски выдавало нелегкий жизненный опыт, который он приобрел в прошлом, идя по однозначно негладкому пути. Какими бы благородными ни были черты его лица и как бы ни позволял его глубокий взгляд предположить о достоинстве, с которым он справлялся с выпадавшими на его долю испытаниями, отсутствие искренней счастливой улыбки с легкостью лишало его своей уникальности, и вместе с остальным электоратом Филипп продолжал ходить по улицам города.

Он уже почти забыл, чего именно он искал…

Глава 2. Появляются Драконы

Проснувшись ранним апрельским утром, Филипп полежал еще какое-то время в постели, рассматривая нелепые узоры на потолке комнаты. В его понимании они полностью гармонировали с духовно-интеллектуальным уровнем, который хозяева квартиры смогли достичь в течение многих лет своей жизни. Тем не менее жизнь распорядилась именно так, а не иначе, и именно он должен был ежемесячно отстегивать определенную сумму и быть благодарным судьбе за то, что платит именно столько, и именно они были хозяевами, обладающими правом напоминать, если он забывал об очередной дате выплаты, и ставить свои условия.

Но Филиппа давно уже не беспокоила материальная сторона своей жизни. Он прекрасно справлялся с расходами на еду, знал где можно купить добротную одежду и обувь и когда именно это нужно было делать, и обладал необходимой технической базой в виде старенького, но вполне устраивавшего его нужды лэптопа, доставшегося ему от старшего брата. Тот, не видя никаких перспектив в развитии своей страны, эмигрировал лет десять тому назад, и, к своему же счастью, довольно скоро нашел себе работу на другом полушарии. Сейчас он редко выходил на связь, да и Филипп не был особо разговорчив перед экраном монитора. Он предпочитал живое общение в каком-нибудь клубе, кафе или баре.

Наконец, он решился вылезти из-под одеяла и подойти к окну. Было воскресенье. Дождливое пасхальное апрельское воскресенье. Гражданские и духовные праздники в этом году объединились в четырехдневный уикэнд, и весь город вдоволь нагулялся.

– Они еще после пятничной гулянки не пришли в себя, а тут еще и суббота дозу добавила, – сказал он вслух, стоя у окна и слегка улыбаясь, когда увидел, как двое мужчин, видимо совсем недавно проснувшихся после пьянки и вышедших наружу, сначала пытались сориентироваться на местности, пошатываясь и протирая глаза, а затем вместе направились куда-то.

С высоты своей квартиры, арендуемой на восьмом этаже элитного здания, Филипп созерцал этот город, с которым была связана вся его жизнь. Здесь он родился, вырос, получил образование, вкусил прелести молодости и горечь ее же ошибок. Здесь он услышал музыку, на которой вырос и которую лет через пятнадцать с упоением играл сам. Здесь он выучился писать буквы и цифры, а лет через тридцать написал свой первый корявый рассказ. По улицам этого города он ходил и продолжает ходить, хотя сам уже не знает, чего ради. Раньше он хотел сделать этот город счастливее, и улыбка не сходила с его лица. Многие считали это признаком легкомыслия. Некоторые даже говорили ему об этом, после чего оба погружались в интересную (с точки зрения Филиппа) дискуссию. Но годы безответной любви взяли свое, и дух его в какой-то момент надломился.

С того дня, когда Филипп в последний раз отложил ручку в сторону, потянулся в кресле и сказал самому себе вслух «Хорошо!», после чего отхлебнул давно уже остывший кофе, о котором лишь только вспомнил, прошло уже лет шесть. Несмотря на увеличившиеся объемы выпиваемого им кофе, все дальнейшие попытки что-то создать летели в мусорное ведро, а одобрительные заключения сменились на тихие вздохи.

Несмотря на то, что все еще моросил вчерашний дождь и потолок хмурых облаков разной степени серости пропускал лишь рассеянный солнечный свет, картина мокрого и пустого города, открывавшаяся взору Филиппа, манила его на прогулку. Через стекло закрытого окна он чувствовал этот весенний аромат, способный с легкостью одурманить разум любой творческой натуры.

«Воскресенье. Утро. Дождь. Пустой город. Сегодня не будет ни концерта, ни Пасхи, ни чего-либо другого, что заставит этот день засесть в памяти, – размышлял он, оправдывая созревшее решение прогуляться. – Я не любитель мокнуть под дождем просто так, но грех будет не дополнить собой такой ренуаровский пейзаж!»

С этой мыслью он отошел от окна, наспех собрал постель, оделся. Среди висящих в шкафу курток Филипп специально выбрал такую, которая непременно промокла бы после часа прогулки в такую погоду, но не дала бы ему замерзнуть.

– Позавтракаем где-нибудь в городе, – вслух поделился он мыслью с самим собой, надевая кепку.

Самые ранние кафе открывались лишь часа через два. Находились они неподалеку от того места, где он снимал квартиру, а посему было решено нагулять аппетит, совершив долгую прогулку по самым длинным в городе улицам и проспектам.

«Телефон, ключи, бумажник, музыку в уши… Нет, сегодня пусть будет без музыки», – словно что-то подсказало ему, с чем он мгновенно согласился и вернул наушники обратно на стол.

Сегодня Филипп слушал музыку падающих капель, пение поющих птиц, шорох трущихся о мокрый асфальт покрышек автомобилей, когда те время от времени проезжали мимо. Через всю эту утреннюю симфонию красной линией проходила монотонная тема его каблуков. Сконцентрировавшись на ней, он пару раз не углядел шатких мозаичных плиток, которыми был выстлан тротуар, и, наступив на них, немедленно был обрызган собравшейся под ними грязной водой. Но это не расстраивало его, даже несколько веселило.

Уже час прошел с тех пор, как метроном каблуков начал отсчитывать секунды его утренней прогулки. Филипп завернул на неширокую улицу, пересекающую два параллельно идущих проспекта. Пора было ему начинать обратный путь.

Вся эта гармония утренней меланхолии оправдывала сегодняшний утренний выход на все сто. Филипп был бодр, свеж, он нагулял аппетит и начал было предвкушать то, как уже где-то к концу текущего часа он зайдет в одно из своих излюбленных кафе и закажет себе омлет со шпинатом, на который настраивался последние пару дней, и чай с большим круассаном. Или же нет: он пойдет в другое заведение – их пирожные особенные, они…

Ведя такую вот гастрономическую беседу с самим собой, Филипп на какой-то миг потерял зависимость от метронома жизни, озвучиваемого его каблуками. Что-то заставило его оторвать взгляд от тротуара и поднять голову. Он обнаружил, что снова легко улыбался. На какую-то долю секунды он подумал: «Как восемь лет назад!».

В тот же момент краем глаза он почувствовал какое-то движение справа, на противоположной стороне улицы. Неторопливо повернув голову, он начал было фокусировать взгляд на молодом человеке, который глядел на него и махал ему рукой, идя в противоположном направлении. Мозг Филиппа уже начал было вспоминать личность приветствовавшего его, а рука начала инстинктивно подниматься в ответном приветствии, но вдруг словно что-то ударило его в грудь, заставив застыть на месте перед перекрестком, раскрыв от удивления рот. На самом деле никакого удара не было. Его прямолинейный, равномерный, спланированный мирный ход был резко прерван внезапно появившейся из-за угла смуглой девушкой лет двадцати, перебежавшей ему дорогу в сантиметрах от того места, куда должна была ступить его нога, завершая очередной шаг. Видно было, что она куда-то торопилась, потому что, обронив вежливое «Ой, простите!», она, нетерпеливо теребя завившиеся от дождя длинные волосы, стала ждать, пока проедут один за другим шесть автомобилей, преграждавших ей путь к противоположному тротуару.

Казалось бы, ситуация не выходила за рамки бытовых, но Филипп продолжал стоять, как вкопанный, с удивлением изучая ту, из-за которой его планы на первую половину дня в миг рухнули. Голода не было, как и не было дождя, изрядно пропитавшего собой куртку, не было также и губительных бесплодных шести лет. Был он, была она, и был шестой автомобиль, физическое присутствие которого все еще удерживало ее в непосредственной близости.

Боковым зрением девушка почувствовала, что Филипп продолжает разглядывать ее, но она не оглянулась на него явно, а лишь улыбнулась, стоя в пол-оборота к нему и зная, что ее улыбка не ускользает от его взора.

Филипп видел эту улыбку и узнавал в ней себя самого. Он вдруг почувствовал в себе рост каких-то неведомых ему ранее сил, вероятно населивших его только что, а может быть и существовавших в нем с самого рождения, но ждавших определенного стечения обстоятельств, чтобы проявиться. Словно длинные драконьи тела циркулировали они в нем, грея кровь и показывая неведомо откуда пришедшие картины. Вот его улыбка, которая оказалась у другого человека, и он этому рад. Вот он сам, идущий по мокрому тротуару в мокрой куртке и забрызганных грязной водой джинсах. А вот его старый рабочий стол с лежащей на нем раскрытой тетрадью. Вот кто-то хлопает в ладоши и говорит: «Так, собрались! Начинаем!», и он узнает свой голос. Кто-то машет ему с противоположной стороны дороги, к которой уже приближается девушка, остановившая метроном его каблуков…

Он смотрел ей вслед, видел, как она удаляется в сторону проспекта. Очередная мысль – на этот раз о том, что он может никогда больше ее не увидеть – вывела его из ступора, и он пошел вслед за ней, ускоряя свой ход и незаметно превращая его в легкий бег. Тут только он заметил, что в руке у нее было что-то напоминающее костюм на вешалке и в прозрачном полиэтиленовом чехле, но костюм этот был, скажем так, немного староват. Веков эдак на пять.

«Актриса!» – засело в голове Филиппа. Костюм и здание Театрального института, который был совсем недалеко от места их встречи и в который она, скорее всего, и торопилась, не оставляли шанса ни одной другой версии. Драконы его сознания готовы были его разорвать, если бы он ошибся, и сам он мог бы пойти на спор, что все именно так и обстоит.

Красный свет на перекрестке сократил расстояние между ними, но лишь настолько, чтобы Филипп смог увидеть, как девушка проходит в открывшуюся на ее звонок дверь служебного входа в Молодежный театр, располагавшийся в здании института, и исчезает внутри.

Филипп стоял на перекрестке, криво улыбаясь уголком рта. Он не знал, что будет дальше, кто и какую роль сыграет в его дальнейшей жизни, но был уверен, что здесь ему суждено было оказаться лишь пройдя через все эти бесплодные годы.

Драконы внутри него напомнили о том, что он все еще имеет шансы вовремя совершить ритуал принятия вожделенного завтрака в любом из объектов, о которых он думал ранее. Еще раз посмотрев на закрытую дверь, Филипп продолжил свой путь вверх по проспекту в сторону «омлетного царства».

Прошло еще два часа, прежде чем он зашел в свою комнату, повесил куртку рядом с радиатором, умылся, подошел к окну, что-то вполголоса пробормотал, после чего сел за стол, достал из ящика и осторожно раскрыл толстую тетрадь в твердом переплете, будто пытаясь не вспугнуть написанные там слова. Беглым взглядом пробегая по попадавшим в его поле зрения наброскам и тщетно пытаясь вспомнить те условия и ситуации, в которых они были созданы, он в конце концов отлистал несколько чистых страниц. Сосредоточившись, Филипп взял ручку и начал записывать слова, которые открылись ему примерно в тот момент, когда закрылась дверь служебного входа в театр. Он не боялся упустить что-то или вдруг подобрать неверные слова: их ему диктовали изгибающиеся и набирающие силу Драконы.

Говорят, город – это люди, живущие в нем.

Мой город не вытерпел моего счастья, он изъел себя завистью и захотел уничтожить меня. Для этого он использовал все возможные средства, основные из которых – ложь, лесть и деньги – он использовал с особым цинизмом. Ни одно из Животных Шэн-Сяо не избежало участи видеть меня униженным и осмеянным, и почти никто из близких мне людей не устоял перед соблазном пнуть обессиленное, павшее тело.

Но Дух так и не был выбит из него. Он держался, укреплялся с каждой новой пощечиной и каждой новой раной. В какой-то момент я почувствовал некое успокоение, как будто кто-то или что-то сообщило мне о скором изменении в равновесии сил. Мне было дано время на то, чтобы я привел себя в порядок, залечил раны, красиво оделся и встал в полный рост.

В это самое время Город и сломал свои зубы, и у меня появилась возможность вернуть себе свое счастье.

Он отложил ручку, перечитал написанное, потянулся в кресле и уверенным голосом сказал:

– Хорошо!

Глава 3. «4-2»

Имя Филиппа Сэндмена не входило в число тех популярных имен, которыми пестрели городские афиши, газетные развороты и обложки журналов, и оно, скорее всего, ничего бы не сказало случайному прохожему, если бы вы остановили и спросили о нем. Однако в кругах, связанных со сценическим искусством, его уже успели услышать немало актеров, режиссеров и музыкантов.

В свое время Филипп был в курсе происходивших в городе интересных театрализованных мероприятий и посещал по возможности их все. Он ненадолго расстраивался, когда выходило так, что два интересных спектакля игрались в одно и то же время на разных сценах, но, выбирая одну из них, он погружался в атмосферу вечера и забывал о потере.

Конечно же, у него были свои предпочтения, были любимые театры и постановки. Какие-то из них он смотрел на протяжении многих лет, так что даже большинство актерского состава успевало смениться (что иногда положительно сказывалось на спектакле), но бывали случаи, когда интерес Филиппа к определенным спектаклям начинал ослабевать. Тем не менее он продолжал их посещать (конечно же, если в это самое время не было чего поинтереснее) до тех пор, пока они не начинали раздражать его. Тогда он делал для себя некоторые выводы и оставлял эту постановку в прошлом.

Особое место в его жизни занимали театральные фестивали, которые ежегодно проходили в городе. Он к ним готовился так, словно сам должен был участвовать в них, он ими жил, он знал о них все: кто участвует, когда, в каком театре, на какой из спектаклей нельзя опаздывать (что было практически неизбежно в силу удаленности театров и нарастающих отставаний от графика), а каким можно было и пожертвовать. Во время таких вот фестивалей и происходило знакомство с актерами и режиссерами, которое впоследствии уже с легкостью упрочнялось в силу общительной натуры Филиппа. Продолжая общаться с актерами, он узнавал о готовящихся к постановке новых спектаклях, многие из которых реализовывались молодыми студенческими коллективами, после чего напрашивался на посещение отдельных репетиций. Ему почти никогда не отказывали и помогали попасть в зал: когда студенты чувствуют, что к ним проявляется интерес, они всегда с удовольствием демонстрируют свои способности. Главное, чтобы группой не руководил какой-нибудь режиссер с характером. Тогда уже сами студенты говорили: «Ой, только не надо появляться во время репетиции».

Обо всем этом Филипп вспоминал в понедельник утром, когда ровным шагом шел он туда, куда сутки назад нырнула девушка со средневековым костюмом – в Театральный институт. Учебный год приближался к экзаменационной фазе, и это уже ощущалось в атмосфере, в которую погрузился Филипп, когда вошел в фойе здания. Тут было немало молодежи, лица которых были чем-то по-хорошему обременены, они все к чему-то готовились, были на чем-то сосредоточены.

По старой памяти, повернув направо и дойдя до лестницы, Филипп поднялся на второй этаж, прошел по коридору и подошел к предпоследней двери, которая оказалась открытой. В глубине помещения спиной к нему стоял пожилой седовласый мужчина, который, удерживая рукой занавеску, наблюдал через закрытое окно за чем-то, происходившим в это время на улице. Должно быть, он услышал стук приближающихся шагов, и когда убедился, что идущий остановился именно у его двери, он обернулся. Приподнятые брови, безмолвно вопрошающие «Да-да?», через мгновение дополнились лучезарной улыбкой под пушистыми седыми усами. Он отпустил занавеску, вытянул руки и зашагал навстречу улыбающемуся Филиппу.

– Сэндмен! Как давно я ничего не слышал о тебе! – нарушил тишину второго этажа обитатель кабинета заведующего учебной частью, рядом с дверью в который недавно добавилась еще одна табличка: «Заведующий репертуарной частью театра». Обнявшись с Филиппом и похлопав его по плечу, он некоторое время смотрел в его глаза, словно пытаясь там что-то разглядеть, а затем спросил:

– Ну что, выкрутился?

– Пока не знаю, Альберт, но есть все шансы.

– Мне такой расклад по душе. Мучать тебя вопросами не стану, знаю, что, если надо будет – сам расскажешь, – говорил он бархатным басом. – Я знал, что ты выкрутишься. У всех это бывает, но не все знают, как с этим бороться.

– Да я особо и не боролся. Просто прошло все. Притупилось как-то. Отсохло и отвалилось.

– В твоем случае, видимо, это и было нужно. Время прошло, и ты это пережил. А теперь снова улыбаешься. Постарел ты, правда, седина вон появилась… С работой-то как?

– Нормально, не жалуюсь. Мне хватает.

– Живешь там же?

– Нет, квартиру снимаю, – ответил Филипп, слегка ослабив улыбку.

– А… дом? – на лице Альберта нарисовалась некоторая удивленность.

– Нет дома, – сказал Филипп, глядя в глаза собеседнику. – Продал я его.

Не было в его голосе сожаления, не было и агрессии, лишь легким форшлагом промелькнула какая-то тень. Но на лица обоих вернулась улыбка, когда следующей фразой Филипп перевел тему разговора.

– Альберт, ты ведь до сих пор всеведущ, не так ли? Знаешь все обо всех: кто чем занят, у кого какие планы, кто от нас уходит, а кого мы ждем… Верно?

– Ну-у, – потянул тот, делано смутившись и опустив глаза в пол, – мое тщеславие удовлетворено. Я все еще в форме, мой друг, и если чем смогу тебе помочь – помогу, если только это не противоречит правилам и законам.

Он вернулся к своему рабочему столу и грузно опустился в кресло, жестом приглашая Филиппа занять место напротив него, что тот непременно и сделал.

– Скажи мне пожалуйста, Альберт: правда, что хотя бы в одной из готовящихся студенческих постановок действие происходит в средние века?

Альберт удивленно приподнял брови. Он ждал, что Филипп попросит пролить свет на что-нибудь более интригующее из того, что он знал. Например, он был бы не прочь обсудить недавние пертурбации в структуре руководства, рассказать о пикантных нюансах из жизни ведущих преподавателей, поделиться деталями скандала, связанного с размолвкой проректора, или хотя бы просто посплетничать о самых привлекательных особах из студенческого состава.

– В средние века? – выйдя из ступора и начав двигаться, забормотал он. – Средние века… Подожди, подожди…

Он протянул руку к какой-то папке, лежащей на столе, потом передумал, затем произнес: «А, ну да!» и все же взял эту папку в руки, открыл ее и принялся перебирать находившиеся в ней листы бумаги.

– Ну ты и спросил! Никогда бы не подумал… – говорил он, продолжая перебирать бумаги. Найдя то, что искал, он принялся читать про себя написанное на белом листе. Дойдя до конца, он вынес свой вердикт:

– У нас есть два спектакля, действия которых происходят не в наше время: «Антигона» по Софоклу, и шекспировский Ромео со своей Джульеттой. На средние века более тянет последний…

– …и на те костюмы, которые я увидел, – спокойно и удовлетворенно докончил фразу Филипп. После этого он поведал Альберту историю о том, как случайно встретил на улице «смуглую девушку лет двадцати», как по костюму в ее руке догадался о роде ее занятий и как узнал, куда именно она направлялась. – Ты меня знаешь, Альберт: я буду не я, если не поговорю с ней. Будь что будет, но свое «Спасибо!» я ей должен высказать.

– Да, ты не изменился. Каким романтиком был, таким и остался. И ты молодец! У многих молодых и вполне успешных людей не хватает ни чувств, ни решимости их выразить, ни трезвого ума, чтобы оценить все за и против, и даже если все говорит против – сделать то, что они на самом деле хотят. Ладно, я так понимаю тебе нужно еще узнать, где и когда их найти можно будет, верно?

– Верно.

– Так… Это у нас четвертый курс, вторая группа… – Альберт снова вернулся к папке, нашел среди бумаг расписание и прошелся пальцем по крайнему левому столбцу, пока не нашел строку, начинавшуюся с «4-2». Палец свернул направо, и сразу же остановился в столбце с шапкой «Понедельник». Альберт оторвал взгляд от бумаги, улыбнулся правым уголком рта, закрыл папку и откинулся в кресле, продолжая смотреть на Филиппа, которому прекрасно был знаком этот взгляд, безмолвно говорящий: «Да, я в очередной раз нашел то, что вы искали и не могли найти. Пусть это носит формальный характер, но все же я буду польщен, если вы признаете мою исключительную компетентность!».

– У всеведущего Альберта опять нашелся ответ! – сыграл на его бескорыстном тщеславии Филипп.

– Они репетируют прямо сейчас в репетиционном зале номер два, вероятно разыгрывают мизансцены, так что особо там не расходись. Режиссер у них ни рыба ни мясо, из новых – ты его не знаешь. Пробудут там до полудня, максимум до половины первого. Сегодня же у них есть и часы на сцене – от двух до пяти. Так что ты еще спокойно успеешь купить ей цветы. Имя узнаешь сам. Пусть она сначала вообще там окажется… Не забывай нас, заходи.

Он понимал, что своего собеседника, получившего столь ценную информацию, уже трудно будет удержать в кабинете. Предвосхитив события, Альберт встал, подошел к улыбающемуся Филиппу и крепко обнял его.

– Удачи тебе! Все будет хорошо! – сказал Альберт и проводил его до двери, а после так и остался стоять, глядя вслед спешившему прочь из правого крыла обладателю Кода Счастья в форме цифр «4-2» и слов «репетиционный зал номер два».

Филиппу теперь нужно было переместиться в левое крыло, подняться на второй этаж и пройти до конца. Остававшиеся полчаса до полудня нужно будет прождать в непосредственной близости от двери. Осечки быть не должно.

Единственным, что Филипп утаил от Альберта, было то, что у него в голове возникла идея, здоровая бредовая идея, продолжая разрабатывать которую он и подошел к двери, над которой красным светом горело небольшое табло со словами «Идет репетиция!».

Глава 4. Принц Датский

«Двадцать семь минут до полудня, а может и больше, если режиссер не очень силен с расчетом времени…»

Перспектива простоять здесь, в конце коридора с полчаса особо не привлекала. Еще неделю назад в подобной ситуации Филипп надел бы наушники, включил бы свой плеер и, бесстрастно наблюдая за происходящим за окном, прослушал бы какой-нибудь из альбомов, который бы его душе в тот момент захотелось. Сегодня же он не был в подобном расположении духа, и ему нужно было как-то использовать это время.

Самый простой вариант мгновенно всплыл в его воображении: за углом находилась небольшая забегаловка, в которой вполне сносно готовят. Кроме утреннего кофе Филипп сегодня еще ничего не ел, и поэтому этот вариант он немедленно принялся осуществлять. Купив там пару пончиков с джемом и бутылку лимонада, он принялся еще раз обдумывать свою идею, как бы проверяя в последний раз свою готовность и самого себя.

«Действительно ли я хочу этого? Да. Действительно ли я смогу это осуществить, если позволят обстоятельства? Процесс покажет. Что, если все пойдет не так, как я себе представляю? Не могу ничего сказать сейчас, поедая второй пончик. Будем действовать по обстоятельствам.»

Этот диалог с самим с собой продлился минут пятнадцать. Вопросы всплывали из ниоткуда, ответы на них, в основном, были уже готовы (скорее всего сами ответы и формировали вопросник). Лишь один вопрос, который Филипп задал себе, все еще оставался без ответа. Он возник в момент, когда Филипп вышел из кафе и встал у перехода в ожидании зеленого света на светофоре. Он не думал ни о той девушке, встречи с которой он так ждал, ни о том, кто же это у них такой строгий режиссер, которого он не знает, и даже не о своей бредовой идее, утаенной в разговоре с Альбертом. «Что ждет меня внутри?» – вопрошал он сам себя. Ответа не последовало. Видимо, это был единственный вопрос, который он должен был задать себе. Может быть ему правильней было бы остаться там, в коридоре, с музыкой в наушниках, которая рассеяла бы его мысли и сконцентрировала на чувствах?

Зеленый свет напомнил ему о том, что время не знает остановок. Филипп вернулся в реальность, убедился в том, что водители-беззаконники ему не угрожают и начал спешно переходить улицу.

К закрытой двери со все еще горевшими красным светом словами «Идет репетиция!» он подоспел за минуту до полудня. В коридорах к тому времени было уже немало народу. Это дало Филиппу повод засомневаться в том, что он не упустил нужный момент. Еще немного помедлив, он все же решился заглянуть внутрь помещения. Подойдя вплотную и взявшись за холодную дверную ручку, он приложил ухо к двери, предварительно оглядевшись и убедившись в том, что за ним никто не наблюдает. Филипп очень уважал процесс репетиции и никоим образом не хотел помешать тем, кто находился за этой дверью. Но был ли там кто-то вообще?

В какие-то доли секунды произошло сразу несколько событий: звук пришел откуда-то из двери прямо в его кость, холодная ручка ожила и попыталась вырваться из его руки, и поток разреженного воздуха резко начал затягивать его в помещение, открывшееся его взору вместо отошедшей на задний план двери. Какая-то неведомая сила оттащила Филиппа за шиворот и поставила его на вполне объяснимое (с точки зрения покидавших помещение) расстояние от двери. Из помещения вышел человек лет сорока, от которого несло перегаром.

«Точно! Не знаю его. Альберт был прав.»

Зафиксировав образ вредного режиссера, Филипп прошелся перед порогом двери, пытаясь заглянуть внутрь зала. Как ему показалось, там было человек десять. Судя по жестикуляции говорящего, группа обсуждала что-то важное. С виду он бы уверен в том, что говорил, а слегка склоненная набок голова наводила на мысль о том, что он пытался в чем-то убедить своих собеседников. Еще двое парней стояли в сторонке. Говорили они, как показалось Филиппу, о чем-то другом и не очень в данный момент важном, на что указывали легкая улыбка говорящего, который стоял к нему лицом, и звонкий смех собеседника с бритым затылком. Они первыми направились к выходу.

Филипп быстро занял позицию у окна и принял скучающий вид. Выходя из зала, бритый бросил на него свой взгляд, а затем с удивлением раскрыл свои слегка припухшие глаза и звонко окликнул его:

– Дядя Филипп!

Филипп продолжал стоять у окна, только вид его изменился со скучающего на пойманного с поличным. «Вот это поворот!» – только и успел подумать он, неуверенно оглядываясь, как парень продолжил:

– Дядя Филипп, не узнали меня? Я Аарон. Аарон, принц Датский!

Чары забытья мгновенно спали с Филиппа, и теперь он уже звонким голосом воскликнул:

– Аарон! Вот это встреча! Как ты вырос!

Говоря «вырос», Филипп выражал общее удивление от вида своего приятеля, с которым они не виделись более десяти лет. Аарон не отличался высоким ростом. Однако в плане телосложения он вполне мог быть первым среди сокурсников.

Они обнялись, и Аарон как общий знакомый представил своих друзей друг другу.

– Артур, мой однокурсник. Филипп, папин старый друг.

– Все же в Театральный поступил, – сказал Филипп, поглядывая на проем в двери, откуда пока еще кроме этих двух никто не выходил. – Дома не против были?

– Были, – с гордостью отвечал Аарон, – но все улеглось к концу первого курса. Сейчас я уже на четвертом.

– Простите меня, Филипп, Аарон, мне нужно бежать, – с виноватым видом перебил, улыбаясь, их общение Артур.

– Да, конечно. Пока, – ответил Филипп.

– Давай, Арт, беги. В два – в зале! – напомнил Аарон, и продолжил:

– Вот. Сейчас четвертый курс вот заканчиваем, над дипломной работаем. В июне – сдача. Какими судьбами у нас оказались?

– Потом расскажу. Сейчас мне вот что скажи, у вас в два репетиция в зале, так?

– У Альбрехта справлялись? – довольно улыбнулся Аарон.

– Дразниться ты еще не разучился, принц Датский? – похлопав по плечу, не ударил лицом в грязь Филипп. – Альберт – уважаемый человек. Уверен, ты это уже сам понял, и не роняешь его авторитет при других. Так что ж – в два репетиция в зале?

– Угу, – кивнул Аарон. – Хотите зайти? Режиссер вредный нам попался. Зануда, да и вообще…

– Да, интересно понаблюдать за тем, как сегодня работают молодые. Курс большой у вас? – наконец-таки начал переходить к теме Филипп.

– Шестнадцать человек.

«Плохо считаешь, брат, или же кто-то остался за стеной», – прокомментировал происходящее внутренний Филипп.

– Ну-у, неплохо, – вяло потянул внешний. – Ну что ж, я зайду, – сказал он, пытаясь сделать намек на то, что разговор переносится на «после репетиции» в районе пяти вечера. Однако, как бы спохватившись, он спросил:

– У вас на курсе есть такая смуглая, длинноволосая, среднего роста девица?

– Даже две. Обе смуглые, длинноволосые, одна чуть выше, только комплекции разные. Агнесса и Зои. Одна из них сегодня не пришла на мизансцены, но к двум должна быть.

Как раз в этот момент остальная группа начала покидать помещение. Сообразительный Аарон отошел к окну и начал откусывать заусенец на указательном пальце левой руки, а Филипп молча вглядывался в лица студентов.

Двое юношей… Одна девушка… Еще две… Тройка парней… Она!

Филипп обернулся и вопросительно посмотрел на Аарона, отгрызавшего надоедливый заусенец. Занятие это, видимо требующее предельной концентрации, не дало ему сразу воспринять взгляд Филиппа как вопрос «Вот она! Как ее зовут?». Филипп просящим взглядом указал на нее, вдоль по коридору удалявшуюся от них, а потом, опять-таки взглядом, спросил: «Кто это?». Сплюнув откусанный кусочек кожной ткани, Аарон кивнул и уверенно произнес, не беспокоясь о том, что на их диалог могли обратить внимание однокурсники:

– Агнесса.

Глава 5. В тени амфитеатра

Дабы не привлекать к себе особого внимания, Филипп зашел в зал аж за двадцать минут до начала репетиции. Для пущей надежности он расположился в одном из затененных кресел амфитеатра, из-под которого доносились приглушенные голоса двоих парней, беседовавших на автомобильные темы. Общая обстановка, включая эти голоса неизвестных ему людей, как нельзя лучше расположила Филиппа к воспоминаниям о том, как раньше, еще ребенком, он приходил сюда на новогодние представления, после которых непременно получал подарки и красивые мешки с конфетами.

Хотя тогда он еще и не знал значения этого слова, ему нравилась атмосфера происходящего. Все были причастны к чему-то волшебному, все ждали чего-то, все проникались приключениями, разыгрываемыми актерами на сцене. В его детское сознание запало то, что все вокруг него – и сверстники, и их родители – улыбались и делились улыбками друг с другом. Поначалу ему, правда, казалось немного странным то, что один из действующих лиц всегда говорил голосом его отца. Как бы он ни хотел, чтобы хоть в следующий раз папа оказался рядом с ним и поучаствовал в этом интересном событии, тот всегда появлялся после того, когда все заканчивалось.

Годами позже отец рассказывал ему о том, как создавался этот театр, кто стоял у его истоков и почему его назвали Молодежным. Группа дерзких молодых студентов театрального училища, в числе которых был он сам, решила создать свой театр. В относительно молодом городе такие идеи было сравнительно несложно реализовать. Были бы средства, как говорится. Энтузиазма у студентов было не занимать, и они предприняли все необходимое для того, чтобы получить эти средства, определиться с местом, договориться с муниципальными службами и к началу следующего театрального сезона открыться всем – себе в том числе – на удивление. Их курс был руководим именитым режиссером, который был ими всеми любим. Особо упрашивать его не пришлось, и он согласился стать их художественным руководителем.

Шли годы. Театр укреплял позиции, ежесезонно радуя своими интересными постановками. Слух о нем быстро перекинулся не только за границы города, но и страны. «Фестивали, гастроли, встречи с мировыми именами, «нет ли лишнего билетика?» – вся эта атрибутика, присущая нормальным театрам, применялась к чему-то, что мы создали своими собственными руками, ты понимаешь?» – восторженно объяснял он сыну, а Филипп лишь послушно кивал в ответ. Он слушал, пытался представить, как все это происходило в жизни, как выглядели в молодости все эти взрослые мужчины и женщины, к которым он обращался просто по именам, а другие – с многочисленными эпитетами, с поклонами и благоговением. Нередко он задумывался, уходя мыслями во что-то свое, и отец замечал это. Ему начинало казаться, что Филиппа особо не интересуют эти истории, и он все меньше возвращался к своему прошлому.

Когда же отца не стало, Филипп на какое-то время стал частым посетителем театра: ходил на репетиции, на открытия сезонов, поздравлял знакомых актеров со знаменательными датами. Позже и этот огонь угас в нем, и в последние годы он лишь сливался с толпами людей, приходившими проститься с любимыми героями их юности, некогда входившими в труппу, собравшуюся из дерзких молодых студентов театрального училища.

Дверь в зал открылась. Вошли двое парней. Вполне вероятно, что он видел их два часа назад, но, будучи увлеченным поисками Агнессы, не запомнил. Подумав, что он может быть замечен, Филипп переместился на еще более затененное место в своем ряду. Тем временем двое молча расположились в первом ряду партера и начали готовиться к выходу на сцену, а в зал вошли еще трое. Их он вспомнил сразу по ярким цветам курток, в которых они выходили из репетиционного зала: Красный, Синий и Зеленый. Эти трое были в прекрасном расположении духа и галдели так, будто им неделю не давали возможности общаться, и теперь они должны были в течение нескольких остававшихся до репетиции минут рассказать друг другу о происшедших с ними событиях. «Забавные ребята», – подумал Филипп, с улыбкой на лице наблюдая за ними. Минутой позже вошли, как ему показалось, все остальные, среди которых были Аарон с Артуром, Агнесса и еще четыре студентки, двух из которых он вспомнил.

В течение всей их недолгой первой встречи Филипп пытался понять, что же необычного он увидел во внешности Артура. Этот вопрос не давал полностью сконцентрироваться на неожиданной встрече с Аароном, и даже после того, как Артур оставил их у входа в зал, эта мысль нервно царапала его изнутри. Лишь сейчас, когда Филипп увидел его с высоты амфитеатра, ответ озарил его, появившись так же, как и сам вопрос – непонятно откуда. Помимо того, что он был похож на модели из журналов мод конца 50-х – начала 60-х годов и его внешность практически не имела изъянов, прическа была симметричной относительно вертикальной оси. Даже изображение на его майке представляло из себя какую-то правильную геометрическую фигуру, и Филипп предположил, что не удивился бы, если бы в зеркале он увидел тот же самый образ, что и в реальной жизни.

Его мысли развеяли вошедшие в зал через минуту после студентов режиссер с ассистенткой, которая закрыла за собою дверь.

Несколько раз пересчитав собравшихся, Филипп убедился в том, что лишь четырнадцать из шестнадцати студентов собралось на репетицию. Кто-то расположился перед сценой, кто-то в первых рядах партера, а режиссер с ассистенткой ушли вглубь зала. Включился микрофон, и прокуренный голос заполнил эфир.

– Все на месте? – довольно сухо прозвучал вопрос.

– Как всегда… Да… – почти одновременно ответили Зеленый и Синий, как будто обращались именно к ним. Красный лишь широко улыбнулся, глянув на них. Вероятно, он тоже хотел добавить свой голос к хору, но опоздал.

– Ладно, подождем еще минут пять, а пока что давайте на сцену те, кто должен работать.

С места тяжело поднялся один из первой пары вошедших и неторопливо поднялся на сцену. Вслед за ним откуда-то из-под амфитеатра легко выбежала девушка и по тем же ступенькам у правого края сцены, обогнав нерасторопных Красного, Синего и Зеленого, выпорхнула на сцену. Следом за ней поднялись те, кого Филипп уже знал по именам: Аарон, Артур и Агнесса. Эти три «А» собрались в ближнем левом углу сцены и заняли определенную позицию. Цветные, скопившись в диаметрально противоположной части, все еще говорили о чем-то, вероятно продолжая обсуждать тему, поглощенными которой они вошли в зал. Парень и девушка все это время медленно ходили взад-вперед по центральной части сцены.

– Так, продолжаем прорабатывать мизансцену. Все готовы? Аарон и Артур: вы спорите. Тибальт недоволен, Аарон, не забывай. Тебе не нравится то, как дядя распоряжается твоим чувством чести. Агнесса, тебя радует происходящее в зале, и ты лишь бросаешь яростные взгляды на спорящих родственников.

В этот момент дверь в зал открылась, и двое студентов – высокий смуглый парень и девушка с заметными аж с дальних рядов амфитеатра раскосыми глазами – зашли в зал, закрыв за собой дверь, и с виноватым видом посмотрели на режиссера.

– Быстрее, быстрее! Вас ждем. Скоро сдача, давайте-ка хоть теперь уж не опаздывайте. Времени почти не осталось, – продолжал ворчать режиссер, пока они скидывали с себя куртки и усаживались в ближних к входу креслах во втором ряду. – Вы трое: помните, вы там – в противовес этому углу. Вам весело, вы дерзкие молодчики, слегка подвыпившие.

Слушая эти ценные указания, Филипп начал догадываться над какой именно сценой шла сейчас работа. Он ждал подтверждения своей догадки, и когда Аарон, выйдя со своей группой на середину сцены, начал декларировать «Негодяй осмелился пробраться к нам под маской в насмешку над семейным торжеством!», все сомнения рассеялись: бал в доме Капулетти. Этот эпизод обычно подразумевает значительно большее число актеров, чем восемь, которые сейчас находились на сцене, и Филиппу стало интересно, какое решение предложил режиссер.

Группа, в которой был Аарон, игравший роль Тибальта, Артур, воплощавший графа Капулетти, и Агнесса в роли леди Капулетти, выходила в центр сцены, когда приходил их черед читать свои строки, после чего они снова уходили в свой угол, а на их место выходили Ромео и Джульетта. Эти двое выглядели взрослыми, даже старше своих студенческих двадцати. На лицах их была написана фатальная неизбежность трагичного конца, и хоть улыбки были призваны сделать эту сцену легкой и красивой, каждый их выход, сопровождавшийся чтением соответствующих строк пьесы, камнем ложился на ее общее восприятие. Лишь однажды группе Цветных выпала очередь выйти на середину и прочитать выдуманные реплики.

Филипп чуть привстал, чтобы убедиться, что режиссер таки участвует в процессе. Мало того, что тот участвовал, он еще и посматривал на ассистентку, которая, слушая читаемый текст, сверяла его с написанным и время от времени монотонно кивала. Казалось, все были довольны происходящим, хотя может быть сейчас прозвучит что-то типа «Нет! Стоп! Все не так!» …

– Так, стоп… – сказал режиссер. – Я думаю, может быть, все же вернемся к первоначальному варианту. Ну-ка, Дэйв, Боб и Пан, выйдите вперед.

Цветные приблизились к авансцене. Сейчас они особо не улыбались, а на лице почему-то читалось безразличие.

– Повторяем первоначальный вариант. Начали!

Та же самая сцена, но теперь все выглядело очень плоским и еще более убогим: сцена потеряла всякую глубину, текст звучал в пустоту, и сами актеры уже не отличались от группы школьников, репетирующих рождественскую постановку. Филипп уже и не думал о том, что каких-то три часа назад его целью было лишь найти ту самую «смуглую девушку лет двадцати» и сказать ей: «Спасибо за то, что вернула меня к жизни!». Сейчас его интересовала эта зовущая на помощь постановка, в которой были задействованы шестнадцать потенциальных Лекарей Человеческих Душ, Благих Манипуляторов, целых шестнадцать Мудрецов, которым, вероятно, будет дано подсказать живущим и помочь найти ответы на вопрос: «Так о чем эта жизнь?».

За прошедшие три часа были опробованы еще три мизансцены, не менее бесполые по своей сути, и, так же, как и сцена бала, вызывавшие уныние. Единственным положительным аспектом происходящего было то, что Филипп узнал имена почти всех присутствовавших здесь. Ромео и Джульетту играли Мартин и Ариадна. Красного, Зеленого и Синего, игравших, соответственно, Меркуцио, Бенволио и Балтазара, теперь следовало именовать Дэйвидом, Робертом и Паном. Аарон, Артур и Агнесса, как он сам догадался, олицетворяли собой Тибальта, синьора и синьору Капулетти. Монашеский чин был представлен тучным Алексом, игравшим роль брата Лоренцо и, как ни странно, девушкой по имени Лаура, выступавшую за Джиованни. Фигура у нее была довольно-таки мальчишеской, а короткая стрижка еще больше оправдывала такой вот в целом странный подбор актеров. Однако еще большее удивление – скорее со знаком «плюс» – доставил Филиппу аптекарь. Эта роль также досталась девушке, той, которая зашла в зал с опозданием. Звали ее Я'эль, что вполне резонировало с ее не совсем обычным обликом. Было в ней что-то, что наводило на мысли и о Древнем Востоке, и о Диком Западе, а ее голос, который начал озвучивать реплики аптекаря, лишь добавил очарования ее уникальному образу. Низкий, сочный и бархатный, он вполне мог принадлежать мужчине, а в сочетании с осознанием миссии, выполняемой с помощью этого голоса аптекарем, он ставил эту сцену далеко впереди остальных, которые группа успела опробовать в течение трех часов.

Имена двух других девушек он не запомнил (к ним обращались всего по одному разу), а кого-то из парней звали Симон. Опоздавший же смуглый парень так и просидел все три часа во втором ряду, время от времени меняя позу. Режиссер не уделял ему никакого внимания, но тот, несмотря ни на что, впитывал происходившее вплоть до малейших деталей. Так, во всяком случае, показалось Филиппу, и он решил убедиться в этом без промедления.

Глава 6. Одно маленькое слово

Не придумав ничего получше, Филипп решил сменить тактику «затаиться и наблюдать», принятую три часа назад, на диаметрально противоположную «обнаружить себя и действовать в открытую». Ближе к концу репетиции он покинул свое убежище, быстро спустился к входу, и, дождавшись ухода режиссера, вошел в зал, словно к себе домой. Приветствие Аарона придало этому явлению несколько бытовой оттенок, что и позволило Филиппу войти в жизнь этого коллектива, несмотря на поначалу отталкивающую фамильярность.

– Аарон, дорогой мой, что это было?! – обращался он ко всем, хоть и двигался по направлению к своему давнишнему знакомому. – Привет всем! Меня зовут Филипп.

Аарон, вдруг почувствовав на себе какую-то ответственность за происходящее, поддержал его, и начал представлять своим однокурсникам.

– Мартин, Ариадна, Дэйвид, Роберт… Это друг моего отца, – спохватился он в какой-то момент и попытался дать объяснение столь неожиданному появлению Филиппа в зале.

Тем не менее студенты довольно-таки доброжелательно встретили гостя, после чего продолжили собираться. Филипп почувствовал, что может упустить момент, и продолжил наступление.

– Неужели опять и опять в стенах этого театра собираются эксплуатировать Шекспира, да еще в таком вот виде?

«Грубовато, но что поделать – надо», – подумал он и решил задать следующий вопрос в менее риторической форме.

– Я правильно понял: у вас девушки некоторые мужские роли играть собираются?

– Почему же собираются, – бархатным низким голосом вышла на диалог Я'эль, – уже играют.

Ее красивые раскосые глаза смотрели прямо на него. Казалось, она была несколько ущемлена его замечанием и готова была продолжить, и лишь фактор Аарона сдерживал ее. Несколько студентов вновь обратили свое внимание на «друга его отца».

– Да-да, я вижу. И играют довольно неплохо, – поспешил заметить Филипп, – но зачем было брать «Ромео и Джульетту»? Сделали бы «Двух веронцев» – там всего-навсего семнадцать персонажей, хотя есть еще и собака.

– А наш худрук, скорее всего, кроме Джульетты ничего и не знает, – вдруг поддержал разговор тучный, но дружелюбный Алекс, а кое-кто даже хмыкнул. Подул легкий ветерок облегчения.

– Да и зритель пошел не очень-то требовательный, – заметила Агнесса. Филипп снова вспомнил мотивы своего прихода в Молодежный театр сегодня утром, но сейчас его не совсем устраивал тон, с которым та, которая совсем недавно, сама того не подозревая, придала его существованию некий смысл, говорила эту фразу. Звонкий молодой голос не должен говорить такие слова с чувством обреченности!

– Но вы ведь сами к себе требовательны? Честны? Вы ведь делаете то, что любите, а не наоборот, не так ли? Ведь вы даже костюмы друг другу чинить станете, если надо будет! На таком энтузиазме и основывался этот театр в момент создания.

Он не знал, к чему приведет его монолог, но ему хотелось в очень сжатые сроки войти в доверие. Внимание к своей персоне привлечь он сумел. Его слушали, пытаясь понять мотивацию и предугадать дальнейшие действия.

– А как же! Сами к себе… да, требовательны. Иначе бы сюда не пришли, – несколько неуверенно отвечала Агнесса. Аарон продолжил:

– Худрук худруком, но мы и сами над собой работаем. Да нет, все не так страшно, мне кажется. – После он обратился к своим сокурсникам. – Его папа был одним из создателей этого театра.

С этого момента на Филиппа стали смотреть уже другими глазами. Те, кто уже собрались и готовы были уходить, подтянулись поближе.

– Можно прийти, можно сесть, можно начать слушать и записывать все лекции, можно много репетировать и даже регулярно играть перед зрителем, но при всем при этом не достигнуть того, к чему стремитесь. Отсюда же исходит общее неудовлетворение и пренебрежительное отношение ко времени. Время же беспощадно.

«Чего-то я расфилософствовался. Пора уж переходить к делу», – решил Филипп.

– Я просидел все три часа репетиции. Там, наверху. Признаться, выглядело все это не совсем убедительно, но таков, видимо, замысел режиссера. Меня вот что интересует: как у вас распределялись роли в этом спектакле и как прорабатывались персонажи?

– Худрук распределил, – ответил Артур. – Курс вообще-то не его был, он у нас недавно – с конца прошлого года. Пришел, познакомился, какое-то время успел что-то преподать. Потом сказал, что, мол, дипломной у нас «Джульетта» будет. Смотрел на нас, смотрел, потом начал роли распределять…

Артур замолчал. До Филиппа эхом донеслись нотки сожаления. Чувствовалось, что многие в свое время были чем-то недовольны: самим худруком, его выбором, его методикой или еще чем. Он почувствовал себя неким моряком, оказавшимся в дырявой лодке посреди моря. Лодку предстояло залатать, используя любые подручные средства, но для этого необходимо было приободрить матросов, и только после того, как последняя пробоина будет заделана можно будет брать новый курс.

– Что ж, разрешите и мне познакомиться с персонажами. Ну, с Аароном я, конечно же, знаком – это у нас Тибальт. Знаю еще, что Артур – Капулетти, Джульетта у нас Ариадна, а роль Ромео играет Мартин. А дальше?

Он обратился к стоявшим слева от него «цветным» и, не торопясь, пошел по кругу, знакомясь с актерами и ролями, отведенными им режиссером. Филипп, конечно же, немного слукавил, говоря, что с остальными он не знаком, хотя ему незачем было выделять кого-либо более, чем он уже это сделал. Нехорошо бы это выглядело и по отношению к тем, кого меньше всего вспоминали во время репетиции. Одной из них была девушка по имени Сюзанна, которая играла роль матери Ромео, говорящей в пьесе всего три фразы. Другим был тот самый высокий парень, зашедший в зал с опозданием. Смуглая кожа, короткий и жесткий волос, тонкая стильная борода, окаймляющая подбородок и скулы выдавали в нем иностранца. Глаза же его одновременно и показывали, и скрывали глубокий внутренний мир. Звали его Саад. Ему также досталась малословная роль – Монтекки, отец Ромео. Незаметный и молчаливый во время репетиции, в момент знакомства он оказался довольно дружелюбным, и с неменьшим интересом наблюдал все это время за происходящей дискуссией. Рядом с ним оказалась Я'эль – его коллега по опозданию, девушка с раскосыми глазами, в общении сдержанная, но любезная.

Филипп познакомился и с теми, кто сегодня не выходил на сцену. Девушку звали Зои, она играла роль кормилицы. «Лучшей кандидатуры на эту роль среди них просто не найти!» – подумал Филипп, улыбаясь ей в ответ, хотя выбирать было не из кого: далеко не кормящей комплекции Агнесса, Лаура и Я'эль, немногословная Ариадна и миниатюрная Сюзанна сводили все варианты до минимума. «Почему, интересно, Сюзанне не дали роль Джульетты?» – подумал Филипп. «Хотя все равно Зои была бы лучшей кандидатурой на роль кормилицы», – заключил он.

Самого высокого из всех звали Симон. Густые брови – первое, что Филипп сассоциировал с его именем, но, когда тот заговорил, визитной карточкой незамедлительно стал его зычный голос. Роль герцога вполне подходила ему.

Кудрявый парень в очках, игравший роль Париса, представился как Фред. На первый взгляд Филиппу показалось, что Фред в своих мыслях был где-то далеко отсюда.

«Зря я сказал, что знаю Мартина и Ариадну. Мало ли что они главные персонажи. Зря я так!» – думал Филипп, заканчивая знакомство.

– Мартин, Ариадна, не сочтите за нескромность, скажите, почему вы так напряжены во время бала?

К этому моменту весь курс, за исключением лишь Фреда, был так или иначе втянут в беседу. После того как Филипп задал этот вопрос, их коллективный взгляд сосредоточился на трех персонажах: на Мартине с Ариадной и на самом вопрошавшем. Сюзанна и Роберт неуклюже смотрели куда-то в пол, будто пытаясь вспомнить что-то. Саад интенсивно впитывал происходящее. Я'эль переводила взгляд с Мартина на Ариадну, затем на Филиппа, снова на Мартина, снова на Ариадну. Фред витал в облаках.

«Зря я спросил! Что со мной происходит? Что движет мной? Зачем нужно было задавать…» – только успело стрелой пронестись в голове Филиппа, как спокойный и вполне уверенный ответ Мартина нарушил тишину.

– Каждый из нас в эти минуты испытывает какое-то необъяснимое чувство, которое одновременно делает нас счастливыми – должно делать, как минимум, – и заставляет задуматься о том, к чему все это может привести. Мы втягиваемся в поток событий, которые мы не в силах отвратить…

– Постой, – прервал его Филипп, дав знак рукой, – а ну-ка давай пересмотрим это по-быстрому – и я пойду, – предложил он, подмигнув. – Какое такое чувство напрягает их во время бала?

– Они чувствуют, что ход их жизни изменился, им предстоит переживать что-то к чему они еще не были готовы вчера. Ведь Ромео предчувствовал это еще до визита к Капулетти, – и он бегло процитировал:

Я ж думаю, что рано, и сомнение

терзает душу. Ночи этой продолженья

горечь сокрыта в сладости нас ждущих яств,

и в этих звездах, что сей день рождают

и начинают цепь неведомых нам мук.

Но тот, кому вести ладью мою по ветру,

пускай не выпускает руль из рук.¹

– Так, хорошо. Голова у тебя работает. И поэтому давай посмотрим на все это под несколько иным углом. Когда Ромео говорит эти слова, он ведь еще ничего не знает о том, что будет с ним происходить и когда. Так?

Мартин кивнул.

– Да, он чувствовал, что этой ночью что-то должно произойти, но тем не менее он вместе со своими близкими друзьями согласился ввязаться в авантюру, понимая, кто устраивает этот прием, но также и зная, что кроме его дорогой Розалины там будут и другие красотки Вероны. Ряженым идти в неприятельский стан, подумывая о возможности пошалить в таком юном возрасте – тут речь идет скорее не о фатуме, а о самом настоящем адреналине. Да, опасно, но ох как интересно! Разум его затмило желание приключений. И вдруг, посреди всего, он встречает такую милашку, что весь негатив сразу улетучивается. Он охаживает ее, она замечает его внимание. Она тоже не в курсе того, с кем входит в контакт, и еще: она у себя дома, хотя Ромео об этом не догадывается. Так что, в каком-то плане, они оба на равных, и у каждого из них есть своя тайная цель. Оба начинают чувствовать вкус к жизни. Они живут! Живут интригой, а не думают о тяжести грядущих лет или о какой-то там смерти.

Мартин внимательно выслушал размышления Филиппа, который на самом деле обращался ко всей группе, а не к нему одному. Все присутствующие были заинтересованы происходящим, и даже Фред молча участвовал.

– Конечно, вы можете не согласиться со мной, ведь это мое личное видение. Но мне захотелось поделиться им с вами. На то это и пьеса: вам даются лишь тексты, которые, хоть и важны, вполне могут оказаться второстепенными, или же вообще ненужными. Я не говорю о данной пьесе, о Шекспире. Я говорю вообще.

Он еще раз окинул взглядом окруживших его молодых артистов, в каждом из которых он уже нашел по зернышку, из которого может вырасти злачный колос, и улыбнулся.

– Я люблю говорить вообще.

Все вернули ему улыбки разной степени искренности. Мартин все еще хотел дать ответ. Филипп сам ждал этого, и когда их взгляды встретились, он вопросительно приподнял брови.

– Наверное, я вложил в своего Ромео слишком много себя.

– Наверное. Твой Ромео не пошел бы в дом Капулетти. Да и Джульетта наша самая обычная, толпами такие по улицам ходят – что нашего города, что Вероны. Ариадна, верно? – лишний раз уточнил имя актрисы Филипп.

– Да-да, – ожила Ариадна, понимая, что теперь она находится в центре всеобщего внимания. – Я уже говорить ничего не буду – мы вместе наши образы прорабатывали. Я учту ваши замечания.

– Не замечания, а, скорее, точку зрения. Я ведь все-таки не ваш режиссер.

– Увы, – вдруг вставил Саад, малословный обладатель малословной роли Монтекки.

Одного этого маленького слова, этого короткого междометия, этой малой капельки в наполненную до краев чашу ожидания хватило, чтобы жизнь Филиппа Сэндмена вошла в свою новую стадию и стала, наконец, счастливой. Он чего-то стоил, и кто-то только что это признал.

Глава 7. Крекеры и орешки

Пообщавшись еще минут десять, участники предыдущей сцены разошлись по своим делам. Кто-то остался в здании театра, кто-то созвонился с приятелями и назначил скорую встречу в городе, иные направились по домам.

Филипп был в их числе, но прежде ему надо было сделать кое-какие покупки. «Куплю-ка я себе крекеров, ну или там орешков каких… или может быть лучше воздушной кукурузы набрать?» – думал он, следуя возникавшим перед ним на прилавках упаковкам. Он не был голоден. Ему нужно было чем-то занять себя, пока его мозг сконцентрировано работал бы над только что поставленной перед ним задачей. Он мог бы купить пару кокосовых орехов, но их еще нужно было приготовить, к чему он причислял процессы проделывания отверстий, сцеживания кокосового молока, раскалывания ореха, отделения мякоти от скорлупы, маломальской сервировки и зачистки территории от побочных результатов этих манипуляций. Филипп не был ленив, просто он боялся чересчур отвлечься и потерять ту нить, которую ему удалось нащупать и которая должна была привести к осуществлению его бредовой идеи. Поэтому он взял всего понемножку и поспешил к кассе.

Придя домой, Филипп спешно закрыл за собой дверь, словно кто-то преследовал его. Пройдя прямо в комнату, он разложил мешки с продуктами на столе и начал было стягивать с себя куртку, но остановился и задумался. Простояв так с несколько секунд, он решил все же скинуть с себя выходную одежду, благо на сегодня выходов у него уже не намечалось. Стертые домашники и старый поношенный свитер освободили его от лишнего дискомфорта, но Филиппу хотелось чего-то еще. Он подошел к раковине и вымыл руки. Насухо вытерев их полотенцем, он решил, что неплохо было бы обмыть и лицо, а после передумал и шмыгнул под душ.

Филипп не знал сколько времени прошло, прежде чем шум текущей воды не превратился в серебристый звон в его ушах, а закрытые глаза не стали видеть переливающийся свет. Он явно ощущал себя стоящим в каком-то очень светлом лесу, состоящем, как ему показалось, из одних ив. Временами ему казалось, что он – женщина, но как только он пытался сконцентрироваться на этом удивительном ощущении, оно исчезало, а он продолжал стоять в свете чудесного леса. Потом ощущение возвращалось, и снова исчезало, как только он пытался переключиться на него. Наконец, он решил оставить все как есть. Он просто стоял и слушал, и созерцал себя, окруженного светом, звуком и деревьями, стволов которых не было видно.

Вдруг свет стал гаснуть, видение втянулось в какую-то точку впереди, и Филипп вернулся в полумрак душевой. Он перекрыл воду, вышел из кабинки и начал вытираться. Он смотрел в зеркало перед собой, глаза в глаза с тем, кого видел всю свою жизнь. Казалось, будто они сейчас знакомились друг с другом.

Выйдя из ванной, Филипп подошел к столу. Все оставалось лежать на своих местах. В комнате было тихо, но эту тишину нужно было нарушить.

«Бумага, книга, или компьютер? – думал он. – Что я должен делать сейчас?»

Он мог открыть ту страницу, что родилась у него вчера чудесным образом после встречи с незнакомой ему тогда Агнессой, в надежде продолжить писать то, что у него наконец-таки начало получаться. Но сейчас Филипп не помнил, что именно он там вчера написал.

Он мог открыть книгу – одну из тех многих непрочитанных книг, или же уже много раз перечитанных. Первая бы погрузила его в невиданные доселе истории, что поспособствовало бы дальнейшему развитию его внутреннего мира, а последняя могла бы еще раз показать ему те полюбившиеся сцены и озвучить тех дорогих сердцу героев, которые бы гарантировано приподняли его творческий дух сейчас, когда ему предстояло самому создавать что-то новое. Но в данную секунду увлекший его процесс создания чего-то нового не нуждался в этом.

Филипп сел за стол, достал из ящика несколько листов бумаги и ручку с черными чернилами, глубоко вздохнул и принялся смотреть на белый лист. Сосредоточившись, Филипп начал водить ручкой по белизне бумаги, следуя своему взгляду. Через пару минут на бумаге была начерчена какая-то схема, на которой он следом стал рисовать кружки, прямоугольники и новые линии, делая некоторые из них пунктирными. Имея на руках готовый черновик, он взял лист бумаги в руки, изучил его и отложил в сторону. На втором листе он запечатлел ту же графику, но уже с некоторыми уточнениями и дополнениями. Потом он еще раз повторил эту процедуру, после чего открыл пакетик с орешками и быстрым движением запустил маленькую горстку себе в рот. Слушая шум дробящихся орешков, он смотрел на то, что появилось на свет в течение нескольких минут, и как бы сам знакомился с тем, чему предложил быть. Расправившись с первой горсткой, он принялся за вторую, после чего сразу поспешил к книжной полке, с которой снял и перенес на стол толстенный том с тисненным профилем на отделанной кожей обложке и мерцающими потухшим золотом буквами под ним, гласящими: «ШЕКСПИР».

Быстро найдя и перечитав искомое, Филипп начал делать какие-то заметки на нарисованных им схемах, время от времени сверяясь с книгой. Затем он отложил ее в сторону и начал рисовать другую схему. Он вскрыл пакет с крекерами. Хрустя ими, он вынул из ящика толстую тетрадь, в которой лишь на нескольких первых страницах были сделаны какие-то записи. Бегло пройдясь по ним и, может быть, вспомнив историю их происхождения (или же, наоборот, не имея представления о том, откуда они могли взяться и что могли означать), Филипп вырвал эти страницы и начал что-то писать в тетради. К написанному он добавил ранее созданные схемы, сопроводил их комментариями, снова и снова сверяясь с книгой.

В двенадцатом часу Филипп закрыл тетрадь, отодвинул ее от себя, привычно вытянулся в кресле, скрестил ноги и сцепил на животе пальцы рук.

«Хорошо!» – лишь подумал он, потому как сказать это вслух ему мешали орешки, о которых он только сейчас вспомнил и большую горсть которых с наслаждением пережевывал.

Глава 8. Услуга за услугу

Во вторник утром Филипп проснулся от яркого солнечного света, залившего его комнату. Совсем недолго понежившись в постели, он вылез из-под одеяла и подошел к окну. Вместе с ним к окну подошли его Нерешительность, Сомнения и Тревоги. Пока Филипп спал, они, изрядно потрепанные за прошедшие два дня, также пришли в себя, набрались сил, и теперь вместе с ним смотрели в окно. Им было не по себе находиться тут, откуда было видно поле вчерашнего боя. Они делали все возможное, дабы оттащить его вглубь комнаты, направить куда-нибудь на кухню, а если удастся – обратно под одеяло. На помощь уже подоспели Воспоминания, Суетные Мысли, за которыми неотступно следовали Лень, Неверие и, наконец, Спокойствие. Еще немного, еще чуть-чуть…

Ручка окна, установленная каким-то слесарем-недоучкой против общепринятых правил, все эти годы нелепо торчала вверх и немного влево. Внимание Филиппа привлекла изоляционная лента, несколькими слоями которой она была обмотана. Интересно, что он никогда не замечал ее, и никогда ему в голову не приходило сделать того, что ему в эту минуту нашептывал Маленький Риск, откуда ни возьмись выглянувший из-за занавески и сейчас, улыбаясь и подмигивая, подталкивающий свободную от активных действий Нерешительности и Ко руку. Слои изоляции создавали невзрачную фактуру, но в этот момент настолько манившую к себе, что Филипп погладил ее кончиками пальцев, тем самым заставив собравшихся позади него давних спутников и новых гостей замереть в испуге. «Нет! Только не это! Нельзя! Очень опасно!» – шептались они между собой. Шепот быстро перерос в панический крик, которым они отчаянно пытались отвлечь свою жертву, но его перерезал звонкий смех Маленького Риска, видевшего как Филипп, нащупав скрытый от глаз конец ленты, начал ногтем отдирать его. Через несколько секунд изоляция начала быстро худеть, и когда уже удалялся последний ее слой, из-под него показалась чернь металла.

Ничего особенного. Ничего удивительного. Просто черная холодная металлическая оконная ручка, нелепо установленная каким-то слесарем-недоучкой много лет назад вопреки всем правилам установки и эстетики, и может быть даже им же и обмотанная многочисленными слоями изоляционной ленты. Она торчала словно крюк, опять же нелепый в силу своей неприспособленности под функции, обычно наделяемые настоящим крюкам.

«Нет, не крюк. Скорее это жало», – выдал свою версию Маленький Риск. Ну, еще бы! Все обычное и привычное в этом мире порождает в его маленькой голове дерзкие мысли, толкает на авантюрные предприятия и безумные поступки, или хотя бы создает желание пошалить. «Не хочешь попробовать схватить его?» – предложил он, хихикнув.

«Нет! Нельзя! Опасно!» – ревело откуда-то сзади, но Филипп уже поворачивал ручку окна.

Маленький Риск сиганул в открытое окно и исчез, а внезапно опустевшую комнату наполнил свежий воздух весеннего утра. Нарастающий шум городской улицы, заглушавший птичьи голоса, начал отражаться от стен комнаты и исчезать в коридоре. Ничего нового не содержащий в себе вид из окна тем не менее словно в первый раз открылся Филиппу. Он смотрел на ту же самую улицу, на те же деревья, на те же здания вдалеке. Тот же самый город, но Филипп был уже не тот, и поэтому сам город виделся ему несколько иным.

– Ты оставил на моей коже много шрамов, но и сам сломал об меня свои зубы. Давай же теперь примиримся и будем друг другу помогать.

И хотя теперь уже смысл появления на свет нелепой оконной ручки стал более-менее ясен, функции своей она не лишилась, и пренебрегать ею не стоило. Прохладный воздух уже начал остужать комнату, и Филипп закрыл окно. Ободрившись духом, он направился в ванную комнату с целью ободрить теперь и тело в струях контрастного душа. Составляя план на день, он внес в него два обязательных пункта: встреча с Аароном и обзор своих рукописей, накопившихся у него за последние несколько лет. Перво-наперво – Аарон. С чтением можно подождать и до вечера.

Вчера Филипп проявил предусмотрительность и взял у Аарона номер его мобильного, поэтому сам звонок не стал для того чем-то неожиданным, чего, однако, нельзя было сказать о теме их недолгого разговора.

– Аарон, мне и сегодня хотелось бы посетить вашу репетицию. Сегодня, или когда она там у вас будет…

– Да-да, сегодня. Нет проблем, давайте, заходите. Будем рады. Главное, чтобы вам самому скучно не было, – гостеприимно отозвался Аарон.

– Нет, – протянул в трубку Филипп, при этом довольно улыбаясь, – главное, чтобы вам не было скучно. У меня есть кое-какие идеи, которыми я хотел бы с тобой поделиться до начала сегодняшней репетиции.

Они договорились о встрече в той же самой забегаловке за углом, в которой Филипп вчера обдумывал важные, но не столь авантюрные планы, и оба подошли к ее входу практически одновременно. Заказав по чашке кофе, они заняли дальний столик.

Имея в распоряжении минут сорок, Филипп неторопливо стал расспрашивать о том, кто и как отзывался о вчерашнем, и отзывались ли вообще. По словам Аарона, сокурсники положительно отнеслись к тому, что говорил Филипп и какие указания он давал. Ему удалось завоевать общую симпатию, а кое-кто даже указал на то, что к его указаниям стоит прислушаться. Филипп не стал выпытывать кто именно. Ясно было одно: появление Филиппа на репетиции сделало ее необычной для этих молодых людей. Он знал, что может дать больше, и он был готов начать.

– Аарон, я хочу попросить тебя оказать мне услугу: стань моими руками и сделай кое-какие изменения в мизансценах. Как минимум те, которые я видел, нуждаются в срочном лечении. Стань моим языком, и предложи сегодня отказаться от этой плоской одномерной картинки, недостойной и школьного утренника. В первом варианте еще работал знаковый принцип построения мизансцены, в ней был какой-то символизм, какая-то геометрия, что ли. Глубина была. Но все равно это было неубедительным. Почему бы вам не попробовать закрутить эту вашу сцену? Я был там, я знаю, что сцена не снабжена поворотным кругом. Но и без него можно справиться. Не вращается сцена – сделайте это сами. Ходите, двигайтесь, приближайтесь, удаляйтесь – бал ведь все же!

Аарон внимательно слушал Филиппа, смотря ему в глаза. Ничего в его внешнем облике не показывало того, о чем он в это время думал. Филипп продолжал.

– Есть еще один момент: режиссерский показ. В вашем случае он мне кажется опасным. Ваш режиссер, не совсем прочувствовавший такую, казалось бы, всем известную веронскую ситуацию, тем не менее влепливает себя в вас и указывает это исполнять. Он не увлекает, не раскрывает существенные стороны образов, не заражает вас эмоционально, и лишь слепо диктует свои указания. Поэтому-то вас не видно. И не будет видно, как бы вы не старались. Вот если бы вы достигли должного состояния, вам бы не пришлось его копировать, вы бы просто использовали его указания на пользу. Вы же, наоборот, зажаты. И не приведи вам бог почувствовать себя еще более несостоятельными актерами от этих его показов!

Аарон уже глядел в бесконечность через правое плечо Филиппа. И хотя могло показаться, что он думал о чем-то своем, ни одно из слов, сказанных его собеседником, не осталось неуслышанным.

– Может быть я не прав, но если скоро у вас сдача спектакля, и вы репетируете сцену бала, то… – немного притормозил Филипп, как бы сомневаясь в своем умозаключении. – Не знаю, прав ли я в своем вопросе, но все же почему нет музыки? Почему вы репетируете без музыки? Постановка дает представление создателям о том, какой должна быть музыка, а она в свою очередь помогает играть. Возьми любую кульминационную сцену из первого пришедшего тебе на ум фильма и убери из нее музыку. Что остается? Музыка помогает превратить работу актеров, режиссеров, сценаристов, операторов в некий волшебный продукт. Она задает ритм, настроение, она помогает. И со светом тоже не слава богу. Почему не поставлен свет?

– Он сказал, что музыка будет позже. Свет, наверное, тоже.

– В каком смысле? Он не определился с тем, какая музыка будет звучать? Проблемы с фонограммой или аппаратурой? Световики вроде как тоже репетировать должны, не так? По-моему, это то же самое, если бы пловцам не налили воду в бассейн, мотивируя тем, что, мол, время еще не пришло. Заполним, мол, бассейн, когда плавать научитесь. Что, разве не так?

Эта ассоциация несколько разрядила атмосферу. Оба улыбнулись и сменили позы, выйдя тем самым из напряженной ситуации.

– Ну, так, конечно. Но так обычно бывает в театре, а мы пока что студенты, – протянул Аарон.

– И что с того? Неужели театр становится таковым только когда в стенах какого-то здания с соответствующей вывеской и вешалкой у входа появляются люди с актерскими дипломами в карманах? Неужели диплом об успешном окончании режиссерского факультета делает кого-то режиссером только потому, что в нем именно так и прописано? Чувства, которые кипят в каждом человеке, но не всегда проявляющиеся в повседневной жизни – не они ли являются тем движущим фактором в жизни зрителей, которые приходят в театр посмотреть и послушать нас, мастеров своего дела, умеющих рассказывать об этих чувствах? Они важны, вот эти самые зрители, о которых мы и не думаем в процессе игры, потому что сами каждый раз во время каждого выхода на сцену погружаемся в новую жизнь, проживаем ее, не зная, как именно она закончится. А может и не закончится? Студенты вы сегодня, а через полгода вы уже актеры, так?

– Ну…

– Не отвечай, а то еще ляпнешь что-нибудь обидное, – отшутился Филипп, улыбнувшись. – Вы уже актеры. Вы родились ими, и все же вы всегда будете учиться этому делу. Актеры, как и все остальные люди творчества – это те, кто приходит сюда, чтобы оставить всем остальным подсказки, которые помогают понять, о чем, собственно говоря, эта жизнь. Все их работы – подсказки. Они – те, кто может снова и снова выходить на бой со всеми трудностями жизни, как бы тяжело им ни приходилось. Они живут тем, что постоянно что-то создают, ощущая и чувствуя то, что происходило с кем-то. Мы читаем пьесы и силимся ощутить ситуацию, понять персонаж, найти верное решение, чтобы не обмануть ни себя, ни зрителя, который сразу же почувствует фальшь. У зрителя есть чутье. Сидя в зале, зритель, сам того не понимая, допускает нас на какое-то время к своей душе. Каждый из них находится в уникальном состоянии духа, но каждый из них имеет что-то общее, за что мы и должны уцепиться. Это достигается лишь честным трудом. Мы даже можем не стараться поймать зрителя, а лишь показать на сцене что-то истинно человеческое. Мы должны заставить их поверить в то, что мы делаем. Это я и называю театром. Уши развесил, небось, и слушаешь меня, а через пятнадцать минут тебе уже на разминке быть!

Филипп и сам потерял контроль над временем, но до его слуха дошли слова радиодиджея, только что объявившего полдень. Оба как по сигналу встали с мест, Аарон взял свою сумку и сказал:

– А могу я тоже попросить об одной услуге?

– Какой услуге? – удивленно спросил Филипп.

Аарон сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Застыв ненадолго в такой позе, он лишь надул щеки. Вскоре он вышел из этого парализованного состояния, выпустив собравшийся воздух. Вслед за воздухом из его легких вылетел Маленький Риск, ведя за собой амбициозный, но правдивый ответ.

– Помоги нам создать театр!

Глава 9. Откровения за откровение

Игроки футбольной команды, проигрывающие три мяча в финальном матче, сократив разрыв сначала на одно, а потом и еще на одно очко, вдруг начинают видеть поле и находят дорогу к воротам противника дабы свести разрыв на нет, а потом еще и вырвать победу. Жители дома, перед которым зияет огромная многолетняя яма, в которую все кому не лень кидают мусор, а в темное время суток феерично падают, ликуя выбегают во двор, когда туда въезжает бригада рабочих, наконец-то пришедших засыпать эту яму щебнем и покрыть ее асфальтом. Пассажиры затонувшей лодки, уже потерявшие надежду на спасение, вдруг обретают в себе силы и орут что есть мочи, когда вдруг замечают проплывающее вблизи судно.

С Аароном Портером, получившим совершенно неожиданную оценку того, чем он занимался в течение последних четырех лет и что он любил делать, но что, однако, не оставляло его вполне удовлетворенным, тоже произошло нечто исключительное. Услышав о режиссерском показе, он унесся куда-то далеко в своих мыслях. Может быть, он уже успел услышать об этом ранее, потому что звучало все логично и было само-собой разумеющимся. Но было нечто новое в том, как держал свою речь Филипп, или же просто Аарон наконец-таки прошел предназначенный ему для этого путь. В своем воображении он оказался в начале какой-то освещенной дороги, ведущей его вперед через стену забегаловки и немного вверх. По краям дороги время от времени проходили приветливые личности и улыбались, некоторые помахивали руками, что-то невнятно говорили. То не были вопросы, потому что они не ждали его ответа – наверное что-то советовали. А он улыбался им в ответ, время от времени переводя спертое дыхание. И вот он снова сидит в забегаловке по соседству с Молодежным театром, а сидящий напротив Филипп произносит свое «поэтому-то вас не видно».

В свою очередь Филипп, зная Аарона с самого детства, надеялся, что те черты его характера, которые выделяли его среди своих сверстников и делали его харизматичной личностью, не только не уступили место чему-то другому в силу юношеской ветрености, но окрепли и окончательно сформировали его как лидера. И действительно, отстаивать свою точку зрения, аргументируя и раскладывая все по полочкам, охотно входить в роль лидера, когда в этом была потребность, улаживать назревающие конфликты в кругу друзей – со всем этим Аарон справлялся без чьей-либо поддержки. Плюс ко всему, он не был грубым и амбициозным, что, видимо, также шло ему в копилку.

Но прошли годы. «Изменился ли он, и если да, то в лучшую ли сторону?» – думал о нем Филипп в течение прошедших суток. Однако такого поворота в развитии отношений с группой людей, большинство из которых он вчера и видел-то в первый раз в своей жизни, Филипп не ожидал, и когда Аарон озвучил свою просьбу об услуге, он лишь протянул вперед руки, будто пытаясь на расстоянии дать понять бегущему к нему ребенку о том, что надо бы снизить скорость. Закрыв глаза, теперь уже Филипп пытался взять в свои руки контроль над своим дыханием. Но, черт возьми, насколько дерзко звучала эта просьба, вопреки всем страхам на свете разрезая серую завесу напополам!

– Бегом на репетицию! Я скоро буду, – только и смог ответить Филипп.

Аарон направился к выходу, оставив Филиппа, рассеянно глядевшего через стекло окна на улицу. Он попросил счет, покопался в карманах в поисках денег, и в памяти, пытаясь собрать мозаику из разбросанных по жизни фрагментов, с помощью которых он был бы в состоянии хоть как-то оценить ситуацию. Деньги он нашел сразу, а вот места, образы и события ловко убегали от него. «Видимо не тот момент», – решил Филипп и направился в сторону театра.

Заняв свою позицию в амфитеатре, Филипп пришел к выводу, что сегодня ему не нужно скрываться от актеров, а может даже и наоборот. Разве что не стоило попадать на глаза режиссеру и его ассистентке. Тихо пересев в середину первого ряда амфитеатра вскоре после начала репетиции, он стал ждать дальнейшего развития событий. К тому времени на сцене уже собрались актеры, участвовавшие в сцене бала, которую вновь было решено проработать. «Плоская» мизансцена сразу не сработала – это даже не пришлось доказывать режиссеру, – а вот за круговой вариант, предложенный Филиппом, пришлось побороться. В тот момент, когда Тибальт должен был начать высказывать свое возмущение, Аарон переключился с актера деланого на актера настоящего.

– Но, дядя, здесь Монтекки! Здесь наш враг! К нам этот негодяй прокрался в дом, над нашим он глумится торжеством, – обращался он к графу Капулетти.

– Ромео здесь? – вопрошал тот устами Артура. Но во рту у Тибальта внезапно появился кляп, и вместо ожидаемого «Да, негодяй Ромео!» из ближнего левого угла сцены начали звучать строки нового персонажа этой пьесы – Аарона Портера.

– Что? Кто такой Ромео? Я имя это слышал, и довольно часто, но лицезреть судьбою не дано мне лик того, кто имя это носит. Неужто выпал шанс? Так покажите мне его! Немедля!

Физиономии вытянулись у всех, включая Филиппа. «Ну, принц Датский, ты даешь!» – подумал он. Лица режиссера ему не было видно, но сидел тот неподвижно, внимая каждому из сказанных слов принца Датского, а вот ассистентка задергалась мгновенно, но замечания так и не смогла сделать, видя степень оцепенения режиссера. Аарон тем временем продолжал экспромт, ходя по сцене и обращаясь то к одному персонажу, то к другому.

– Ромео… Ромео из семьи Монтекки… Монтекки злы на Капулетти, а те не уступают в ненависти первым… Вы, например, друзья сего Ромео, кто вас сюда позвал? И почему стоите вы в углу, лишь искоса бросая ваши взгляды в ту сторону, где спорят Капулетти? А вы, достопочтенный граф и леди, к чему обязывает вас честь фамилию сию носить? Что связывает вас, меня и Джули, что танцевать сейчас должна свободно и легко, не зная о себе буквально ничего? Почему мы? И почему у нас в стране, в Вероне нашей суждено случиться трагедии, впечатанной в страницы, что вы листаете, следя за тем, насколько точно мы следуем слепой линейке правил, что не дает нам совершать ошибок свободной воли и вкусить блаженства, радости и счастья от игры?

К этому времени Аарон уже стоял у края сцены и обращался к переставшей дергаться ассистентке режиссера, к самому режиссеру, силящемуся декодировать этот монолог, к актерам, жадно впитывающим все его слова, к воображаемому зрителю, в мгновение ока наполнившему зал. Ни одним взглядом он не выдал присутствия Филиппа, от которого еще в детстве слышал рассказы о театре и кино, и кто каким-то чудом угадал его чаяния от профессии, которой он себя хотел посвятить, и услышал нотки недовольства, источаемые его творческой натурой, но приглушенные сурдинкой лишенного идеалов быта. Сейчас Аарон на деле показывал то, о чем он попросил Филиппа, и делал он это уверенно и красиво.

В воздухе повисла пауза. Лицо Аарона все еще показывало ту ноющую боль от суетности бесцельного времяпровождения, от неудовлетворенности результатами, полученными в результате убийства уймы времени, от ощущения приближения какого-то срока, к которому они все должны чего-то достигнуть, хотя все идет к тому, что они этого сделать не успеют. Скорее всего этим сроком была назначенная на конец июня сдача дипломной работы, и Аарон говорил от имени группы. На его лице появилась легкая улыбка. Он перешел на прозу и говорил уже по существу, не посчитав должным попросить прощения за столь дерзкий манифест.

– Неужели вам всем нравится то, что мы делаем? Лично мне все это уже давно надоело, но я все еще считаю себя артистом, и хочу, чтобы вы все считали себя достойными представителями своей профессии. Уважаемый, многоуважаемый господин режиссер, помогите нам сделать действительно хорошую работу. Не подражание кому-то или чему-то, не имитацию кого-то или чего-то, а спектакль. Хороший спектакль. Насколько это только возможно. Мы, как бы грубо это не звучало, пока что не смогли отойти от уровня школьных утренников. Мы притворяемся, будто мы графы и графини, друзья и враги, но мы сами не знаем, что это такое. Мы начали работу над спектаклем аж осенью, но так и не сдвинулись с места.

– Ну, почему же, – мягко вступил в диалог режиссер. Большинству показалось странным, что он не возмущался, не опротестовывал происходящее, не говоря уже о более жестких мерах. – Мы проработали уже столько сцен, мы пытаемся связать сейчас все воедино, нам надо лишь доработать пару-другую сцен и отточить детали. Вы же говорите, что мы не сдвинулись с места.

– То есть вы считаете, что то, что происходит здесь – хорошая работа, которую не стыдно показать? – глядя ему в глаза спросил Аарон.

Режиссер отвлеченно смотрел перед собой, потом что-то тихо сказал ассистентке, встал, объявил, что следующая репетиция пройдет в четверг, и, пожелав удачного дня, вышел. Ассистентка, улыбнувшись, сказала, что режиссер понимает, что нужно было немного разрядить обстановку, хотя жалко было терять целый репетиционный день. Выделив им внеочередной выходной, он надеется, что это пойдет на пользу, и они смогут собраться и сделать-таки эту постановку.

Конечно же, все это никак не могло уместиться в то, что действительно было ей сказано, и группа снисходительно поблагодарила ассистентку, проследовавшую за режиссером вон из зала.

Все остались стоять там, где были, лишь Аарон, подбоченившись, пошел вглубь сцены.

– Я уже сам не знаю, что говорю, – затихая говорил Аарон, возвращаясь обратно к краю сцены. Он опустил руки, посмотрел туда, где должен был сидеть Филипп, но не нашел его. Тут уже и он остановился.

– Все не так плохо, – раздался бодрый голос Филиппа, входящего в зал. Он остановился перед сценой, и, улыбаясь, оглядел всех присутствующих. – Я бы сказал, что все лучше, чем могло бы быть, но мне придется попотеть, чтобы доказать это вам, верно?

Молчание среди присутствующих не остановило Филиппа, и он продолжал говорить с тем же упорством.

– Сколько у нас времени до конца репетиции?

– Часа два, – ответил Алекс.

– Два с половиной, – уточнила Ариадна.

– Отлично, – потирая руки, сказал Филипп. – Самое сложное в нашей ситуации это найти ту ниточку, потянув за которую сегодня мы сможем распутать все узлы через какое-то время. Чем позже мы начнем, тем позже закончим, а так как мы имеем дело со сроком у нас нет привилегии использовать время так, как нам бы этого хотелось. У нас с вами два месяца…

– Подождите, мы что, с вами работать будем? – спросил Дэйвид.

– Не мешай, – тихим голосом остановил его Аарон, продолжая смотреть на Филиппа, который тем не менее ответил на его вопрос:

– Посмотрим, что из этого выйдет… – и после паузы: – мы с вами поиграем в игру: будем пытаться изменить в имеющемся материале все, что вам покажется несуразным. Попробуем?

Сам же он мучился, сомневаясь в сказанном, но пытаясь нащупать ту самую ниточку, о которой только что им говорил. О какой игре идет речь? Что он на себя берет? Откуда он пришел и как попал сюда?

«Тебя позавчера сюда привела Агнесса», – услышал он ответ.

«Зачем я пошел за ней?» – спросил он, а голос отвечал: «Тебе лучше знать».

А что он мог знать более того, что тогда ему снова захотелось почувствовать себя живым?

– Живым… Живыми нужно делать персонажи. Нам нужно для начала оживить ваши персонажи!

Мотивационная речь все еще была сырой и неубедительной, но добродушный Дэйвид снова пришел на помощь.

– С кого начнем?

– Да хоть с тебя! – обрадовался поддержке Филипп. – Кто ты есть?

– Я – Меркуцио, лучший друг Ромео и родственник принца, – гордо ответил Дэйвид, подыгрывая Филиппу.

– Да ну? – ехидно подхватил тот, наконец заинтересовав всех происходящим. – Ты в этом уверен?

– Ага, – ответил Дэйвид, своим взглядом явно показывающий, что он рад будет признать свое мнение ошибочным.

– Так почему же ты тогда заставил своего лучшего друга пойти на этот бал, а после бала кричал посреди ночи под стенами Капулетти: «Ромео! Шут гороховый! Больной на голову! Любовник страстный!» и рассказывал о его связи с Розалин? И почему он, лучший друг, провоцирует Тибальта на драку, и делает все, чтобы окончательно того разозлить и устроить кровопролитие, в котором по воле судьбы он первым и погиб? Это совершенно не входило в его планы, и в отчаянии он проклял оба дома. Да, он родственник принца – ни Монтекки, ни Капулетти, а принца, и на протяжении всей пьесы он чего-то добивается, не раз подставляя своего лучшего друга. Завидя, как к Ромео подошла кормилица, что делает Меркуцио? Вспомни-ка…

– Посмеивается над ней…

– …и кричит «Сводня! Сводня!». В полдень. На всю площадь! Как тебе?! Вспомни-ка теперь монолог Меркуцио про королеву Маб… Читается он, действительно, как описание какого-то странного сна, но к концу ощущаешь какую-то боль, которая и заставляет Меркуцио так относиться к самой идее «насильно ноги раздвигать и выродков рождать». У Меркуцио есть своя история, которая и заставляет его подставлять и, не побоюсь сказать, мстить Ромео. Такой вот он, лучший друг.

Все с интересом слушали Филиппа, а Дэйвид будто впервые знакомился со своим персонажем, переосмысливал свою новую игру.

– Это действительно так? – с удивлением спросил он.

– Не знаю, – с удовлетворением ответил Филипп, – но мне эта версия по душе.

– А я? – широко улыбаясь спросила все это время молчавшая Зои, – как меня оживлять будете?

– Не буду, а будем. Вместе будем. Напомни, ты кто? – поинтересовался Филипп.

– Кормилица я, – все еще улыбаясь ответила она.

– Ох! Да в тебе еще больше секретов, чем в Меркуцио! Ну и как зовут девочку, которую ты выкормила?

– Джульетта.

– А может Сьюзен? – выдержав паузу, озадачил ее Филипп.

– Чего?! – вмешался Мартин. – Она же кормилица Джульетты…

– Она кормилица той, которую мы все знаем как Джульетту. Но может все-таки это Сью выжила в том землетрясении, случившимся одиннадцать лет назад, когда родители были в Мантуе – что, кстати, они там оба делали? – ведь они были ровесницами. Хочу опередить вас с вопросами о том, как могла мать не узнать подмены. Скорее всего она и узнала, и именно поэтому на протяжении всей трагедии всеми силами пытается уничтожить Джульетту. И в конце концов, такой вот поворот в сюжете дает нам единственное основание считать, что между Ромео и Джульеттой не мог произойти инцест.

Не сразу получится описать то, что произошло со всеми присутствующими. Аплодисменты, возгласы «Аааа!» и «Охохо!», смех и удивленные возгласы прозвучали почти одновременно. Наконец-то все присутствующие показали, что в состоянии двигаться и извлекать звуки. Зычно смеялся Симон, Алекс выпалил «Черт возьми, мне стал нравиться Шекспир!», Я'эль и Саад что-то быстро друг другу говорили, и ожил Фред. Он был здесь, видно было, что он понимал все, что происходило вокруг него. Он сидел с видом человека, который потенциально мог бы заявить о том, что это он им только что глаза открыл, и получал бы наслаждение от этого.

Заинтересованный, но немного смущенный, Аарон спросил:

– О чем это ты?

– Я это о том, о чем ты сам недавно заявил – о том, что мы не понимаем Шекспира, слепо водя глазами по строчкам и выкрикивая голые реплики. А он был практиком, почему в текстах и стоит искать прямые и косвенные указания на то, что нам необходимо для понимания сути. Ведь если спросить любого: «О чем Ромео и Джульетта?», то ответом будет: «Это печальная история о короткой, но чистой любви, сопряженной с трагическими обстоятельствами». Хотите знать мое мнение о том, о чем эта трагедия? Она обо всех видах человеческой подлости, о жестокости, о лицемерии, жертвой которой и стали наши Роми и Джули, о судьбах которых знали чуть ли не все участники этой истории, но пальцем о палец не ударили, чтобы им помочь.

Еще пару минут назад зал был наполнен восторженными голосами. Сейчас в воздухе повисла тишина. Все задумались.

– Вот что мы сделаем. Хотя нет, на этот раз именно вы – вот что вы сделаете. Сейчас мы разойдемся – хватит с нас на сегодня и двадцати минут. Вы пойдете по своим делам, я – по своим, а завтра встретимся в том месте и в то время, которые вы сами выберете и сообщите мне до конца сегодняшнего дня, скажем, через Аарона.

Он подмигнул Аарону, и тот согласно кивнул в ответ.

– Оставшиеся два часа вы дома сами отработаете. К завтрашней встрече каждый из вас еще раз пройдется по всему тексту – не только по своей роли, но и, насколько это будет возможно, по всей трагедии. Завтра мы будем искать способ обрадовать вашего режиссера.

На этой возвышенной ноте группа стала собираться. Филипп еще раз попросил Аарона не забыть известить его о результате совещания по времени и месту завтрашней встречи. Выходя из зала и прощаясь на ходу, он занервничал и споткнулся о порог. Убедившись, что носок ботинка не пострадал, он выпрямился, и, заметив, как группа собралась в круг и начала что-то обсуждать, поспешил удалиться.

Уже выйдя на улицу, Филипп заметил, что шагал он быстрее обычного, словно убегая от какого-то преследования. Время от времени ему хотелось подпрыгнуть на ходу, но он лишь сжимал кулаки и продолжал идти. Отойдя далеко от театра, он остановился, обернулся, а после решил направиться домой, прикупив себе еды на пару дней.

День еще не начал клониться к вечеру, а для Филиппа он казался уже завершенным. Этот вторник выдался настолько продуктивным и полным эмоций, что чувство удовлетворения жизнью переполняло его. Сейчас он полностью соответствовал тому значению своего имени, о котором говорилось ранее – «любящий», причем не только коней, но и саму жизнь. «Не только каждый спектакль нужно с нуля начинать, но и каждый день в жизни. Нет смысла, живя сегодня, думать о завтра, ведь каждый день может стать последним. Начинай то, что успеешь закончить», – любил раньше говаривать он. Сейчас же эта мысль звенела у него в голове, имея на это все основания, ведь он сам к этому пришел.

Настал вечер. Филипп уже успел сжевать несколько бутербродов с колбасой и выпить чаю в процессе пересмотра классической кинопостановки «Ромео и Джульетты», после чего еще раз возмутился недалекостью режиссера фильма. Отложив в сторону лэптоп, ему на глаза попался телефон, и он вспомнил, что должен был позвонить Аарону. Набрав номер, он подошел к окну и стал смотреть на город. Через четыре гудка раздался знакомый голос.

– Добрый вечер, дядя Филипп! Мы поговорили с нашими, сошлись на три часа в «Кинопусе». Вам удобно?

– Да-да, конечно. У меня график свободный, поэтому мне, скорее всего, любой вариант будет удобен. А где этот «Кинопус» находится? – поинтересовался он.

– Новый объект. Находится он в одном из старых городских дворов. Не видно с улицы. Давайте мы встретимся без десяти на площади у фонтана, и оттуда пешком минут за десять доберемся.

– Без десяти три?

– Ага.

– Хорошо, договорились! До завтра, – сказал Филипп.

– До завт…

– Не-не, Аарон, подожди секунду, – вдруг вернулся к разговору Филипп. – Как там у ваших настроение? Что говорят?

– Завтра расскажу. Пока! – интригующе закончил разговор Аарон.

– Ну, пока, – ответил Филипп, и услышал частые гудки.

«Ну, завтра, так завтра, а пока что…» – начал было думать он, но вдруг почувствовал, что ему абсолютно ничем не хочется заниматься. Такой ступор случался с ним в прошлом несколько раз, но тогда ситуации были несколько иного рода.

Бывало, он тосковал, и вечерние сумерки сковывали его. Иногда он ждал чего-то, и его чувства обострялись в угасающем свете. Дважды он впадал в подобное состояние в результате домашней пьянки. В один из таких приступов он ждал и надеялся на то, что это были его последние минуты в этой жизни. Дышал он ровно, стоял прямо, смотрел куда-то в черную глубину ванной комнаты, дверь которой он оставил открытой, и ждал. Ждал и повторял: «Сейчас, Господи, сейчас! Пусть это будет сейчас! Пусть это будет грубо и жестко! Сейчас!». Так он стоял, пока не почувствовал, что если он еще простоит так хоть несколько секунд, то рухнет на пол. Тогда была зима, и одна из последних оставшихся в голове крупиц сознания смогла убедить его в том, что так он как минимум заболеет. Он рухнул в кровать и только и успел укрыться с головой…

Но теперь этот ступор не предвещал ничего дурного. Он лишь перебирал в голове возможные варианты продолжения вечера, но все они ему казались неинтересными и какими-то несерьезными.

– Хм, ты хочешь сказать, что наконец-таки нашел себе интересное занятие? – спросил он вслух. И продолжил:

– Да-да, скорее всего… Как минимум, я не знаю, как я все это осилю, но именно это меня и заводит. Может быть так мне удастся создать что-то нужное и довести свои идеи до моего города, а может быть это окажется просто чудесным времяпровождением. Не знаю. Я ничего не знаю, но придется мне скоро это узнать.

Начав свой монолог, Филипп стал уверенно двигаться по комнате: к столу, от стола – к гардеробу, от гардероба – к холодильнику, снова к столу. Он вытаскивал наружу те вещи, которые могут ему завтра понадобиться: рюкзак, блокнот с ручкой, полотенце, нож-веревку-спички – он всегда считал, что эти три предмета обязательно должны быть при себе в любой ситуации, – два томика Шекспира – оригинал и перевод, жестянку пива. Филипп решил правильно использовать оставшееся время этого дня и посвятил его подготовке к завтрашнему. Запихнув все это в рюкзак, он съел два банана и понял, что хочет побыстрее уснуть.

Глава 10. Задача со многими неизвестными

В противоположность прошедшему вечеру, когда время тянулось, словно резиновое, всю первую половину утра следующего дня Филипп как будто куда-то опаздывал.

Проснулся он в начале десятого. Провалявшись в постели еще с полчаса, он попытался представить, как будет проходить предстоящая встреча. Кто начнет беседу? Как это произойдет? Что будет дальше? Затянется ли она хоть на пару часов, или он убежит оттуда через десять минут после начала?

Филипп наспех принял душ, после чего загрузил стиральную машину и запустил стирку. Затем он начал бриться, в результате чего дважды поранил шею. Придя на кухню, он наполнил водой электрический чайник, но забыл его включить. Из холодильника он выудил сыр с маслом и огурец с тремя помидорами и положил все это на стол, после чего извлек сковороду и принялся жарить глазунью. Два помидора поменьше направились обратно в холодильник.

Филипп вернулся в комнату и захотел проверить почту, но, вспомнив о плите, вернулся на кухню как раз вовремя – яичница хотела было начать подгорать. Выбирая между чаем с лимоном или капучино, он наконец обнаружил, что забыл включить чайник. К половине одиннадцатого до максимума наполненный чайник наконец засвистел. К тому времени желание выпить чай взяло вверх, и капучино переназначился на вечер.

Незаметно пролетело полтора часа: завтрак, новости, трейлеры новых фильмов, неожиданное интервью кинозвезды – и на часах полдень!

На встречу Филипп оделся просто: темно-синие джинсы, такого же цвета майка и легкая куртка с оттянутыми за последние несколько лет карманами. Все это он разложил на еще не убранной постели и отошел чуть назад, чтобы посмотреть на такой вот комплект со стороны. Он попытался представить, что может ему сегодня пригодиться, но так ничего и не представил.

Тут он полубоком сел на стул, закинув ногу на ногу, положив правую руку на спинку стула и опершись левым локтем в колено, и стал молча собираться с мыслями. Филипп нередко сопровождал свои действия эпитетами. Совсем недавно, например, он вслух считал яйца, содержимое которых выливалось на сковороду, порицал себя за забытый чайник, реагировал на большей частью грустные новости и ругался, когда порезал шею во второй раз. Сейчас же он сидел в полной тишине, словно слушая то, что возможно было услышать не ушами, но каким-то другим органом чувств.

Вполне вероятно, что Филипп размышлял о том пути, который ему предстояло пройти вплоть до сегодняшнего дня.

«Были ли там случайные события, или все они связаны между собой незримой нитью?»

Или же он пытался представить тот страх, который ему еще предстоит испытать.

«Будет ли мне от этого легче противостоять трудностям, или же просто будет легче распознать момент, когда нужно будет бежать с поля боя?»

Кто знает, может быть, он вообще не думал о встрече, а вспоминал какие-то определенные события из детства или юности.

«Об этом ли мне хотели сказать родители, когда читали мне эту сказку перед сном, или же та история с марками снова хочет повториться?»

Хотя быть может он просто вспоминал кого-то.

«Поддержал бы меня он в этой авантюре, или же все это приведет меня к ней?»

Если мы и можем строить догадки о том, какие вопросы могли возникнуть во время этого молчаливого сеанса, то об ответах лучше и не думать. Ведь их могло быть так много! Да и если бы на них можно было бы дать ответы, не пришлось бы ему сидеть два часа. Только сидевший на подоконнике и ожидавший половины третьего Маленький Риск знал, на что толкал в тот момент Филиппа. Роль его в этой части игры была уже сыграна, и поэтому он спокойно наблюдал за тем, как неведомо откуда рядом с ним возник Большой Страх, который молча подсел к нему, затем уже поприветствовал и устроился поудобнее, чтобы в свою очередь начать наблюдать за своим объектом.

Филипп просидел довольно долго, время от времени то лишь меняя положение ног, то зеркально меняя положение всего себя, пока в районе двух он не встал со стула и не начал готовиться к выходу. Он хорошо потянулся, неспеша перенес одежду на стул, на котором все это время сидел, и начал застилать постель. Сделав это, он открыл собранный накануне рюкзак и принялся изучать его содержимое так, будто не он сам укладывал его вчера вечером: блокнот с ручкой, полотенце, нож-веревка-спички, два томика Шекспира, жестянка пива…

«О чем я думал?!» – говорил он, вытаскивая давно уже согревшуюся банку пива и помещая ее обратно в холодильник. Филипп вытащил блокнот с ручкой и книги, а остальное положил на стул. Подумав немного, он положил блокнот с книгами на стол, и вернул все остальные предметы на свои места. Положив ключи и бумажник во внутренние карманы куртки, он прихватил блокнот и книги и вышел из дому, заперев за собой дверь.

Где-то через минуту Филипп вернулся и оставил на столе один из томов Шекспира. На часах было двадцать минут третьего.

Глава 11. Первая ступень

Все десять минут до «Кинопуса» Филипп с Аароном шли молча. Первый лишь изредка задавал дежурные вопросы типа «как дела?» и «ну как, готов?». Так обычно себя ведут не совсем знакомые люди, которым оказывается нужным совершить какой-то поход поневоле на близкое расстояние и которые только и думают о том, какую бы тему придумать для разговора, способную хоть ненадолго продлить совместное времяпровождение.

Филипп, думается, сам себе эти вопросы и задавал. Это он нервничал, это у него бился пульс, и это за ним еле поспевал Маленький Риск, наслаждаясь апрельским солнцем.

Было ровно три часа пополудни, когда Аарон свернул с улицы под арку и повел Филиппа за собой вглубь двора, в котором тот ранее никогда не бывал. «Вот интересно! Двор, можно сказать, под носом был всю мою жизнь, а я в него никогда и не заглядывал», – думал он. Они пересекли двор и вошли в помещение на цокольном этаже здания через приоткрытую дверь в небольшом тамбуре, достроенном, судя по стилю и использованному материалу, совсем недавно.

Небольшую табличку со стильной надписью «Кинопус» над входом Филипп не заметил, так как очень волновался по поводу того, где он окажется через считаные секунды. А оказался он в помещении, напоминавшем небольшой кинозал. В глубине размещался уютный бар, за стойкой которого беседовали высокого роста парень – скорее всего бармен – и какая-то девушка. Подсознательно Филиппу сразу захотелось пройти туда, но его уже начали приветствовать ставшие знакомыми студенты второй группы четвертого курса актерского факультета.

Приветливо здороваясь, Филипп начал пересчитывать присутствовавших: «Аарон с Артуром, Я'эль, Мартин, смуглая девушка Агнесса…». В итоге получилось пятнадцать, не считая пришедшего вместе с ним Аарона. «Все пришли! Ни одного отсутствующего!» – лелеял он свое тщеславие.

– Ну как, ждем еще кого-нибудь? – непредусмотрительно спросил Филипп.

– Нет, мы все в сборе, – ответил Артур. – Мы давно уже тут – фильм смотрели…

Тщеславие Филиппа в момент улетучилось, однако он, пристыженный, сразу же был взбодрен другим чувством – чувством уважения.

– …в дополнение к нашей домашней работе. Интересно было пересмотреть его с учетом тех ваших замечаний, которые вы вчера сделали.

– Понятно. Это действительно здорово! – ответил Филипп и начал проходить перед первым рядом к самой его середине. Он был очень тронут тем, что его советы и его самого восприняли всерьез и был почти готов сделать шаг по направлению к неизвестному, но его будто что-то удерживало. Что-то коробило его душу – то, что он не хотел бы назвать своим именем. Поэтому ему пришлось немного подумать, дабы придать своему вступлению нужную форму. Филипп опустил голову, затем исподлобья посмотрел на сидящую перед ним молодежь, поднял правый угол рта в кривой улыбке и спросил:

– Любите ли вы участвовать в авантюрах?

Аудитория молча продолжала его слушать. Никто не решился ответить «Даааа!», словно дети в детском саду. Филипп же терпеливо ждал ответа.

– Любим, – первой преодолев стеснение ответила Я'эль.

– Ну а как же их не любить! – незамедлительно подхватил ее Филипп. – Ведь авантюра есть не что иное, как приключение. Первое слово подсознательно воспринимается с определенной долей недоверия, а второе всегда предвосхищает интересные и увлекательные события. Первое – настораживает, второе – радует. Однако если приключение не предполагает неудачный исход – хотя, несомненно, никто не может его отрицать, – то авантюра готовит нас к этому с первого своего упоминания. Случайная неудача в одном случае против провала по доброй воле в другом.

То, что мы с вами задумали совершить – чистой воды авантюра. – С этими словами он начал медленно прохаживаться перед недлинным первым рядом, и почти дойдя до стены разворачивался и двигался в противоположном направлении. – Сам театр с определенной точки зрения есть авантюра, ведь мы, режиссеры и актеры, начинаем играть с воображением зрителей, будучи совершено с ними незнакомыми и тем не менее пытаясь воздействовать на их чувства. А вдруг неудача? А вдруг они просто встанут и выйдут из зала, тем самым перечеркнув месяцы и годы кропотливого труда и обрезав им крылья? Но мы будем говорить: «Пусть выходят! Мы – профессионалы, и мы знаем, как себя держать в подобных ситуациях, потому что мы всегда готовы к неудачному исходу и сознательно идем на авантюры…».

На мгновение Филипп осекся, после чего повернулся к залу и спросил:

– Давайте-ка сейчас переберите в уме авантюры, на которые вы когда-либо решались, и расскажите нам о них. Ну, скорее всего только мне, потому что вы вполне могли уже все это друг другу перерассказать за четыре года, – улыбаясь и потирая слегка вспотевшие ладони пригласил их Филипп.

– Так, – начал Аарон, – пока все вспоминают, давайте я расскажу о своей авантюре. О ней я прежде не рассказывал и, надеюсь, вас это повеселит. Когда я был еще на подготовительном курсе, я посмотрел фильм о человеке-невидимке. Это был старый-старый фильм, еще черно-белый. Новый римейк к тому времени еще не вышел, а то меня сразу бы раскусили и вышвырнули из центрального зала нашего вокзала, в котором я начал вести разговор непонятно с кем. Знаете ту огромную пальму в центре, вокруг которой стоят кресла, нет? – Ребята кивнули. – Я стоял к ней лицом, с достаточно озадаченным лицом, я бы сказал, и сначала отвечал на воображаемые вопросы, а после начал задавать свои. Человеку, смотревшему на меня спереди из-за пальмы, вполне могло показаться, что я веду разговор с кем-то, сидящим в кресле к ней спиной. Но те, кто были рядом со мной или проходили мимо меня сзади, все как один замечали неординарность ситуации. Кто-то даже попытался привлечь мое внимание, окликнул пару раз, прежде чем ему посоветовали отстать от очередного спятившего подростка.

– Да ты просто напугал их, – констатировал Филипп. – А что ты говорил невидимке?

– Он мне сообщал что-то очень тревожное, а я спрашивал, что мне делать. Не помню уже точно.

Аарон схитрил. На эту авантюру он шел дважды, и каждый раз с ним был Артур. Они поспорили о том, кто из них дольше умудрится играть на чувствах людей, находившихся в зале, причем если один играл, другой записывал это на камеру втайне от окружающих. Просидели они там часа три, и потом ухохатывались, просматривая видео. Аарон продержался намного дольше, чем Артур, но вот видео с участием Артура вышло каким-то кривым и косым.

Артур правильно оценил ситуацию и хотел было начать рассказывать о своей авантюре, но его ловко обогнала Зои.

– Я была тогда совсем маленькой, лет мне было эдак шесть. Лето мы тогда провели в деревне. У меня было два теннисных мяча. Один желтый, другой красный. Помню еще у папы среди пластинок была одна с черной обложкой, на которых было только два шара – красный и желтый, правда они выглядели, как биллиардные². В тот день что-то дернуло меня взять эти два мяча, пойти вдоль дороги и начать бросать их в деревянный забор одного из дачных домов, обитатели которого отсутствовали. Один из бросков желтым мячом пришелся в самый верх забора. Мяч отпрыгнул от него и полетел в сторону противоположного дома. Забор там был невысокий, и мяч благополучно опустился на чужую землю. Вернуться домой я побоялась – меня бы начали отчитывать за такой дальний маршрут, – но и жизни своей без желтой пары я тогда не могла представить. И вот эта шестилетняя девчонка перелезает через забор, опускается на чужую территорию и приближается к желтому мячу, аккуратно лежащему в лунке под деревом. Когда же я наконец подобрала свой мяч, я подняла голову и увидела зелено-красные яблоки, зревшие прямо над моей головой. Будто под гипнозом я начала рвать яблоки – а рвались они красиво, иногда аж с листьями! Я протолкнула их через ограду, а мячи – не буду же я с ними расставаться! – положила в карманы. Перелезла обратно, подобрала яблоки и спокойно пошла домой. Но мне этого показалось мало, и через полчаса я вернулась с полиэтиленовым мешком в кармане. Подойдя к ограде, я увидела хозяйку, заходившую в дом. Все вокруг мне говорило: «Нельзя! Вернись домой!», но вот вбилась мне в голову идея полного мешка дармовых яблок, и я снова полезла туда. Когда же я отпустила ветку, на которой хоть еще и оставалось несколько яблок, но которые бы просто не поместились в мой мешок, меня тихонько, так, чтобы не испугать, окликнул хозяин: «Зои, Зои, не бойся». Я же вскрикнула, словно ужаленная, и от страха присела, выронив из рук свой мешок. «Не бойся, Зои, все в порядке», – продолжал тихим голосом успокаивать меня хозяин яблок. Скоро я пришла в себя. Оказалось, что хозяин был свидетелем моего первого визита. Улыбаясь, он наблюдал за мной из-за занавешенного окна. Во второй же раз он решил объяснить мне суть происходившего.

Филипп с ребятами с наслаждением слушали историю Зои. Каждый из них рисовал себе описываемую картину, у каждого в воображении рождались свои хозяева яблок, деревня и шестилетняя Зои.

– Мы посидели еще минут с десять. Сначала он собрал рассыпавшиеся яблоки в мешок, потом добавил еще два с ветки повыше, приговаривая, что эти ветки и так нужно было облегчить. В конце он сказал мне, что вообще-то этим яблокам еще недели две нужно дозревать, и что как раз перед нашим отъездом в город он приглашает меня зайти к нему на сбор урожая, но с мешком побольше и уже как положено – через ворота в заборе. Это только годами позже я соотнесла слова «ветки надо бы облегчить» с «им еще недели две зреть». Добрый был человек. Он меня этими яблоками человеком сделал. А те мячи до сих пор у меня хранятся.

– Как чудесно закончилась твоя авантюра! – сказал Филипп. – Самое настоящее приключение, авантюра в котором предстает самостоятельным эпизодом. Кто следующий?

Ребята смотрели друг на друга, не рискуя случайно перебежать перед кем-либо дорогу, пока кто-то не созревал и не вступал в беседу.

– А я за Пана экзамен сдавал, хотя это все знают, – нисколько не смущаясь краткостью своей истории, заключил Роберт. – И удачно сдал!

– Тут у нас общая авантюра получается, – улыбнулся Пан.

– А мы в армии в новогоднюю ночь залезли к полковнику в баню, – вступил в разговор Мартин. – Баня примыкала к его кабинету, а ключи от всех дверей были у его адъютанта. До самого утра парились. Потом уже с умом собрались и покинули помещение, хотя могли бы еще сидеть и сидеть. Не-а, в тот момент на бóльшую авантюру мы бы не пошли.

– «Кинопус» – наша с Симоном любимая авантюра, – ошарашил Филиппа Алекс. – Все здесь об этом знают, но я не упущу момента похвастаться этим.

– Как?! Это ваш зал? – удивленно спросил Филипп.

– Нет, зал не наш. Идея! Вот она – наша, – зычным голосом уточнил Симон. – Это помещение сдавалось в аренду, и два года назад мы подкинули эту идею родственнику Алекса, который как раз подумывал о каком-нибудь выгодном вложении, – объяснил он, закатав губу и поведя бровями.

– А разве это выгодное вложение? – поинтересовался Филипп.

– Ну разве это не авантюра! – раскрыл карты Симон, заразительно посмеиваясь. Веселое настроение передалось всем присутствующим. Каждый хотел что-то дополнить, как-то сострить, каким-либо образом вписаться в тему.

– А моя авантюра не удалась, – игриво поделилась печалью Агнесса. – Я задумала улететь куда-нибудь без билета. Часов пять ходила по всему аэропорту, пыталась найти лазейки. И находила ведь, но решала, что, если это получается так легко, значит этот путь неверный. В конце концов меня сопроводили в комнату, где работники безопасности принялись устанавливать мою личность. Паспорт благо у меня уже был, поэтому все прошло быстро. Мне как Зои повезло: человек поверил, что я просто дурака валяла и отпустил, сказав, что в следующий раз его может там не оказаться.

Некоторые из присутствующих что-то обсуждали между собой. Я'эль и Лаура что-то показывали Сааду, грациозно жестикулируя руками, Пан с Дэйвидом и Робертом как обычно нашли общую тему для разговора, а миниатюрная Сюзанна что-то спрашивала у Артура. И все они, хоть и говорили невпопад, но не отходили далеко от темы. Один только скупой на слова Фред сидел, сложив руки на груди, и внимательно наблюдал за всеми через стекла своих очков. Филипп решил обратиться к нему лично.

– А ты что скажешь?

– Ну-у, – пожав плечами, потянул Фред, – то, что мы задумываем, в принципе и есть авантюра. Чистой воды. Мы вроде как спокойно шли к сдаче нашей постановки, как вдруг все решили что-то менять.

Все притихли, ведь говорил Фред. Причем не просто говорил, а высказывал свою точку зрения.

– Нет, я, конечно же, понимаю, что мы хотим сделать. Не принимайте ничего плохого в свой адрес. Просто ситуация за последние двое суток как-то изменилась. Стала шаткой, что ли.

– Так и есть, – парировал Филипп. – Ваш курс шел на гарантированную сдачу своей дипломной постановки, и вот я… и вот мы вдруг решаем перевернуть все с ног на голову. Зачем вам это нужно?

Аарон все еще не отпускал мысль о том, что главным интересом в этой авантюре для Филиппа являлась Агнесса, хотя эта тема давно уже отошла на задний план. Филипп совершенно не выделял ее среди других, и Аарону действительно было интересно зачем же это Филиппу было нужно. Но тот завел речь о них самих. Оказывается, это им что-то в данный момент должно быть нужно. Он не упустил момент и вставил фразу, когда Филипп задал свой вопрос.

– Чтобы серьезно пошалить.

Все хотели было засмеяться, но выдержали паузу всего в пару мгновений, за которые Филипп вытянул руку по направлению к Аарону и, тыча в него указательным пальцем, тихо, но уверенно сказал:

– Вот!

Филипп твердо стоял на первой ступени лестницы, которую он сам для себя нашел и прислонил к стене, уходящей высоко в небо, прячущей свои верхние пределы где-то там, в облаках. А вокруг него собрались те, кто согласился поверить в то, что это хорошо.

Глава 12. Спасти ситуацию

– Какими вы видите свои персонажи и что вы о них думаете? – спросил Филипп. К его удивлению, первым заговорил Саад.

– Трудно сказать сразу… Лично я много думал о Меркуцио и Кормилице. Под впечатлением от услышанного был, перечитал всю пьесу вечером. Я, если не ошибаюсь, даже в одном месте нашел имя кормилицы. Мы все кормилица да кормилица, а у нее ведь, скорее всего, и имя есть… – Говоря это, он вытащил из кармана маленький томик в мягкой обложке и начал его быстро листать, пробегая глазами по страницам. – Вот, нашел: Анжелика. Скорее всего к ней по имени обратился отец Джульетты, когда они утром начинали готовиться к свадьбе. Причем так игриво, как будто он летает от счастья. Или может быть даже он с ней заигрывал? Правда, может быть, это было обращением к матери Джульетты – леди Капулетти, ведь они обе…

– Хорошо рассуждаешь. Смело, – подбодрил его Филипп. – Это вполне возможно. А свою роль пересмотрел? Ты у нас кто?

– Сеньор Монтекки, отец Ромео.

– Отец, значит, Ромео? – интригующе заговорил Филипп, скрестив пальцы рук. – И сколько же лет твоему сыну? И как зовут тебя, Сеньор Монтекки, отец Ромео?

– Лет ему шестнадцать-семнадцать, еще тинейджер, а как меня зовут… – говоривший все медленнее Саад вконец замолк.

– Свою роль значит не пересмотрел, – произнес Филипп с деланой печалью в голосе. – Никто по ходу не пересмотрел роль Монтекки?

Все молчали. Ох как хотелось Филиппу, чтобы они увидели то, что он обнаружил, читая тексты Шекспира, чтобы разделили его восхищение и изумление новым миром, открывателем которого он когда-то явился. Но он сам провел годы в поисках, а детям, только и думающим о том, как бы сдать свой спектакль, нужно было помочь все это разглядеть, заражая их одновременно любовью к театру как таковому.

– Давайте для начала разберемся в том, сколько действующих лиц в пьесе. Я не спрашиваю точной цифры, потому как там есть слуги, музыканты и просто горожане, но главных, ключевых действующих лиц все равно несколько больше, чем вы думаете. Их два десятка с небольшим, из которых у нас в распоряжении всего шестнадцать. И число это мы увеличить не можем… Сцены со слугами есть?

– Их нам предложили убрать, мол, таким будет наш новаторский подход, – сказал Артур.

– Убрать слуг, убрать музыкантов, убрать того, этого – так в конце концов можно и Шекспира убрать! Но ведь у него каждый персонаж что-то делает, что-то доводит до нас. Слуги со своими грязными языками – это наш холст, наш быт, на который мы должны были бы посадить всю пьесу. Без них результат получится скорее всего стерильным. Но давайте все-таки попробуем спасти ситуацию. Мы перенесем основную массу на наших новых персонажей, которых мы с вами и создадим.

Он достал из внутреннего кармана блокнот с ручкой и тот самый томик, который решил взять с собой. Блокнот он отложил, а книжку раскрыл. То была немного потрепанная книжка с щетиной из разноцветных закладок, с помощью которых он быстро нашел искомую страницу.

– Кто такой Кузен Капулетти? – спросил Филипп, глубоко вздохнув.

Пренебрежительно поморщившись от услышанного им неуверенного «какой-то родственник», он добавил:

– В некоторых редакциях его называют Второй Капулетти.

Больше версий не поступало. Все притихли и ждали разъяснения.

– Нет, это честно неудивительно, вы упустили этот и, явно, многие другие моменты, и, мне кажется, Шекспир этого и добивался. Будучи читаемы как самые обычные книги, его пьесы могут показаться нам необычайно унылыми и плоскими. Однако, как я уже отмечал, Шекспир был искусным практиком. Он верил в то, что писал, и нам нужно хорошо поработать, если мы хотим почувствовать его значимость. Это нам поможет переосмыслить всю нашу работу. Это должно нас заразить желанием. Кто знает, может быть, это кому-то и откроет дорогу в жизнь.

Так вот, Кузен Капулетти, или второй Капулетти, это некий родственник отца семейства, который появляется всего один раз за всю пьесу. Он появляется лишь однажды, чтобы сообщить какие-то цифры, произнести какое-то имя и напомнить о каких-то событиях. Запомните на всю жизнь: если у Шекспира появляется некий персонаж, который дает нам такую информацию – хватайтесь за него, потому что он наш ключ к загадкам, которые мы, к сожалению, даже и не замечаем.

Увы, у нас очень мало времени, поэтому я не буду просить вас дома самостоятельно разбирать ту или иную сцену, а просто быстро открою вам глаза на суть вещей. Спойлеров здесь быть не может – трагедии уже несколько сотен лет, – но вот открытия будут литься на вас одно за другим.

Мне нравится, что режиссер доверил роль Ромео Мартину. Мне нравится то, что он выглядит взрослым, мне нравится, что он о чем-то думает, но мне не нравится, о чем именно он думает. Из милого спора двух родственников – Кузена Капулетти и самого Капулетти – мы узнаем, что двадцать с лишним лет назад глава семьи принимал участие в некоем действе в масках, – Филипп своим тоном и взглядом дал понять, что он имел в виду, – произошедшем в дни свадьбы некоего Люченцо. Во время этого действия случилось нечто неприятное, о чем оба семейства не хотят говорить и из-за чего не скрывают ненависти по отношению друг к другу. И возраст ребенка, родившегося в том семействе, Капулетти оспаривает у своего старшего родственника со словами: «Это ты мне будешь говорить сколько лет его сыну?!». У нас был персонаж без имени, теперь у нас есть имя. Щелк!

Филипп щелкнул пальцами и игриво взглянул Сааду в глаза.

В зале стояла гробовая тишина. Шестнадцать пар глаз и ушей внимательно следили за происходящим. Даже те двое за барной стойкой, с удовольствием слушали речь Филиппа, благо были свободны. А он, довольный, созерцал момент раскрытия этих коконов, в которых ожидали своего рождения прекрасные души, которым предназначено было летать и делать мир прекраснее.

– Маленький персонажик с цифрами, именами, событиями. Если находите такого у Шекспира – цепляйтесь за него. Что это нам дает?

– Если все так, о чем мы думаем, – начала Я'эль, – то выходит, что Ромео – сын…

– Давай-давай, смелее, договаривай!

– Сын Капулетти?!

– И не поэтому ли он вхож в дом Капулетти, всячески опекаем, и даже на возражения Тибальта последний был пристыжен, а?

– Но тогда их свадьба…

– Умница… Яэль тебя зовут, верно?

– Правильнее говорить Я'эль, с двумя ударениями, – уточнила она и закончила: – тогда их свадьба будет означать кровосмешение? Вы это имели в виду?

– Как же нам не хочется, чтобы все было именно так, верно? Я думаю, что Шекспиру тоже этого не хотелось, и он дал нам еще один набор из имени, цифр и событий.

Он пролистал страницы книжки ближе к началу, еще немного, и стал читать третью сцену первого акта, в которой появляются Джульетта, ее мать и ее кормилица, которая, вспоминая возраст Джульетты, упоминает о землетрясении, произошедшим одиннадцать лед назад, во время которого ее дочь Сюзанна, ровесница Джульетты, погибла под обломками. Родители же ее были на тот момент в отлучке. Филипп читал, будто пытаясь прожить за каждого героя. Вот наивная Джульетта что-то лопочет, пытаясь не перечить матушке, которая, в свою очередь, держится сдержанно, даже как-то холодно. Кормилица же словно курица кудахчет – говорит, говорит, смеется, спорит сама с собой…

Филипп дочитал сцену до конца и закрыл книгу. Двое за барной стойкой задвигались и тихо начали о чем-то друг с другом говорить. Они никоим образом не мешали работе группы. Все происходило в головах юных актеров, и уже начинало отдаваться в их сердца.

Филипп ждал. Они тоже. И когда их взгляды встретились, улыбки озарили их лица. Улыбались их сущности, и Филипп видел это.

– Шекспир никоим образом не утверждает, что Джульетта не является дочерью Капулетти. Нет. Но он все же дает нам маленькую надежду на то, что та любовь, которая появится на краю могилы, будет чистой любовью, любовью законной и оправданной. С этой надеждой мы и сделаем ваш спектакль.

– Вот это авантюра! – авторитетно заявил Фред. – Я «за»!

– Аплодисменты! – помпезно возгласил Филипп, и актеры не заставили себя долго ждать. Все улыбались и восторженно говорили друг с другом. Задачей же Филиппа было справиться с волной эйфории и не упустить первых достигнутых результатов.

– Давайте я все же дам вам небольшое задание на… когда мы встретимся?

– Завтра, давайте завтра, – попросили сразу несколько человек. – Завтра в час.

– Завтра в час – всех устраивает? – обратился к сокурсникам Аарон.

– Всех!

– Отлично. Значит, на завтра попытайтесь обнаружить ту выгоду, ради которой и Ромео, и Джульетта пойдут на свою авантюру. Что их побудило пойти на это? Чего им не хотелось делать? Думаю, этого пока что достаточно. Ой, и еще – чуть не забыл: давайте-ка я по-быстрому запишу у себя у кого какая роль – мне нужно это знать. Называйтесь и говорите, кого вам предстоит играть.

Он сел в кресло первого ряда, закинул ногу на ногу и приготовился слушать первого в очереди.

– Симон, я – Герцог.

– Агнесса, мать Джульетты.

Филипп улыбнулся ей в ответ и сделал запись в блокноте.

– Мартин, Ромео Монтекки.

– Хороший выбор, я тебе скажу, – озвучил Филипп непопулярную здесь мысль.

– Аарон, Тибальт.

– …и принц Датский, – тихо и с улыбкой добавил Филипп, добавляя новую строчку.

– Ариадна. Я – Джульетта.

Филипп посмотрел на нее, она – на него. Выдержав короткую паузу, он вымолвил дерзкое «Сделаем!» и подмигнул ей.

– Зои, кормилица.

– И зовут тебя…? – решил уточнить результат сегодняшней встречи Филипп.

– Анжелика, – утвердительно сказала Зои после того, как поняла, что он имел в виду.

– Есть такая версия. Верно, молодец! Так, Я'эль, – на этот раз произнес он ее имя, строго следуя указанию, – а ты кем у нас будешь?

– Я – аптекарь, – сконфужено заявила она.

Немного подумав, Филипп сказал:

– Вполне можешь им быть.

– Алекс, брат Лоренцо, францисканский монах.

– И кто ты у нас – добряк или подлец?

– Добряк… – задумчиво сказал тучный Алекс, и сразу после этого широко улыбнулся. – Хорошо, сегодня же еще раз все перечитаю.

– Дэйвид, Меркуцио, друг Ромео и родственник принца.

– Именно – родственник принца, – одобрил его уточнение Филипп.

– Меня зовут Роберт, я играю Бенволио.

– Скользкий ты тип, – подмигнул ему в ответ на это Филипп. Так же, как и Зои, Роберту потребовалось совсем немного времени, чтобы переадресовать этот эпитет с себя на своего персонажа.

– Артур, Капулетти, отец Джульетты.

– Я Саад, играю роль отца Ромео Монтекки, – сказал он и тут же добавил: – Вы его еще знаете как Люченцо.

Филипп довольно улыбнулся и обратился к следующему.

– Я Фред, играю Париса. Тоже родственник принца, и сам по себе довольно гнусный тип. В принципе, во всей пьесе нет ни одного чистого персонажа. Все в большей или меньшей степени в чем-то виноваты.

Филипп внимательно его выслушал, и сказал:

– Я практически со всеми твоими положениями согласен. Мы отлично поработаем!

– Я Сюзанна, играю мать Ромео, Монтекки, – приятным голосом представилась Сюзанна.

– Это мы еще посмотрим, – интригующе ответил ей Филипп, смотря почему-то не на нее, а на Фреда. После он перевел взгляд на Сюзанну и кивнул ей.

– Я играю Балтазара, друга Ромео. Зовут меня Пан.

– А я Лаура. Тоже мужчину играю – Джиованни, монаха, который с письмом.

– Ладно, – выговорил наконец Филипп после того, как вписал Лауру и сделал еще пару заметок на только что исписанных страницах. – Ладно, со всем разберемся.

Он закрыл блокнот, улыбнулся и встал. Еще раз окинув взглядом всех присутствующих, он поблагодарил всех за активное участие и направился к выходу.

– Вам спасибо! – отвечали они вперемешку. К нему успели подбежать Саад и Я'эль, чтобы еще раз выразить свою благодарность за то, что Филипп «дал на пальцах почувствовать, как должен работать актер».

– Актер… актер будет работать хорошо, если режиссер ему правильно поставит задачу. А вот актерские умения – это уже ваша работа, – только и ответил Филипп. К нему подошел Аарон и сказал, что они еще побудут здесь с час, и пригласил на вечер посидеть где-нибудь в городе.

– Сегодня я хотел бы посидеть дома, – признался Филипп, – а вот в другой раз мы обязательно выпьем чего-нибудь. Все, иди к друзьям, я сам справлюсь с дверью. Всем еще раз спасибо и до завтра! – обратился он уже ко всем присутствующим, выходя из «Кинопуса». Они ответили ему шестнадцатикратными «До завтра!» и «Пока!». Кто-то даже выдал «Чао!».

Закрывая за собой дверь, Филиппу показалось, что человек у барной стойки помахал ему рукой, пытаясь попрощаться с ним. Закрыв дверь, он постоял пару-другую секунд, думая, стоит ли ему вернуться, чтобы попрощаться в ответ, но, представив, что тот уже перешел к своим делам, и что с каждой секундой потерянный момент удаляется все дальше и дальше в прошлое, он решил перенести этот жест на завтра в форме взаимного приветствия.

Сейчас же он вышел с непоколебимой верой в то, что сегодняшний вечер он обязан провести праздно. Через десять минут он разглядывал афиши в кинотеатре, выискивая самый поздний сеанс. Ему было все равно что – надо было просто что-то посмотреть. Девятичасовой сеанс предлагал какой-то кассовый приключенческий фильм длительностью немногим меньше трех часов.

«Самое то! Ну а сейчас – чай!»

И он направился в чайную, что находилась в пяти минутах ходьбы отсюда. Ему нужно было подумать над списком актеров и персонажей, и делать это ему нужно было в не только непринужденной, но и непривычной обстановке. И попить чаю.

Глава 13. Маски сняты

Наутро Филипп проснулся с сильной головной болью. Давило над правым глазом и сжимало в затылке. Он остался лежать в постели, прислушиваясь и оглядывая комнату, пытаясь тем самым окончательно проснуться и полностью осознать степень и качество боли.

Наконец он принял решение: нужно встать, быстро забежать в туалет, выпить болеутоляющее и снова лечь в постель. Каждый шаг отдавал в голову, он не мог полностью открыть глаза, словно в самой комнате ослепительно сияло солнце. После ему захотелось сунуть голову под холодную воду из крана, что он и сделал. Шоковая водная терапия сделала свое дело. Он частично пришел в себя, и уже в несколько лучшем состоянии вернулся в постель, предварительно зашторив окно.

«В час нужно быть в зале», – только и подумал он, и ему очень захотелось обо всем этом забыть. Он закрыл глаза и повернулся к стене. Так он пролежал еще часа два.

Проснувшись в половине двенадцатого, Филипп вскочил и начал привычными движениями быстро собирать небрежно разбросанную по комнате одежду. Тут он вспомнил, как именно закончился его вчерашний день и начался сегодняшний. Оглядев комнату, он несколько замедлил темп и начал строить планы. Для начала ему надо было поесть.

Хорошо сохранившийся второго дня багет, пачка масла, два яйца, которые Филипп тут же поставил вариться, и чай с лимоном составили его сегодняшний завтрак. Насытившись, Филипп подобрал одежду полегче, благо погода уже заметно потеплела, и вышел минут за сорок до встречи, прихватив с собой блокнот с ручкой и потрепанный томик Шекспира.

– Прежде чем начнем, напомните-ка мне, когда у вас сдача спектакля? – перво-наперво спросил Филипп, поприветствовав собравшихся.

– Ровно через два месяца, – ответил курс.

– Получается, двадцать пятого июня? Это хорошо! – решительно заявил Филипп. – Должны успеть. Скажите мне еще вот что: насколько вы считаете возможным будет пустить пыль в глаза вашему режиссеру, демонстрируя на ваших официальных репетициях то, что он хочет, готовясь же на самом деле к настоящему спектаклю?

Кто-то нахмурил брови, кто-то спросил: «Это как?», кто-то хмыкнул. Дух недоверия коснулся их лбов. Все ждали объяснения.

– Помимо того, что мне хотелось бы, чтобы вы играли по-другому, хорошо было бы еще сделать перестановку в ваших ролях. Джульетту должна играть Сюзанна, а Ариадна будет играть мать Ромео, неожиданно отрезал Филипп.

Молчание показалось ему зловещим. За такую рокировку актеры могут затаить зло даже на лучшего из режиссеров. На своего официального они бы скорее всего не обратили бы и внимания, сделай он подобную перестановку – их будущее от него все равно бы никак не зависело. Но этот конфликт готов был зародиться и превратиться в глубокий, настоящий актерский конфликт.

– Я думаю, мы можем не спрашивать разрешения у режиссера, – ответила наконец Ариадна, то ли пытаясь разрядить обстановку, то ли напрячь. – Мы вполне сможем работать на два фронта. Можно было бы придумать для него какую-нибудь легенду, скажем, мне срочно нужно уехать на полтора месяца к больной тете, но тогда Сюзи нужно будет выучить текст, которого там немало. У меня же всего-навсего будет три-четыре строчки. – Говоря это, она перевела взгляд на Сюзанну и пристально посмотрела ей в глаза. Закончив, она нарисовала короткую улыбку.

– Или же нет, – сказал как ни в чем не бывало Филипп, – мать Джульетты. Ариадна будет играть мать Джульетты – я только это понял. Мать Ромео же пусть перейдет Агнессе.

– А Джульетта? – робко спросила Сюзанна.

– Джульетта – твоя, как я уже сказал, – спокойно заявил Филипп. Он как будто не вникал в ситуацию и даже еще больше ее усугубил.

Ариадна теперь уже рисовала едва заметную улыбку для Агнессы, которая только пожала плечами.

– Хорошо! Мне интересно, – сказала она, улыбнувшись и осмотрев сокурсников.

«То ли обида не смогла забраться в ее сердце, то ли она действительно талантливая актриса», – подумал Филипп и продолжил беседу.

– Чтобы разобраться в моем решении, давайте-ка посмотрим, как вы ответили на мой вчерашний вопрос о выгоде, ради которой и Ромео, и Джульетта идут на свою авантюру, о том, что вынудило их пойти на это. Для начала скажите, о чем эта пьеса? Кто начнет?

Он пытался вытянуть их из плена инертности и нерешительности. Еще недостаточно горели их сердца, еще много нужно было над ними работать, еще немало можно безвозвратно упустить. Плюс ко всему еще эти его перестановки… И как бы радостно он ни заявлял о том, что два месяца – это «хорошо!», понимание того, что времени было в обрез, никуда не испарялось.

– Чисто инстинктивно я хочу сказать, что пьеса явно не о любви, – неожиданно пришел на помощь Фред. – Я просто очень хотел найти еще какой-то сюрприз, когда перечитывал пьесу вчера. Нет, любовь свое место имеет здесь, но есть что-то более важное, то, о чем Шекспир, наверное, хотел рассказать.

– И что это по-твоему? – спокойно спросил Филипп.

– Человеческая зависть, или может злость.

– У кого другие версии? – обратился Филипп к аудитории.

– Ромео, как я понял, не совсем такой, каким я его представлял, – неторопливо вошел в разговор Мартин. – Если его «друг» в кавычках откровенно подкладывает ему свинью, то, скорее всего, не на пустом месте. А это значит, что он либо по своей натуре подлец, либо затаил обиду на что-то. В какой-то момент этот конфликт разрешится, но Меркуцио сам окажется втянутым в него, и даже погибнет. Промежуточный вывод: пьеса о несправедливости. Далее…

Мартин продолжал свои логические выводы, довольно здравые и дерзкие. Минут пять он говорил с сокурсниками, редко задавая вопросы и больше делясь накопанными открытиями. К концу беседы он все же обратился к ним, попросив их поделиться тем, что они узнали о своих персонажах. Беседу продолжил Дэйвид.

– В своем персонаже я нашел обиду на что-то, что произошло с ним в прошлом. Мне кажется, что это связано с женщиной, или женщинами. Мне кажется, их он укоряет, когда рассказывает о Королеве Маб, и вообще сетует на несправедливость жизни. Видимо поэтому он и подставляет Ромео. Почему – не знаю пока…

– А мой Бенволио каким-то болтуном показан, – с деланой досадой заявил Роберт, продолжая сглаживать возникшую ситуацию. – Болтает все время, и тексты какие-то растянутые читает…

– Не всегда, – вовремя подхватил Филипп. – В первой же сцене первого акта Бенволио говорит с отцом и с матерью Ромео, а потом и с ним самим. Ромео всячески пытается избавиться от его болтовни – аж сам начинает говорить его языком. Матери он вешает лапшу на уши поэтическими строфами. С Капулетти-отцом он говорит по делу, четко и без лабуды. Он у себя на уме.

Роберт приятно улыбнулся, а в разговор снова вошел Фред.

– Интересно получается. Чем больше я углубляюсь в персонажи пьесы, тем более мне кажется, что они все обманывают, все кривят душой, как бы скрывают свои лица под масками. Вот, например, брат Лоренцо, который обычно показан таким добрым, хорошим, миротворцем… Алекс, ты сам не чувствуешь, что твой персонаж лжив?

– Не чувствовал, пока не дошел до самого конца, когда герцог выносит… даже не выносит приговор, а просто озвучивает свое порицание, – продолжил Алекс, и обратился ко всем: – помните? «Монах говорит правду, а вы видите, до чего докатились? Ай-я-яй!». Монтекки и Капулетти отделались золотыми изваяниями, и все разошлись. А монах… даже в фильме проскочила эта мысль, хотя потом она и изменила форму на благочестивую: «Я могу стать объединителем этих двух домов, миротворцем!». Лично я вижу его корыстные интересы в его согласии обвенчать их. Его выгода – в этом.

– Отлично! – заходил наконец по помещению Филипп. – Кто еще поймал за хвост выгоду? Ромео, в чем твоя выгода? Зачем тебе нужен этот брак?

Мартин молчал, а Филипп вдруг обратился к Ариадне и Сюзанне:

– Джульетта, а в чем твоя выгода?

– Джульетта не хочет выходить замуж за Париса, – немного поразмыслив, ответила Сюзанна.

– Молодец! Потому-то она и позволяет себе нырнуть в этот водоворот событий.

– А Ромео тоже ведь лезет на рожон, – вдруг решился сказать Мартин. – Мы воспринимаем это естественным, но лезть в дом, где тебе грозит опасность – это дерзость, имеющая какую-то цель.

– Да, лезет на рожон, и нет – его выгода проявляется чуть позже. Позже, когда он узнает о том, кем является эта девчонка из дома Капулетти. Ему было все равно с кем – любой вариант бы насолил отцу. Но когда он узнает, что в его руки упал такой вот козырь, он принимает этот вызов судьбы, и в описании его использует слова «ставка», «цена». Балконная же сцена, о которой весь мир говорит как об эталоне романтизма, не что иное как торг. Ромео хочется заполучить Джульетту, ей же нужно избавиться от брака с Парисом, на который его всячески толкает мать. Перечитаете сцену еще раз, внимательно, включив голову. Запомните, Шекспир – практик. Если у него идет несуразный текст, то либо персонаж должен говорить несуразно, либо мы не мыслим логически.

– Ну а мать Джульетты выгоды никакой не имеет, если мы не будем называть выгодой ненависть, которую она испытывает к дочери, может быть даже и приемной, – подвела черту Ариадна. Какое-то облегчение пробежало между рядами. – Мне кажется, кроме Тибальта, здесь все говорят одно, а думают другое.

– Это самая настоящая психологическая драма, – согласился с ней Филипп. Он стоял, скрестив руки и проводя глазами по их лицам. Логическое завершение сегодняшней встречи состоялось. И словно постскриптумом звонко прозвучал голос Аарона:

– Тибальт вообще мне показался благородным и открытым персонажем, – сказал он и улыбнулся, когда на него обернулись сокурсники. – Ну, там почитаю еще, может что и найду.

Вот теперь действительно легко было расстаться с группой до следующего раза, который назначили на четыре часа следующего дня. Сделав несколько исправлений в своем блокноте, Филипп готов был попрощаться с курсом, когда заметил подошедшего к нему Аарона.

– Когда сможем посидеть, пивка попить? – спросил он.

– Давай в субботу. Хорошо?

– ОК. Договорились.

Филипп попрощался с курсом и хотел было специально попрощаться с барменом, на приветствие которого он вчера незаслуженно не ответил, но никто из стоявших за барной стойкой не смотрел в его сторону.

Глава 14. Девять бутылок пива

Через два дня Филипп встретился с Аароном в баре, в котором он сам уже несколько лет как не был. За это время тут изменилось практически все: стиль, освещение, музыка, обстановка, расположение барной стойки, работники и сам менеджер. Видимо, список этот с менеджера и нужно было начинать, потому что, как Филиппу рассказали, все изменения стали происходить сразу после его прихода. Неизменным оставалось лишь успевшее снискать всеобщую популярность название – «Off».

Оказалось, что Аарон был здесь завсегдатаем. Ему нравился современный стиль заведения. Филиппом же за первые минуты нахождения в баре овладело чувство ностальгии. Ему не хватало того магического полумрака и ощущения бесконечной глубины помещения, которые в свое время влекли его сюда. Бывало, он часами сидел здесь с друзьями, проводя беседы на всевозможные динамично и вполне органично меняющиеся темы. Нередко напоминанием о течении времени являлось чувство голода, которое тут же притуплялось с помощью вкусного сэндвича. Они общались, пили, ели и слушали музыку – хорошую и разнообразную музыку, а в конце недели обязательной в «Off»-е была музыка живая. Ее играли не только местные, но и приезжие музыканты и группы, и для них здесь было выделено специальное помещение для отдыха, а сцена была оснащена скромным, но стильным освещением и приличной звуковой аппаратурой. Но сцены здесь больше не было.

– …а гримерка, если она была вон там, превратилась в складское помещение, – закончил краткое описание современного состояния бара Аарон.

– Ты вряд ли сможешь представить себе ту атмосферу, которая здесь царила. Каждый воспринимает все по-своему, не спорю, но тогда у нас было какое-то общее, определенно общее восприятие… Что-то вот так… как будто находишься не в этом маленьком месте, а в какой-то пещере… нет, не пещера, скорее дворец, слабо освещенный дворец… сокровищница Али-Бабы… или же вот – корабль, плывущий из Индии в Испанию…

Филипп смотрел куда-то вдаль, жестикулируя руками с растопыренными пальцами, но его попытки описать канувшую в Лету атмосферу прервала невысокого роста официантка, которая поставила на столик четыре бутылки пива, две пивные кружки и две посудины с солеными орешками. Откупорив бутылки, она пожелала приятного времяпровождения и удалилась.

– В общем, здорово было… Тебе бы понравилось, – замял он тему, принимая исходное положение.

– Ну вот, – потянул Аарон, – пришла и все испортила.

– Ничего она не испортила, не ворчи. Она делает свое дело, и совершенно не обязана ждать, пока какой-то посетитель не закончит свое представление. У нее много других забот и таких же клиентов, как мы с тобой. Ты из кружки пьешь?

– Да-да, – спохватился Аарон и принялся осторожно выливать содержимое бутылки в кружку, стоявшую ближе к Филиппу.

– Тогда это тебе пить из нее. Я люблю из горлá, – ответил Филипп, взяв одну из бутылок. – Так вот… Да, смотри, клиентов у нее много, и мы – лишь частичка в череде ее повседневных забот. Но посмотри, как она это делает: она принесла в своих маленьких ручках поднос с четырьмя бутылками, двумя кружками и еще чем-то, выставила все это на стол, откупорила для нас бутылки, пожелала всего хорошего, а до этого она явно привела наш стол в божеский вид после того, как предыдущие посетители бара встали из-за него. Вопрос: как ты думаешь, что она будет делать после того, как мы уйдем?

– Приберет за нами стол?

– Именно. Подойдет со своим подносом, соберет кружки и бутылки, а после приберет оставленное нами безобразие. И будет ждать следующих посетителей. И так до позднего вечера. А после она придет домой, только и сможет положить сегодняшнюю выручку в копилку и рухнуть в постель, чтобы рано утром встать по будильнику и идти либо в университет, либо на другую работу. Она и другие такие же работники делают все, чтобы нам с тобой было удобно, уютно, приятно, аппетитно. Согласен?

– Ну да, – отвечал Аарон, грызя соленые орешки.

– С другой стороны, она и другие такие же работники могут в один день сговориться и не выйти на работу. Прикинь!

– Сразу все? – усмехнулся Аарон.

– Представь себе – все! И придешь ты в бар, и скажешь «два пива в орешками», а тебе ответят: «бутылки в холодильнике, за орешками сбегай в магазин напротив, а кружки помыть надо – они со вчерашнего вечера в мойке». Твое здоровье! – сказал Филипп, звонко стукнув своей бутылкой по кружке Аарона, и опустошил ее наполовину.

– Ну, если все-все, тогда будем покупать себе в магазине и собираться по домам… – прищурившись и не особо уверенно ответил Аарон и почесал свой бритый затылок, распознав в описываемой ситуации начало чего-то более существенного.

– Вам придется тратить время на многие дела, о которых вы ранее не беспокоились: магазины, транспорт, лифты, туда-сюда, сам себе налил, пожарил, приготовил, убрал… Столько забот только чтобы поесть? Да, конечно, будет в этом элемент романтики, но надолго ли вас хватит? Давай!

И они снова чокнулись своими тарами и выпили. Бутылка Филиппа закончилась, и он знаком показал официантке, чтобы она поднесла еще две.

– Вот видишь, просто щелчок пальцами – и у тебя еще две бутылки… Но нет – это не тот унизительный щелчок, которым сильные мира сего показывают свою власть и требуют немедленного исполнения своего приказания. Это улыбка и информативный знак. И все. Она продолжает свою честную работу, а мы продолжаем свою жизнеспасительную беседу. Мы лишь должны будем потом заплатить ей за труд и заведению за услуги. Кстати, в старой версии этого клуба любой посетитель мог выполнять роль официанта. Пять минут, час, день – сколько душе угодно.

– Что, серьезно? – удивился Аарон.

– Честно! Я сам, бывало, разносил бутылки, – подтвердил Филипп.

– Хм, странно. Так что теперь?

– А теперь давай-ка по-быстрому выпьем за честный труд!

Звон стекла. Большие глотки пива. Горстки соленых орешков.

– Честный труд… – хотел было продолжить Филипп, но задумался, а после заговорил другими словами.

– В чем сходство между официантами и артистами? Вот такой вот вопрос тебе хочу задать. Ты подкинь версию, а я пока в туалет схожу.

Встав из-за стола, Филипп почувствовал, что уже успел захмелеть. Давно он не был в таком состоянии, и перспектива продолжения этого занятия ему была по душе. «Даже в туалете все по-новому», – заключил он, проведя там пару минут.

– Ну? – игриво спросил он юношу, вернувшись к столу.

– Я буду двигаться от официантов, – решил тот. – Они нас обслуживают, а значит и артисты должны в каком-то смысле нас обслуживать.

– А ты сам с этим согласен?

– Ну… нет, – нерешительно ответил Аарон.

– А если заменить неуместное здесь слово «обслуживать» на благозвучное «помогать»? Официанты помогают нам приятно провести время. Они делают все то, от чего мы можем устать, собравшись поесть, попить и посидеть в хорошей компании. И артисты помогают нам, но их сфера деятельности немного иная: они помогают нам понять себя, а уже через это и жизнь…

– Но ес…, – захотел что-то добавить Аарон, но Филипп не остановился, и даже привстал.

– …и если бы кто-либо из актеров смог бы дать нам понять себя и жизнь полностью, то эта профессия была бы уже никому не нужна, – завершил он и, легонько пошатываясь и довольно улыбаясь, снова опустился на стул. – Твое здоровье, принц Датский!

– В принципе, ничего нового я не услышал, – неторопливо сказал юнец, – но звучит это как-то приятно, что ли…

– Что именно? – попросил уточнить Филипп.

– То, что без нас трудно, – улыбнулся Аарон. – Но вот мы хотим стать артистами, я хочу, чтобы у нас был свой театр, скоро мы будем играть Ромео и Джулию… Не скрою, у меня есть амбиции. Но я почему-то смотрю на театр как…

Он ненадолго замолчал, пытаясь в уже немного затуманенном уме сформировать мысль и подобрать правильные слова. Он переводил взгляд то со стоящей перед ним пустой кружки на противоположную стену, потом обратно, потом на Филиппа и снова на кружку. Наконец он сказал:

– Мне театр кажется не таким уж святым местом, каким его нам рисуют. Мы должны в нем работать, на нас должны смотреть, мы будем рассказывать истории, люди будут говорить о нас и наших спектаклях. Это, надеюсь, и гастроли, и кино, и свои студии, но будет ли меняться мир вокруг нас или же мы просто будем шестеренками в общем механизме?

Филипп знаком попросил еще две бутылки пива. «Быстро же я тебя раскрутил», – думал он, внимательно глядя Аарону в глаза.

– Принц, если ты считаешь, что мир есть механизм, а мы в нем лишь детали – покажи это своему зрителю и заставь его задуматься об этом. Сможешь?

Аарон лишь пожал плечами. Сегодня ему уже не хотелось говорить на эту тему.

– Думаю, что смогу, – ответил он, пьяно улыбнувшись.

– Ну и прекрасно, – подхватил его Филипп, и неожиданно заговорил о вчерашней встрече с группой. – Кстати, ты обратил внимание на то, как серьезно подошли к работе некоторые из твоих сокурсников? Я пока не буду называть имена. Мне интересно, почувствовал ли ты то же самое. Мне лично это дало большую уверенность в том, что у нас получится сделать хороший спектакль.

Сказав это, он стал выжидающим взглядом сверлить Аарона. Тот не заставил себя ждать.

– Мне запомнились Саад, Я'эль, Зои и Алекс, – сказал он и как бы сразу протрезвел и обрел силы и интерес к продолжению встречи.

– Да, – согласно закивал Филипп, – они вчера блистали. Ну, Зои-то мы ранее успели помочь, когда обсуждали кормилицу Анжелику, и она впитала эту информацию и стала работать над своим персонажем. Но вот остальные со своими маленькими ролями сделали все самостоятельно. Саад очень убедил меня, рассказав о себе – я имею в виду об отце Ромео – причем не забывая о том, что его могут звать Люченцо. Между нами, мне это очень польстило. Я'эль же придумала своему аптекарю интересное прошлое. Понимаешь, она не будет все это использовать на сцене, она не будет об этом говорить, но она знает, кто она есть… то есть он. Я не сомневаюсь, что, если бы в средние века делали операции по смене пола, она бы использовала и это обстоятельство. И Алексу хватило лишь одной подсказки, чтобы он стал думать и копать. Я бы еще отметил старания Симона. Дэйвид, Роберт и Пан проснутся, скорее всего, вместе. Они хорошие, дружные ребята, как мне кажется, нет?

– Да-да, с первого курса одной компанией.

– Ну и ладно. Я не удивлюсь, если Фред объявится ближе к концу, и не удивлюсь, если узнаю, что он активно работает над собой. Спокоен насчет девочек, за исключением Ариадны, а также Мартин немного беспокоит меня. Мне он кажется немного скрытным. Это так?

– Мартин – сноб. Когда ему с Ариадной дали главные роли я почему-то в первую очередь подумал: «это чужие герои».

– Что значит «чужие герои»? – поинтересовался Филипп.

– Это за которых душа не болит. Ну, не из нашего двора… они чужие, – пытался объяснить ему Аарон.

– Они что, сторонятся вас? Высокомерны?

– Да, что-то в этом роде. У него родители в верхах. Ариадна сама по себе такая.

– И это сказывается на их отношении к учебе и работе?

– Ну, я бы так не сказал.

– Так что же отчуждает тебя от них? – продолжил Филипп.

– Не только меня, – словно оправдываясь, ответил Аарон.

– Я почему-то уверен, что не все так думают. Скажи, Артур тоже так думает? Он же твой друг, ты можешь знать.

– Да, я уверен.

– А я уверен, что Саад так не думает.

– Ну, Саад – другой. Он по-другому вообще на все смотрит. Он вообще ко всему умеет найти подход.

– Да вы все «другие», – улыбнувшись, сказал Филипп. – Давай по последней – и по домам.

Аарон запрокинул кружку, а Филипп сначала знаком попросил официантку принести счет, а после осушил свою предпоследнюю бутылку. Последнюю же он открыта уже дома. Сделал он это машинально после того, как снял с себя куртку, умылся, включил настольную лампу и открыл дверцу холодильника. Пить он на самом деле не хотел, но ему очень захотелось откупорить бутылку и продолжить ощущать себя в атмосфере успокоения и наслаждаться моментом.

Глава 15. Словно испаряясь

В конце вскользь упомянутой пятничной репетиции Филипп составил график их совместной с курсом работы. Первую половину мая курс был занят по три раза в неделю. Сюда входили как часы их официальных репетиций в театре, так и всевозможные личные занятия, которые не представлялось возможным перенести на субботу или воскресенье, которые Филипп также предпочитал оставлять свободными. К некоторому его недовольству оказалось, что в ближайшие три недели выпадало лишь по два свободных дня на репетиции – вторники и четверги, в течение которых он мог делать с курсом все, что хотел. Однако кто-то вовремя напомнил о предстоящих майских праздниках, на что другие ответили улюлюканиями. Филиппу в свою очередь пришлось напомнить о предстоящей сдаче спектакля, и о том, что нужно использовать как можно больше возможностей, чтобы проводить время вместе и репетировать. «Не только работая, но и просто пребывая вместе, вы всегда прогрессируете сообща», – неоднократно повторял он. В конце концов пришли к компромиссу: работать будут три дня подряд, начиная со вторника, тридцатого апреля, а с пятницы у них у всех будет трехдневный уикенд.

– А вы сами никуда не уезжаете на праздники? – спрашивали они его.

– Пока что нет, может быть недельки через две, – неуверенно отвечал Филипп.

Улучив момент, он договорился с Аароном о встрече в субботу вечером в одном из городских баров. Воскресенье же и понедельник пока что оставались свободными.

Однако оба эти дня он провел, не делая абсолютно ничего, кроме того, что входило в категорию «существование»: он просыпался, ел, пил, выходил в магазин, ходил в туалет, спал, снова просыпался, снова ел… Каждый час он решал, что сейчас, что вот-вот начнется его активное воскресенье, что оправдаются часы, потраченные на настрой на работу, что не пропадет понедельник. Но вот уже вечер, завтра у него встреча с его актерами – а он все больше и больше относился к ним уже не иначе как к своим актерам – и что они им даст? У него было в планах пробежаться по книгам, пересмотреть пару-другую фильмов, подумать хотя бы о том, как завтра будет проходить репетиция. Но ступор, в который он попал, не позволял ему дышать полной грудью. И все это время его не покидал ненавязчивый, но смертельный страх.

Чего можно было бояться в такой момент? Казалось бы, тебя никто не трогает, ничто не волнует, ни перед кем нет никакой ответственности и обязательств. У тебя все есть, и если чего-то не хватает, то всегда можно если и не заказать по телефону, то сходить за этим в магазин самому. Если, конечно, надо. У тебя целых два дня полной свободы – сорок восемь с лишним часов! Казалось бы, что еще тебе может быть нужным? Ты ведь свободен, не так ли?

Так мог бы подумать ребенок, или молодая девица, ничем особо не интересующаяся, или же старик, который каждый день как по часам выходит из дома посидеть на лавке и, может быть, иногда и думает о том, будет ли у него завтра такая возможность. Так мог еще подумать любой из студентов Филиппа, но только не он сам.

Не все люди проходят через определенные события в своих жизнях – свои у каждого, – когда они вдруг начинают ощущать время, текущее в своих жилах вместе с кровью. Это ощущение не позволяет им терять это время даром, когда им есть что делать. В конце концов, не все же время должен человек работать до боли в спине, до спазм в горле или до черных кругов под глазами. Такие люди любят то, что они делают, они знают как и когда нужно выполнить то или иное действие, а когда нужно отдыхать, и когда они гармонично достигают желаемого результата, у них всегда остаются силы на новые подвиги.

Пишет, например, музыкант песню и представляет ее слушателям. Его просят рассказать немного о ней, что он и делает, но в мыслях он уже работает над новой песней. Спортсмен ставит рекорд. Момент его славы видят миллиарды людей, но он оборачивается на взятую высоту и думает: «Можно было бы еще немножко добавить…». Строитель, который делает тяжелую физическую работу, по окончании рабочего дня отдыхает по полной. Там тебе и походы в горы, и отдых с футболом и сауной, и холодное пиво, зная, что скоро снова предстоит делать эту работу.

Не стоит объяснять, что все они имеют дело со временем и распределяют во времени всякую свою активность, и каждый из них чувствует ток времени в себе. Но вместе с возможностью ощущать это все эти люди обладают еще одной способностью: они ясно видят, как их силы утекают вместе со временем, если они теряют его впустую. И они познают страх этой потери.

Такой страх трудно описать. Представьте себе, что вы по частичкам растворяетесь в воздухе, словно испаряясь… Нет, не совсем так. Представьте, что испаряется ваша сущность, потому что вы не заполняете ею время, и происходит это медленно, но непрерывно.

Сложно все это объяснить, но вот Филипп чувствовал этот страх превосходно. Он безошибочно отличал его от того страха из черной глубины ванной комнаты, который обездвижил его много лет назад. Этот же страх уже несколько раз успел посетить его, и они словно стали находить общий язык. Но на этот раз Филипп не был с этим согласен: он не хотел убивать время. Ах, как он ждал конец этого пустого понедельника!

И вот, ровно в полночь Филипп как ни в чем не бывало стал готовиться ко вторнику. Почему-то именно сейчас ему было предельно ясно, что завтра… – ах нет, уже сегодня, во вторник они будут пытаться пройти через знаменитую балконную сцену.

«Это же здорово! Полноценная репетиция будет», – подумал он.

Сделав паузу в своих размышлениях, он оглянулся, словно пытаясь увидеть себя вчерашнего, хотя на самом деле то был он всего лишь двухминутной свежести. Конечно же, ничего кроме своей комнаты он не увидел, и решил незамедлительно лечь спать, оставляя, где бы там в прошлом ни было, себя, в бессильном оцепенении упускающего бесценное время своей жизни.

Глава 16. Повторение пройденного

– Итак, – начал Филипп рабочую часть вторничной встречи, – давайте поймем какими временными рамками мы ограничены.

Он раскрыл блокнот на заложенной странице, и начал читать то, что успел набросать за пару дней и слегка подправить утром.

– Сегодня у нас вторник, тридцатое апреля. Сдача «Ромео и Джульетты» назначена на двадцать пятое июня – тоже вторник. Ровно через восемь недель вы будете готовиться к выходу, а зрители будут думать о том, что бы сегодня надеть, – вслух помечтал Филипп, нежно улыбаясь группе.

В этот момент открылась внутренняя дверь «Кинопуса», и вошли Я'эль и Саад.

– Давайте, давайте, побыстрее садитесь, – поторопил их Филипп и, пока они проходили к середине четвертого ряда, быстро повторил то, что несколько секунд назад он успел объявить, но уже без романтического оттенка. – Восемь недель и двадцать четыре сцены в пяти актах трагедии. Грубые подсчеты предписывают нам делать в среднем по три сцены за неделю, но сцены там разной степени тяжести. Есть короткие – на одну страницу, есть и длинные, поэтому я и уточнил, что расчеты усреднены. Но, естественно, мы не можем применять здесь правила арифметики, потому что времени у нас на самом деле еще меньше. Пусть у вас есть еще и с дюжину занятий на сцене театра, где вы будете отрабатывать то, что мы постараемся сделать в «Кинопусе», нам нужно оставить хотя бы одну неделю для прогонов. Мы обязаны уложиться. Кстати, как дела в институте?

– Мы ходим на занятия, продолжаем рутину, – ответила Агнесса. – Режиссер особо не мешает нам, спрашивает, чем помочь, нехотя повторяет какие-то лекции из пройденного материала.

– Лекции? – с явным недопониманием принял эту информацию Филипп, немного поморщившись. – Хорошо! Давайте не будем терять время и возьмемся за читку пьесы. Сегодня у нас будет самая обычная читка, в течение которой я буду сосредотачивать ваше внимание на тех или иных фрагментах, но не буду их разжевывать. Некоторые из них мы разбирали, другие вы сами может быть уже успели прочувствовать, поэтому я надеюсь сегодня уложиться в три часа.

Такая инициатива, как выяснилось потом, не вызвала особого восторга у группы, и лишь некоторые из студентов взялись за это дело с охотой. Филипп это предвидел.

– Так как нас немногим меньше положенного числа действующих лиц – а это порядка двадцати человек, я буду читать текст за пятерых недостающих актеров, а именно за Пьетро, Абрама, Грегори, Самсона и Кузена Капулетти. Эти маленькие роли вы уже во время спектакля, может быть, будете сами замещать. Надо только понять, как это можно сделать технически. Хотя может мы некоторых персонажей все же потеряем. И еще, к моему большому сожалению, нам нужно будет лишиться горожан, музыкантов, стражников – делать тут уж нечего. Ну что ж, приступим!

С этими словами он попросил Аарона помочь ему с содержимым большой непрозрачной сумки, которую он оставил у входа. Из нее они извлекли шестнадцать копий распечатанной пьесы с пометкой на титульном листе кому из них принадлежит тот или иной экземпляр. Еще один экземпляр Филипп взял себе и предложил огласить список действующих лиц, первым начав эту перекличку.

– Самсон, Грегори, Абрам, Пьетро, Кузен Капулетти, – громко произнес он, выпрямившись, после чего сел лицом к залу. Каждый следующий вставал, называл имя своего персонажа и снова опускался в кресло. Сидевшие дальше всех Саад и Я'эль скромно завершили вводную часть, сразу после чего Филипп прочитал пролог и начал читать первый акт первой сцены трагедии «Ромео и Джульетта».

С первых же строк все с удивлением обнаружили, что Филипп схитрил, взяв себе все три первые роли, появляющиеся в пьесе. Он читал и за Самсона с Грегори, слуг Капулетти, и за слугу из дома Монтекки по имени Абрам. Но на этом уловка Филиппа не закончилась. Он не просто читал текст, а играл его, превращая ничего ранее не значивших, сереньких и почти ненужных персонажей в личностей. Причем он вкладывал им в уста неожиданные сальные шутки, а руками их делал самые непристойные жесты какие только мог подобрать. Студенты, немного растерявшись, поначалу даже забывали следить за текстом, после, спохватившись, начинали искать соответствующие места, а найдя их продолжали следить пальцем, снова наблюдая за игрой Филиппа. Перед ними предстала грязная уличная сцена из жизни средневекового европейского города.

За две строчки до появления Бенволио и Тибальта Филипп бросил взгляд на Роберта и Аарона, которые уже были готовы к своим репликам. Артур с Ариадной подхватили игру, прочитав строки, принадлежащие Капулетти, Агнесса с Саадом озвучили Монтекки. У Филиппа же к этому моменту окончательно упал камень с плеч, когда он наблюдал за третьей целью, достигнутой своей хитростью: обе девушки все же приняли смену ролей – смену, которую он захотел сделать, потому что считал это правильным.

Симон помпезно зачитал порицание от имени принца Эскала, после чего Роберт с Саадом монотонно зачитали беседу Бенволио с синьором Монтекки, в середине которого Роберт так же монотонно переговорил с леди Монтекки. А потом появился Ромео.

Мартин и Роберт ровно прочитали эту сцену до конца. Не дав группе расслабиться, Филипп объявил:

– Первый акт, вторая сцена. Входят Капулетти, Парис и слуга.

Ариадна и Фред поддержали темп, и, хотя у последнего во второй сцене всего две строчки текста, не только слушать, но и смотреть на него было приятно. Филипп на момент даже забыл его имя, хотя с самого их знакомства его очки и кудрявая голова почему-то установили с ним однозначное соответствие. Сейчас он был женихом Джульетты по имени Парис.

К удивлению всех присутствующих, в том числе и Филиппа, после слов «Капулетти и Парис уходят» значилось «Слуга:», но он взял ситуацию в свои руки и начал читать текст. Фред при этом отлистал пару страниц назад, что-то проверил и продолжил следить за текстом.

Когда же начали читать третью сцену первого акта Филипп заметил, как все стали внимательно слушать то, как Сюзанна представляет Джульетту и какие отношения складываются у нее с матерью Ариадной. Интригу добавила Зои, впечатляюще игравшая роль взбалмошной дурочки-кормилицы.

Дружба между Дэйвидом и Робертом хорошо сказалась на их совместной игре, и вместе с Мартином они зачитали четвертую сцену этого акта, за чем с некоторой завистью наблюдал Пан, роль у которого была значительнее меньше.

Когда же они дошли до последней сцены первого акта, чтецы сначала переглянулись, а потом вопрошающе посмотрели на Филиппа. Все реплики, принадлежащие трем слугам в доме Капулетти были вычеркнуты, и у аудитории возник безмолвный вопрос: «Почему в первый раз Слуга остался, а сейчас трое из них удалены?». Но Филипп, кивнув, продолжил:

– Первый акт, пятая сцена. Гости входят в зал.

Студенты уже были подготовлены к подводным камням в сцене бала, которая обычно предстает читателям и зрителям такой понятной и прямолинейной, и поэтому они внимательно следили за тем, как Артур с Филиппом раскладывали диалог Капулетти с Кузеном, во время которого появлялся ключ к тайне всего конфликта трагедии. Филипп был уверен: «они верят в то, что делают, и им это интересно».

Перевернув страницу после последней реплики Зои-кормилицы все обнаружили вычеркнутый Хор, который завершал Первый акт, а Филипп, проигнорировав слова «Второй акт, первая сцена», сразу побежал на улицу рядом с домом Капулетти. Трио Дэйвид-Роберт-Мартин мгновенно среагировали и закончили короткую первую сцену, не ощутив даже ее начала. Если бы они могли задать по этому поводу вопрос, Филипп бы несомненно ответил: «так у Шекспира написано», но времени на вопросы сегодня не было, тем более что сейчас им предстояло читать длинную вторую сцену Второго акта.

Сцена с балконом – одна из ключевых сцен в понимании смысла происходящего. Филипп очень хотел, чтобы актеры правильно ее прочувствовали и соответственно зачитали. Все, кто не участвовал в ней, уставились в текст и словно читали про себя реплики параллельно с Мартином и Сюзанной. Зная объем этой сцены и уже поняв, как ее восприняли задействованные в ней артисты, Филипп решил немного отдохнуть. Следованию за текстом он предпочел изучение лиц актеров. За ними было невероятно приятно наблюдать. Филипп видел шестнадцать личностей, которые поверили ему и теперь делали то, что он им говорил. Время от времени кто-то из них хмурился, другой поднимал брови, кто-то улыбался, а другой незаметно для себя теребил волосы. Иногда кто-то вдруг поднимал взгляд на Филиппа. Бывало так, что их взгляды встречались, после чего немедленно разбегались, чтобы случайно не слететь с той волны, на которую они все были настроены и на которую к началу третьей сцены Второго акта самому Филиппу пора уже было вернуться.

Уж очень сильным контрастом стало чтение этой сцены по сравнению с предыдущей. Алекс, вероятно, изучал своего брата Лоренцо все это время, и его игра не только порадовала Филиппа, но и заметно взбодрила всех остальных к концу первого часа читки. Ромео Мартина аж вздохнул с облегчением, когда Алекс-Лоренцо предложил ему выход из сложившейся ситуации.

Довольно длинная четвертая сцена Второго акта оказалась сложной. Дэйвид и Роберт, а затем и присоединившийся к ним Мартин сбивчиво читали текст. То ли они подустали, то ли сцена была недостаточно ими прочувствована, но что-то с ней не ладилось. Зои пришла на подмогу в роли кормилицы, и читка вновь обрела нужный темп. В один момент показалось, что Дэйвид уловил какую-то нить, потому что его Меркуцио вдруг преобразился. Он сидел, но у него изменилась осанка, изменилось и выражение его лица, а вместе с ним трансформировался и сам голос. Нет-нет, голос остался таким же, но теперь в нем звучали какие-то новые нотки. Меркуцио оброс каким-то определенным прошлым, которое для него вытащил из забвения Дэйвид.

Если бы они только знали какие надежды связывал Филипп со следующей, пятой сценой второго акта, Зои и Сюзанна бы прочитали ее повнимательней. Да, это была всего лишь первая с Филиппом читка трагедии. «Но неужели они не видят, как здесь все важно!» – вскипал он внутри. Как ни странно, Сюзанна прочитала свои строки стабильно, а вот Зои не смогла, по мнению Филиппа, раскрыть важность ситуации и проиграла эту сцену. Почти незаметно для него прошла следующая, последняя сцена этого акта.

Третий акт – акт, в котором совершаются первые убийства – был прочтен наспех. Убит Меркуцио, пал Тибальт, разгневан принц, стенают, кричат и противоречат себе самим Джульетта и кормилица, брат Лоренцо вразумляет отчаявшегося Ромео и посылает его на ночь к Джульетте, которую в это время родители пытаются как можно скорее выдать замуж за Париса. Уходя от нее, Ромео бросает ей «Adieu! Adieu!»³, и как будто всего этого было мало, мать с отцом грозят отречься от дочери в случае неповиновения их воле.

За время читки этого долгого Третьего акта Филипп почувствовал, как какая-то тяжелая ноша легла на плечи Сюзанны. Никто из ее окружения не был ей в радость и в помощь, она была одинока в своей безвыходной печали. Видимо, это чувствовали и ее сокурсники, потому как ритм чтения изменился, словно они читали эту пьесу в первый раз. Сюзанна же к этому моменту уже начала чувствовать что-то в своей Джульетте. Она получила ключ к пониманию ее состояния, уже сформировался ее характер, и она решительно вступила в Четвертый акт, дав брату Лоренцо еще одну возможность ловко использовать ситуацию для своей выгоды.

К концу прочтения Четвертого акта Филипп обрел уверенность в том, что его авантюра имеет шансы на успех. Слабое место, которым он считал Сюзанну, за прошедшие два часа обрело твердую сердцевину, которая постепенно обрастала формой – Джульетта обрела характер, и Филипп был уверен, что в следующий раз Сюзанна прочитает сцены из первых актов совсем по-другому. Интересно, что этому очень посодействовало даже то, как Фред зачитал реплики Париса, такие пренебрежительные и неоднозначные. Были и другие моменты, которых очень боялся Филипп, но сейчас они отошли на задний план. На радостях Филипп даже прочитал две ранее вычеркнутые страницы с репликами музыкантов, приободрив молодежь и предоставив им возможность сделать передышку.

Дюжина страниц последнего, Пятого акта стала самым легким этапом сегодняшней читки. В ней участвовало трое актеров, ранее в пьесе не появлявшихся: Пан, Лаура и Я'эль. Прослушав два с лишним часа, они не только не устали, но и добавили красок в общую картину драмы. Пан, наглядевшись на игру своих корешей и успев изголодаться по игре вообще, смог как-то очень искренне прочитать несколько своих реплик Балтазара, друга Ромео, выиграв тем самым на фоне игры Лауры, читавшей равную по весу роль безответственного Джиованни. Выхода же Я'эль Филипп ждал с самого начала читки. Она смогла довести роль аптекаря до такого уровня, о котором Филипп и не мог мечтать. Аптекарь оказался обозленным на жизнь, в прошлом довольно-таки искусным знатоком своего дела, а сегодня – хладнокровным, но нищенствующим преступником, который тем не менее никогда не поступил бы так, как поступал брат Лоренцо. В воображении Филиппа даже возникло объяснение тому, как Ромео вышел на него.

Но вот уже подводятся итоги. Убит Парис, в сущности которого еще, видимо, не определился Фред, гибнет Ромео, брат Лоренцо пытается увести очнувшуюся Джульетту, а после попросту линяет с места тройного убийства. Когда же Филипп дочитал последнюю реплику одного из стражей, он стал созерцать как принц Симон-Эскал перенес всю ответственность с брата Алекса-Лоренцо на плечи двух семейств, не отдав кому-либо из них предпочтения, и как незамедлительно откупились они золотом.

А потом наступила блаженная тишина.

– Как мы договорились, мы работаем завтра и послезавтра. Оставьте ваши бумаги здесь. На сегодня вы сделали все, что от вас требовалось.

Выходя из «Кинопуса», Филипп рукой помахал бармену у стойки в глубине зала, но тот не ответил.

Глава 17. Немного анализа

Перед уходом домой Филипп заявил, что анализ совместной читки он проведет в следующем месяце, тем самым заставив на очень короткое время понервничать большинство присутствующих. Я'эль раскусила его первым, сказав: «Ну да, завтра ж уже май», но Филипп все же успел заметить особое напряжение с последующим за ним нескорым расслаблением сразу у четверых из студентов. Шутка шуткой, но может быть стоит присмотреться к такому наблюдению?

– Ты что, серьезно испугался? – спрашивал он Саада, когда все стали собираться. Тот, слегка смущенно улыбаясь, честно признался.

Ариадна с Лаурой уже хохотали по этому поводу.

– Ну я просто представила, что какое-то время мы сами должны будем над всем работать, и мне, по правде говоря, как-то не захотелось этого, – оправдывалась Ариадна.

Лаура, тоже улыбаясь, замяла эту тему, а вот Сюзанна, как показалось Филиппу, вообще не захотела участвовать в разговоре и, отделившись от них, занялась содержимым своего рюкзака.

Уже вечером, отужинав и выпив чаю с лимоном, Филипп обратился к своему блокноту, записи в котором он делал почти после каждой встречи с группой. Сегодня его заинтересовала страничка с записями недельной давности после их первой встречи в «Кинопусе». Они тогда говорили об авантюрах, и ребята вспоминали самые яркие из них. Странно, но ни один из тех, на кого сегодня не лучшим способом повлияла филипповская шутка, не высказался в тот день. Есть, конечно, вероятность того, что Филипп мог не донести чью-то историю до блокнота, но так, чтобы не было ни одной из четырех – вряд ли. Вот, есть запись об авантюре Роберта, вот Аарон с Артуром шалили на вокзале, вот прекрасная история с яблоками от Зои, Агнесса в аэропорте… «Я даже не помню то, как они мне рассказывали, если это вообще имело место быть», – заключил Филипп.

Он еще немного подумал об этом незначительном инциденте и пришел к убеждению, что ничего особо страшного не произошло. Но все же неспроста он ляпнул эту шутку, которая именно в тот момент пришла ему на ум! Заготовкой было чтение реплик тех трех слуг – да, он сделал это специально, и это привело к ожидаемому результату. Но идея с этой шуткой действительно посетила его именно в это мгновение, и именно они так отреагировали на нее, и именно он это заметил.

С некоторого времени Филипп стал прислушиваться и присматриваться ко всему, что его окружало. Иногда он черпал какой-то смысл из того, чему он волей-неволей становился свидетелем или что ему приходилось созерцать. Однажды, принимая серьезное решение, он решился сделать выбор лишь потому, что автобус, подъехавший к остановке в тот момент, когда он вышел из подъезда, ехал в сторону офиса. «Мне все подсказывает ехать на работу, а не идти на эту утреннюю встречу», – колебался он. В другой раз он увидел, как дети во дворе лепили снеговика, и, хотя он не был вынужден принимать какое-либо решение в этом случае, он тем не менее впредь стал использовать даты в формате год-месяц-день – от большего к меньшему. К своему удовольствию, он обнаружил, что в плане сортировки баз данных в любой вычислительной системе именно такая датировка гарантирует безошибочную и наглядную хронологию.

А четыре года назад на одном из сегментов его пути на Эль-Сальвадор самолету, в котором он находился, пришлось сразу после взлета пролетать над участком выжженой земли, которую окаймляли ужасного вида развалины старых домов. Самолет лег на бок для разворота, и сидевший у иллюминатора Филипп некоторое время наблюдал эту грустную картину. Но дальше простирались зеленые массивы и обработанные участки земли, а за раскинувшимся за ними большим городом поблескивала большая вода. Двумя же неделями ранее он увидел в новостях ужасающий сюжет о крупных пожарах и разрушениях, происшедших в какой-то азиатской стране, людям которой приходилось ждать любой возможной помощи. Теперь же, сидя в кресле 14F, ему в голову пришла мысль о том, что если суметь подняться высоко над этой жизнью, то все проблемы, происходящие в ней, покажутся нам плоскими и не такими уж великими, все препятствия – преодолимыми, мирское притяжение начнет постепенно отпускать. Чем больше проблема, тем выше нужно будет подняться.

Еще пребывая в воздухе, в своих мыслях он вдруг сформулировал долго мучившую его идею о получении прощения свыше, с которой он долгое время не был согласен. Филипп вдруг осознал, что простить себя и других возможно только тогда, когда поднимешься выше над присно существующей первородной проблемой, от которой никому никуда не деться, и которая лишь ждет своего часа, чтобы прийти к очередному испытуемому. В этот момент он может и смог бы пояснить, что именно все это могло означать, но шасси самолета коснулись взлетной полосы. С того времени у Филиппа лишь осталась методика решения проблем: нужно подняться высоко над проблемой и посмотреть на нее сверху.

Немного более практичными оказались результаты его наблюдений за поведением людей во время общения. Особенно он любил делать это в пабах, барах и в театрах. Люди сидят за столом, говорят между собой, проходят по коридору – вроде как ничего особенного не происходит. Но «каждый из них уникален, если мы примем в расчет взгляд, осанку, руки, прическу или ее отсутствие, одежду», – утверждал он.

Как он использовал это все на практике? Ярким примером стала первомайская встреча в «Кинопусе», благо Алекс как его владелец имел полную власть открыть заведение в праздничный день и впустить собравшихся внутрь зала.

Заметив, что Ариадна и Лаура слегка отделились от общей группы, Филипп подошел к ним и по-менторски спросил:

– Правильно ли я понял, что вы страдаете ленцой?

– Есть такое, – честно призналась Ариадна. Лаура, улыбнувшись, согласно кивнула.

– Осталось совсем немного. Здесь помимо вашего со мной общения вам нужно стараться самим себе помогать. Дисциплина, самоконтроль, все такое. Не расслабляйтесь.

Сюзанна была там, но открытым текстом ей он ничего не собирался говорить. Сам он все искал взглядом Саада, но никак не мог его найти.

Но вот группа собралась, и Филипп вышел к первому ряду.

– Ну как? – улыбаясь спросил он. Ни для кого не было секретом что он имел в виду. Алекс начал первым.

– Знаете, Филипп, поначалу я лично думал, что опять пойдет эта тягомотина. Ведь мы уже проводили такие читки, на которых засыпали и теряли реплики.

– Я тоже, – подтвердила Агнесса, – тоже так подумала.

Некоторые согласно кивнули в поддержку. Филипп ждал развития их мысли. После недолгой паузы Агнесса же и продолжила.

– Вчера мы как бы прожили эту пьесу, эту трагедию, я бы сказала. Мы многое, как нам казалось, о ней знали, но немало успели уточнить еще на прошлой неделе благодаря вам. По правде говоря, я не думаю, что кто-либо другой так бы подошел к этой пьесе.

– К Шекспиру вообще, – вставил Филипп. – Так, давайте, продолжайте. Что еще вы можете сегодня сказать о вчерашнем?

– Были моменты, – подхватил Пан, – когда мы играли, хотя читка вообще-то подразумевает бесстрастное прочтение текста. Мне кажется, что мы смогли бы начать уже делать что-то и на сцене.

– Я тут вот думаю о предстоящей сдаче спектакля, – продолжил Фред, – как вы думаете, мы должны указать ваше имя в списке тех, кто участвовал в его создании?

– Нет, я думаю делать этого не стоит, – ответил, слегка растерявшись, Филипп. – Помилуйте, но не я выбирал пьесу, не я числюсь вашим режиссером, не я, в конце концов, собрал вас. Мне достаточно того, что мы работаем вместе.

– Ну, а что будет после? – попытался развить тему Фред, но тут открылась входная дверь и в зал вошли Я'эль с Саадом.

Воспользовавшись паузой, Филипп поторопил опоздавших и сказал:

– После будет после. Нам сначала нужно сделать много чего сегодня. Саад, как устроишься в кресле, расскажи о своих впечатлениях от вчерашней читки.

– Мне было очень интересно следить за тем, как мы переиграли пьесу, – привычно устроившись в середине четвертого ряда, ответил Саад. – Ведь мы действительно ее переиграли, потому что переосмыслили. Моя роль… я ее стал играть как-то жестче, что ли. Она сама по себе жестокая. И спасибо вам большое за диалог с Кузеном Капулетти. Вы не помните, – обратился он к сокурсникам, – мы его читали раньше? Ведь нет?

– Нет, точно не читали, – подтвердил Артур. Мартин кивнул ему в подтверждение и добавил:

– У нас укороченная пьеса была. Кстати, тут у нас тоже что-то было вычеркнуто.

– Было, было, – не отрицал Филипп. – К сожалению, я кое-что решил опустить. Это преступление, ведь если у Шекспира это есть, значит и у нас это должно быть. Не обсуждается. Но вас – шестнадцать. У Шекспира действующих персонажей порядка двадцати. Здесь у меня вопрос: не хотели бы вы попробовать заполнить недостающих персонажей? Вопрос относится к тем, кто играет малые роли. Мне кажется, что при должной расторопности мы успеем запустить самую первую сцену, использовав и Самсона с Грегори, и Абрама. – Немного подумав, он продолжил: – Я вот сейчас подумал, что мы можем замахнуться и на горожан, которые также очень важны. Они призывают всех к оружию и к сметанию как Монтекки, так и Капулетти. Это очень важно. Мало кто на это обращает внимание.

– А ведь сразу после этого и появляется принц Эскал, – добавил Саад.

– Именно! Точнее через несколько реплик враждующих семей, но да – принцу этот конфликт нужен. Он выгоден ему. По крайней мере, я так считаю, – завершил Филипп.

– Мне кажется, мы спокойно сделаем и маленькие роли, – уверенно сказал Фред.

– Конечно же, это будут не те, кто задействован в первой сцене, – не к месту добавил Мартин.

– Есть предпочтения? – поспешил осведомиться Филипп. – Напомню, у нас есть Самсон и Грегори плюс Абрам – первая сцена первого акта, там же еще и горожане. Итого человек семь-восемь. Есть Кузен Капулетти…

– Можно его мне? – поспешил зарезервировать его за собой Саад, а после зависшей паузы добавил: – Я играю Люченцо, отца Ромео. Роль маленькая, а Кузена я очень чувствую.

– Никто не против? – осведомился Филипп, но все только улыбнулись. – Итак, роль Кузена Капулетти у Саада. Кроме вышеназванных есть еще слуга кормилицы Пьетро, разные слуги, которых можно будет объединить, и еще музыканты. Насчет последних мы еще подумаем, а теперь давайте определимся с остальными.

Пан решил взяться за Абрама, хотя и нерешительно, Лауре и Я'эль достались Самсон и Грегори. И как бы напоследок, когда все решили, что распределение закончено, Мартин сделал еще одно добавление, которое, в отличие от предыдущего, оказалось как нельзя к месту.

– А музыкантов можно дать тем, кто уже свое отыграл.

Тибальт с Меркуцио? Конечно! Как он сам не догадался!

– Но у нас три музыканта. – Филипп начал искать глазами. – Леди Монтекки у нас в трагедии очень мало… Агнесса, сможешь?

– Только если я буду третьим музыкантом, – ответила она.

Филипп сделал очередные записи в блокноте. Студенты переговаривались между собой, а потом Роберт спросил:

– Филипп, что на ваш взгляд было лучшим, а что худшим во вчерашней читке? Такой вот вопрос у меня.

– Худшее мы еще успеем подтянуть, и я о нем пока что не буду говорить, а вот лучшим…

– Нет, ну почему же, – спешно перебила его Сюзанна, чему он удивился, – думаю сейчас стоит поговорить и о худшем. Всем от этого только лучше будет. На мой взгляд… Мне самой слабой вчера показалась сцена на балконе. До этого еще была сцена с кормилицей и матерью, а потом был бал, но балкон у нас и у меня лично получился хуже всего. Именно этой мыслью я была озабочена, когда вы сказали «на месяц отложим анализ» или как там еще вы сказали, я сейчас не помню. Я же ведь понимала, что все были свидетелями этой бессмысленной скуки, а тут еще – через месяц. Я себя сразу вне театра почему-то почувствовала.

Филипп молчал. Ему сейчас снова стало как-то неловко. Кто он такой и что он себе позволяет? Тем не менее жребий был уже брошен, и много воды уже утекло. Может оно и к лучшему.

Сюзанна же тем временем уже сама анализировала свою неудачную попытку правильно прочитать текст, которая повлияла даже на читку Мартина.

– Я читала так, как это происходит в фильмах и в других театрах. Мечтательно так, с розочками и ангелочками, «Ах, Ромео!», сопли… Я поняла свою ошибку уже ближе к концу, перед смертями.

– И в чем же твоя ошибка? – осторожно спросил Филипп.

– Она не только моя – она общая.

– Ух ты! – не скрывая эмоций отреагировал он. – И что же это?

– Это отношение к нам, к детям. Нам ведь никто – вы понимаете, никто в этом городе не хочет помочь! Мы там одни. Мы одни со своими семейными проблемами – каждый со своими тараканами. Нас же в конце концов все они так и забивают до смерти и оставляют умирать. Мы же, словно маленькие дети, пытаемся как-то облегчить свою жизнь, для нас свадьба – это игра. И если то, что вы сказали насчет причины конфликта, правда…

– Я не могу утверждать, что это правда. Я лишь читаю текст и пускаю в ход свое воображение, – уточнил Филипп.

– Да-да, если все это правда, то я еще больше ощущаю свою ситуацию. Я должна не о романтике там думать, а пытаться сделать все, чтобы тот, кто мной заинтересовался, клюнул на меня, как на наживку. Должна – потому что это не Парис. Должна – потому что иначе будет насильственная с ним свадьба.

– Да мать твоя вообще готова от тебя избавиться!

– Ромео – мой единственный шанс вырваться из этой ситуации. Я заинтересована в этом.

– И я, – к радости Филиппа, вдруг вмешался Мартин, – мне надо насолить отцу, от которого я бегаю в первом акте, который, как предлагает воображение Филиппа, может и не отец мне вообще. Это моя авантюра.

– И ты вообще-то эгоист, – Филипп стал подливать масла в огонь, – поревел, похныкал, потом побежал спать к своей невесте, а наутро – «Адье!» и в Мантую! «Адье!», а не «я сделаю все, чтобы мы снова были вместе, любимая!». А она же тебе желает переменчивой судьбы, которая смогла бы вернуть тебя к ней. Другими словами, ты спасаешься, находишь выход, будешь жить там, где тебе должно быть лучше, чем здесь, где должно быть хорошо. Но пусть потом все изменится. Тут, конечно же, можно подумать, что она желает, чтобы фортуна изменилась так, чтобы потом ему было бы хорошо вернуться домой. Но можно и представить, что она хочет, чтобы фортуна повернулась к нему задом. Нам выбирать, но мне хочется, чтобы был более дерзкий, более неожиданный вариант.

– Мартин, давай прямо сейчас мы прочитаем эту сцену еще раз, – предложила Сюзанна и подмигнула партнеру.

Никто так и не узнал, что Филипп все же счел лучшим в день первой читки.

Глава 18. Первая репетиция

– Итак, вводим зрителей в сюжет!

Так Филипп начал первую настоящую репетицию своей великой авантюры в четверг, второго мая. Репетиция, состоявшаяся за день до этого, таковой не считалась, потому что начали они ее с беседы, после чего артисты показали балконную и несколько других сцен. Текст они знали хорошо, чему Филипп был рад. Он лишь давал по ходу некоторые советы, дабы помочь им выразить характеры персонажей и правильно показать ситуации, в которых они должны были находиться. По уговору, далее всем был гарантирован трехдневный уикенд. Две следующие же репетиции были запланированы на вторник и четверг, поэтому сегодня Филипп хотел проделать как можно больше работы.

– Шекспир, прежде чем познакомить нас с главными героями, дает нам понять основу сюжета – конфликт между двумя домами. Этот конфликт мы и должны показать зрителю. Все дальнейшее повествование вертится вокруг него, и именно поэтому я и сделал те самые предположения, которые мы считаем смелыми и дерзкими. Ведь именно они указывают на корень самого конфликта: интрига, соблазнение, грехопадение, ненависть и, как результат, сломанные судьбы.

Пану, Я'эль и Лауре выпало счастье показывать зрителю этот самый конфликт. Выглядело это все немного странно, ведь обе девушки играли мужские роли, хотя Я'эль удавалось делать что-то со своим голосом, что делало ее мужской персонаж интересным и придавало ему некий шарм. Пан же часто заглядывал в листы с текстом, которые он взял с собой, чем заметно ломал темп сцены. Филипп попросил их начать заново и сделал заметку в своем блокноте. Ситуация повторилась, но на этот раз он решил не прерывать ход сцены. Однако дальше все пошло довольно гладко. Филиппу понравилось то, что он увидел, и заминки Пана он списал на недостаток времени для подготовки к роли.

Первая сцена с кормилицей оказалась лучшей из всех показанных в этот день. Сказалось то, что вчера они трижды играли ее, в перерывах обсуждая разные нюансы. Это всем придало уверенности в том, что они действительно смогут выполнить поставленную задачу. Кто бы из них мог представить еще неделю назад что они станут настолько неравнодушными к сдаче своей дипломной работы и захотят выкладываться во время каких-то дополнительных репетиций, проводимых непонятно кем!

Сложнее давалась сравнительно длинная балконная сцена. Хотя они уже нащупали основные ключи к ней, Мартин и Сюзанна прилагали немало усилий для верного прочтения текста и правильной игры. По ходу Филипп делал замечания, и через некоторое время он обнаружил, что чем дольше они играли эту сцену, тем больше они напрягались, пытаясь не забыть о том, как говорить, где стоять, куда смотреть, как долго держать паузу. Когда это начало сказываться на тексте, он решил приостановить репетицию.

– Все в порядке, все хорошо. Так бывает. Практика даст вам способность держать все замечания, которые вы слышите между игрой. Вам трудно, но, репетируя регулярно, вы справитесь. Я не говорю сейчас о какой-то конкретной сцене, я говорю вообще. На будущее.

Сказав это, он мягко улыбнулся, однако улыбка быстро сошла с его лица.

– Меня все еще беспокоят дыры в персонажах. Сегодня я опять читал текст слуги, и мне крайне некомфортно не видеть толпы горожан в первой сцене.

Повисла пауза. Филипп вдруг показался Аарону каким-то растерянным, и что-то словно подтолкнуло его войти в разговор.

– А если мы наберем статистов откуда-нибудь? Скажем, с младшего курса, а?

– Я больше о слуге думаю, – пояснил Филипп, немного поразмыслив. – У него есть текст, важный текст. От него Ромео и узнает о вечере у Капулетти. Я не могу его читать. Снова просить Я'эль или Лауру? Слишком много будет замещения мужских персонажей девушками. В английском театре эпохи возрождения ситуация была зеркальной: актеры-мальчики играли женские роли, и это не мешало зрителям правильно воспринимать игравшиеся жизненные ситуации, а драматурги даже использовали этот факт, добавляя в пьесы соответствующие сюжетные повороты, как, например, переодевание женских персонажей в мужские одежды, облегчая тем самым игру актерам. Но сможем ли мы это сегодня оправдать? Не думаю. Может быть, этого слугу все же будет играть кто-то, кто не задействован в этой сцене?

– Может я попробую? – помялся Аарон.

– Так на тебя же уже одного из музыкантов навесили.

– Текста тут немного. Пока что я заменю, а если что получше найдем – попробуем.

Еще немного подумав, Филипп несколько приободрился.

– Сделаешь? – зная ответ, тем не менее переспросил он.

– Сделаю, – подтвердил Аарон. – И порасспрашиваю насчет статистов из младших.

– А что у нас с текстом? – легко, словно поставив птичку рядом с решенной проблемой, перешел он к следующей, обращаясь к Пану.

– Не полностью еще выучил, – ответил тот, несколько смутившись. – Ничего, одолею.

– Конечно одолеешь, но только тогда, когда осознаешь – может быть даже и не осознаешь вполне – почувствуешь хотя бы насколько ты важен. Насколько каждый из вас важен. Важен для сцены, спектакля, театра и общества вообще.

Филипп уже обращался ко всем. Он в очередной раз пытался дать им мотивацию и хотел показать, насколько важно любить то, что они делают.

– Режиссер – настоящий режиссер – дает пространство и предоставляет все удобства для актеров, и тогда они бывают свободными. Они начинают играть, а не повторять холодные указания, чтобы вписатьcя в стандартные трафареты. Если вы осознаете ситуацию, в которой находятся ваши персонажи, почувствуете характер каждого из них и почву, из которой они выросли, вам не останется ничего, как просто играть. Играть в чудесную игру, каждый раз начиная заново и проживая эту игру вместе.

Группа уже привыкла слушать его, и сейчас они уже легче воспринимали стиль его речи. Они слушали его как режиссера и старались учиться у него, доверяя его чутью.

– Каждая сыгранная вами минута важна! Может так случиться, что именно по ней будут судить о вас, и именно она изменит всю вашу жизнь. Поверьте мне: в жизни каждого из знаменитых артистов была такая минута. Почитайте о них, послушайте интервью с ними. «Эта роль сделала меня настоящим артистом», говорит один. «Обо мне стали говорить после этой сцены», говорит другая. «На следующее утро я проснулся знаменитостью…» Однако в кино ответственность за качество игры лежит в основном на режиссере. В театре же от того, как сыграет актер, зависит очень многое. Режиссера не будет рядом в тот момент, когда вы выйдете на сцену, и, если вы ошибаетесь, никто не будет вас просить переиграть все заново. Часто этот процесс называют «вхождением в роль». Хотите, пусть будет так. Войдите в роль – надеюсь, вы знаете, что я под этим имею в виду, – и у вас получится сыграть свою роль. Войдите в роль, – и он посмотрел на Пана, – и у вас получится запомнить текст.

Он не так хотел закончить свое слово, но именно так все и получилось. Была у Филиппа такая вот ораторская проблема: он мог закончить речь резко, остановившись словно на полуслове, хотя в последних словах всегда заключалась ее суть. Ему это свойство никогда не доставляло особых проблем, но сейчас ситуация показалась ему конфузной. Поэтому он поспешил закончить эту репетицию, наметить план на следующую неделю и пожелать всем приятного длинного уикенда. Все и так уже мысленно паковали чемоданы, да и сам Филипп приустал.

Выйдя из «Кинопуса», Филипп решил побаловать себя пиццей «Маргарита». После уже он направился в кинотеатр на последний сеанс «чего бы в тот вечер ни было в прокате». Он попал на третью часть приключенческой франшизы, которая ему вполне могла бы понравиться, если бы не пара наглых молодчиков, оказавшихся рядом с ним. Один из них, сидевший дальше от Филиппа, минут пятьдесят объяснял своему недалекому дружку смысл происходящего на экране. Видимо, он уже смотрел эту картину ранее, потому что вскоре начал забегать вперед, предсказывая события за несколько минут до их появления. Это взбесило Филиппа, и он, перегнувшись через недалекого, гневно прошипел:

– И ты платил за билет, и я. Если ты получаешь удовольствие от происходящего за цену билета, то я этого не получаю. Отдай мне мои деньги!

Парни заткнулись, словно по команде. Филипп, не получив ответа от болтуна, провисел над впившимся в кресло недалеким еще с несколько секунд, потом вернулся в свое кресло и продолжил смотреть фильм. Его руки дрожали, пульс явно зашкаливал, но виду он не подавал, потому что его соседи так и просидели до конца сеанса, не издав ни звука. Когда самые зрелищные сцены закончились, и все злодеи фильма были наказаны, они словно испарились, оставив после себя пустые ведерки от попкорна.

По дороге домой Филипп размышлял о том, что было в фильме не так и что стало причиной того, что некоторые зрители не смогли вовлечься в сюжет.

«Нет, в фильме проблем нет. Скорее всего, у этих людей просто недостаточный уровень интеллекта», – пришел он к такому вот выводу.

Еще он перебирал в памяти некоторые сцены из фильма, а также строил предположения о том, каким будет продолжение франшизы, которое было уже официально объявлено. Внезапная вспышка ярости не показалась Филиппу чем-то необычным, и до поры до времени он о ней не вспоминал.

Глава 19. Подальше от мирской суеты

Словно подстегиваемые кем-то, студенты форсировали постановку в течение следующих двух недель. Их уже не надо было мотивировать – они сами помогали друг другу нащупывать правильную игру. Предыдущие уроки усваивались быстро, так что Филиппу оставалось лишь подавать им новые идеи и указывать на те или иные нюансы игры.

– Вы – музыканты, выходцы из народа. В какой ситуации находитесь вы, когда вы приходите на свадьбу…

– …а оказываемся на поминках? – ехидно перебивая Филиппа, вставил Аарон, и Дэйвид с Сюзанной немедленно подхватили:

– Поглазеем, сыграем че надо и свалим.

– Лишь бы только бабки дали, а то возьмем да так запоем!

– Ага, шоб нам заплатили за то, шоб ушли. Гы-гы!

– А ну их на фиг!

– Вот если вы еще и вместо «бабок» скажете «серебро» или там «золотишко» – цены вам не будет! – поддерживал их Филипп, довольно улыбаясь.

Его тщеславие начинало опасно разбухать, но он все же давал себе отчет в том, что работают над собой ребята уже сами. Да, его роль в том, что они ощутили сцену ногами, нельзя было не заметить, но все же это была группа, прошедшая вместе все курсы обучения театральному мастерству, и если бы вдруг сегодня Аарон заявил ему, что он помог им создать театр, Филипп бы однозначно попросил его убавить свой пыл.

Все в группе оказывали Филиппу должное уважение и не стеснялись задавать вопросы.

– Повел бы Ромео себя так же, если бы он был, скажем, Ульфом из Норвегии или Сабуро из Японии? – спросила его как-то раз Я'эль.

– Однозначно сказать трудно, но, я думаю, Шекспир неспроста поместил события Ромео и Джульетты в Северную Италию, а Гамлета – в хмурую Данию. Неспроста.

Вопрос был далеко не из простых, и Филипп был польщен тем, что Я'эль и все остальные настолько глубоко погрузились в эту драму, пусть даже у него и не было точного ответа. Дэйвид одарил своего Меркуцио неким жестом руки, который очень соответствовал его образу и поведению. Аарон пробовал бровями подчеркивать перемены внутреннего состояния, и это у него получалось довольно неплохо. Агнесса создала противоположные по характеру и темпераменту роли матери Ромео и музыканта, а Ариадна в присутствии Джульетты превращалась в жестокую и решительную мать, смотря на которую действительно можно было засомневаться в подлинности ее материнства. Фред настоял на том, чтобы ему выделили кого-нибудь на роль пажа, что будет сопровождать его до могилы, и настоял на том, чтобы его Парис не был бы настолько сухим и чванливым, каким его обычно представляют.

– Ведь даже Ромео пожалел о содеянном, когда узнал в убитом им человеке меня. А ведь я лишь защищал тело Джульетты от надругательства, – справедливо рассуждал он.

Одним словом, эти две недели стали, наверное, самыми приятными из тех, что Филипп Сэндмен провел в компании выпускников, готовящихся к сдаче своей дипломной работы.

Ближе к концу второй недели Филипп вдруг вспомнил, что собирался съездить на выходные за город.

«Очень кстати. Успею хорошенько отдохнуть от них», – подумал он и позвонил своему знакомому, который в прошлом не раз помогал ему в выборе уютного номера в загородном ресорте, в котором он работал менеджером. На этот раз Филипп попросил комнату с видом на горный склон, покрытый хвойным лесом, и в предвкушении созерцания пятничного заката стал собирать вещи. Брал он с собой, как всегда, самое необходимое: предметы личной гигиены, пару сорочек с майками, одну книгу и блокнот с ручкой. Это был тот самый, рабочий блокнот, в котором он делал пометки во время репетиций, и с которым работал дома, однако Филипп никоим образом не хотел заниматься театром во время отдыха. Он принципиально не брал с собой лэптоп в поездку, предпочитая работать с бумагой, пусть даже после ему все равно пришлось бы забивать текст в память машины.

И вот, к полудню пятничного утра семнадцатого мая Филипп уже был за сто миль к северу от своего уже теплого к тому времени года города. Это еще больше бодрило и без того воспрявшего духом Филиппа. Вот он, волшебный склон горы, каждый раз разный и такой знакомый. Огромный лохматый пес Алфи, здешний старожил, снова и снова встречает очередного визитера. Пес здесь – значит все в порядке. Вслед ему выходит высоченный Томас и, широко улыбаясь, басом приветствует гостя.

– Самый добрый день, Сэндмен! – Томас редко кого называл по имени. – Приятно тебя вновь здесь видеть! Алфи, Алфи, отстань от него, – без капли угрозы говорил он псу, который, прижимаясь боком к ноге Филиппа, довел его до входа в приемную.

– И я рад тебя видеть.

Филипп оказал Алфи должное внимание и зашел внутрь. Все здесь было как раньше: отделанные деревом стены, три уютных дивана под стильными картинами, легкие шторы на окнах и большие горшки с высоко растущими растениями. Новой была лишь девушка за стойкой, к которой Филипп подошел чтобы завершить оформление, частично сделанное Томасом.

– Ну как, ты у нас – как обычно, до воскресенья? – уточнил тот.

– Нет, я решил на этот раз остаться аж до вторника. Пардон, я забыл оговорить это раньше, но почему-то уверен, что, если нашлась комната до воскресенья, ее никто не будет у меня отнимать в понедельник, – подмигнул Филипп.

– Проблем не будет, – улыбнулся Томас. – Сюзанна, чекаут будет во вторник в полдень.

«Ух ты!»

Это имя вдруг напомнило Филиппу о том, что он уже почти день как живет, не думая о театре вообще. Неужели возможно вот так вот разом обрезать все связи с тем, чем ты был одержим еще сутки назад?

Девушка протянула ему карту-ключ, и он проследовал за Томасом вверх по деревянным ступеням на второй этаж в комнату, которую Филипп сразу вспомнил: один раз он уже останавливался в ней.

– Располагайтесь, Сэндмен. Если что нужно – звоните. Завтрак, как и раньше – от семи тридцати до десяти.

Томас закрыл за собой дверь.

Филипп положил свою сумку на кровать, подошел к окну и открыл его. Прохладный горный воздух заполнял комнату, пока он наслаждался чарующим видом. Где-то вдалеке он заметил большую птицу, парящую над склоном горы и, быть может, высматривающую зорким оком свою жертву где-то далеко внизу. Очень скоро Филипп потерял счет времени, но тут во двор выбежали играть две девочки, тоже, видимо, отдыхавшие в ресорте. Филипп набрал полные легкие этого свежего воздуха, закрыл окно и принялся разбирать вещи. Одежду он аккуратно сложил на полке, книгу и блокнот положил на стол, потом только стащил с себя куртку и, сев на кровать, разулся.

В этот момент ему захотелось спать. Его не сразила усталость, ему не было не по себе, и сегодня ему вполне хватило ночного сна. Просто-напросто Филипп начал отдыхать, а когда он отдыхал приоритеты его могли меняться кардинально. Если ему хотелось спать, он немедленно ложился там, где ему хотелось и выключался настолько, насколько этого желал его организм. Час, два, четыре, полчаса – не важно сколько он спал. Важно было то, что, проснувшись, он был полон сил и всегда находил себе занятие по душе, которое, бывало, ждало его месяцами.

Закат солнца должен был быть где-то после восьми вечера. Сейчас же была лишь середина первого часа. «Восемь часов-то я точно не продрыхну. Ставить будильник не буду», – только и смог подумать Филипп, прежде чем откинул одеяло и растянулся на белоснежной простыне. Лишь натянув на себя прохладное, пахнущее свежестью одеяло, Филипп глубоко уснул.

Глава 20. Звонок

Во сне он оказался в лесу, а может быть это был какой-то сад, в котором было очень много высоких деревьев. Многие из них были семейства ивовых и своими плачущими кронами придавали этому месту печальное очарование. Филипп вышел на поляну, хорошо освещенную чем-то сверху, но солнца в небе не было, и само оно было ночным и беззвездным. В воздухе была слышна какая-то дивная музыка, которую, как Филиппу показалось, играли на каких-то неведомых ему инструментах. Он не мог ни распознать ее, ни отличить один звук от другого, но явно ощущал присутствие самой музыки. В моменты, когда он все же пытался прочувствовать мелодию, налетал легкий ветерок, и шелест веток деревьев прерывал его мысленные усилия прочитать невидимую партитуру.

С очередным дуновением ветерка на поляне откуда ни возьмись появились дети лет шести-семи – все в одинаковой школьной форме, кто с шариками, кто с игрушками, а кто без ничего. Побегав перед Филиппом какое-то время, дети собрались в кучку, из которой вышел лидер – мальчик в синей кепке и с лопаткой в руке. Он что-то объявил на непонятном языке, и дети выстроились перед ним в шеренгу. Лопатка вдруг превратилась в синий флажок, которым он начал отмахивать такт, а после развернулся и повел шеренгу за собой строевым шагом. Они ходили вокруг Филиппа, а ведущий время от времени поворачивал в его сторону голову и смотрел на него. В эти моменты лицо ребенка вдруг превращалось в белый овал с бездонными черными глазницами и леденящим кровь монохромным пилообразным оскалом. Злоба, с которой это создание скалилось и сжимало пилы своих зубов, заставляла его трястись от напряжения. Филипп сам до хруста в зубах сжимал свои челюсти, он не мог пошевелиться и дрожал, готовясь к нападению всякий раз, когда существо обращало на него пару черных дыр своих глазниц, словно пытаясь утопить его в них.

Вдруг прозвенел звонок, и с первыми его звуками дети бросились врассыпную. Их звали какие-то женские голоса, а ведущий подбежал к Филиппу и с необычайно милым выражением лица то ли просился на руки, то ли просил прощения. Какая-то женщина в одежде эпохи 60-х подошла к Филиппу, взяла ребенка на руки и пошла вслед за детьми, которые убегали куда-то вдаль. Она шла за ними и все еще звала кого-то по имени: «Гера! Лера!», а звонок продолжал объявлять конец уроков… или конец перемены… или момент пробуждения?

Сочный женский голос все еще продолжал звать Геру с Лерой, когда замолк звонок. Филипп продолжал лежать с закрытыми глазами, до конца осознавая все, что сейчас произошло. Кто-то из отдыхавших звал девочек, которые, видимо, ушли куда-то и забыли об обещании сразу отзываться на зов. А звонок – неужели то был его телефон? «Я же не ставил будильник… А который час?» – поинтересовался Филипп и заставил себя открыть глаза и приподняться в постели. Телефон лежал на столе, и ему пришлось встать и подойти к нему неуверенными шагами.

«Четвертый час», – уточнил Филипп и увидел пропущенный звонок. В тишине комнаты он буквально слышал удары своего сердца, которое почувствовало некую тревогу, и какое-то время не мог выйти из ступора. А потом вдруг что-то подтолкнуло его, и он решил ответить на пропущенный звонок от Аарона, но опоздал: Аарон уже сам ему звонил. Филипп ответил.

– Привет, Аарон, как дела? – спросил он, пытаясь скрыть беспокойство.

– Привет, дядя Филипп, – ответил тот на другом конце линии. Могло показаться, будто он не спешил продолжать разговор. На самом деле же он пытался подобрать слова, чтобы начать говорить. Когда несколько минут тому назад он звонил Филиппу, он был готов к диалогу, пусть даже и сомневался в том, что начинать его нужно было именно так, а не иначе. Сейчас же он вновь пытался собрать разлетевшиеся слова. Филипп помог ему, начав первым.

– Что-то произошло? У вас что-то не так? – спросил он, но в ответ услышал лишь глубокое дыхание.

– Тут… тут неприятность одна произошла, – начал Аарон. – Сегодня утром у нас была очередная встреча с нашим режиссером. Мы работали, все шло своим обычным ходом, но в какой-то момент Ариадна стала с ним спорить на тему ее характера. Ариадна говорила очень уверенно, как-то даже напирала на него, отстаивая свою точку зрения. Да, она была права в своем отношении к своему образу, но в какой-то момент она взяла и открытым текстом сказала ему, что, мол, все равно играть мы будем так, как хотим…

Филиппу казалось, что его пульс перебивал голос в трубке. Он готовился к самому неприятному.

– …и, казалось бы, все могло обойтись, но она зачем-то обмолвилась о наших репетициях. Она сказала примерно следующее: «Есть люди поспособнее, чем вы, которые чувствуют все ногами и ощущают на пальцах. У них мы учимся, а не у вас».

Филипп, который все это время старался его не перебивать, все же спросил:

– Она так и сказала? В принципе, так можно сказать о любом более-менее знаменитом театральном деятеле… Подожди… Нет – она что, назвала мое имя?!

– К счастью, обошлось без имени. Но вот Пан…

– Что – Пан?

– Он ляпнул что-то вроде «Мы консультируемся с одним толковым режиссером, который нам здорово помог».

Филипп молчал. Ему показалось, что сказка очень скоро закончится, но главным ее героям не суждено будет жить долго и счастливо.

– Ты скажи: там был скандал или что?

– Не совсем. Режиссер вдруг замолчал, потом начал задыхаться, вспотел, принялся менять позу, а потом схватил свои бумаги и чуть ли не выбежал из зала. Мы не то, чтобы испугались… хотя нет, мы испугались. Мы немного посидели в зале, после вышли. Проходя мимо кафедры, мы увидели, что он развалился в кресле, а вокруг него суетились все, кто в тот момент там оказался.

Филипп чувствовал напряжение и тревогу в голосе Аарона и понимал, что это было не все, о чем он хотел рассказать.

– Давай же, успокойся, скажи все, что хочешь сказать, – в свою очередь пытался он успокоить его.

– Жопа в том, что мы знали о его астме, но не знали, что ее может усугубить нервный стресс. А режиссеру стрессов и так хватает. Он живет вместе со своей престарелой матерью, с которой проводит практически все свое время, не считая наших занятий. Он может и хороший человек, но слабый педагог. Из-за этого все предпочитают не иметь с ним дело, вследствие чего он берет все, что только сможет ухватить, как, например, наш курс. Ну а как за ним что-то закрепляется, так он и забывает об этом… Да, видимо материальные заботы его совсем поглотили. А мы, фактически, напомнили ему о его несостоятельности…

– А мы, фактически, захотели его лишить последней уверенности в этой жизни! – вдруг вспылил Филипп и машинально дал отбой.

Он захотел было разбить телефон об стену, но сдержался и, сжав телефон в кулаке, через пару секунд выплеснул энергию громко рявкнув, словно зверь. Он опустился на кровать, оперся локтями в колени и закрыл лицо руками. В темноте его сознания то всплывал Аарон с просьбой создать театр, то пилами зубов скалился и трясся от злобы маленький черно-белый мальчик с бездонными глазами, то медленно открывалась дверь, обнажая черную глубину его ванной комнаты, и через все это он слышал звонкие голоса только что вернувшихся Геры и Леры, которые прекрасно дополняли эту абсурдную картину. В его сознании возник и снова погас лик отца, и в эту самую секунду раздался звонок телефона в его номере. Звонил лично Томас и интересовался все ли в порядке и не нужно ли ему чего.

– Нет-нет, все в порядке. Что, крик? Нет-нет, дорогой, это я чихнул так громко, – оправдывался он. – Да-да, я не против пообедать в районе шести.

Он положил трубку и решил снова перезвонить, но не Томасу, а Аарону. Когда тот ответил, Филипп извинился за то, что вспылил.

– Да нет, все в порядке. Мы заслужили.

«Мы». Он говорит от имени коллектива, он болеет за него, но есть ли на самом деле этот коллектив, на который они оба возложили надежды, или же это лишь случайная группа людей, которым по воле случая пришлось работать вместе и которые ждут не дождутся сдачи изрядно поднадоевшего всем спектакля?

– Ты так считаешь?

– Да. Мы так считаем. Мы сегодня решили, во-первых, обо всем известить вас, во-вторых – поговорить с режиссером и попросить прощения, постараться уладить конфликт как с ним, так и в группе, потому что некоторые и на Ариадну с Паном шикать начали.

– А как ты думаешь, они специально это сделали или сдуру? Хотя зачем им это могло понадобиться?

Думая о Пане, Филипп вдруг вспомнил, что он поменял Ариадне роль в своей версии постановки. В голове его возник новый вопрос: «Если она назло мне и группе подняла тему, то зачем вылила свою злость на этого несчастного режиссера?».

– Не знаю, не могу сказать, – отвечал тем временем Аарон, – они сами переживали.

Немного помолчав, Филипп сказал:

– Да, я думаю вам стоит извиниться перед режиссером и друг перед другом. И мне надо попросить у вас прощения за то, что где-то что-то не доглядел. Теперь об этом будут говорить и на вас пальцем показывать. Вы-то что – сейчас закончите и разбежитесь, а вот ему там работать. Давай сделаем так: подойдите к нему, когда почувствуете, что сможете достойно извиниться, и постарайтесь не сплоховать на репетиции в понедельник. А мы в «Кинопусе» встречаемся во вторник. Там и пообщаемся.

– Ладно, сделаем. Спасибо, дядя Филипп, и простите, что так получилось.

– Адье.

Филипп положил телефон на стол и снова лег в постель на спину. Спазм в желудке и ком в груди начинали душить его. Ему казалось, что кровать его намного ниже в головной части, и что он скатывается с нее, хотя это была сделанная на заказ и идеально собранная новая кровать с таким же новым матрацем. Он нашел в себе силы подняться и стал ходить по комнате. Ему становилось труднее дышать, и он открыл окно. И хоть свежий горный воздух обдал его успокаивающей прохладой, противное чувство внутри не отпускало. Зная, что где-то там из-за его амбиций совершенно незнакомому человеку сейчас очень плохо, а полторы дюжины молодых душ сами пытаются выбраться из нелепой ситуации, ему хотелось то забиться в угол, никого не видеть и ни с кем не говорить, то убежать отсюда. Он хладнокровно посоветовал близкому человеку передать указание группе собраться и всем вместе попросить прощения, хотя, наверное, должен был быть первым среди них.

«Во что я влип? Как теперь из этого мне выбраться и не подвести других?»

Формально ему ничего не стоило просто исчезнуть, но Филипп не был подонком. Он вполне мог допускать – и допускал – вероятность совершения ошибок, которые бы приводили к нехорошим последствиям. Когда же дрова были наломаны, включались определенные внутренние протоколы, следуя которым он начинал исправлять ситуацию или хотя бы пытался ее облегчить. Варианта исчезнуть у него не было на повестке. Он не мог оставить людей, к которым он не был равнодушен, и он начал готовить себя к тяжелому началу следующей недели.

Да, он решил пробыть здесь «как обычно, до воскресенья», надеясь, что изоляция и чистый воздух все же повлияют на него благоприятно: у него будет время все обдумать и принять правильное решение, и он в конце концов отдохнет. Ком в груди продолжал ныть, напомнив Филиппу о том, что он проголодался. Одевшись, он спустился в приемную и подошел к девушке, которая, закончив говорить с одним из отдыхающих, только что вернулась к стойке. Филипп попросил прощения за свою просьбу обновить регистрацию, она же заверила его в том, что он этим самым не создает им никаких проблем. Еще раз уточнив, что обед будет в шесть, он решил, что лучше ему будет провести эти два часа на свежем воздухе. Взяв из корзины с фруктами два больших яблока, Филипп вышел из гостиницы и неторопливо зашагал вниз по дороге. Несколько минут его сопровождал старик Алфи.

Глава 21. Камень на плечах

Вам ведь тоже знакомо то ощущение, когда вы томитесь от того, что знаете, что есть какое-то дело, которое никогда само по себе не будет сделано, и только вы можете взять и сделать его, хотя каждый раз, как назло, оказывается, что вы либо чем-то заняты, либо уже вечер и вы устали и обязуетесь взяться за дело с завтрашнего утра, либо находите еще какое-нибудь оправдание вашей нерешительности. Хорошо еще, если дело само по себе приближается к вам по законам течения времени, а иначе вы рискуете опоздать или никогда его не начать.

Филипп был коллекционером. Самым настоящим коллекционером, с определенными критериями, упорядочивающими его страсть. С ранних лет он очень увлекался кино и даже составлял список фильмов, которые успел посмотреть. Он сразу отсек целую категорию фильмов: «те, что показывают по телевидению» – и не заносил их в список. Видеокассеты, пусть даже на них была записана какая-то муть, получали приоритет. Однако, увидев в телерубрике «Классика мирового кино» несколько впечатливших его фильмов, он скорректировал критерии, и теперь записывал в тетрадку все просмотренные им зарубежные фильмы.

Годов эдак через три он уже не стеснялся добавлять названия фильмов, произведенных в его стране, однако коллекционирование перешло на новый уровень – материальный. Как-то раз Филиппу захотелось посмотреть один из увиденных им ранее фильмов, и чем дольше он хотел его увидеть, тем тревожнее становилось у него на душе. «А вдруг его больше никогда не покажут?» – подумал он и начал собирать фильмы на видеокассетах. Благо пиратские студии работали на полную катушку, он быстро находил интересующие его записи и нередко удивлялся, почему это фильмы стали снимать в зелено-серых тонах.

Год-полтора – и он научился видеть разницу между копиями с оригиналов и зелено-серыми так называемыми экранками, снятыми на бытовые камеры в кинотеатрах на оставлявшую желать лучшего бытовую технику, и тогда он начал планомерно заменять все свои зеленые экранки на чистые, как он тогда думал, оригиналы. Это уже после он понял, что бывают пираты нерадивые, а бывают и такие, что сделают копию так, что не отличишь от оригинала – и упаковку тебе дадут с тиснением и позолотой, и голограммы налепят, а вот запись в лучшем случае будет опять-таки копией с оригинала. В его мозг забралась мысль о том, что нужно все-таки приобретать лицензированный товар, а не дешевые копии, но озвучить эту мысль он не решился. Тем временем список в тетрадке частично материализовался в ряд любимых кассет на столе, после – в полку на стене, а потом его книги в стеллажах заменились на кассеты.

Настал век цифровых технологий. Сначала это были видеодиски со смешным на сегодня, но максимальным на то время разрешением 352×240 пикселей на дюйм. Что это означает он тогда не знал, но свои деньги он теперь тратил на пахнущие будущим видеодиски. По большей части пиратские. Других не было. Картинка, однако, на них была стабильной, и теперь уже огрехи записей на его видеокассетах заставили Филиппа относиться к ним скептически. Привычная ситуация, когда сначала плыла картинка, а потом звук, а потом все приходило в норму, перестала быть нормой, и кассеты стали хладнокровно перемещаться с полок в коробки, и в них уже – на чердак. Диски и места меньше занимали, и копировать их было намного проще и быстрее.

Информация стала поступать во все больших и больших количествах. Ее можно было покупать, брать в аренду, занимать у друзей и копировать, а уже лет через десять-двенадцать – просто закачивать к себе на компьютер. Кстати, именно тогда Филипп наконец-таки нашел тот самый фильм, который много лет назад он просто захотел пересмотреть. Скачал, посмотрел, успел подумать: «Надо же! Сколько я этот фильм искал, хотя в нем ничего особенного и нет» – и машинально скопировал его на жесткий диск.

Жесткие диски (их у Филиппа к тому времени было уже четыре) были во времена их появления недешевым удовольствием. И очередная мысль, хоть и не была озвучена, также забралась в его мозг: «Мне очень нужен такой диск!»

«Это сколько же я туда фильмов смогу загнать!» – думал он через пару дней, распечатывая коробку своей первой покупки.

Согласно результатам эмпирических наблюдений, американский инженер Гордон Мур вывел закономерность, согласно которой количество транзисторов, размещаемых на кристалле интегральной схемы, удваивается через каждые два года⁴. Прошло лет семь, и вот уже его жесткие диски начинают устаревать, не говоря о сотнях DVD-дисков, которые Филипп в свое время только и успевал, что покупать и загонять на них информацию. С какого-то момента он даже перестал называть фильм «фильмом», а лишь «датой» или «файлом». Информация измерялась терабайтами, рядом с коробками с видеокассетами на чердаке теперь лежали коробки с видеодисками. Казалось, скоро к ним присоединятся и новые коробки с DVD-дисками, но по воле случая этот момент оттянулся на неопределенный срок.

Жесткий диск – очень удобная штука и воистину достойное изобретение человечества. Со временем они стали компактнее, легче, цвету и фактуре их корпусов производители стали придавать большое значение, так что цены на одни и те же по объему и техническим характеристикам носители варьировались в зависимости от цвета их пластиковых корпусов. Файлам на дисках можно было давать любые названия и в любом формате. Филипп любил именовать фильмы, начиная с года их выпуска, продолжая названием и заканчивая именем режиссера в скобках. Еще можно было с легкостью заменить старый файл на новый с тем же самым именем, но с лучшим разрешением. Конечно же, большее разрешение подразумевает более высокое качество, а следовательно, и больший объем. Быстрее заполняется место на диске – быстрее покупается новый, и чем дальше, тем доступнее они становятся.

А в один прекрасный день в здании, в котором жил Филипп, оборвалась нулевая жила электропроводки, и из-за перекоса фаз сгорела бóльшая часть его бытовой техники, в том числе и два из четырех жестких дисков.

Нося их собой в сумке, он принялся обивать пороги знакомых специалистов, прося их покопаться внутри в надежде на то, что что-то у кого-нибудь да получится с ними сделать. Но никто не давал ему никаких надежд на успех. «Даже если мы и поменяем все схемы, даже если заменим котроллеры, у тебя скорее всего уже повреждены сами диски», – говорили ему они. Филипп не хотел мириться с подобными диагнозами, и поначалу, надеясь на какое-то чудо, продолжал втыкать их в разъемы на своем старом лэптопе, выжившем аварию просто потому, что он не использовался уже года два. Но все попытки были тщетны.

Лишь через три дня Филипп дрожащими руками подключил два выживших портативных диска, и когда их содержимое стало доступным на экране, его посетило двоякое чувство. Он радовался каждому увиденному имени файла, но одновременно вспоминал о тех, которых не было на этих дисках, и с каждым разом у него перехватывало дыхание. Будучи дисками новыми с технологической точки зрения, а, следовательно, купленными сравнительно недавно, на них мало что было записано. Основные объемы информации канули в Лету.

Новая мысль посетила Филиппа: нужно восстановить всю утерянную информацию с нуля. Филипп примерно представлял, что нужно было искать в первую очередь, а с чем можно было и подождать. На погибших дисках было много из того, что можно было скачать прямо сейчас, но были и редкие материалы.

Очень к месту спросил его один из знакомых технарей, к которому он обратился в первую очередь: «Тебе действительно нужно все то, что было на этих дисках?». Не потому, что он догадывался, что именно Филипп просил его спасти: он знал, что объемы информации, накапливаемые людьми, обычно бывают обратно пропорциональны их реальной потребности. Тогда Филипп ответил «Да!», после чего получил отказ в содействии, а вот сейчас…

Сейчас он силился вспомнить что же действительно могло быть на тех самых дисках. Сериалы, популярные кинофраншизы, классика кино, комедии, трагедии, фильмографии отдельных артистов и режиссеров, спектакли… Филипп вдруг поймал себя на том, что он не называет их «датой» или «инфой», и в этот самый момент его осенило: «Мои DVD!».

Да, в этом-то и заключается шаткое преимущество дисковых носителей: они не зависят от электричества. Оно, несомненно, нужно для воспроизведения записи, да и состояние их должно быть соответствующим, но с ними Филипп в свое время обращался очень аккуратно, и поэтому он, словно сундуки с кладом, открывал уже готовые быть отправленными на убой коробки с сотнями дисков.

Но очень скоро радость сменилась на печаль, потому что он представил, как несколько сотен раз вынужден будет вставлять диск в дисковод, перегонять его содержимое, заменять диск и повторять процедуру, снова заменять и снова повторять, и снова, и снова… Он почувствовал, что его сейчас стошнит, и закрыл лицо руками. Когда же он пришел в себя и поднял голову, в ней окончательно сформировалась мысль о том, что надо купить…

– …четыре жестких диска по два терабайта, пожалуйста!

Он был уверен, что с течением времени восстановит в памяти упущенные названия и решил дублировать все, что он будет добавлять в коллекцию. Дело продвигалось медленно. Он предпочитал скачивать фильмы, а не скидывать их с дисков, что делал лишь когда возникали трудности с нахождением того или иного фильма в сети. Но невозможно за пару недель восполнить то, что собирал больше десяти лет, и в какой-то момент у Филиппа пропала охота. Он успел закинуть на оба диска еще фильмов шесть, прежде чем дал себе отдохнуть.

«Тебе действительно нужно все то, что было на этих дисках?» – обличающе звучал в голове голос знакомого технаря, когда в районе двух часов ночи он выключил компьютер и в комнате зазвенела тишина.

«Боже, а ведь какой гул стоит в комнате от всей этой техники, а я его и не замечаю!»

Так Филипп просидел какое-то время, пока вдруг не вспомнил, что на тех дисках действительно важным было лишь несколько оцифровок его старых видеокассет, которые он и его одноклассники снимали на каникулах, когда они поехали отдыхать на море, и когда они были у него дома. На одной из домашних записей они дурачились на камеру; в какой-то момент в комнату зашел его отец, поинтересовался как идут у них дела и не нужно ли им чего, после чего помахал в камеру рукой, пожелал приятного вечера и вышел. Холодный пот, сильное сердцебиение, дрожь в руках… и бессилие что-либо изменить. Филипп нашел в себе силы снова включить компьютер и подключить к нему выжившие диски, хотя он явно увидел бы эти оцифровки ранее, когда судорожно изучал их содержимое после той аварии.

Тут он вспомнил, у кого именно тогда была камера и кто делал те съемки. Звонить после стольких лет без какого-либо общения в данной ситуации вовсе не показалось Филиппу неудобным, и утром следующего дня он таки нашел номер одноклассника Тима, позвонил и – о чудо! – договорился о том, что возьмет кассеты на пару дней и сделает новую оцифровку.

– Я уже не помню, где что записано, – оправдывался тот. – Ты возьми все кассеты, которые у меня остались, и сам посмотри, что тебе из всего этого будет нужно.

Радости его не было предела. Он откопал свой видеомагнитофон, приобрел в магазине набор нужных кабелей и какую-то китайскую штуковину, которая на лету производит кодирование сигнала и выдает видеофайл в нужном формате. Будучи уверенным в уместности применения арифметических правил в данной сфере деятельности, он помножил шесть (число кассет) на три (длительность каждой из кассет) и, получив восемнадцать, решил, что через восемнадцать часов проблема будет решена. Честно говоря, у него не было ни охоты, ни нервов на то, чтобы искать среди всех домашних записей своего одноклассника нужные ему фрагменты, и он решил оцифровать все вслепую, вернуть кассеты, а потом уже сделать нарезку из всего, что ему окажется нужным – минут двадцать, по его воспоминаниям.

Зарядив видеомагнитофон первой кассетой и начав захват, Филипп решил прогуляться. Вернулся он к концу третьего часа и с великим разочарованием обнаружил, что считывающие головки видеомагнитофона запачкались и картинки на записи не было как таковой. Разозлившись, он остановил процесс захвата и стал проверять результат. Оказалось, что изображение пропало где-то на двадцатой минуте, и, естественно, не было смысла искать то самое место и с него уже возобновлять процесс. Надо было все делать заново. И надо будет все контролировать, хотя бы время от времени. Очистив головки от грязи и убедившись, что все в порядке, Филипп нажал на кнопку PLAY и кликнул мышкой на REC.

Он взбесился, когда на двадцатой минуте ситуация повторилась. Снова прервав процесс, он вынул кассету и решил взглянуть на ленту. «О боже!» – воскликнул он, когда увидел, что нежнейшая видеолента была склеена обычной канцелярской липкой лентой, которая пропитала ее на несколько оборотов вперед. «Нужно снова чистить головки, нужно чистить ленту… или может быть вырезать ее на фиг – все равно Тим не обнаружит разницы». Что бы ни пришлось ему сделать, он решил, что сделает это завтра. Баста!

Но начать все делать заново на следующий день оказалось еще более трудным делом, чем копировать готовые файлы на жесткие диски. Филипп решил избавить себя от этого до следующего дня, потом оттянул это на конец недели, а потом еще раз на конец уже следующей недели.

Тим позвонил ему через четыре месяца.

– Не, Фил, держи их сколько тебе нужно, я все равно смотреть их не собираюсь. Главное, что они у тебя и все в порядке. Я так, просто решил уточнить.

Филипп был смущен, и это заставило его в тот же вечер вставить другую кассету в видеомагнитофон, запустить процесс и через три часа с чувством выполненного долга завершить его.

«Есть!»

На волне успеха он запустил еще одну кассету, и четвертую, на которой и оказалась та самая поездка к морю.

– Хм, целых сорок минут, – удивился Филипп, ожидая, что материала будет намного меньше.

Сегодня он точно решил, что за девять часов просмотра домашнего видео Тима он изрядно устал и достоин отдыха с последующим выходным. «А вот послезавтра…»

А послезавтра снова что-то помешало ему начать процесс с утра, и поэтому вечером он перегнал всего одну кассету, порадовавшись, однако, что осталось оцифровать всего две кассеты, одна из которых была гарантировано грязной. Однако другая ближе к концу тоже преподнесла ему такой же неприятный сюрприз.

– Блин, Тим, это твой аппарат ленты жует или ты сам, а? – злился Филипп, рассматривая очередную заплатку из липкого скотча. Так как на этой кассете поврежденным оказался фрагмент с не интересующей его записью, он решил остановить ленту, достать ее из гнезда, перемотать вручную на несколько оборотов вперед и продолжить уже с предположительно чистого участка. На этот раз этот вариант оправдал себя.

Оставалась одна, последняя кассета, с заведомо грязной лентой. Искомый материал все еще не был обнаружен, и Филипп сильно нервничал по этому поводу.

Первые двадцать минут оказались ненужными. Дойдя до проблемного места, Филипп повторил манипуляции с кассетой. Когда поверхность ленты однозначно стала чистой по сравнению с тем, что он увидел, открыв кассету в первый раз, он вставил ее в гнездо и включил. Сквозь еще немного грязную картинку он разглядел свою комнату.

«Нашел! Есть! Но какой это именно момент? Ведь я столько промотал…»

Крутить вручную назад он не решился, чтобы снова не испачкать уже и без того изношенные головки. Филипп принял решение захватывать то, что есть. Однако теперь нужно было находить общий язык с китайской программой. Дело в том, что когда помехи на экране преобладали над полезным сигналом она «делала доброе дело», выдавая на выходе гладкий синий экран. Филипп видел то, ради чего он затеял всю эту историю, а программа – нет. К счастью, он довольно быстро нашел в установках программы ту опцию, которая контролировала эту, мягко говоря, услугу и отключил ее.

REC… PLAY…

Глаза впились в экран. Помех постепенно становилось все меньше и меньше, и через какое-то время экран окончательно очистился. Вот они сидят в его комнате, а вот кто-то просит Тима дать ему поснимать. «Так, вот он, Тим… А худой-то какой был!» – с удивлением думал Филипп. «Дай я тоже поснимаю!» Вот кто-то переворачивает камеру вверх ногами. Тим его поправляет. Кто-то разглагольствует… А, это Оскар. Фамилию не помню его, а звали мы его Оски. Ага, Оски объясняет правила какой-то игры. Играем… Похоже, ой похоже… Сейчас должен войти отец. А может не сейчас, не помню. Нет, сейчас, именно сейчас…»

Очень было все это похоже на один из болезненных вариантов эффекта дежавю: он знал, что что-то определенное должно было, просто обязано было произойти, но оно никак не наступало. Его это очень томило, он, сам того не ощущая, весь напрягся и даже начал постанывать, как вдруг на экране в комнату вошел его отец и спросил:

– Ну, как дела, парни?

Потом было и «Все есть? Ничего не нужно?», и «Ну что, снимаете?» и «Пап, скажи: «Привет!» в камеру». Отец помахал в камеру рукой и после вышел из комнаты. Филипп дождался, пока закончится эта съемка, затем остановил захват на компьютере и безучастно и спокойно продолжил смотреть кассету. Только в самом конце он обнаружил маленький фрагмент, о котором он ранее не знал: Тим привязал чем-то камеру к себе, и поехал на велосипеде вниз по дороге к своему дому. По дороге ему улюлюкали и жестикулировали одноклассники, среди которых Филипп увидел себя, машущего в камеру. В конце концов этот дурень не справился с управлением и свалился с велосипеда, и контакт с землей был явно не мягким. Не дав ленте отмотаться дальше, Филипп загнал в компьютер и этот момент, а после досмотрел оставшиеся десять минут без каких-либо неприятных сюрпризов и радостных находок.

Все. Шесть кассет были оцифрованы, и прямо на следующий день Филипп договорился с Тимом о встрече. Возвращая пакет, он, конечно же, извинился за задержку. В качестве компенсации он вручил Тиму диски с нарезкой из их совместных съемок.

– Вот, посмотришь хоть спокойно. Там столько чего было! – говорил Филипп сияющему от радости однокласснику.

Но внутри он все же не переставал ощущать себя героем. «Я уж если взялся за дело, то обязательно доведу его до ума”, – говорил он сам себе, ублажая собственное тщеславие. Придя домой, он даже решил сейчас же загнать весь материал на свои жесткие диски, и потом уже, не напрягаясь, просмотреть все восемнадцать часов на предмет нужных эпизодов.

Однако и здесь его ждал неприятный сюрприз. Каждый из захваченных трехчасовых файлов измерялся десятками гигабайтов, а на всех его дисках была файловая система FAT32, которая не умеет работать с размерами файлов больше четырех. Филипп так и сел на стул. На данный момент у него было четыре жестких диска, на которые он был не в состоянии скинуть сотню с лишним гигабайт информации, которые чуть ли не под завязку заполнили его компьютер.

И лишь три файла благополучно скопировались на новые диски – съемки с поездки к морю и два коротеньких эпизода из его жизни, один из которых он так боялся потерять, а другой был так рад обнаружить. Филиппу пришлось освободить один из его новых дисков – тот, что был заполнен меньше его старых, – отформатировать его под новую файловую систему, скинуть на него содержимое второго и хоть немного освободить компьютер, чтобы дать ему вздохнуть. Для этого он заставил себя просмотреть наугад одну из оцифровок, убедиться в ее ненужности и подарить своему лэптопу десятки свободных гигабайт. В конце концов, должно было остаться совсем немного, и для этого Филиппу нужно было сосредоточиться на своей задаче.

Но только план был намечен, нашего героя как не бывало.

«Сделаю завтра.»

«Начну с понедельника.»

«Летний сезон открываю…»

«Как мне стукнет тридцать пять – начинаю!»

«И пусть в этом новом году…»

Некому было звонить Филиппу, торопить его, назначать срок, который вдруг сам по себе и внезапно истек, когда в еще один прекрасный день его компьютер не включился.

Не помогла ни перезагрузка, ни переключение шин данных и питания, ни звонок к другу, а когда его знакомый технарь снова спросил его «тебе действительно нужно все, что на нем было», Филипп уже придал значение прошедшему времени, в котором тот говорил о его диске, и покачал головой.

– Большую часть составляла система и эти перегоны, – бормотал он себе под нос на обратном пути, – сам я особо не помню, чтобы там еще что-то было, хотя вон как с тимовским велосипедом круто вышло. Ладно, что еще…

Он еще немного подумал и словно отрезал:

– А если и не помню, то и не буду силиться вспомнить.

И камень упал у него с плеч.

Новому камню, который лег на его плечи в пятницу, было предначертано полежать там еще некоторое время. А пока что автомобиль, который вез Филиппа обратно в город, пересек его северную границу теплым воскресным майским вечером.

Глава 22. Комната 215

– Чай, кофе или какао? – спросил Альберт, включив доверху наполненный электрический чайник. – Ты не стесняйся, у меня этого добра здесь навалом. Как-то раз жена попросила принести много чего из магазина, и я почему-то сделал покупки рано утром, в том числе разные чаи, кофе и какао. То ли поехать куда должен был сразу после работы, то ли еще что – не помню уже. Не важно. Но я так и не поехал, а по дороге домой по привычке зашел в магазин и снова накупил всякой всячины по списку. Эту покупку я благополучно донес до дома, а на следующее утро, приехав на работу, обнаружил забытый на заднем сидении и каким-то образом скатившийся с него пакет с чаями, кофе и какао. Я уже решил не везти их домой и принес это добро сюда. И вот они, пачки-то! Так, я буду какао, а тебе чего налить? Говори, вода скоро вскипит.

– Давай уж чай тогда, – выбрал Филипп.

– Чай хороший, ароматный, и коробка красивая. – Альберт вышел из кабинета и вернулся минуты через две с полупустой сахарницей. – Негодяйка Мари! Берет сахар и не возвращает, – нахмурив брови, но совсем нестрого произнес он зычным голосом. – Ты с сахаром?

– Нет-нет.

– О, а я – да-да! В последнее время стал баловать себя, хотя врачи отговаривают. Говорят: «Плюс ко всему у вас еще и возраст…» – начал было жаловаться Альберт, размешивая ложкой сахар в красивом стакане в причудливом серебряном подстаканнике, а потом сразу переменил настроение беседы. – Ну, на то они и врачи, а мы – артисты! Будем играть с ними.

Филипп напряженно улыбнулся в ответ подмигнувшему ему Альберту и, предварительно подув на поверхность, но все же обжигая губы, отхлебнул из кружки немного густого, ароматного и потрясающего вкуса чая. Внутреннее наслаждение вкусом незамедлительно отразилось на его лице, что доставило удовольствие наблюдавшему за ним Альберту.

– Скажи! Скажи, что я правильно сделал, что оставил этот чай у себя! – начал он допытываться и громко смеяться.

«Эх, мне бы твоего задора, Альберт», – настраивал себя на более серьезный разговор Филипп. Пора было уже начинать.

– Альберт, вот ты ведь все знаешь? – начал он. – Ты же всеведущ.

– Ну, в рамках нашего театра спорить не буду, а так – куда мне!

– Да, конечно же в рамках театра. И студентов, – быстро добавил Филипп.

Альберт склонил голову набок, посмотрел на него, отхлебнул из стакана и, слегка сдвинув брови, приготовился слушать. Филипп понимал, что, если тот действительно знает об инциденте и не желает заводить об этом разговор первым, это должен сделать он сам. Вместе с тем, если бы случилось что-то действительно скверное, так тепло беседа бы не проходила.

– Альберт, ты ведь в курсе того, что во второй группе выпускников произошел конфликт с режиссером?

– Я в курсе, – подтвердил тот.

– Студенты, конечно же, перегнули палку, – опустив глаза, продолжил Филипп.

– Ну почему же, подобные конфликты случаются. Студенты, которые раньше других обретают чувство сцены и осознают свои способности и возможности, начинают требовать. Это рост. Это развитие. А то, что он не справился с настроением в группе, еще раз подтверждает, что он мягкотелый и что у него все еще не получается создать такую группу, которая смогла бы стать труппой. Жалко его, конечно. Плохо стало ему в пятницу, аж ребята перепугались. Сидел, задыхался. Но потом в себя пришел. Извинялся за то, что дал повод появиться такому конфликту. Признал, между прочим, что ребята талантливые. Просил, чтобы мы не очень сердились.

Филипп все ждал, когда же он наконец расскажет о фразах, ляпнутых Ариадной и Паном, но Альберт еще немного покопал вглубь бытового конфликта и посчитал тему закрытой.

– И это все? – спросил его Филипп.

– Да, – немного удивленно ответил тот.

Филипп почувствовал, как во рту у него начала скапливаться слюна. Он сглотнул, а она снова стала собираться, и снова, и снова. Он стал поглощать чай и уже осушил стакан, когда Альберт поинтересовался его здоровьем.

– С тобой все в порядке, Филипп?

– Со мной – да, а вот с группой – нет. Хотя и со мной тоже не все в порядке. – Он встал, прошелся по кабинету, отдышался и вернулся на место. – Там был еще один маленький нюанс. Они дважды намекнули ему на то, что им преподает другой режиссер. Дважды. Не таким прямым текстом, нет, но все же они дали понять, что он в пролете. Отсюда и статус неудачника, который он принял.

– Что значит «другой режиссер»? Кто? Откуда? – с расстановкой спрашивал Альберт.

– Не знаю, как правильнее будет сказать, – Филипп зажмурился, растопырил пальцы и начал тереть ладонями лоб, после открыл покрасневшие глаза и признался: – Альберт, я с ними в свободные от занятий дни отрабатываю мизансцены, прорабатываю персонажей и отвечаю на разные вопросы. Я попал на репетицию, она мне не понравилась… показалась скучной, и я пару раз… ну, блеснул своими познаниями…

Он опустил голову, стал говорить все менее уверенней и терять слова. В самом конце он все же сделал важное замечание, смотря прямо в глаза Альберту:

– А просил он чтобы не очень сердились, потому что его старая мама у него на попечении. Он не может потерять работу. Посмотри, что в стране происходит – он вряд ли сможет сегодня что-нибудь подобное себе найти. А я здесь по большому счету – никто. К кому мне обратиться? Прямо сегодня, сейчас, если надо. Я здесь для этого. А, Альберт? Ты же все знаешь!

Альберт еще долго думал, то впиваясь в Филиппа глазами, то переводя взгляд на стол, то вдруг полностью переключаясь на свой стакан с какао.

– Ну, если прямо сейчас… Я так понимаю, с группой ты и так встретишься. Тогда советую тебе поговорить с Коллинзом, а я, так уж и быть, подстрахую ситуацию, – сказал он и подмигнул, тем самым несколько приободрив Филиппа.

– Хорошо. А кто такой этот Коллинз?

– Как раз и познакомишься. Выйдешь – пойдешь по коридору налево, он сейчас должен быть во втором кабинете по правую руку. Комната 215. Поторопись, а то скоро он занят будет, – сказал на прощание Альберт, взглянув на часы.

И Филипп, поблагодарив и наспех попрощавшись, пообещал Альберту на днях заскочить на чай и быстрым шагом направился к указанной комнате.

Постучав в дверь костяшкой пальца, но не услышав, чтобы кто-нибудь ему ответил, он тем не менее открыл дверь и, просунув в нее голову, спросил у смотревшего на него с некоторым удивлением человека средних лет:

– Можно…? – только и успел он произнести, как сразу осекся.

В человеке, который на некоторое время уединился в аудитории 215 дабы привести в порядок какие-то бумаги и не ждал, что кто-то будет его здесь искать, Филипп узнал режиссера-зануду, от которого несло перегаром. «Надо же, я никогда не интересовался его именем», – пронеслось у него в голове. Нужно было брать ситуацию в начинающие дрожать руки.

– Простите пожалуйста, – заговорил он, выпрямившись и став на пороге, – вы – Коллинз?

– Да.

– Можно к вам обратиться по одному вопросу?

– Да-да, конечно, – пригласил его Коллинз, поспешно собирая разложенные бумаги. – Я все равно уже заканчивал. Заходите.

Единственное, что направляло сейчас Филиппа во всех его словах и действиях – уверенность, с которой Альберт послал его сюда. И все равно он нервничал, его руки дрожали, во рту теперь уже пересохло, взгляд постоянно перепрыгивал с предмета на предмет, чтобы только не встретиться глазами с человеком, мысли о котором вот уже трое суток не покидали его.

«С чего начать? Что говорить? Что бы я хотел ему сейчас сказать?»

– Я слушаю. Правда, у меня в распоряжении есть минут десять, после чего я должен буду уйти.

– Если честно, то я пришел извиниться.

Коллинз так удивился такому откровенному блиц-вступлению, что даже вытянулся и склонил голову набок, подняв брови.

– Простите, а мы знакомы? – не переставая удивляться, спросил он Филиппа.

– Вы режиссер во второй группе четвертого курса, с которой вы ставите Джульетту…

О Ромео он в этот момент почему-то забыл, но исправляться не стал, увидев, как начало меняться выражение лица режиссера: брови опустились, плотно сжались челюсти, а взгляд ушел куда-то в пол.

– …а я – тот самый, о котором группа вам говорила. Это я с ними занимаюсь… общаюсь на тему Ромео и… вот. Я в курсе того, что произошло… в пятницу… Я хочу извиниться… Меня зовут Филипп.

Слова путались и терялись, голос затихал, а когда он закончил, Коллинз смотрел ему прямо в глаза, словно ждал именно этого момента.

– Спасибо вам за то, что вы нашли время прийти сюда, хотя необязательно было это делать. Понимаете, я не имею ничего против того, чем и как вы занимаетесь с ними, при том, что я действительно замечаю изменения не только в самой их работе, но и в отношении к театру. Да, у вас получилось подобрать к ним ключик… Вы простите, я сейчас тороплюсь и буду говорить быстро, и вы не думайте, что я специально не даю вам слова.

– Да-да, да – согласился Филипп, несколько раз быстро кивнув.

– Так вот, мне нравится то, как они стали относиться к своей работе – а ведь если они выбрали эту профессию, им нужно относиться к ней соответствующим образом. Сегодня быть актером, знаете – подвиг, если только это от сердца идет. По правде говоря, вы оказали мне большую услугу. Объясню почему.

Тут он сделал небольшую паузу, отвел взгляд, вздохнул и продолжил.

– Откровенность за откровенность: мне сейчас очень трудно сконцентрироваться на этой работе. В силу сложившихся семейных обстоятельств и вытекающих из этого бытовых проблем я не в состоянии полностью сконцентрироваться на студентах. Нет, точнее я вообще не могу на них сконцентрироваться. Я думаю о том, что меня угнетает, и эти мысли вытесняют собой из моей головы работу, а потом я понимаю, что проблемы, которые могут возникнуть на работе, могут аукнуться мне еще более сложной ситуацией дома. В ту пятницу мой страх был озвучен и я, можно сказать, ощутил его дыхание на своем затылке. Конфликт, участником которого я так не хотел быть, стал реальностью. Произошло это настолько внезапно, что я не смог совладать с паникой, охватившей меня. Если бы запас терпения у меня в тот момент не был бы иссякшим, мне кажется, что мы бы спокойно и даже продуктивно поговорили с ребятами и пришли бы к общему знаменателю. Но, к сожалению, этого не случилось. Я запаниковал, потому что сейчас конец года, и если этот разговор превратится в скандал, кто знает куда дойдут слухи о нем.

Филипп слушал его внимательно и отчетливо представлял себе ситуацию, в которой находился режиссер Коллинз, к этому моменту уже совсем не зануда и далеко не вредный, каким он его представлял. Он знал о его проблеме и понимал, что человек ведет достойную речь, не пытаясь разжалобить собеседника и не скидывая свои проблемы на чужие плечи, обвиняя других и тем самым обостряя конфликт. Он уже спокойно смотрел ему в глаза и молча слушал торопливый монолог, который, судя по снизившемуся тону и темпу, подходил к своему завершению.

– Ваша работа с группой действительно дает какие-то интересные результаты, и мне самому интересно, как это все будет сыграно на сцене. Понимаете, мне сейчас нелегко и у меня не получится вложиться в этот выпуск. Мне трудно сфокусироваться на этой работе, а другой у меня пока что нет, – вздохнув, подытожил Коллинз, логично предполагая, что Филипп захочет ответить.

– Я понимаю, – начал тот, свесив было голову, но тут же подняв ее и более не отводя свой взгляд. – Мне несказанно жаль, что все произошло именно так. Однако я тоже хочу приписать знак плюс ко всему тому, что произошло, за исключением, конечно же, вашего состояния в ту пятницу. Я прошу вас поверить в то, что конфликт у нас у всех уже за плечами, и никто не ощутит никаких отрицательных последствий. Вы, конечно же, не забывайте о ваших непосредственных обязанностях и ни в коем случае не беспокойтесь о том, что кто-либо и что-либо этому может помешать.

Филипп специально говорил двусмысленно. Он видел перед собой открытого и не искушенного интригами человека, который легко может принять за чистую монету все, что ему скажут, и правильно воспримет его совет не забывать о непосредственных обязанностях. Что именно входило в его непосредственные обязанности: дом или работа? Филипп был уверен, что под этим тот в первую очередь будет понимать заботу о матери, и поэтому он хотел дать ему твердую уверенность в том, что никто эту работу у него не собирается отнимать.

– Но я вас попрошу все же своим внимательным глазом следить за тем, чтобы группа соблюдала все положенные сроки и активно участвовала в занятиях и не пропускала бы репетиции. Поверьте, я здесь – никто. Моего имени в этой постановке нет и быть не может. Я никоим образом не хочу отнять что-либо у вас и уж тем более пошатнуть авторитет вашего режиссерского таланта. Ваши часы занятий, ваше имя как художественного руководителя, ваша подпись на документах – ничему этому нет и быть не может никакой угрозы. Мы просто встречаемся с ними во внеурочное время. А поговорить с ними я вам обещаю.

Это немного польстило режиссеру. Он улыбнулся, но вдруг посмотрел на часы и решил, что ему пора.

– Знаете что, Филипп, я тоже не хочу вам мешать. Лепите из них что хотите. Через месяц все завершится, и нам обоим, я думаю, интересно будет посмотреть на результат вашего эксперимента. Еще раз спасибо за то, что нашли время зайти ко мне. А сейчас, извините, мне нужно бежать, – сказал он и, взяв свою папку с бумагами, пригласил Филиппа на выход.

Аудитория предназначалась для общих занятий, поэтому не должна была хранить никаких тайн и, как следствие, обычно не запиралась. Филипп покорно вышел, однако, сказав, что ему нужно сделать один срочный звонок, остался стоять в коридоре. Якобы пролистывая список контактов, он убедился в том, что режиссер удаляется в противоположном направлении.

«Интересно, а сам-то ты из чего слеплен? – размышлял он. – Наивный или у себя на уме? Ты ведь даже не поинтересовался тем, как я смог тебя найти.»

Когда коридор опустел, Филипп развернулся и медленно потопал к Альберту, который терпеливо ждал его, стоя у окна и наблюдая за чем-то, придерживая рукой белоснежную занавеску.

– Успел! Мы поговорили, – радостно заявил он, входя в кабинет. – Вроде бы нашли общий язык.

– Ну как, камень с сердца упал?

– Упал.

– И как тебе Коллинз? – неожиданно спросил Альберт.

– Да и я вот думаю. Его действительно можно понять и войти в его ситуацию, но…

– Ну?

Филипп искал правильные слова, но Альберт сделал это за него, и сделал это довольно неожиданно.

– Но ты хотел понять стоит ли он этого?

– Ох…, – Филипп даже сел к столу, – не так резко, конечно… У меня создается впечатление, что он сам по себе человек не плохой, но, не знаю… ленивый, что ли. Как будто ему на руку было, что его работу кто-то будет за него делать.

– Ты хочешь сказать, что он паразит?

Филипп боялся продолжить. Он напряженно смотрел на Альберта, который тоже начал собирать какие-то бумаги.

– Не бойся, говори. Люди бывают разные. Один болеет душой за чужое, а другой своего не ценит. Этот честно открывается в разговоре, а тот даже в нелегкой ситуации считает верным в очередной раз воспользоваться случаем. Кто-то играет на сцене, а кто-то – в жизни. Жизнь – сложная штука. Все, мне тоже надо идти. Давай я тебя провожу. Ты ведь выходишь?

– Да-да, мне хочется с часок погулять.

– Отлично. Пошли.

Минуту они шли молча, а когда вышли из здания, Филипп обратился к Альберту.

– Альберт, прости пожалуйста. В разговоре с Коллинзом я ему почему-то пообещал, что его никто ни в чем не упрекнет, не говоря уже о более серьезных последствиях.

– Коллинзу? Не обязательно было этого говорить. Конечно же никто ничего ему не сделает – времена не те, да и не нужно это никому. Каждый из нас живет со своими страхами и потакает своим слабостям. Так что не беспокойся об этом. Договорились?

– Ага.

– Все, пока! Да, и знай: ты все сделал верно.

Филипп согласно кивнул, хоть и удивился незамедлительному проявлению такого согласия, и поднял на прощание руку. Он развернулся и пошел по направлению к перекрестку с проспектом, постояв на котором с минуту решил пойти домой длинным путем. На сердце у него уже не было того камня и шагалось ему легко.

Глава 23. Идущие в темноте

Кажется, все ждали этой встречи.

Хотя еще не прошло и пяти полных дней с того момента, как Филипп пожелал им хорошего длинного уикенда, ему казалось, что он промаялся в ожидании чуть ли не целый месяц. Студенты ногами и кожей помнили проработанные ими в пятницу мизансцены, а сейчас они смотрели на него, сидящего на сцене «Кинопуса», так, словно виделись впервые после долгих летних каникул. Обеим сторонам было что сказать, и поэтому они терпеливо молчали, боясь нарушить тишину и упустить единственный верный момент, когда можно будет начать говорить.

– Расслабьтесь. Кризис миновал.

Этими словами Филипп словно отдал команды «Вольно!» и «Отбой!», после которых можно было снять противогазы и спокойно дышать. Реакция молодежи даже немного развеселила его.

– Кто-нибудь хочет что-то сказать, прежде чем мы начнем… продолжим наши занятия?

Он случайно запнулся на слове «начнем» и поспешил его исправить на «продолжим», но очень даже специально использовал слово «занятие» во множественном числе. По мнению Филиппа, перво-наперво нужно было рассеять все сомнения и проинформировать группу о том, что они продолжают идти тем путем, который наметили ранее.

– Я скажу от имени всех, – поднял руку Аарон. – Мы действительно сожалеем о том, как все произошло. Мы не хотели бы, чтоб…

– Аарон, постой. А что именно произошло?

– Ну, если прямо говорить, то конфликт с режиссером, о котором вы в курсе. Мы хотели бы еще в пятницу с вами встретиться, но это оказалось невозможным.

– Это по факту. А по существу?

Аарон нахмурил брови. В группе начали переглядываться. Казалось, никто не понимал, что имел в виду Филипп. Тишина становилась болезненной.

– По факту двое из вас в открытую высказали свое недовольство художественным руководителем, а некоторые, я осмелюсь предположить, молча поддержали их. А по существу же вы просто восстали против общепринятых порядков, которые стали для вас неприемлемыми. Просто вы сделали это по-детски, в лоб, не приняв в расчеты многие факторы, в том числе и слабые стороны вашего оппонента. Звучит несколько сумбурно, я предполагаю, но поверьте мне на слово: вам сейчас не стоит уходить в себя, пытаясь найти там причину ошибки или корень зла как такового. Что сделано, то сделано. На то у вас была пятница, а сегодня уже вторник новой недели. Давайте оставим это событие в прошлом, извлечем из него все возможные уроки, и с этим новым опытом пойдем дальше.

Филипп вкратце рассказал им о том, как прошла вчерашняя встреча с Коллинзом. Он высказал легкое недовольство тем, что был поставлен перед фактом в силу незнания фамилии режиссера, однако Аарон справедливо заметил, что им всем в процессе занятий было как-то не до этого. Правда, Ариадна и Пан согласились с тем, что они уж очень явно пошли в атаку, совершенно позабыв о том, что тем самым сделали уязвимым передний фланг своего боевого подразделения.

– Не нужно сразу раскрывать все карты и обнажать козыри, тем более в вашей ситуации. Подумайте, ведь через пять недель – а ведь действительно, пять недель! – в это самое время вы, наверное, уже успеете насладиться аплодисментами после сдачи своего спектакля. Вам не нужно сейчас идти на конфликты, тем более что три недели у нас прошли в совершенно спокойной политической атмосфере.

– Нет, ну я не сказала бы, что в совсем уж спокойной, – возразила Ариадна, – нам все труднее и труднее дышалось во время занятий. Нужно было высиживать эти часы, хотя мы знали, что просто теряем это время. Я лично чувствовала это.

Некоторые из присутствующих согласно закивали головами.

– И это понятно, и это я ценю. Страшнее было бы, если бы вы в вашем возрасте не замечали, как опасно терять время, и уж тем более убивать его. Но эти часы – цена компромисса. И поверьте: вы получаете больше, чем отдаете. Иногда можно и заплатить, чтобы попасть на мастер-класс, где учат тому, как нельзя что-либо делать.

Те же, кто кивали ему полминуты тому назад, еще более активно закивали и на этот раз, правда теперь они еще и переглядывались, ехидно улыбаясь.

– Однако наша цель немного изменилась, и нам нужно будет скорректировать наши действия. Во-первых, мы теперь играем в открытую. Ваш худрук не против нашего сотрудничества. Он даже сам заинтересован в успешном результате, ведь его имя будет теперь ассоциироваться с оригинальными режиссерскими решениями, которые, как он надеется, смогут гарантировать ему некоторую стабильность, хоть о них и не будут говорить в элитных кругах. Но помните: работаете вы не на него, а лишь только на самих себя. Во-вторых, продолжаем делать вид, что вы интересуетесь вашими официальными занятиями. Поверьте, вам не будут мешать выходить за общепринятые рамки, но только не злоупотребляйте ситуацией. В-третьих, – и это важно! – ничего не бойтесь. Раньше мы могли опасаться сделать что-то не так. Теперь же мы просто не можем делать все, как всегда. Вы – не обычная группа, и все вселенские силы просто обязаны гарантировать нам успех. Я говорю о сдаче вашей дипломной работы. И наконец, я хочу, чтобы мы закончили основные репетиции на неделю раньше намеченных сроков, а если так, то у нас в распоряжении всего три недели.

– Это точно? А почему? – начали спрашивать из зала.

– Я так чувствую. Интуиция. Ничего не могу с этим поделать. Есть еще вопросы?

То ли всем все было ясно, то ли, наоборот, представлялось обволоченным непроглядным туманом неопределенности. Филипп и на этот раз оказался рядом.

– Я представляю нас идущими в темноте с факелами в руках. Медленно ступаем мы, но непрестанно. Тьма окружила нас плотным кольцом, но она не может нас поглотить, покуда не погасли наши огни. Чем плотнее мы будем прижиматься друг к другу, тем крепче будет осаждать нас тьма. Пусть сначала нам будет страшно, пусть мы будем смотреть нашим страхам в глаза. Нам должно быть страшно и нам нужно почувствовать друг друга, чтобы потом мы смогли развернуться в непробиваемую шеренгу и нести свет, освещая вслед идущим путь к звездам.

И их лица светились каким-то странным светом.

– А теперь всем как одному переодеваться – и на сцену. Мы начинаем наше главное наступление.

Глава 24. Гуру, Магистр, Демиург

Началась предпоследняя неделя июня. Несмотря на то, что понедельник все еще принадлежал официальному режиссеру, Филипп относился к нему как к своему полному рабочему дню. Плотно поев и все обдумав, он вышел из дома ровно без десяти минут десять и прямиком направился к своим знакомым, специалистам по освещению, которые работали в одном из театров города. Он не хотел ничего оставлять на последний день, и даже вопрос освещения, который, имея на руках четко описанную программу включения ламп с привязкой к хронологии, можно, как ему говорили, для подобного рода спектакля отрегулировать и обсудить за час-полтора уже на месте. Но нет – он считал подобный подход желанием просто отделаться от ответственности и не хотел доверять это ответственное задание абы кому. Ему во что бы то ни стало нужно было выучить все самому и углубиться в нюансы работы осветителя.

Сегодня как раз начиналась третья неделя его так называемых курсов обучения. На самом деле он по большому счету внимательно наблюдал за тем, как работают специалисты, и время от времени задавал им вопросы, уясняя для себя те или иные моменты. В конце концов, за две недели он сумел убедить их дать ему порулить в понедельник, хотя особых усилий к этому он не прилагал. Филипп не хотел подставлять их в угоду себе, однако свой шанс «немного пошалить» за пультом он упустить не хотел, и они договорились о встрече у служебного входа в здание театра «Глифада», в котором они работали, за десять минут до начала репетиции.

Ребята эти, ныне взбалмошные бритоголовые, а когда-то выпускники юридического факультета, всегда отличались своим нестандартным мышлением и, зачастую, поведением. Правда, от этого никто никогда не страдал, но тем не менее почти все, кому посчастливилось с ними познакомиться, предпочитали не доверять им серьезных заданий.

Режиссер сидел где-то внизу, в партере, и отдавал распоряжения в микрофон. Двое бритоголовых Гуру Света расположились у себя в рубке и с интересом наблюдали за тем, как Филипп усиливал свет с порталов, управлял высотой софитного подъема, наводил прожекторы. Единственное, что они оставили под своим контролем – управление светом с осветительных лож, которые выступали вперед, и под определенным углом режиссер вполне мог бы обнаружить в них чужака. И еще они непрестанно контролировали Филиппа, кивая головами в случаях, когда они особенно хотели отметить успешное выполнение того или иного действия.

Отдельным навыком, которым он пока еще овладевал, была работа с цветами. Ему было понятно, что за три недели обучиться всему просто невозможно. Помимо техники управления цветами, эта работа подразумевает приобретение вкуса и изучение психологии восприятия цвета, а на это должны уйти годы постоянного труда.

– Как же все это интересно и полезно! – говорил он в сердцах, очарованный тем, что ему показывали бритоголовые.

– Если так, то вот тебе книжка, – сказал один из них, снимая с полки запылившийся томик в три с половиной сотни страниц. – Пролистай, почитай, если понравится можешь оставить себе.

Филипп предположил, что они вполне могли распоряжаться книгой, являвшейся собственностью этого театра, но все же взял ее. В конце концов, он всегда может сказать, что она ему не понравилась, или что он ничего не усвоил из прочитанного. Вечером, придя домой с репетиций и отобедав, он садился за чтение и вставал лишь часа через два.

Курс подготовительного чтения не ограничился этой книгой. Стопка прочитанных томов постепенно росла, и теперь на «Театральном освещении» лежали работы известных драматургов, критиков, биографии артистов и, естественно, «Ромео и Джульетта» Шекспира. Снова и снова возвращался он к тексту, все надеясь обнаружить в нем новые откровения.

Два часа репетиции пролетели довольно быстро. Бритоголовые Гуру Света пригласили его остаться на продолжение репетиции, однако Филипп запланировал на час дня встречу со знакомым звукоинженером. Ему хотелось узнать какими технологиями он сможет за это короткое время овладеть, которые можно было бы применить к несомненно устаревшей технической базе студенческого театра.

– Из вашего аппарата ничего архи-толкового уже ж не выжмешь, – спускал Филиппа с облаков старый знакомый, который, как ему казалось, лет двадцать носил одни и те же кепку и кроссовки. – Времени мало, поэтому либо используй-ка давай то, что есть, либо, если скажешь надо, сарендуем пульт средненький или планшет, тоже вариант. Но ты что, сам-то и на звук сесть хочешь? Зачем?

Говорил он забавно. Создавалось впечатление, что он менял слова местами, словно жонглировал ими или показывал какие-то фокусы. Как он сам объяснял, эта привычка выработалась у него еще со службы в армии, где он забавлялся, ненавязчиво пудря мозги офицерам, а после уже стало нормой.

– Хотелось бы, но не думаю, что справлюсь, – с досадой в голосе признался Филипп. – А если вдруг… ты бы смог подсобить?

– А спек? – спросил было его собеседник и начал что-то листать в телефоне.

– Что?

– Когда сам?

Филипп не шевелился. Он поводил глазами туда-сюда, словно боясь вспугнуть Магистра Звука, потом уставился на собеседника, хлопая глазами.

– Когда у вас спектакль? – вышел тот из лимбо и задал наконец вразумительный вопрос.

– А… в следующий вторник.

– Так, это у нас… двадцать пятое, – начал бубнить себе под нос Магистр Звука, – если сегодня-завтра дадут, то три дня… там еще понедельник… В котором часу? – решил уточнить он.

– В два.

После еще одной, короткой паузы Филипп получил окончательный ответ.

– Короче, все шансы на то, что смогу. Сложная сетка?

«Сетка? Так, наверное речь идет о плане фонограммы», – прикинул Филипп и уверенно ответил:

– Тебе – раз плюнуть. Я уже собрал фонограмму, проиндексировал, все метки расписаны. Нужно будет только на месте кое-какие указания дать, – заверял Филипп своего друга.

– Не въезжаю: для всего этого недостаточно железа вашего театра?

– Железа… А, техники? Достаточно, я думаю, – с нескрываемым недовольством ответил он.

– Тогда в чем дело?

Филипп немного помялся и признался:

– Не хочу использовать старое. Их старое оборудование не хочу использовать.

И еще одной недолгой паузе было суждено повиснуть в воздухе, после чего практичный Магистр Звука заключил:

– Я могу попробовать поколдовать над тем, что есть в театре, если меня к железу допустят, конечно же. А там уже потом видно будет. Давай? Я готов.

На том и порешили, и Филипп вышел из студии с некоторым облегчением. Он забежал в закусочную, чтобы перекусить и выпить легкий кофе перед встречей с еще одним старым знакомым – дизайнером одежды.

В плане костюмов и сценографии Филипп не хотел что-либо менять, и если в первом случае решающим фактором явилось то, что сами студенты занимались этим вопросом (выбор костюмов, кройка, примерка), в вопросе оформлении сцены им помог, как ни странно, сам режиссер. Фактура стены, ее цветовая палитра и высокий дверной проход в углублении в левой части сцены накрепко ассоциировали созерцаемое с европейским городом пятнадцатого-шестнадцатого века. Над реквизитом и дополнительными декорациями группа работала вот уже третью неделю, и вроде все у них довольно-таки неплохо получалось, но Филипп не был специалистом в этой области и поэтому он решил поскорее представить происходящее на суд Демиурга Кисти.

Его он знал еще со школы. Он любил во время занятий рисовать карандашом блиц-наброски. Основной целью было не попасться на глаза учителю, что у него практически всегда получалось. Не повезло ему дважды, и только в одном из этих двух случаев результат оказался плачевным. Его родителей вызвали в школу, а до этого он сам предстал перед директором в компании трех всем известных хулиганов, которых директор также в этот момент отчитывал по другим причинам. Так и стояли они, четверо бандитов, один из которых явно хотел оказаться подальше от знаменитой троицы. Конфликт с учителем был очень быстро замят в силу того, что эти трое, подумав, что он то ли сдал их дирекции, то ли дал какие-то показания, поймали несчастного после уроков и здорово поколотили, в результате чего на следующий день из двух родителей к директору пришел только отец и заявил, что жена с сыном сейчас в больнице и что ему накладывают гипс. Директор, конечно же стушевался, выразил сожаление в связи со случившимся, и после уже сам поговорил с тем самым учителем, который поймал нашего будущего Демиурга.

Рисовать он продолжил, и делал это уже открыто, не страшась быть пойманным. Его графика взрослела с каждым новым готовым рисунком, как и он сам, но что-то в нем изменилось после этого конфликта. Кто знает, может быть, это было обычным совпадением, и желание рисовать одежды и украшения у него возникло бы при любых условиях, но он всегда отличался от других своей экстраординарностью. Даже время встречи с ним не было каким-то ровным часом или какой-то его пошлой половиной, а именно шестнадцать двадцать.

– Филипп, мой свет! Заходи! Как давно я тебя не видел, – приветствовал его Демиург Кисти, Пера, Карандаша и скорее всего уже и любого устройства ввода информации, используемого при обработке цифровых данных. Сегодня у него уже был свой маленький салон, в котором он и назначил встречу.

– Как жизнь? Какие успехи?

– Прекрасно! Вот, видишь? – художник развел руками в стороны. – Мой салон. Я бы не сказал, что клиентов у меня хоть отбавляй, но все же есть какое-то ядро, какие-то постоянные клиенты. Время от времени они приводят своих знакомых, те – своих, и так далее.

Он сел в стильное кресло и закинул ногу на ногу, демонстрируя новенькие мокасины. Филипп сел в кресло напротив и с нескрываемым интересом принялся разглядывать старого приятеля. Такой же тощий, такой же независимый, с такими же изящными кистями рук и длинными пальцами. Его высокий лоб стал еще выше в силу бравшей свое с годами залысины, постепенно проникающей вглубь его все так же безукоризненно уложенной шевелюры. Лишь только большие голубые глаза с морщинками рядом с уголками выдавали в нем человека, успевшего познать не одну из многочисленных прописных истин, смысла которых многие так никогда и не узнают.

– Ты так и не начал курить? – поинтересовался он, вытащив сигарету из белой пачки.

– Нет, не думал даже.

– Ну ладно. Как сам-то? Чем занят?

Филипп в двух словах рассказал о себе и о том, во что он себя вовлек и чем жил последние два месяца. Демиург внимательно слушал, слегка откинув голову на спинку кресла и смотря ему прямо в глаза, и когда он понял, что в основе просьбы Филиппа лежало уважение к его способностям и любимому делу, охотно согласился поучаствовать в авантюре.

– Я из них конфетки сделаю! Но с одним условием: вы придете ко мне, а не я к вам. Я приду к вам и посмотрю на них на сцене уже в самом конце, когда все будет готово. Может что-то еще придет в голову. Согласен?

Не дав ответить, он спросил:

– Слушай, а почему так поздно спохватились? Неделя – это же катастрофически мало.

– Я не хочу, чтобы мы капитально меняли их костюмы. Они мне нравятся, они совпадают по стилю – они сами все это делали. Но я уверен, что ты сможешь сделать полезные замечания. В конце концов, это их спектакль.

– Ты меня ставишь во временные рамки, и я начинаю нервничать, – начал было высказывать свое недовольство Демиург, но тут же сменил тон: – Ладно, я понял. Только не задерживайтесь, чтобы потом мне не устроили бессонных ночей. Ночью я не работаю.

Договорились на «завтра ровно в три пополудни!», после чего Филипп сделал себе какие-то пометки в блокноте, и они расстались.

Глава 25. Немного о кофе

То ли Альберт замолвил о Филиппе слово, то ли Коллинз постарался, но никто из официальных лиц, ответственных за проведение сдачи дипломной работы, не пытался выяснить причину нахождения по сути дела постороннего человека на территории Молодежного театра. Его словно не замечали, и хотя это было всем на руку, чем ближе было двадцать пятое июня, тем более нервным становился Филипп во время работы с группой. Ему казалось, что он упускает что-то очень важное, самое главное, которое обязательно всплывет на поверхность в момент, когда времени на это уже не останется. Тем не менее он усердно работал и старался не терять ни минуты драгоценного времени.

Планировать свою работу и организовывать коллективный труд Филипп умел. Способность эту он обнаружил в себе еще на заре студенческих дней, когда им раздали их первое курсовое задание. Что-либо серьезное делать никто, естественно, не собирался, хотя работа могла получиться довольно увлекательной и обещала привести к интересным результатам. И тогда он решил попробовать развить ее, превратить во что-то, что будет стоить затраченных времени и энергии. В конце концов, проект провалился, потому что трое лоботрясов из девяти участников его подгруппы не восприняли его усилия всерьез и не выполнили своей части работы.

Но организаторская жилка в его характере не зачахла, и уже через год Филипп, умудренный ценными плодами первой ошибки, сам выбирал будущих участников очередного курсового проекта. Его никто раньше не учил как нужно собирать и передавать информацию, как правильно распределять нагрузки и что можно требовать от того или иного звена в сети, как контролировать выполнение работы и работать на опережение. «В университете вас в лучшем случае научат тому, как надо учиться, а непосредственно знания вам нужно будет приобретать уже самим», – говаривал он своим сокурсникам. Работа была признана лучшей на всем курсе, а номинальный руководитель проекта и декан с гордостью говорили: «Наши ребята, наша школа!».

Еще в те годы к Филиппу пришло понимание всеобщей апатии, которая жила в душах людей, душила и не давала развиваться никаким интересным начинаниям. Быть как все, не верить ни во что, не доверять никому, априори отрицать сам факт того, что что-то в этой жизни может быть интересно и этим стоит серьезно заниматься – со всем этим он не мог согласиться. Филипп был достаточно сильным, чтобы воплощать в жизнь идеи, которые посещали его. И почти во всех этих случаях Филиппу нужны были люди, из которых он мог бы собрать нужный рабочий коллектив. Исключением были лишь его интересы в области драматургии. В этом мире он жил в полном одиночестве, хотя, как уже отмечалось ранее, довольно прилежно относился к посещениям спектаклей и фестивалей. Он интересовался, он изучал, он делился – одним словом, на людях он был самым обыкновенным потребителем. Однако все это было лишь одной его частью. В эту область он никого не приглашал.

Может быть, именно поэтому он решил сам встать и у пульта управлением освещением, и у аудиомикшера, и хотя с первым у него не было никаких проблем, на настройку звука Филиппу пришлось потратить целых два часа последнего четверга перед сдачей спектакля. Ознакомление с техникой и пробное микширование звука должно было занять по его расчетам не более получаса, и теперь нужно было как-то нагонять потраченные полтора часа. К счастью, в своих планах он всегда в обязательном порядке выделял десять процентов от общего времени на форс-мажорные ситуации, поэтому в районе полудня все уже и думать забыли о технических проблемах, чуть было не омрачивших их репетицию.

Накануне Филипп посвятил группу в свои планы относительно костюмов, которые они сегодня принесли с собой и аккуратно сложили у входа. Сейчас же они все были одеты в темные обтягивающие одежды, и дружно прорабатывали отдельные сцены. Филипп давал редкие последние указания, а после окончания очередной сцены активно обсуждал результаты со всеми. Все были на взводе, все работали, им было интересно, они чувствовали и любили то, что делали. Во всяком случае, Филипп все видел именно в таком свете.

Во избежание каких-либо сюрпризов, способных помешать им прийти на встречу «ровно в три пополудни», Филипп объявил двухчасовой перерыв, во время которого они все вместе направились в салон Демиурга Всего, Чем Можно Рисовать.

«По пятнадцать минут максимум на дорогу туда и обратно, часа полтора в салоне, не больше…»

– Я так и думал, – печально заявил художник, когда вживую увидел то, что ранее пришлось Филиппу по вкусу. – Кто в лес, кто по дрова, а мне это исправлять.

Филипп хотел было еще раз обозначить свои цели, не такие уж на его взгляд и высокие, но не успел. Если он и умел планировать, и понимал в этом деле больше всех, кто находился в тот момент в салоне дизайнера одежды, то последний обладал способностью иного рода. Он всегда мог сделать, как он любил выражаться, конфетку из любого безнадежного сырья, и работать он начинал сразу после того, как его осеняла идея. «Понимаешь, если лучше этой идеи ко мне в голову все равно ничего не придет, зачем тратить время? Чем быстрее сделаю, тем быстрее всем это понравится», – объяснял тот. На этот раз идея, вероятно, посетила его еще до того момента, когда он вынес свой вердикт по вкусовым критериям Филиппа, потому что, обронив свои последние слова, он вскочил со своего кресла и метнулся к рабочему столу. Попросив стоящего рядом с ним Аарона назвать своего персонажа и еще раз показать костюм, он совсем ненадолго закрыл глаза, а открыв их незамедлительно начал что-то рисовать на заранее разложенных листах бумаги.

– Таким должен быть наш Тибальт. Следующая – вы. Кем будете, красавица? – обратился он к Зои, а через пару минут уже говорил: – Вот такой фартук будет у кормилицы… А вы у нас кто? – переключился он теперь на стоявшую рядом Сюзанну.

– Джульетта.

– Так, Джульетта… Джульетта?

На секунду все застыли, а потом снова все зажужжало и помчалось в прежнем темпе.

Он закрывал глаза и работал сначала в своем воображении. Скорее всего, там все происходило с еще большей скоростью: анализировалось сырье, критически отвергалось все ненужное и суетное, сопоставлялось с образом и с самим актером, выявлялась сердцевина, и лишь после всех этих процессов глаза открывались, и обработанная идея выдавалась на всеобщее обозрение. Он рисовал и приговаривал, заканчивал один набросок, откладывал его, предварительно перевернув, и сразу приступал к другому.

– Кто там еще у нас есть?

– Аптекарь, – во второй раз предстала перед ним Я'эль.

Художник перевел взгляд на Филиппа, тот молча кивнул.

– Опасный, кстати, человек, носящий в душе обиду на всех. – Я'эль посчитала уместным сделать это добавление к образу аптекаря, того аптекаря, которого она увидела и которого она собиралась показывать.

Демиург остановился. Он внимательно посмотрел на девушку и на тот костюм, который она держала в руках.

– Это не твой костюм.

– Ну, это просто костюм аптекаря, который…

– Это костюм не твоего аптекаря, – прервал ее он, и убедительно добавил: – Твой я покажу тебе завтра. Кто еще?

– Три музыканта, – помогла Сюзанна.

– Ну, это вообще в точку. Вооот… это раз, второй – с лютней, и вот… третий. Кто еще?

– Кузен Капулетти, – важно сказал Саад.

– Кто? Кузен? А да ладно, главное, что не кузина. Человек в возрасте?

– Не меньше шестидесяти лет, – не менее важным тоном уточнил Саад, за что Филипп одарил его снисходительной улыбкой.

На каждый эскиз Демиург тратил не более двух минут, а когда закончил, он словно вышел из какой-то маленькой рабочей кабинки, в которой находился в процессе рисования эскизов. Видно было, что он устал.

– Мы сейчас будем пить с вами кофе, – радостно объявил он и сделал быстрый жест рукой кому-то в глубине салона. Через пару мгновений оттуда вышла просто, но стильно одетая девушка с большим подносом, на котором стояло два больших кофейника и две вазочки с конфетами. Сам художник открыл дверцы шкафчика и начал доставать изящные кофейные чашки. – Давайте, девочки, повесьте ваши костюмы на вешалку и помогите мне с чашками.

Чашек хватило на всех, а вот с креслами и стульями было напряжно. Кое-как разместив гостей, Демиург начал расхваливать сорт кофе, который он только что им предложил.

– Вы чувствуете глубину вкуса? Нет, не чувствуете?

По выражениям лиц его гостей было понятно, что они не чувствовали глубины вкуса. Только Пан, Роберт и Дэйвид довольно промычали в ответ, осторожно отпивая и обжигая губы, а потом смачно причмокивая.

– Этот кофе не лезет со своим лейблом и сопутствующей рекламой и не пытается сразу забить ваши вкусовые рецепторы грязной массой. С самого начала он подготавливает вас к себе. Кстати, не торопитесь сразу все вылакать, это гавайский кофе мауи, а не водка какая-то! Некоторые плантации располагаются на вулканической почве, что придает кофе особый вкус. Деревья должны расти как минимум несколько лет, чтобы начать давать плоды. Тут у нас многие ведь не знают, что кофейные деревья считаются фруктовыми, и плоды их могут быть довольно сладкими. А вот косточки… Косточки потом надо обрабатывать, сортировать по размеру или по плотности, а жарят их в специальных машинах. Засыпают определенное количество в барабаны, которые вращаются и в течение пятнадцати минут прожаривают их до четырехсот семидесяти градусов. Вы представляете! После зерна высыпаются в специальный продуваемый резервуар, в котором их начинают перемешивать. По сути это – процесс охлаждения, хотя прожарка все еще продолжается, зерна как бы доходят, поэтому охладить их надо быстро – минуты за четыре. Иначе зерна потеряют свои качества и это уже будет не кофе мауи. Давайте-давайте, слушайте и пейте.

Гости были очарованы картинами, которые в их воображении рисовал этот художник. Отпив кофе, они попытались ощутить необычность этого напитка, начали переглядываться, причмокивать, согласно кивать и улыбаться.

– А ведь многие даже не будут знать, что это – кофейное дерево, если пройдут мимо него. Пройдут и не увидят, и не оценят. В искусстве дизайна одежды все происходит по тем же законам. Кто-то видит, кто-то нет. Наша с вами задача – вынуть это зерно, прощупать его, изучить, прочувствовать, прожарить сколько потребуется, охладить, перемолоть и сварить из него настоящий кофе мауи. На вас – варка и угощение, на мне – все остальное.

Демиург широко улыбнулся, показав два ряда иссиня-белых зубов, и подмигнул им, а после, словно вспомнив о чем-то, быстро встал и, хлопнув в ладоши, объявил:

– Так, ваша миссия сегодня здесь еще не закончена. Я живой человек и могу все забыть. Чтобы этого не было сейчас каждый берет свой костюм, показывает его моей камере и называет своего персонажа. А потом я попрошу вас допить кофе и очистить помещение: у меня работы невпроворот. Завтра придете ко мне к вечеру, в без пяти минут шесть!

Глава 26. Настоящий творец

Я'эль с интересом смотрела на то, что Демиург Ножниц и Иглы представил ей как «костюм ее аптекаря». На вид это одеяние, доходившее ей до ступней, было словно отлитым из свинца, хотя на самом деле оно почти ничего не весило.

– Можно примерить? – скромно попросила Я'эль.

– Нужно! Пока вы здесь вы просто обязаны примерить все ваши костюмы сегодня. Возможны доработки. Так, вон там у меня примерочная. Бери и бегом туда! А следующим костюмом у нас будет… – Демиург вытянул вешалку с легким, но строгим костюмом, навевающий мысли об эпохе хиппи. – Бенволио. Роберт?

– Да, я здесь.

– Бери и жди Я'эль у примерочной. Или же пройди в ванную комнату. Смотри, как удобно. Так, Меркуцио в исполнении Дэйвида…

Все с неподдельным интересом разглядывали творения Демиурга и особо радовались, когда он называл их имена и выдавал вешалку с их персональным сценическим облачением. Работы – а иначе это было не назвать – были скроены и сшиты на редкость искусно. Конечно же, костюмы, которые они делали своими руками, явно уступали новым, но в большинстве случаев они узнавали элементы их старых вариантов в том, что они сейчас с любопытством разглядывали.

– Ну, где же эта девица? Аптекарь, ты где? – озорным голосом выкрикнул Демиург, после чего он вдруг замер: стоя в дверном проеме примерочной комнаты, испепеляющим взглядом глядел на них человек средних лет, знавший о тяготах жизни не понаслышке и, казалось бы, готовый было при первой возможности выплеснуть накипевшую злобу на первую попавшуюся жертву. Все присутствовавшие здесь, включая рабочий персонал, замолкли и боялись нарушить тишину, от чего атмосфера стала еще более жуткой. Выдержав должную паузу, аптекарь низким голосом ядовито выплеснул:

– Кто еще там орет?

В голосе звучал укор: «Кто осмелился? Звать его, когда он сам того не хочет, да еще так громко! Все же ночь как-никак».

– Подойди поближе… Да ты же… ты бедняк. Держи, сорок дукатов, продай на них мне яду, но чтобы действие его было б настолько скорым, чтоб рухнул замертво отпивший хоть один глоток, который потечет по его венам, а дух его чтоб, как ядро из пушки, незамедлительно покинул свое лоно.

– Да, есть у меня такое зелье, но, знаешь, по законам Мантуи повинен буду смерти, коль его продам.

Как раз сегодня они прорабатывали эту сцену, когда живущий в полной нищете аптекарь торговался за жизнь. Но в его ли ситуации бояться смерти? Нет, он задумал какую-то комбинацию. Он не будет мириться со своим положением в обществе, а, наоборот, будет стараться всеми силами мстить представителям различных его слоев. Он согласен просто так убить, но чем-то, видимо еще большей своей безысходностью, Ромео убеждает его и деньги взять, и разрешить наложить на себя руки.

Никто не смел прервать чтение, пока Филипп сам не остановил эту сцену.

– Аплодисменты!

Они хлопали и улыбались. Сиял Филипп, наслаждался увиденным и услышанным Демиург, который даже немного засмущался, когда Филипп указал руками на него, призвав всех должным образом оценить и его заслугу.

– Ну все, хватит! Сколько можно хлопать? Отбиваете себе все ладони, а у нас дел невпроворот, – призывал он всех к порядку, но у Филиппа все было под контролем. Прошло всего минут пять, а работать им вместе предстояло целых два часа.

Конечно же, после этого эпизода сцены наши актеры уже не разыгрывали, ограничиваясь парой-другой реплик, но каждый из них восхищался своим костюмом и пробовал все глубже ощутить себя в нем. Поначалу немного замешкались те, у кого было по два костюма, но, обговорив друг с другом, они решили сначала продемонстрировать второстепенные костюмы, чтобы потом уже погрузиться в своих основных персонажей.

К концу первого часа их визита Филипп смотрел на своих актеров и пытался найти все, что могло показаться ему неубедительным или требовавшим объяснения. Художник дал ему двадцать минут на то, чтобы тот все проверил и оценил в более спокойной ситуации, а сам ушел заниматься приготовлением кофе.

– Вы как вчера? Мауи?

– Да! Да, мауи! – согласно ответили все присутствующие.

Вернувшись, он услышал, как Филипп давал какие-то указания Ариадне и Сюзанне. Его слуху польстило то, что суть этих указаний основывалась на том, какими костюмами теперь обладали актрисы.

– Вот эти прямые линии ворота здорово дополняют твою властную, прямолинейную, эгоистичную натуру. Решения, которые ты принимаешь, неоспоримы. Идеи, которые ты вынашиваешь, не могут не претвориться в жизнь. А ты еще самый настоящий чистый ребенок, конечно же уже почувствовавший критичность своей ситуации. Ты в момент принятия решения находишься в очень даже незавидном положении. Ты провожаешь Ромео, но желаешь ему неудачной судьбы на чужбине, что позволит ему вернуться на родину. У тебя даже узоры на платье такие, что у смотрящего все время возникает желание увидеть их с другой стороны.

– Ну как, есть какие замечания? – начав разливать кофе по чашкам, спросил Демиург. – Девочки… – Агнесса, Зои и Ариадна инстинктивно подались вперед. – Сидите спокойно, вы же в костюмах. Сегодня я вас обслуживаю.

Когда же все отпробовали угощение и мыслями удалились на гавайские плантации, Филипп заговорил.

– Перво-наперво, я хочу в присутствии всех собравшихся лично поблагодарить – и представить – нашего дорогого друга за его работу. Я знал, что не ошибаюсь в выборе специалиста, но что все получится настолько успешно я не рассчитывал. И это притом, что все было выполнено в такие короткие сроки. Марк Эго, ты – настоящий творец! Спасибо тебе!

– Не вздумайте только хлопать, еще разольете свой мауи! – вовремя предвидев неловкость ситуации, остановил их Демиург.

Он представил, как они прерывают процесс наслаждения божественным напитком и ищут, куда бы поставить чашки, случайно проливают кофе на себя или на соседа, портя костюмы и мебель, вон кто-то уже закончил хлопать, а кто-то так и не нашел куда бы поставить свою чашку.

– Скажу вам сразу: мне помогли не столько ваши оригинальные костюмы, сколько вы сами и то, как вы представляли их на том видео, что мы вчера с вами сделали перед уходом. Мне нужно было, чтобы вы сами себя описали, и вашего имени и того, как вы показывали мне костюмы было достаточно. Мне интересно было бы посмотреть на те костюмы, которые бы вы сами создали сейчас, нутром чувствуя своих персонажей. Ранние варианты были шаблонами, а шаблонов нам в жизни и так хватает. Вы не согласны?

– Согласны! – радостно отвечали персонажи драмы, которую молодым актерам предстояло разыграть меньше, чем через каких-то четыре дня. Однако сначала им всем предстояло достойно провести следующий день.

Глава 27. «Начали!»

Суббота выдалась на редкость загруженной. Филипп назначил было встречу на десять утра, но после выяснилось, что все курсы должны были собраться в здании института чтобы утрясти кое-какие организационные вопросы, включавшие в себя заполнение каких-то бланков в учебной части, сбор денег и визит в библиотеку чтобы уточнить, не осталось ли у них на руках каких-либо книг.

И работники, и сами студенты приходили с опозданием, и если опаздывал студент и опоздавший просто занимал место в нужной ему очереди, то опоздание работников усугубляло задержки, что добавляло к нервозности ситуации. Вообще, все было организовано на редкость плохо, словно никто не был заинтересован в том, чтобы побыстрее отделаться от этих изнурительных процедур. Лишь к половине второго последний студент с курса Роберта Коллинза вышел из здания и подошел к довольно сильно потрепавшей свои нервы группе студентов. Им оказался Фред. Он сам предлагал остальным пройти вперед, тем самым отодвинув себя в самый конец.

– Фред, у тебя не нервы, а проволока. Как ты в этой духоте высидел все три часа? И зачем пропускал всех вперед? – недоумевали сокурсники. – Мы же торопимся!

Они договорились встретиться как можно скорее, чтобы отправиться в «Кинопус» и к вечеру перенести все необходимое для спектакля в Молодежный театр. Но перед этим Филипп попросил их попробовать сыграть один раз весь спектакль целиком и, желательно, в костюмах. Ему самому эта идея с самого начала показалась опасной. При чем тут «Кинопус»? Но что-то внутри него хотело этого. То ли это было его капризом, а может испытанием чего-то, что не давало ему покоя. Студенты сами не понимали этого, но охотно вверили себя в его руки, и сейчас очень переживали из-за своего опоздания.

– Мне надо было задержаться там до последнего, – начал Фред. – Я хотел узнать, что они собираются после делать с этими бланками, бумагами и деньгами.

– Фред, что значит «что с ними будут делать»? Какое твое дело? Какое вообще наше дело?

Сокурсники дали выход своим эмоциям, повысив голос на Фреда, который спокойно выслушал всех до последней их реплики. Когда они утихомирились и либо просто смотрели на него в недоумении, либо отвернулись в непонимании, он улыбнулся и сообщил:

– Ну я все же выяснил: никуда их не уносят. Складывают на стол в аккуратные стопки и там же и оставляют. А деньги уносят. Куда – не знаю.

– Открытие сделал, тоже мне, – буркнул Симон. – И что, они встали и сказали: «Все Фредди, мы оставляем эти бумаги здесь, а сами уходим, но берем с собой все деньги», да?

– Нет, просто, когда подошла моя очередь, бумаги лежали там, и они явно будут там лежать довольно долго. А в них – наши данные!

Говорил он это с какой-то легкой напряженностью в голосе, чем еще больше злил собеседников.

– Сдались тебе эти данные… – начал было Пан, но Мартин прервал его.

– Ой, хватит! Пошли уже. И так уже опаздываем.

Обычно Филипп приходил в «Кинопус» к ожидавшим его там актерам, но в этот раз он сам приветствовал их, когда они начали входить в помещение.

– Приятной всем субботы, друзья – последней вашей студенческой субботы! Проходите быстрее, чего-то вы долго сегодня. Пять минут вам на то, чтобы перевести дух, десять – на переодевание.

Его голос шел откуда-то из глубины зала, а точнее от стойки бара, у которой он стоял в компании двух незнакомцев. Один из них отделился и направился к первым рядам, где находились актеры, а другой, держа что-то в руках, начал активно что-то объяснять Филиппу.

Сам зал сегодня был погружен в темно-синий свет, а сцена пребывала в полной темноте. Филипп явно постарался в их отсутствие создать здесь некую атмосферу, и ему это удалось. Правда, получилась она несколько гнетущей. В медленно спускающемся к ним из глубины зала незнакомце они узнали Марка Эго.

– Приветствую вас, наши будущие дивы и мэтры! Вы тоже считаете, что черный с синим – это слишком?

Студенты друг за другом соглашались, но скорее всего по причине неподготовленности к происходившему.

– Ничего-ничего, сейчас вы увидите, как все преобразится. Они уточняют последние моменты по управлению звуком, так что вы давайте не теряйте-ка времени и готовьтесь. Хочу видеть вас всех в костюмах!

Щелкая переключателями на пульте, один за другим зажглись все имеющиеся в зале «Кинопуса» осветительные приборы. Из глубины зала вышел вперед и поднялся на сцену второй незнакомец – парень в темно-серой майке и такого же цвета кепке, надетой задом-наперед, в потертых джинсах и не под стать всему новеньких белоснежных кроссовках. Он встал в центре сцены, повернулся к залу лицом, поднял руку и скомандовал:

– Пускай!

Снова провалилась в черноту сцена, затем почернел зал, и только в баре продолжали дарить тусклый свет две маленькие лампочки. Как только глаза начали привыкать к темноте и из нее стали проступать очертания людей и предметов, зал начал наполняться тихими звуками музыки, доносившейся из динамиков. Ксилофон тихо переговаривался с вибрафоном, их подслушивала скрипка, которая через минуту подала голос, тем самым внушив причудливым перкуссионным инструментам уверенность в своевременности их появления. В течение всего времени на сцене происходила не менее интересная коллективная игра света, которая дополняла музыку, одновременно используя ее как основу, а человек в кепке активно ходил по сцене, словно пытаясь оказаться во всех ее углах одновременно, после чего он спустился в зал.

Вскоре краски сгустились: в музыке это отразилось появлением мощной ритм-секции из барабанов и бас-гитары, уплотненных электрогитарами, а в свете стал преобладать густой красный, сконцентрированный в дальнем правом ее углу; синий сформировался в ближнем левом. Ярко вспыхивали и гасли какие-то лампы у края сцены, и создавалось впечатление, будто их никак не могут включить. В этот момент музыка остановилась, зажегся общий свет, человек в кепке вышел в краю сцены.

– Так, Филипп… – начал он говорить, но прервался, чтобы поздороваться с актерами. – Ой, всем привет!

– Ребята, это – Ласло, мой старый друг, Магистр Звука, Голова На Плечах, и прочая, и прочая, – говорил в микрофон Филипп. – Ласси, этот микрофон, кажется, немного в высоких частотах проигрывает.

– Есть такое, – ответил человек со сцены зычным голосом. – Значит, что я хочу сказать. Звучит все, к моему удивлению, неплохо. Можно и доработать кое-что, может и по железу, но не так, чтоб кровь из носу и прямо сейчас. В первых рядах зала басов многовато – сабы, как я и думал, – но разберемся. А тебе как было с пультом и планшетом работать, удобно вместе?

– Привыкнуть надо, – прозвучал в ответ голос Филиппа.

– А вот со светом жопа кой-какая выходит. Иди-ка сюда…

Дождавшись Филиппа, Ласло взял его за левый локоть и стал водить по сцене и под разными углами указывать на что-то, тихим голосом доводя до его сведения свои соображения. Когда они вернулись к краю сцены Филипп соглашался с замечанием по поводу вспышек света.

– Я понимаю, это было не к месту. Может потом еще чем-нибудь оборудуем. Здесь вообще нет ни штанкетов, ни лебедок, ни фурок, ни тем более плунжеров под сценой, но это нам пока что и не нужно.

– Ну да, много чего еще здесь нет. Бар все же, а не театр. Смотри. Короче, работать можно, работать сможешь, пульт держи на пока сколько надо. Планшет не кокни. И насчет света все же послушай меня. Так все, засим пардон, я вас покидаю. Всем удачи со спеком!

Филипп вышел проводить своего эксцентричного друга, а оставшиеся в зале с улыбками на лицах стали его обсуждать. Марк Эго, все время сидевший где-то в дальнем ряду, приблизился к актерам и начал делать последние поправки костюмов, приговаривая:

– Вот вы – будущие артисты. Когда у вас будут спрашивать откуда вы черпаете образы, что вы ответите? – и не дождавшись их ответа сам закончил фразу: – Отвечайте: «Из жизни, из жизни…» и еще так вздыхайте.

Его, естественно, никто и не собирался прерывать, и все дружно загалдели, услышав ответ. Как раз в этот момент вернулся Филипп. Вместе с ним в зал вошел один из барменов, работавших здесь, и, пожелав собравшимся доброго дня, прошел к бару. Закрыв за собой дверь, Филипп остался стоять у выхода, созерцая происходящее. Его глаза горели, он, по-видимому, был очень доволен всем, что здесь происходило.

– Филипп, вы когда здесь все успели наладить? – удивленно спросил Симон. – Мы с Алексом, насколько я помню, только в самом начале убедились в том, что аппаратура работает, да так и не использовали ее.

– С утра и до вашего прихода провозился. Ласси здорово помог, – пояснил Филипп.

Постояв там с полминуты и медленно потирая ладонями, он словно пытался что-то вспомнить, а может хотел на чем-то сконцентрироваться. Вдруг он хлопнул в ладоши и скомандовал: «Всем по местам!», а сам поторопился пройти вглубь зала и обратился к только что прибывшему бармену.

– Меня зовут Филипп. Вот, захотел познакомиться, а то столько времени я хожу сюда, да все «привет-пока».

– Ах, все в порядке, – улыбнулся бармен. – Очень приятно! А я Александр.

– И мне приятно! Александр, скажите пожалуйста, сколько барменов у вас здесь работает?

– Двое. Я и Дэни.

– А кроме вас двоих здесь никто не работает?

– Наша сменщица, Кука. Маленькая такая.

– А мужчин-барменов больше нет?

– Нет, только мы с Дэни.

– И не было?

– Ну, в течение года пока я здесь работаю точно никого не было, – любезно ответил бармен.

– А, ну ладно. Спасибо, – задумчиво сказал Филипп и подошел к столику, стоявшему за спинками последнего ряда, на котором был установлен микшерский пульт. Филипп разблокировал микрофон и заговорил с присутствующими в зале.

– Для начала, поднимитесь на сцену. Там у нас развешаны микрофоны. Сейчас я их открою… Так, говорите!

– Раз-раз, раз-два-три. Дай мне честное слово, что сегодня мы не будем валять дурака, – заговорили актеры, с наслаждением ощущая объем помещения и свои голоса, заполняющие его.

– Как у нас в зале? – обратился Филипп скорее всего к единственному оставшемуся там Марку Эго. Тот поднял руку с оттопыренным большим пальцем высоко над головой.

– Отлично! Ласло – очень серьезный человек. Кстати, выглядит он намного младше своего возраста. Это я так, к слову. Итак, у нас три без двадцати. Как я и предполагал, массовка сегодня занята в спектакле не будет. Верно?

– Верно, – подтвердила Агнесса.

– Но на генеральную срыва быть не должно, – убедительно уточнил Филипп.

– Все будет в порядке, – заверила она его.

– Хорошо. Реквизит сегодня здесь тоже не весь. Используйте то, что есть, не обращайте на это внимание. Так, я хочу отметить, что наш уважаемый дизайнер и друг будет с нами и сегодня, и на генеральной, и, я надеюсь, на самой сдаче спектакля. Он официально будет значиться художником по костюмам. Сейчас мы как-нибудь обойдемся, но со следующего раза с нами будут работать стилист и визажистка – за это отвечаю я сам. Уникальная, кстати, пара. Знаете, бывают такие люди, которые одновременно и притягивают к себе, и держат на дистанции. Не потому, что не разрешают приблизиться – наоборот, эти двое очень дружелюбные, – а просто ты сам понимаешь, что не дотянешь до них, как бы ты ни старался. Скоро сами поймете, что я имею в виду.

Итак, сегодня – последний день, когда вы могли опоздать на любой из назначенных часов. – Саад и Я'эль едва заметно переглянулись. – Сразу после спектакля у нас будет короткий отдых, мы переодеваемся, аккуратно складываем костюмы и переносим все в здание театра. Мы должны там быть не позже семи. Если возникнет необходимость в стирке костюмов отвечаете за это вы лично. Тогда вы относите их сегодня домой и завтра утром приносите с собой в театр. В одиннадцать вы начинаете. – Он выдержал паузу, пытаясь вспомнить что-нибудь еще, о чем он явно забыл сказать, но так и не вспомнил. – Есть вопросы?

– Завтрашняя генеральная репетиция четко оговорена? – поинтересовался Фред. – Не будет никаких сюрпризов, скажем, со сторожем или еще с чем-то? Воскресенье все же.

– Об этом не беспокойтесь. Это все? – спросил он в завершение, и после паузы добавил: – Ну что ж, рано или поздно я должен это сказать: начали!

И еще раз хлопнул в ладоши.

Глава 28. Контакт второго уровня

Большие настенные часы в комнате сторожа еще не успели отмерить семичасовой рубеж, когда он закрыл двери за вышедшими из Театрального института актерами. После того, как они, прогнав весь спектакль в «Кинопусе», перенесли наконец в театр костюмы и реквизит, словно тяжкий груз свалился с их плеч. Они начали было прощаться, но Филипп поспешил их остановить.

– Стоп-стоп, я вас пока еще никуда не отпускал. Летний субботний вечер, последний субботний вечер перед сдачей вашей дипломной работы – такого вечера больше не будет. Я предлагаю по-быстрому сбегать ненадолго в одно неплохое место и прогнать по бутылке холодного пива на ваш вкус. Я угощаю!

Нескольких секунд колебаний в рядах актеров придали Филиппу уверенности в своем решении, и он еще более бодрым голосом позвал их за собой.

– Молчите, а значит думаете. Думаете – значит выбираете, и значит, вам есть из чего выбирать. Сейчас уже вечер, и если вы выбираете между походом всем вместе в одно хорошее место с целью выпить пива и чем-то личным, которое у каждого может быть своим, то, увы, мне в вашем личном занятии явно места не найдется. Поэтому давайте-ка все же выберите этот небольшой сабантуйчик. На час-полтора – не больше, – сказал он и подмигнул для уверенности.

Минут через двадцать, стоя у стойки в баре «Off», они уже выбирали себе пиво из имевшихся в наличии сортов, и тамошний бармен, быстро перемещаясь от одного холодильника к другому, прежде чем достать очередную партию бутылок, вслух повторял новый заказ.

– Три Будвайзера и две Короны, – и пять бутылок мгновенно унесли со стойки Пан, Дэйвид с Робертом и Лаура. – Четыре Бад Лайт. – Их забрали Агнесса и Зои и передали по бутылке Сюзанне и Артуру. – Два Хейникена и два Будвайзера. – Филипп позаботился о них сам и поделился с Симоном, Алексом и Аароном. – Два Перла Хани и Туборг. Это все? – спрашивал у забиравших бутылки Фреда и Мартина с Ариадной.

– Нет-нет, еще не все! – За руку подводя Саада к барной стойке, Я'эль успевала говорить с обоими чуть ли не одновременно. – Что значит «мне не хочется пить»? Сегодня пьют все, даже я! Мне один Блэк Кеб, а моему другу давайте пусть будет… Что же нам дать тебе? Не настаиваю на чем-то особенном, пусть будет что-то легенькое… Корона! Одну Корону, – решила она, щелкнув пальцами.

– Блэк Кеб и Корона, – завершил выполнение заказа бармен, придвинув к Я'эль и Сааду пару холодных бутылок. Взяв их, они неспеша пошли к остальным, которые уже что-то горячо обсуждали.

– Спасибо за пиво, – улыбнувшись, Саад посмотрел на Я'эль.

– Сегодня все «спасибы» Филиппу направляй. Он угощает.

А Филипп в это самое время уже произносил первый тост.

– За «Off»! За этот теплый уголок в нашем холодном городе, который даже наступающая жара не согревает, но который должны будут согреть ваши сердца – сердца артистов, тех, кому не все равно, которые будут заниматься своим любимым делом, которое они выбрали и для которого они были рождены. Будьте здоровы!

Все согласно подняли бутылки и начали веселый перезвон, сопровождая личными пожеланиями счастья и удачи.

– Мне понравился ваш выбор, – продолжал Филипп. – Хейникен, Будвайзер, вон даже Блэк Кеб есть, медовое пиво. Один раз я пил медовое пиво, и, к моему великому удивлению, я так и не соизволил повторить свой заказ. Даже сегодня. Хорошо, что вы напомнили – обязательно закажу в следующий раз.

– Я вообще не особый любитель пива, – поддержал беседу Мартин. – Предпочитаю виски или коньяк.

– Ну, у нас сегодня все по-быстрому, как договорились, – парировал Филипп.

– Нет-нет, я не к тому. Хотел сказать, что сегодняшний день действительно был каким-то необычным, и вот то, как мы сейчас его отмечаем, мне очень даже нравится.

– Главное особо не напиваться сейчас, – добавила Агнесса. – Головная боль утром недопустима.

– Я так все тексты забуду, – улыбаясь, вдруг напугал пирующих Фред.

– Не-не-не, смотри у меня, – пригрозил бутылкой Аарон.

– Только не сегодня! – Филипп вдруг перепугался, что пиво действительно как-то повлияет на актеров. – Потерпите до вторника. Там уже отметим должным образом.

– Все терпим! – выкрикнула Сюзанна поверх общего шумного веселья, царящего в «Off»-е на фоне какой-то кельтской музыки.

Шутка за шуткой, реплика за репликой, актеры постепенно трансформировались из однокурсников в соратников. Контакт второго уровня постепенно укреплялся, они начинали чувствовать какую-то новую связь друг с другом. Во всяком случае, так показалось Филиппу, который чего-то ждал.

Он хотел посидеть здесь с ними еще и понаблюдать за тем, как они держатся в такой вот непринужденной атмосфере, что было для него особенно важным. К его большой радости, он не обнаружил и намека на то, чтобы кто-то находился здесь против своей воли.

«Хорошие ребята», – только и успел подумать Филипп, как дверь в бар открылась и в него вошла еще одна группа молодежи. Он взглянул на часы – было около девяти вечера. «На сегодня хватит», – завершил мысль Филипп и пошел к барной стойке, вынимая из бумажника кредитную карту. Заметив это, Аарон начал подготавливать друзей к завершению вечера.

– Так, ребятки, нам пора. Завтра мы не опаздываем и все как один приходим к театру к восьми утра, как договорились.

Все как один встали со своих мест и принялись собираться. В этот момент Аарон подошел к Сааду и тихо сказал:

– Саад, если восемь – слишком рано для тебя и для Я'эль, может быть, вы останетесь сегодня у меня? Места у меня предостаточно, выйдем утром все вместе, и нервничать никто не будет.

– А Я'эль в курсе?

– Пока нет, – признался Аарон и жестом пригласил ее присоединиться к ним. Он высказал свои соображения. Я'эль была не против. – Ну вот, договорились. Я только Филиппа извещу.

Филипп был удивлен инициативе Аарона. Подумать только, ведь он даже не успел побеспокоиться о потенциальной нервотрепке, которая могла бы потрепать нервы всем завтра утром. Он был польщен вниманием со стороны его подопечных.

– Спасибо тебе большое, Аарон! В принципе, каждый из нас должен думать как о себе, так и обо всех в целом, насколько это только возможно. Я этот момент сегодня упустил. Видите ли, отдал приказ никому не опаздывать, а насколько это реально осуществить – не подумал. Мало ли что я сам стараюсь не опаздывать. В общем – спасибо тебе!

– Не за что, дядя Филипп, – ответил Аарон, улыбаясь ему в ответ.

Все попрощались с барменом, обменялись с Филиппом знаками уважения и благодарности за угощение и вышли наружу. Они прошли вместе еще немного, прежде чем стали делиться на группы: кому-то предстояло повернуть налево, кому-то – идти направо, кто-то перешел через улицу, а остальные остались ждать транспорта. На прохладном воздухе дышалось легко, и Филипп выразил желание просто посидеть на скамье у автобусной остановки и понаблюдать за проходящими людьми.

– Ох и люблю я это дело – наблюдать моторику движения людей! – поделился он с Мартином, Зои и Алексом – последней подгруппе актеров, которые заторопились к подъехавшему автобусу. Они пожелали друг другу приятной ночи, и Филипп удобно расположился на широкой скамье, закинув правую ногу на левую и несколько перевалившись на левую сторону. Я'эль, Саад и Аарон с Артуром уже скрылись из виду, и он поглядел налево вслед удаляющимся Агнессе, Сюзанне, Пану, Дэйвиду и, скорее всего, Роберту. На несколько секунд перед его глазами пробежали отрывки воспоминаний о двух последних месяцах. «А ведь как интересно все получается, а!» – заключил он и повернул голову направо, чтобы проводить взглядом другую подгруппу, из которых Ариадна и Лаура уже успели скрыться из виду. Филипп краем глаза увидел только Фреда и державшего его за локоть Симона, что-то активно показывавшего своему спутнику, и поэтому не сразу заметил того, кто стоял чуть правее от перекрестка, который они только что перешли, и внимательно смотрел на него. Только когда тот помахал ему рукой, Филипп засек движение, однако он не смог сфокусировать взгляд на фигуре в сгущающихся сумерках. Ему надо было сменить позу, а когда он повернулся махавшего ему там уже не было.

– Успел свернуть, – проговорил Филипп себе под нос, задумавшись. – Роберт? Нет, он вроде со своими дружками ушел. Просто знакомый какой-то был, мало ли их в городе… А может и вообще не мне махали.

Просидев еще минут пятнадцать, Филипп поднялся со скамьи и, чувствуя овладевающую им усталость, не спеша пошел домой, наслаждаясь приятным июньским вечером. Нужно было только зайти в магазин и прикупить чего-нибудь к большому делу, намеченному на завтрашнее, не менее приятное июньское утро.

Глава 29. Еще одно правило

За исключением сторожа, который с нетерпением ждал, когда же все наконец закончится, чтобы приняться за содержимое того, что вручил ему Филипп, все, кто находился в тот ясный воскресный день в Молодежном театре, собрались в зале. Актеры, успевшие уже разоблачиться, смыть грим, принять легкий душ и отдышаться, уже успели перевести дыхание, и Филипп вышел к сцене, встал лицом к сидящим и сказал:

– А знаете, почему все так пошло? – и после недолгой паузы добавил: – Потому что ровно в восемь утра все, как один, были здесь, в театре, а ровно в одиннадцать заиграла музыка. Потому что вы уважили время, и время сыграло на вас. Потому что вы никому не остались должны, и никто не требовал ничего от вас. Потому что вы оставили все и вся за пределами театра. Наконец, потому что каждый из вас поверил друг в друга, и уже через эту веру – в самого себя. Спасибо всем вам, мои друзья!

С улыбками на лицах, не совсем еще чувствуя суть сказанных Филиппом слов, уставшие, но довольные актеры начали аплодировать друг другу, не забывая при этом оказывать должное внимание всем, кто помогал им в создании спектакля, и кто пребывал сейчас рядом с ними. Здесь был и Марк Эго со своей очаровательной помощницей, и Ласло в неизменных кроссовках и кепке, и стилист с визажисткой, в силу своей открытости за два часа ставшие душой компании, и массовка человек в десять, собранная из студентов младших курсов, а над всеми ними возились со своими прожекторами бритоголовые Гуру Света, которых Филипп так пока и не соизволил представить.

– Спасибо моим друзьям, которые помогли нам с костюмами, с освещением, со звуком! Спасибо и вам, наши молодые друзья! Только, пожалуйста, обязательно примите к сведению все, что я вам сказал до и после спектакля. Еще раз спасибо вам!

Аплодисменты никак не заканчивались. Каждый из актеров, аплодируя тому или иному участнику торжества, вероятно, восстанавливал в своей памяти какие-то определенные события, связанные с ними, обращался в мыслях к каким-то неуловимым эпизодам, отдавая дань уважения.

Наконец, Филипп поднял руку, призвав всех к спокойствию.

– Помимо уважительного отношения ко времени, у меня есть еще одно правило: в последний день перед самим событием не делать ничего из того, к чему вы готовились в течение долгих месяцев или лет, будь то спектакль, концерт, выступление или что там еще. Сдача спектакля у нас во вторник – во вторник мы и увидимся, но в понедельник чтобы у вас и в мыслях не было ни спектакля, ни своих реплик, ни забот о костюмах и реквизите, ни какой-либо другой суеты. Я запрещаю вам думать о спектакле завтра. Не о театре – нет, но о самом спектакле. Вы можете посмотреть какую-нибудь постановку, но только не работайте над своей. Доверьтесь своему мозгу. Поверьте, всю работу по подготовке к спектаклю он всенепременно будет делать, но без вашего непосредственного участия. Вы только ему не мешайте. Постарайтесь пораньше уснуть в этот вечер, потому что во сне мозгу предстоит пройти генеральную репетицию в костюмах и в гриме.

– Филипп, а ты тоже ничего не будешь делать завтра? – уверенно спросил Саад.

– Конечно! – таким же уверенным голосом ответил Филипп, хотя тут же начал представлять себя завтрашнего, только и думающего о том, как бы скорее завершить этот день и предаться неспокойному сну в ожидании вторника. – Грим, волосы, свет, звук – эти ребята выполняют свою работу, которая несомненно и однозначно является творческой. Однако здесь есть небольшая, но важная разница: они знают все, что они будут делать через два дня, вы же будете создавать спектакль с нуля, с чистого листа. Никто не знает, чего от вас ждать. Дело в том, что все, кто придет на вас посмотреть, уже знают, что вы им покажете, они уже знают, чем все закончится и когда нужно будет аплодировать. Они устали от всего, что они видели в течение всей своей жизни, и им все это наскучило и осточертело. Их все это достало, и именно поэтому они и придут, потому что думают, что знают, на что идут. Если будет провал, они своим присутствием только усугубят ощущение краха, вбив еще по одному гвоздю в крышку гроба Театра как такового. Но что, если они увидят на сцене что-то такое, что не оставит их в покое? Что, если они ощутят, что попали не в тот театр, представление о котором складывалось в течение всей их жизни?

Филипп сделал небольшую паузу и оглядел всех присутствующих. Тишина, царившая в зале, была ему на руку. Она заряжала его слова заразительным творческим электричеством, одновременно расслабляя слушателей и располагая их к восприятию мысли. Даже два бритых черепа наверху перестали суетиться и осели на правом балконе.

– Возвращаясь к вопросу Саада… Я тоже не знаю, что будет во вторник, и поэтому я говорю: да, завтра я буду целенаправленно, сознательно и предусмотрительно бездействовать, и призываю вас следовать моему примеру. Только, пожалуйста, сегодня сделайте все, что от вас требуется, потому что вы знаете, что чудес не бывает – бывают лишь плохие контакты.

Он любил повторять эту фразу, когда темой разговора становилось вмешательство в судьбы людей чего-то извне, каких-то высших сил, якобы способных кардинально поменять жизнь человека.

– Костюм чудесным образом не прилетит к вам в гримерку, если вы оставите его висеть дома на вешалке, и мышцы сами по себе не разогреются, если вы им не уделите должного внимания. Поэтому давайте-ка собираться.

По договоренности с руководством театра, для хранения костюмов и реквизита были выделены две гримерки, которые актеры начали быстро и аккуратно заполнять. Некоторые из костюмов все же нуждались в стирке, и было решено забрать их с собой. Студенты оставили кое-что из своих личных вещей, перепроверив все еще раз и убедившись в том, что ничего из того, что нужно было сделать заранее, не оставляется на последний день. В очередной раз осмотрев забитые вещами гримерки, Филипп закрыл двери, запер их и надежно спрятал ключи в своем бумажнике.

– Теперь вы можете идти, – обратился он к студентам. – Мне еще надо обговорить детали с Ласло и со световиками, поэтому я задержусь на полчаса. Я вас провожу.

– Мы тоже выйдем с ними, – сказал Марк Эго, и вместе с помощницей примкнул к большой группе, покидавшей театр. – Филипп, пусть массовка пойдет с нами, у меня уже есть определенная идея по их костюмам. Это не будет чем-то особенным, я просто добавлю некоторые детали к их черным костюмам. Я быстро уложусь, не волнуйся – ни я не буду завтра работать, ни они, – добавил он напоследок, улыбаясь.

Сторож было обрадовался, увидев Филиппа с таким большим коллективом у выхода, но Филипп дал ему знак рукой еще немного подождать. Закрыв дверь за актерами, он учтиво обратился к нему:

– Я очень неловко себя чувствую, являясь причиной вашего напряженного воскресного графика, но все же надеюсь, что вам придется по вкусу мой скромный знак уважения. Мне нужно побыть здесь еще минут двадцать.

– Конечно, нет проблем, – согласился польщенный сторож, человек пенсионного возраста, с которым явно давно так никто не разговаривал. – Я вас не тороплю. Работа есть работа.

Филипп вернулся в зал, в котором оставались лишь стилист с визажисткой, которые о чем-то отвлеченно говорили, да Ласло, вытянувшийся в самом дальнем кресле первого ряда и надвинувший кепку на глаза. Бритоголовым Гуру, вероятно, всегда было чем заняться; они сновали между правым и левым балконами, что-то где-то подтягивали и подкручивали и низкими голосами бубнили друг другу о результатах.

– Дорогие мои, еще раз большое вам спасибо за помощь и прекрасную работу, – обратился Филипп к неунывающим Аби и Лине. Немного замявшись, он продолжил. – Я хотел бы прямо сейчас рассчитаться, если вы не против…

– Фил, я против, – перехватила разговор старшая из всех присутствовавших сегодня здесь Лина, золотые годы которой давно уже остались в прошлом. – Дорогой мой, мы же все уже обговорили. Мы договорились, и ты знаешь о нашем с Аби отношении к тебе и к твоей семье. Это со сторожем ты можешь базарить, а мы тебе – не чужие люди. Мы вот тут только что вспоминали о том, как я твоего папу второпях гримировала целых полчаса перед самым началом спектакля, а после оказалось, что не на ту роль. Это еще в том, в первом театре было.

– Это когда Арлекино и Пьеро спутали?

– Ну да! Столько белого грима перевела! А здесь я отдыхаю. И во вторник мы с Аби придем, сделаем свое дело, а потом целый день будем отдыхать.

– Кстати, Фил, неплохо получилось, – продолжил разговор стилист Аби с кожей цвета молочного шоколада; он не любил, когда его называли по имени, данным его родителями при рождении – Абиодун, и всегда представлялся просто Аби. – Ты все же поступил на режиссерский курс?

– Не, тут история немного иного рода – надо было ситуацию исправлять, – начал было объяснять Филипп, но Лина прервала его.

– Потом расскажешь. Мне нужно бежать. Скоро уже четыре, а мне еще в салон нужно зайти. Вся надежда на колеса Аби. Поехали?

– Поехали! – не стал спорить харизматичный стилист и направился следом за не менее очаровательной Линой.

– Так, наши чемоданчики и пакеты – они все в надежном месте? – уточнила она, поправляя на плече эффектную накидку.

– В самом надежном. Ключи – у меня, – подтвердил Филипп.

– Хорошо. Значит в понеде… ой, во вторник в котором мы здесь должны быть, в три? – переспросила Лина, когда они проходили мимо сторожевого помещения.

– Да-да, в три собираемся, а спектакль – в семь, – уточнил Филипп, взглядом умоляя сторожа подождать еще несколько минут.

Вернувшись в зал, он начал торопливо запихивать в рюкзак свои вещи.

– Че-как? Сам как чуешь? – спросил его Ласло. Как понял Филипп, тот интересовался его личным ощущением от происходившего сегодня в этом зале.

– А ты сам?

Филипп понимал, что если он угадал суть вопроса, то ответ на его контрвопрос даст ему нужную информацию.

– Да вроде все путем. Тут железо, конечно старей, чем в «Кинопусе», но стои́т правильней. Сабы спокойнее. Так вроде звучит все норм. Тебе самому удобно было-то хоть? Дергался как-то ты там…

– Ласси, я нервничал. Я и сейчас нервничаю. Только тебе могу признаться. Ты не представляешь, как я нервничаю! Новичкам везет, говорят. Вон, в игры когда играю на телефоне, с первого раза такие вещи вытворяю, что сам удивляюсь, а потом, когда понимаю, что и как нужно было сделать – фиг смогу повторить! Сегодня получилось, но вот страх внутрь забрался, гадский такой, мелкий страх. Страх того, что только у меня что-то не получится, что я сорвусь.

– Ты-то это… не надо… знаешь что? – в такие моменты язык Ласло становился особо запутанным, и каждый был волен понимать его на свой лад. – Этот – как ты его назвал, мелкий? – ага, он просто часть большего… не – большого страха. Он нами всеми владеет. Хочет – уж точно. Может, гад, конечно, но получается же не всегда. Так вот, мелкий – этот по-мелкому елозит, он мелкий от большого. Тот главный, а на этот забей. Смотри, оба есть у нас, тот – главный, основной, реальный, который мешает. А этот – он по-мелкому, он подмешивает, что ли… Но мешать не должен. Вон смотри лысые какие! Четкие чуваки – во! Им ни фига – то-то лысые! Нечего терять – то-то сила. Смотри, я если че – я рядом, но меня ты в понедельник не заткнешь, если работать надо. Учти. Если надо – тут надо. И что? Что чуешь? А в чем загвоздка-то впрочем? То, что двумя руками нобсы крутить надо? А ты как лыжи их!

– А я на лыжах не умею кататься, – рассмеялся Филипп, успешно, на его взгляд, декодировав большую часть тирады Ласло.

– Ну не лыжи, транзистор скажи. Крутишь туда, не то – тогда сюда. Фтью-фтью, тюк – и проскочит. А там-то как? – спросил он, указав рукой на копавшихся в проводах лысых световиков?

– Думаю, добром. Там видно будет. Но пульт с планшетом – мои.

– Ну лады, как знаешь, – одарив Филиппа довольной улыбкой, завершил содержательный диалог Ласло и, потянувшись, вылез из кресла. Филипп еще раз поблагодарил его за помощь. Друзья обнялись. Проверив, не осталось ли чего после них в зале, они вышли, пожелав удачного вечера обоим Гуру, копавшимся в снятом откуда-то и перенесенном на сцену софите. Один из них, видимо, только что выявил беспокоившую их неисправность, а другой давал ценные указания, что было намного важнее формальных слов признательности и взаимного уважения, которых сегодня в этом зале и без них прозвучало достаточно. Указывавший, не отвлекаясь от своей главной функции, попрощался за обоих кратким «Бывайте!», и Филипп с Ласло покинули зал.

Глава 30. Мысли

«Когда же этот день закончится! Стрелки часов словно не хотят двигаться, хотя, наверное, я слишком часто на них смотрю… А что делать? Пробовал читать, в Интернет залез – новостями интересоваться стал! – кино дурацкое посмотрел, поел, а все еще три часа дня. Не хочется о еде думать, но поесть не помешает часа через два-три. Чем же себя занять?

…

Мысли мои ведь… Но я же сам строго наказал никому из творческой группы не думать о спектакле. Мозг, говорил, сам будет делать все, что надо. А вдруг этого нельзя было делать в нашем случае? Главное, все приняли мои слова на веру… К черту мысли! От них только голова стала болеть. Может лечь поспать?..

…

Жарко! Днем уже жарко, и если заснешь, то просыпаешься потным, вялым… Вот и хорошо – прямиком в душ!

…

Пять… Выйду поесть чего-нибудь – хоть от дома отвлекусь. А завтра в это время… Этого времени завтра будет ох как не хватать… Стоп! – опять я о завтра думаю. Правда, не о самом спектакле, а о сопутствующей ему возне, если честно. Но если честнее – да, я опять думаю о спектакле.

…

День не кончается! Двадцать четвертое июня… Пусть и незаметно, но все же дни с позавчерашнего вроде как уже должны были начать на убыль идти, а мне все кажется, что они еще длиннее стали…

…

Интересно, завтра день до трех тоже будет так же тянуться? Хотя, не думаю. Все будут чем-то заняты, будут бегать туда-сюда, куда-то спешить, что-то искать, что-то не успевать… Или же все пойдет по моему плану, и все и вся будут на своих местах к нужному моменту времени?

…

Ну почему я не могу уснуть? Я же ведь давно уже должен был устать. Кофе еще выпить, что ли? Перекусить?

…

Луна… Это хорошо, что ты не вращаешься вокруг своей оси и не показываешь своей обратной стороны. Так ты всегда останешься загадочной и интересной. Счастливы те, для кого ты становишься источником вдохновения, ведь он не иссякнет никогда. Ты, словно Идеальная Женщина, всегда будешь притягивать к себе и всегда будешь оставаться недостижимой вершиной, непостижимым совершенством, нашими целью, курсом и предназначением.

…

Уже час ночи, а у меня сна ни в одном глазу… Спать!»

Глава 31. «Все будет еще круче!»

«ВСЕ БУДЕТ ЕЩЕ КРУЧЕ!»

26 июня

Подходит к концу летняя экзаменационная сессия. Выпускники сдают последние экзамены и покидают стены родных университетов. Будем надеяться, что первые успехи молодых специалистов на их жизненном пути не заставят себя долго ждать, и познакомимся с первым профессиональным успехом выпускников Театрального института. О новом прочтении всем известного произведения классика рассказывает наш корреспондент Макс Н.

Произведения Уильяма Шекспира не сходят с театральных сцен всего мира уже более четырех столетий. Наследие классика поистине велико, и неудивительно, что до сих пор в его творчестве можно найти пьесы, которым мастера театра уделяли меньше внимания по сравнению с такими великими произведениями, как «Гамлет», «Король Лир», «Отелло», «Макбет» и, конечно же, «Ромео и Джульетта». Казалось бы, тексты этой Золотой Пятерки изучены вдоль и поперек, разобраны по кирпичикам и разложены по полочкам. Однако вы бы не отвечали так уверенно, если бы вам посчастливилось посмотреть выпускную дипломную работу студентов Театрального института, состоявшуюся вчера вечером в Молодежном театре.

Студенты четвертого курса под руководством Роберта Коллинза представили на суд зрителей оригинальную, еще более живую версию «Ромео и Джульетты», применив кардинально новые способы восприятия текстов классика. На протяжении двух с половиной часов зрители наблюдали развитие качественно новой ситуации с представленными нам обновленными характерами, известными всем лишь по фильмам и театральным постановкам, следовавшим общепринятому классическому прочтению. Приевшиеся образы отошли далеко на задний план сцены Театра с большой буквы. «О самой книге я не говорю – книги мы либо читаем, не понимая текста, либо не читаем вообще», – сказал после спектакля исполнитель главной роли Мартин Спенсер, продолжатель актерской традиции в династии Спенсеров. Его точку зрения поддерживает его партнерша по пьесе Сюзанна А.: «Насколько зрителям обидно за судьбу моей героини – Джульетты, настолько нам, артистам, воплотившим эти образы, обидно за то, что человечество постоянно теряет из виду нечто такое, что может несказанно обогатить наши жизни».

На мой вопрос о том, как удалось нащупать что-то новое в веками изучаемом материале, режиссер постановки и художественный руководитель курса Роберт Коллинз ответил просто: «Усердный труд, глубокое погружение в текст, искреннее желание понять смысл, который автор вкладывал в сюжет трагедии – вот основные составляющие, которые являются уникальными ключами к пониманию любого произведения. Я рад, что наш институт выпускает таких чутких и, не побоюсь этого слова, сильных профессионалов».

Профессионализм выразился не только в постановке и игре актеров. Даже не слушая текста и дивного музыкального оформления, несомненно, заслуживающего особого упоминания, зритель получил колоссальное эстетическое удовлетворение от работ художника по костюмам Марка Эго, которые стали органичными составными частями характеров своих персонажей. Приятно было смотреть на постановку, во всем следовавшей своему уникальному стилю.

Единственным ее аспектом, на которое создателям стоит обратить дополнительное внимание, можно отметить световое оформление, которое временами выбивалось из общей гармонии. Мы уверены, что это замечание будет учтено в ближайшем будущем, ведь сегодня утром нашей редакции стало известно о намерении труппы сыграть два дополнительных спектакля. Эта информация была подтверждена во время телефонного разговора с ее представителями. «Мы сами приятно удивлены тем резонансом, который получила наша постановка, и уровнем проявленного к ней интереса. Честно говоря, нам самим хотелось бы сыграть ее снова, и это наше желание многократно усиливается желанием зрителя приобщиться к живому театру», – отметил в разговоре Аарон Портер, многообещающий молодой актер. «Приходите, все будет еще круче!»

Мы настоятельно рекомендуем всем нашим читателям, не только неравнодушным к искусству вообще и к театру в частности, но и знающим толк в интеллектуальном досуге, не упустить возможности оценить новую интерпретацию классического произведения Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта». Спектакли состоятся в театре «Глифада» в понедельник, 1 июля и в субботу, 6 июля. Билеты можно приобрести в билетной кассе театра «Глифада», в кассе Театрального института, в редакции нашей газеты, а также по телефону 432 326-17-60

Часть вторая. Авантюра

Глава 1. Розовые очки

События следующих двух недель стоит объединить в одну главу хотя бы потому, что этот короткий период в жизни Филиппа Сэндмена и его молодых друзей стал для них необычайно плодотворным, ярким, запоминающимся, полным положительных эмоций и усеянным чередой маленьких побед, которые дали неожиданные для всех результаты.

Реакция на статью, вышедшую в местной газете, была, честно говоря, несколько неожиданной. Помимо таких обычных хвалебных комментариев, как «Круто!», «Молодцы!» и «Поздравляем!», было немало телефонных звонков. Люди не только интересовались наличием билетов и обговаривали способ их приобретения, но и интересовались труппой в целом. Среди них было даже одно деловое предложение.

Единственную ноту недовольства по поводу статьи выразил Аарон, возмущавшийся тем, что слово «живой» не было написано с заглавной буквы. Друзья успокаивали его, говоря, что репортеры не обязаны знать книги современных драматургов вообще и Питера Брука в частности, но он не принимал этих оправданий.

– Как тогда они себе представляют живой театр в прямом смысле этих слов? Нет уж, если они знают что-то больше меня, то пусть просветят меня, темного и недалекого.

В конце концов, Аарона убедили в полном отсутствии чего-либо опасного и сулящего неприятности в маленькой букве «ж», и больше он по этому поводу не сердился.

К критике в адрес осветительной работы Филипп отнесся должным образом. Он не возмущался, не оправдывался, даже не обсуждал эту тему вслух, потому что это упущение произошло по его вине. Чрезмерно уверенный в своих возможностях, он пренебрег советом Ласло доверить работу по освещению своим лысым друзьям. Они не были из числа тех, кто бы злорадствовал по поводу неудачи или же предпочел бы скрыть свои чувства и ждать удобного случая, чтобы отплатить за нанесенную обиду. Поэтому, принеся свои извинения Ласло и обговорив с ним их дальнейшие действия, он еще до выхода в свет газеты с обзором спектакля позвонил своим друзьям и попросил их разрешить ему в следующий раз не отказаться от их помощи.

– Тем более, что следующие два спектакля будут проходить в вашей «Глифаде».

– Да без проблем! И не переживай о случившемся, – поддерживали они друга. – Светить – работа увлекательная, и уж кому, как не нам, знать об этом. Зато теперь ты сам почувствовал, что это за труд, и что не всякому под силу с лету быть в состоянии светить целый спектакль, когда у тебя нет должного многолетнего опыта. Со звуком у тебя вроде как ничего получилось, но и тут взвесь все и прикинь, стоит ли тебе разрываться на несколько фронтов, когда рядом есть друзья, которые сделают это лучше.

Филипп поблагодарил их за понимание и напоследок пообещал вернуть книгу по театральному освещению в свой следующий визит. В планы совместной работы он собирался посвятить их в ближайшее время.

Среду же Филипп начал с визита к Альберту, в кабинете у которого они провели целый час времени за чашкой свежезаваренного чая, обсуждая вчерашний спектакль и сегодняшнюю статью.

– Спасибо тебе, Филипп, за приглашение. Я большое удовольствие получил. Молодцы вы все! Ты бы видел, в каком неподдельном восторге пребывало большинство зрителей. Я время от времени наблюдал за ними, – подмигнул он, похлопывая Филиппа по плечу.

Уходя, Филипп попросил Альберта принять от него подарок – старинную книгу по истории. Читать бы он ее уже точно не стал, а для Альберта, большого любителя старины и владельца крупной библиотеки, это был поистине бесценный подарок.

Вечером того же дня Филипп присоединился к курсу, который в полном составе завалился в «Off», оккупировав ту часть помещения, где стояли столики на низких ножках, вокруг которых были разбросаны большие подушки. Они провели там весь вечер, обсуждая события последних дней и, насколько это было возможно в их состоянии, планируя свои дальнейшие действия.

– У нас четыре дня до спектакля, – начал Филипп. – Мы договорились с «Глифадой», и они согласились закрепить за нами два помещения на две недели. Весь понедельник и вся следующая суббота – наши, но мне бы хотелось зарезервировать еще один день, на всякий случай. Воскресенье выпадает, но это не потому, что я был бы против работы за день до спектакля. Нет, в этом случае такого ограничения уже нет, но театру будет в воскресенье просто не до нас. Так что речь идет, скорее всего, об одном дне на следующей неделе. Среда или четверг. Кстати, Алекс и Симон, пока мы будем уделять мало времени «Кинопусу», но после у меня будут кое-какие планы на объект.

– Хорошо, – согласились они. – Обсудим.

– Так, далее: кто что пьет?

Словно по команде, почти все возлежавшие поднялись со своих мест и посчитали своим долгом первыми подойти к барной стойке и сделать заказ. По пути некоторые из них оборачивались и спрашивали у отставших, кто что хочет заказать, и очень скоро там образовалась куча-мала.

В стороне от этой кучи были Я'эль и Саад. Они возились с чем-то в своих сумках, а потом подошли к Филиппу с мешком, полным апельсинов. Первым заговорил Саад.

– Филипп, разреши мне угостить тебя и всех здесь присутствующих этими апельсинами.

– Спасибо большое, Саад, но не нужно было тратиться, – и сердце его невольно защемило.

– Я не тратился. Мне их прислала моя тетя. Они из сада, который возводил мой отец. Мы с Я'эль очень благодарны тебе за все то, что ты для нас сделал. Я еще хочу подарок Аарону сделать за то, что он помог с ночевкой на эти дни.

– Еще раз большое спасибо, дорогой! – Филипп был очень тронут и немного смущен.

– Мы хотели бы еще поблагодарить Марка Эго. Кстати, его правда так зовут? Он так был нам представлен, и так же о нем говорится в статье, – поспешила уточнить Я'эль.

– Так он себя сам называет, и да – так называется его салон, и журналистам ничего не оставалось, как использовать это название. Вы уж не обижайтесь, но о своем настоящем имени он попросил не распространяться. Полагаю, все желающие могут посетить и Марка, и Ласси, но думаю, что нам лучше это сделать вместе. Люди они занятые.

Неся по три кружки пива в каждой руке, Дэйвид, Роберт, Пан подошли к столикам и принялись орать, чтобы привлечь к себе внимание.

– Столики освобождайте! Аааа! Уберите все со столиков. Пальцы!

Ариадна с Зои оказались расторопнее всех. Они дважды уже успели сбегать туда и вернуться обратно с солеными орешками и салфетками, и сейчас оперативно убирали со столиков все, что могло бы помешать новоприбывшей выпивке.

Как только все расселись, Мартин взял слово.

– Вы можете не вставать, но я подойду к каждому из вас, чтобы поздравить…

– Да нет, что ты, – возразил ему Филипп, поднимаясь со своей подушки. – Мы же не старики какие-то немощные. – Все последовали его примеру.

– Дорогие мои друзья, – пафосно начал наследник актерской династии Спенсеров. – Четыре года мы были вместе.

– Большинство из нас, – уточнила Ариадна, улыбнувшись.

– Да, большинство из нас. Неважно. Сегодня мы – одна большая семья. Мы доказали всем и в первую очередь самим себе, что мы знаем, что такое чувство локтя, чувство ответственности, мы ценим дружбу, и еще что мы чертовски удачливы. Удача в лице нашего друга Филиппа была с нами, и сегодня мы артисты, о которых, не побоюсь таких высоких слов, читают со страниц прессы…

Филипп искоса поглядел на Аарона, который уже переглядывался с Артуром. С соседнего столика их взгляды перехватила Зои, искорки в глазах которой и нескрываемые ямочки на щеках говорили сами за себя. Даже выражение лица Фреда стало каким-то приторным.

– …и пожелать всем вам больших творческих успехов!

– Ура! Ура! Ура!

Такого рода тостов в этот вечер больше не было. Были отдельные вспышки любви и уважения, как правило, запиваемые пивом и заедаемые апельсинами, которые Саад доставал из мешка по мере надобности, а Я'эль ловко очищала от кожуры и раскладывала на тарелочках на двух ближних к ней столиках. Снабжать апельсинами недосягаемые им столики поручили Зои и Фреду.

– Аарон, а кто из вас позже всех был зачислен в группу? – спросил его Филипп, так, чтобы никто не услышал.

– Я'эль и Саад. Ее родные живут на Ближнем Востоке, его семья – тоже, хотя эти живут, как на пороховой бочке. А до них – Фред, Пан и Лаура. И еще от нас четверо ушло: одна перевелась в другую группу, а трое уехали.

– Саад и Я'эль… – Филипп хотел было что-то спросить, но решил промолчать.

– Да, да. После расскажу.

Тема общего разговора уже успела несколько раз поменяться.

– Я вчера как-то забыл спросить. Как там наш гений режиссуры? – интересовался Алекс.

– Какой именно? – переспросил Дэйвид.

– Как же, какой именно – Коллинз, кто еще?

– Пришел, сидел, блистал, кланялся, – ответил Пан. – Потом ушел. Сейчас не слышен, не виден. Ему что, он попал в интервью даже. О нем широко обсуждают в узких кругах, он у нас теперь Мэтр!

– Да ладно вам прикалываться, – перехватил Роберт. – Ну сказал, ну примазался. Как пришел, так и ушел. Ведь мы-то уже разговор с театром напрямую ведем, спасибо за то Филиппу! Филипп, твое здоровье! – и он высоко поднял полупустую кружку пива.

– Кстати, Филипп, а что это они так об освещении написали? – снова взял слово Пан. – Нормально же все было.

– Ну знаешь, – немного стушевавшись, отвечал Филипп, – если написали, то значит к чему-то можно было придраться. Ничего, отнесемся к этому замечанию как к комплименту, ведь ни к чему другому они не прицепились. Да и над этим моментом, конечно же, поработаем.

Вектор разговора менялся очень быстро. Группа то разделялась на несколько подгрупп, в каждой из которых обсуждалась та или иная тема, то снова объединялись в один общий поток и начинали галдеть по поводу и без повода, то вдруг услышав знакомую песню, начинали подпевать. Все это сопровождалось постоянным обновлением содержимого их столиков, представленного, в основном, новыми бутылками и кружками.

– А давайте-ка еще раз за Филиппа выпьем, а? – предложил Симон хмельным басом.

Никто не возразил на такое заманчивое предложение, и через пару минут последовал очередной заказ на полторы дюжины кружек пива.

– Филипп, разреши от имени всех нас тебе сказать – хотя, если кто захочет добавить от себя, я буду только рад, – так вот, дорогой Филипп, я хочу поблагодарить тебя за то, что ты для нас делал все это время, с того момента, как ты появился… кстати, а как ты появился у нас вообще?

Отставив пустую кружку на стол, Филиппу самому захотелось восстановить события того апрельского вторника, когда Аарон озвучил свою просьбу. Но вторнику предшествовал немаловажный понедельник, в который он как раз таки и появился у них, а еще раньше было дождливое воскресенье, в которое он будто проснулся от многолетнего сна, за туманом которого уже и не было видно минувших лет молодости. Он посмотрел на улыбающееся лицо Агнессы, смуглой девушки лет двадцати, которая неторопливо говорила о чем-то своем с Лаурой, плавно жестикулируя и время от времени устремляя взгляд куда-то в бесконечность. Наверное, она представляла себе какую-то чарующую картину и делилась впечатлениями от увиденного со своей собеседницей. Или же, быть может, они обсуждали кого-нибудь из присутствовавших здесь в этот вечер. «А ведь мотив… тогда, в тот день, это же ведь ее образ меня вывел… а я совсем забыл об этом… или не забыл?»

Мысли Филиппа путались, но где-то глубоко внутри шел очень серьезный диалог с самим собой.

– Ты снова будешь говорить, что, мол, почувствовал, что в этом заключается твое предназначение», да?

– Не знаю…

– Подумай. Вспомни тот момент. Что тебя толкнуло пойти за ней?

– Образ… Костюм… Не знаю.

– Тогда, может быть, это был ее образ через осознание того, что она несла этот костюм? Ведь ты же не шел за каждой смуглой девушкой лет двадцати, которых в городе пруд пруди.

– Не знаю… Ну, не думаю я об этом сейчас.

– Нет, ты думаешь. Думаешь и сам понимаешь, что уже задаешь себе этот вопрос.

– Вопрос?

– Да, вопрос.

– Какой вопрос?

– Не надо, ладно?

– …

– Ведь ситуация повторилась, не так ли? Ты ведь снова подгоняешь причину под ситуацию и утверждаешь, что она очередной катализатор, который ты будешь использовать, чтобы ощутить счастье в жизни. Катализатор, но не само счастье. Я не прав? А не может ли статься, что ты снова упускаешь именно свое счастье, а? Хотя мне кажется, что уже упустил. Ты ведь с ней даже толком-то и не поговорил.

А где-то там, наверху, сидя на больших подушках на полу в баре «Off» в компании друзей, две девушки продолжали безмятежно болтать о чем-то, не придавая большого значения происходящему вокруг и время от времени устремляя взоры куда-то в бесконечность.

– И там еще был тот человек, который мне помахал… – сказал Филипп, одновременно выходя из прострации. Руку ему оттягивала полная кружка пива.

– Пардон? – удивился Симон.

– Что? – с удивлением переспросил Филипп.

– Какой человек?

– Какой человек?

– Дядя Филипп, вы только что сказали: «Там был человек, который мне помахал», – пояснил ему сидевший рядом Аарон.

– Я сказал?

– Вообще-то да, – Аарона ситуация, видимо, развеселила. – Э, да ладно. Сегодня мы вверяем себя Мистеру Алкоголю. Главное, чтобы тексты помнили.

– Не-не, тексты вы точно не забудете, не беспокойся, – начал было убеждать его Филипп. – А вот интересно, – обратился он ко всем, – вы сможете сейчас воспроизвести какую-нибудь часть пьесы?

– Дайте реплику, – попросил Аарон, делая жест рукой и поднимаясь с кружкой пива в руках.

– Ай, молодец! Смотри, не растерялся, – подзадорил его Роберт. – А ну-ка разбежались, дурачье! Мечи убрали! Знали б, что творите…

– А сам-то меч достал перед прислугой. Поворотись, Бенволио, на смерть свою взгляни.

– Я только ради мира. Меч свой убери, Тибальт, или с мечом примкни ко мне – прогоним эту шваль.

– Что?! Обнажен клинок сверкает, а он о мире говорит! Как ад, слова я эти ненавижу, от них смердит, как от самих Монтекки, да и от тебя!

С этими словами Роберт и Аарон со звоном сомкнули свои кружки под всеобщие возгласы одобрения, и от удара во все стороны брызнули капли холодного пива.

– Молодцы! Хорошо, что кружки не разбили.

– Так что текст мы знаем, Филипп, не переживай, – заявил Мартин.

– Это… это здорово. Но вот, я знаю одного гитариста, который утверждает, что произведение тем лучше становится, чем чаще его исполняешь. С другой стороны, есть музыканты – тоже гитаристы, – которые стараются не то, что не нарабатывать часы игры, а даже заранее не репетировать. Они утверждают, что экспромт всегда дарит более ценные результаты.

– Во втором случае, я уверен, предполагается, что музыкант в совершенстве владеет своим инструментом, – уточнил Пан. – Начинающий точно не сможет так играть.

– Несомненно. Так вот есть много случаев, когда ставшие классическими партии соло гитары или органа родились в результате импровизации, записанной на пленку, – расплывшись в улыбке, вывел Филипп. – То есть всем последующим гитаристам такой группы нужно было нота в ноту разбирать то, что первому просто взбрело в голову. А если у него это по пьяни получилось, а?

– Ну, у музыкантов оно может и так, а у артистов…

– А артисты ничем не хуже музыкантов, уверяю тебя. Постоянная практика, и постоянное воссоздание театра с самого начала перед зрителем – это наш… ваш удел, – не то оговорился, не то осекся Филипп.

Из «Off»-а они вышли около двух ночи. Кто сильно пьяный, кто не очень, друзья разбрелись по домам. Аарону не пришлось долго уговаривать Я'эль и Саада еще раз воспользоваться его гостеприимством, так что Филиппу не пришлось лишний раз за них переживать.

В течение следующих четырех дней группа смогла встретиться лишь раз в «Кинопусе». Филипп обсудил некоторые вопросы частного характера, которые к тому моменту возникли у него в голове, и проконсультировал актеров по поводу очередного спектакля. С технической точки зрения он мало чем мог отличаться от их первой игры, но мотивация была совершенно иной.

– Люди захотели увидеть то, что вы научились делать так хорошо, а некоторые, может быть, и захотели пересмотреть то, что они уже успели увидеть. Послезавтра они придут в театр в предвкушении переживания тех ощущений, которые вы им помогли обнаружить. Не забывайте, что вы – Врачеватели Человеческих Душ. Люди в вас нуждаются. Сегодня вас предпочли кому-то, кто не оправдал их сознательные и подсознательные надежды и не помог утолить духовную жажду. Помните: человек всегда пребывает в состоянии духовной жажды и ему всегда хочется чем-то восхищаться. Так вот, зная это – пользуйтесь этим! Изучайте человеческий материал. В нем вы найдете все, что вам когда-либо понадобится в вашем творческом поиске. Не надейтесь выехать на одной удаче: сегодня ты в поле зрения, завтра от тебя отвернутся, если ты не удержишь на себе их внимание.

Ваша работа, ваша игра, зритель с его чаяниями и надеждами, интерес к жизни… Вам необходимо почувствовать взаимосвязь между всеми этими компонентами. Все вообще взаимосвязано во Вселенной, но в этой нашей малой вселенной работают те же самые механизмы, которые формулируются простыми правилами, такими, как «люби свое дело», «будь самим собой», «не обманывай других и себя».

Как все это связано с театром? Помню, кто-то где-то сказал: «Чтобы девушку свести с ума ей просто нужно дать понюхать духи небезразличного ей человека». Было ли это написано в какой-то там соцсети или сказано в разговоре – не помню. Я даже не берусь утверждать, парень это сказал или девушка. Однако я помню свой комментарий. Тогда я сказал: «Шире смотрите, шире… Не только девушку, и не только духи, и не только понюхать. Мы все сходим с ума, когда у нас появляется кто-то, ради кого это стоит сделать. А когда мы сходим с ума, мы становимся оригинальными, неповторимыми, уникальными. Мы становимся самими собой».

Быть самим собой – очень важно. Это залог того, что вы не будете лгать на сцене. Как говорил один современный режиссер, любой бред, происходящий на сцене, становится настоящим при подлинности проживаемых чувств. Подлинные чувства окружают актера реальностью. А для того, чтобы творить, нужно только одно: любовь к этому делу. Если вы любите то, что вы делаете, проходных сцен у вас не будет. Зритель это увидит и услышит, зритель это оценит, зритель такое не забудет. Вам только нужно будет научиться все это как-то продавать.

Пройдя такую подготовку, Филипп и Ко были тем не менее удивлены, когда после второго спектакля к ним вместе со зрителями, пожелавшими дождаться их выхода чтобы поздравить с успешным выступлением и поблагодарить за полученные эмоции, подошла молодая пара и представилась работниками местного телеканала.

– Мы хотели бы пригласить вас к нам на эфир в среду утром, если вы не против.

До этого момента о перспективе выступления на телевидении никто и думать не мог. Эфирное время стоит чрезвычайно дорого, и чтобы оказаться в числе приглашенных нужно было действительно сделать что-то необычное. «Неужели…?»

Сначала они хотели попросить дать им время на размышление, но очень скоро решили согласиться, решив, что размышлять они лучше будут в течение всего вторника. Кто пойдет, с чем пойдет, что будут говорить – все это надо было обсудить с группой. Однако вечером во вторник в «Кинопусе» не досчитались нескольких человек.

– Ничего, не страшно, – не увидев ничего удивительного в этом, начал Филипп. – Нам ограничили число мест в эфире?

– Нет, мы не слышали ничего такого.

– Отлично. Кто хочет там быть?

Идти вызвались Мартин, Ариадна, Роберт, Зои и Аарон с Артуром. Последний поинтересовался, стоило ли пригласить Марка Эго, и Филипп пообещал переговорить с ним сегодня же вечером. Разговор этот состоялся, и в завершении его тот сказал:

– Филипп, мой друг, как ты себе это представляешь? Вот пришел я, сижу, молчу… Как, ты говоришь, передача называется?

– «Самое доброе утро».

– Ага, вот, значит, сижу я у них в кресле на «Самом добром утре», ведущие говорят с вами на разные темы, показывают какие-то обрывочные сюжеты, а потом вдруг просят меня сказать два слова о костюмах, да еще и представиться в камеру. Нет, дорогой, спасибо, не надо мне всего этого. Они же дети еще, не имеющие представления о жизни. По правде говоря, я бы и тебе советовал не идти, но, вижу, ты всем сердцем там.

– Но у нас с ними такой хороший контакт, мы понимаем друг друга…

– Ты молодеешь на глазах! Ты снова становишься доверчивым, словно ребенок. Все твои речи, все убеждения – это здорово, очень здорово. Но понимают ли они их?

Филипп молчал.

– Я бы тебя понял. Ласло бы тебя понял. Все мы знаем о жизненном опыте не понаслышке. А они… Они очень хорошие ребята, пойми меня правильно. Но если идешь на телевидение, а значит – на общество, будь немного сдержаннее. Мой тебе совет.

Филипп был достаточно умен, чтобы не отказаться от совета друга, и поэтому в среду утром, когда они всемером вошли в готовую к эфиру студию, он сказал:

– Марк сейчас весь в каком-то новом интересном проекте, поэтому прийти не сможет. Он передавал всем большие приветы.

Прямой эфир – всегда рискованное предприятие. Любая мелочь может подвести, и неловкая ситуация может сложиться в самый неподходящий момент. У вас может испортиться камера, может перегореть какая-то важная лампа, может не прийти участник передачи, кто-то может сказать что-то обидное или колкое, оголиться, показать средний палец, в конце концов, просто умереть. Ко всему этому организаторы прямого эфира просто обязаны быть готовы.

В случае же с Филиппом и Ко ничего из вышеперечисленного, к счастью, не произошло. Говорили ребята в хорошем темпе, слаженно отвечали на вопросы и оставались корректными, когда разговор зашел о художественном руководителе спектакля.

– Мы выпускники курса Роберта Коллинза. Под его руководством было решено поставить эту классическую пьесу. С Филиппом Сэндменом же мы любим общаться на профессиональные темы, и он нам всегда оказывает посильную дружескую помощь.

Наконец, ведущая попросила каждого из гостей посвятить телезрителей, насколько они сочтут это возможным, в планы на будущее. Аарон начал говорить о возможности создания независимого театра, однако остальные, кроме, естественно, Филиппа, стали озвучивать несколько иные и, как ему показалось, не менее важные на их взгляд возможные сценарии их дальнейшего карьерного роста.

– Я очень хотела бы сняться в высокобюджетном сериале. Сегодня телесериал – лидирующий формат кино, – призналась, слегка смутившись, Зои.

– Я все же думаю о театре, о большом театре. Нужно поддерживать семейную традицию, – ответил Мартин.

– Я поддержу Зои – меня всегда интересовало телевидение. Телевидение вообще, не только сериалы, – уточнила Ариадна.

– Я пока не думал о будущем, – честно признался Роберт.

– Реклама! – отчеканил Артур, у которого, как показалось Филиппу, ответ был готов чуть ли не с самого начала его учебы. – Море возможностей!

Глава 2. Окаменевшая фигура

После эфира Филипп, еще раз поблагодарив за приглашение и мило распрощавшись с директором программы и ее ведущими, поспешил покинуть студию раньше остальных.

– Встречаемся в пятницу? – решил уточнить Аарон.

– Н-нет, зачем в пятницу. Прямо в субботу, на спектакле и встретимся… У нас и так все готово.

Говорил он несколько рассеянно и, как всем показалось, безучастно. Он спешил и его было не удержать. Самолюбие Филиппа было уязвлено.

– Реклама – море возможностей, да? – бурчал он себе под нос по дороге от телецентра к автобусной остановке. – Какой факультет они заканчивают, рекламный бизнес, да? Какой там «заканчивают» – закончили уже! А мне казалось, что все же… что учились они на факультете актерского мастерства. А эти, а эти – сериалы у них в тренде! Современный формат, сериалы – это будущее…

Стоявший на остановке автобус неспеша заполнялся пассажирами. Филипп пробрался в самый конец салона и плюхнулся в кресло поближе к окну, закинул ногу на ногу и стал смотреть сквозь не славившееся своей чистотой стекло.

«Семейная традиция, продолжать дело семьи… Сынок не хочет быть далеко от своей семьи… Ну и оставайся с ней!»

Незаметно для самого Филиппа, его мысли начали угнетать. За первые несколько минут пути он успел достигнуть состояния внутренней агрессии, с которым он был знаком не понаслышке. Едва автобус тронулся с места, ему вдруг захотелось выйти из него и пойти пешком, но было уже поздно, да и неловко было бы просить людей дать ему пройти после того, как он сам забился в самый дальний угол. Филипп прекрасно осознавал, что такого рода внутренние напряжения чреваты болезнями, если не дать им выйти наружу. Главное, чтобы они не были переброшены на других – это он тоже понимал.

Судорожно копаясь в глубине своей сущности, Филипп подсознательно пытался направить эту энергию в нужное русло, мобилизовать ее на решение возникшей новой задачи, которую он пока что боялся сформулировать. Но не прошло и получаса, как под воздействием внутренней агрессии он обессилел. От человека, поднявшегося, скорее, взлетевшего в автобус, не осталось ничего в том вялом мешке на ватных ногах, что вывалился из него и направился в сторону продовольственного магазина. Вышел он из него довольно скоро, держа в одной руке блок из двенадцати бутылок крепкого пива. Отрешенное лицо выдавало смену его внутреннего состояния: агрессия была подавлена. Однако, такая ситуация чревата началом депрессии, если эта энергия не высвободится, не распрямится, словно сжатая пружина, и не превратится в поступок.

Тревога ослабила хватку на горле Филиппа, когда он захлопнул за собой дверь и услышал щелчок первого поворота ключа в замке. Он был дома, там, где ему никто не мог помешать делать все то, что он хотел бы делать, и первым делом он принял душ.

Филипп постарался сконцентрироваться на ощущении, которое испытывала кожа при контакте с водой. Время от времени он делал ее то холоднее, то теплее, и это очень скоро очистило его сознание. Вскоре он перестал менять температуру воды и стал просто наслаждаться ее ласкающими и успокаивающими потоками. Новые мысли стали посещать его, но это уже были не отголоски его переживаний по поводу случившегося, а обрывки каких-то философских суждений о единой природе всего сущего, простоте всего самого сложного в мироздании, тайном и явном, высоком и чудесном. Простояв под водой минут десять, ему вдруг захотелось узнать который час. То было добрым знаком: он снова захотел найти себя на линии настоящего времени.

«Полдень», – только и успел подумать он, как вспомнил о блоке пива, который оставил стоять на столе. Быстро переместив его в холодильник, он оставил себе одну бутылку, которую откупорил и тут же осушил. Холодное пиво также оказало благотворное влияние на его душевное равновесие. Оглядев комнату и убедившись в том, что комната пребывает в должном убранстве, Филипп скинул с себя влажный банный халат, предусмотрительно выключил звук на телефоне и растянулся на диване. Его взгляд упал на открытое окно. «Скоро жаркое солнце начнет заглядывать в комнату, пропекая воздух и делая мой сон неспокойным», – подумал он и усилием воли заставил себя подняться с дивана и затянуть шторы на окне. Вернувшись, он рухнул на диван, еще раз потянулся и почти сразу же провалился в глубокий сон.

«Надо же, проспал четыре часа! И лег вчера не поздно, и ночью нормально спал», – удивлялся Филипп. Он был убежден в том, что не пребывает во сне, но давал себе отчет в том, что никогда раньше не наблюдал той картины, которая у него сейчас стояла перед глазами. На что бы он ни посмотрел, все виделось ему словно сквозь пелену, на которой, как на экране, откуда-то проецировалась картина играющих на баскетбольной площадке детей. Игра напоминала обычный баскетбол, но было в ней что-то, лишающее ее ощущения реальности, что-то, что одновременно и привлекало, и отталкивало.

Дети разных возрастов по очереди подходили к баскетбольному щиту и, как могло показаться на первый взгляд, пытались забросить мяч в кольцо. На площадке был всего лишь один мяч, и поэтому каждый очередной игрок должен был взять мяч после броска предыдущего. Однако делали это сами бросающие, и они не просто брали мяч, когда он касался пола, а дожидались, пока тот перестанет отскакивать от него, после чего быстро останавливали его, поднимали и начинали что-то ему нашептывать. Кто-то даже поглаживал его одной рукой, другой прижимая к себе. Так они доносили мяч до ожидавшего своей очереди следующего игрока. Самое интересное заключалось в том, что все они могли бросать мяч в любом направлении – не обязательно вверх и в кольцо. Кто-то подбрасывал его вверх прямо над собой, другой сильно отбрасывал назад, после чего разворачивался и, заливаясь громким смехом, бежал за ним, иные, держа мяч в вытянутых руках, начинали вращаться вокруг своей оси и отпускали его в произвольный момент, никого при этом не калеча.

Это продолжалось до тех пор, пока мяч не достался девочке-подростку высокого для своих лет роста. Взяв мяч в руки, она… это немного трудно объяснить – она, казалось, застыла в своей нерешимости сделать какой-нибудь бросок, потому что хотела сделать за раз все известные броски. Представьте себе кого-то, кто замахивается то в одну сторону, то в другую, то одной рукой, то двумя, то сидя, то вприсядку, то сбоку, но не доводит до конца ни один из этих бросков. Что вы видите: бесконечное множество движений или застывшую статую?

Все дети очень напряглись и нахмурились, однако продолжали ждать. Филипп замер вместе с ними.

«Интересно, сколько им еще придется прождать? Что это все могло означать? Где я мог раньше все это видеть?»

Ему даже стало забавно, но он все пытался отрешиться от этой окаменевшей фигуры в центре баскетбольной площадки.

Изнуряющая жара уже третий день продолжала брать город приступом, но Филипп вовремя зашторил окна, поэтому он не думал, что такой бред мог явиться следствием перегрева. Какого-то скрытого смысла он в нем тоже не углядел и предпочел выпить холодного пива.

– Поступайте как знаете, коллеги, но мне нужно ненадолго к вам подсесть.

Так обратилась Здоровая Дерзость, подойдя к наблюдавшим за происходящим Маленькому Риску и Большому Страху.

– Садись, не стесняйся, – пригласил ее Большой Страх, – места здесь на всех хватит. Что, думаешь скоро начнется?

– Пора уже ему прозреть, – ответила она, устроившись на подоконнике и вывалив на него содержимое своей сумочки. – Думаю, у меня достаточно времени, чтобы прихорошиться.

Глава 3. Счет сравнялся

«Мне нужно выпить еще кофе, или может уже пиво – неважно, нужно что-то выпить, а то уже голова опухла от всего этого!»

На самом деле Филипп давно уже устал от просмотра всевозможных видео на YouTube и прочтения бесполезных статей и различной степени компетентности комментариев к ним. Пора было собираться, ведь через полчаса актеры уже должны были начать собираться в «Глифаде».

Два дня до этого он полностью бездействовал: отдыхал, когда бы ему это не вздумалось, смотрел фильмы, слушал музыку, ел и планомерно расправлялся с ящиком пива, который как раз вчера закончился, а ему на смену в холодильник была помещена новая дюжина бутылок.

Сегодня Филипп проснулся рано. Душ, завтрак, кофе, потом три с лишним часа в Интернете… Но чувствовал он себя каким-то разбитым, уставшим, потрепанным.

В один момент в голове у Филиппа промелькнул правильный ответ на вопрос «Что со мной происходит?», но он не придал ему должного значения, иначе бы несколько изменил свое отношение к действительности. Ему нужно было понять, что на самом деле он не смог забыть о сегодняшнем спектакле и полностью отключиться от него, а, наоборот, думал о нем постоянно. Мысли о нем мучили его подсознание – отсюда и тревога, и ненасытное желание отвлечься, будучи по большому счету не особо занятым.

Наконец, Филипп решил, что ему нельзя прийти лишь к самому началу спектакля. Он оставил в комнате все как было и сам не заметил, как собрался и вышел из дома. Зашагав по улице, он будто вынырнул на поверхность воды после длительного пребывания в ее толще. Ему стало легче дышать, рассеянность улетучилась и шаг сделался четким и уверенным.

В начале третьего часа Филипп прошел в театр «Глифада» через служебный вход. Идя по коридору, он заглядывал во все гримерки и здоровался с теми, кто пришел туда раньше него. К его удивлению, на месте была лишь половина состава: Роберт, Дэйвид и Пан сидели в одной гримерке, в другой Зои о чем-то спорила с Сюзанной, и их внимательно слушали Лаура с Алексом, а Фред стоял в коридоре у открытого окна. Все они любезно поздоровались с Филиппом, но войти в разговор с ними он не захотел и сделал вид, будто ему нужно срочно увидеться со световиками, которых, как он сам знал, в тот момент в театре не должно было быть.

Филиппу было одиноко, но он чувствовал, что нужно перебороть себя, ведь сегодня они играют спектакль, который так понравился городу, в третий раз, и может быть… А что, собственно говоря, может быть?

Время словно стало резиновым. Стрелки, цифры, само солнце – все словно отказывалось свидетельствовать о нормальном процессе его течения. Но когда до слуха Филиппа донеслись слова приветствия, сказанные знакомым голосом, стрелки снова побежали по кругу, цифры принялись циклически сменять друг друга, а тени продолжили плавно скрываться от солнца, хоть глазу это и было незаметно.

Пришел Аарон. С ним, как обычно, был Артур. Встретившись с Филиппом, ребята поздоровались. Прежде чем войти в комнату к девушкам, Аарон чем-то неуловимым во взгляде дал Филиппу понять, что им нужно было поговорить, и что надо лишь дождаться нужного момента. Филипп сел на диван в коридоре и стал копаться в своем телефоне. Минут через пять Аарон решил посетить ребят в соседней гримерке. Там он провел еще минут десять. Теперь Филиппу казалось, что время летит. Он даже начал беспокоиться о том, не опоздают ли они с приготовлениями к спектаклю.

Ровно в три часа подошли Мартин, Агнесса, Алекс и Симон. Они довольно тепло поздоровались с Филиппом и со всеми присутствовавшими, и, наконец, театр зажужжал, словно улей. Филиппа в этот момент раздирало знакомое двоякое чувство: радости за то, что коллектив продолжает чувствовать себя единым целым, и неудовлетворения по поводу того, что сейчас он не чувствовал себя частью этого коллектива. Аккурат в этот момент Аарон, которого успели чем-то очень развеселить, вышел из шумной гримерки и, продолжая хохотать, взглядом позвал Филиппа за собой. Не захотев делать это общим достоянием, Филипп пропустил Аарона вперед и рассеянно и неторопливо последовал за ним вниз по ступенькам, ведущим в зал.

– Как вы, дядя Филипп?

– Спасибо, нормально. – Он смог лишь кратко ответить на краткий вопрос, но дальше этого слова не шли. Аарону было что сказать, и тот не заставил себя ждать.

– Неприятно, конечно, что все так произошло. На ТВ, я имею в виду, – уточнил он.

– Да-да, я это понял, – согласился Филипп.

– Но что именно произошло – вы знаете? Мне кажется, что вы не знаете.

«Неужели произошло что-то еще?» – растерялся поначалу Филипп и принялся нащупывать правильный ответ вслух.

– Так, значит, мы были на утренней передаче, говорили в прямом эфире, там нам задавали вопросы, мы довольно гладко на них отвечали. В самом конце ведущая обратилась к ребятам и спросила о том, какими им видятся их карьеры. Каждый дал свой вариант. Передача закончилась. Мы разошлись, и договорились, что встретимся сегодня, в субботу… Да?

– В общем, да – так оно и было, но вы упускаете некоторые детали.

– Аарон, – вдруг перебил его Филипп, – прежде чем ты продолжишь, давай-ка перейдем на «ты». Ладно? Мне кажется, что уже можно.

– Я согласен, – ответил Аарон так, будто он сам хотел это предложить. – Так вот, во-первых, вы… ты не попрощался. Ни со зрителями в эфире, ни с кем-либо из наших после него.

– А я помню, что…

– И я помню – с ведущими и с директором. А ребята говорили «до свидания, до встречи» и все такое.

Филипп молчал. Он безрезультатно пытался восстановить в памяти хоть один кадр из той жуткой картины.

– Потом ты перестал смотреть ребятам в глаза – словно мы все испарились в один момент, и у тебя показательно стала трястись нога. Мол, посмотрите, как я нервничаю от их слов, как они выводят меня из себя. Я думаю, этого достаточно, чтобы любого вывести из равновесия, но ты плюс ко всему в конце эфира даже не объявил о сегодняшнем спектакле. Ребятам было несколько неловко, но они сделали это сами. Даже в этот момент им было не наплевать на их работу.

Филипп молчал. И сейчас он не мог смотреть в глаза своему собеседнику. И сейчас его нога хотела впасть в свободную тряску.

– Все это и многое другое можно увидеть на YouTube канале «Самого доброго утра», если есть желание.

Надо же! За все эти дни Филипп ни разу не подумал о существовании записи эфира. Раньше он с этого бы и начал разговор: «Какой канал? Выкладываете ли вы записи? Как можно получить?», но на этот раз мысли подобного рода были благополучно заблокированы ситуацией.

– «И многое другое»? Было что-то еще? – со страхом спросил он.

– Нет, ну это я так, образно сказал. Там весь час эфира лежит, без реклам. Посмотри, если захочешь, но не сейчас. Так вот, мне пришлось выслушивать негодование ребят по этому поводу. «Что за обиды? Что за ребячество? Что мы такого сказали?» – а потом все свелось к «пусть воспринимает все как хочет, мы душой не кривили».

– Знаешь, меня это все хоть и расстроило, но я также имею право возмутиться…

– По поводу чего? – прервал его Аарон. – Действительно, что не так-то? Нам задали вопрос – каждый из нас ответил. Каждому свою жизнь нужно жить, а не ту, которую нам кто-либо навяжет или пожелает, пусть хоть самую прекрасную. Каждый из нас должен сделать свои ошибки – иначе нельзя. Да, каждый должен прочувствовать Жизнь с большой буквы и стать причастным к ней, но пройдя только своим путем, пусть другим он и покажется путем через жопу. Важен результат – я не спорю, но не меньше важно и то, как мы достигаем его. Прости за излишнее философствование.

– Просто обидно знать, что мы проделали такую работу…

– Не надо обольщаться, – снова перебил Филиппа Аарон. – Да, мы хорошо работали, интересно провели эти два месяца, добились впечатляющих результатов, но что с того? Это не обязывает всех радоваться осуществлению твоей мечты, или моей. И вообще, в конце концов, это же моя мечта была. Сделал бы ты то же самое, дядя Филипп, если бы я тебя не попросил? Сделал бы?

Филипп все это время думал о чем-то. Успев, видимо, взвесить к этому моменту все сказанное и обдуманное, он без особой задержки уверенно ответил:

– Нет, не сделал бы. У меня, как всегда, были бы какие-то творческие идеи, которые я развивал бы, покуда не пропали бы из виду мои бесплодные амбиции. Мне действительно нужен был толчок и поддержка.

– Толчок – это одно. Можно кого-то подтолкнуть и больше не участвовать в деле. Тот, кого толкнут, может и упасть – точно упадет, если его не поддержать в нужный момент. В этот самый момент тому, кто будет удерживать его во время падения, будет тяжелее всего, потому что вес падающего будет довольно велик. Но если он его удержит, то можно обоим вместе снова подняться, сделать передышку и снова пойти вперед.

– Все верно говоришь, принц Датский, – слегка улыбнувшись, сказал Филипп. – Ладно, время нас начинает поджимать. Потом поговорим. Давай-ка сегодня все вместе сходим в «Off», сразу после спектакля, а? Или завтра. Можно и в «Кинопус» пойти, но хотелось бы в непринужденной обстановке посидеть, и чтобы не думать о том, что после надо за собой убирать.

– Я постараюсь прозондировать почву и дам знать, – согласился Аарон и заторопился вверх по лестнице. В дверях он встретился с бритоголовыми световиками, которые, поприветствовав обоих, направились в сторону своего рабочего помещения, неся два пакета с едой – эти двое всегда питались там, где работали.

Минуты через две, когда подошли актеры массовки, Филипп воссоединился с коллективом. Очень скоро воссоздалась обычная рабочая атмосфера, в которой им было комфортно работать. Они обговаривали детали игры, которые хотели бы сегодня улучшить, а, возможно, и изменить, демонстрировали то, как умело они починили костюмы после прошлого раза, рассказывали анекдоты и шутили. Улучив момент, Филипп, не дождавшись информации от Аарона, поинтересовался не захотят ли они всей компанией, включая старшекурсников из массовки, пойти после спектакля в «Off» и пропустить бутылку-другую пива. Предложение было принято на ура, после чего все продолжили готовиться к спектаклю в том же темпе и с тем же настроем.

«Все верно: не стоило дожидаться одобрения Аарона. Кажется, мне теперь все ясно. Хотя не совсем. Если бы они играли из-под палки, то своим видом или поведением показали бы свое отношение к этому, а если они горят игрой на сцене, значит это я не понимаю чего-то еще. Или же все-таки они действительно хорошие артисты и уже играют свой спектакль?»

Вскоре после того, как погас свет Филипп подтвердил о своем намерении сделать вылазку в зал и за кулисы. У него было такое желание и раньше, но в день сдачи дипломной он себе этого позволить просто не мог, а во второй раз вспомнил об этом лишь за полчаса до конца спектакля. Сегодня же перед самым началом он хоть и замешкался, но все же обратился к световикам, попросив их подтвердить, что они смогут подменить его минут на десять, если он даст пару указаний по управлению звуком. Он решил покинуть свой пост во время балконной сцены. «Пару раз звук включить-выключить они точно смогут», – успокаивал себя Филипп. Колебаться было нельзя: если он хотел, нужно было действовать.

По дороге в зал он забежал в одну из гримерок перекинуться парой слов с Линой и Аби, которые уже успели прокурить в ней весь воздух в ожидании антракта, во время которого они обычно поправляли грим и прически.

Деревянный пол под ковровыми дорожками предательски поскрипывал, пока Филипп проходил до середины зала, прижимаясь к стене. Он быстро оценил мастерски выполняемую работу по освещению и еще между прочим – неплохую акустику заполненного помещения, после чего осторожно перевел взгляд на саму сцену.

– О, Ромео, Ромео! Ну почему ж ты именно Ромео? Отринь же своего отца, и имя это тоже. Или, коль мне в любви клянешься ты, но сделать это все не можешь, скажи открыто мне слова ты эти, и перестану быть я Капулетти.

– Ну и? Мне как, уже сказать или же слушать дальше?

Филиппу интересно было смотреть на то, как его сумасшедшие идеи игрались молодыми актерами на сцене, но еще интереснее было наблюдать за реакцией самых обычных зрителей – людей города, в котором он родился и вырос, которые окружали его всю его жизнь, хоть с большинством из них он, может быть, никогда и не встречался. В темноте почти невозможно было выявить среди них ни злых орков, ни закостенелых дикарей, ни выкрашенных кукол с ряжеными манекенами, ни, тем более, запуганных узников. В их глазах отражалась картина в приглушенном свете, исполняемая на сцене, а души их в этот момент пытались нащупать друг друга, чтобы взяться за руки в единении вокруг чего-то возвышенного. В нужные моменты публика смеялась – не все вместе, нет, но, если кто-то начинал, остальные мгновенно оценивали ситуацию и, находя происходящее действительно смешным, давали выход энергии.

Краем глаза Филипп заметил в непосредственной близости от себя какое-то отклонение от общей гармонии. Что-то выбивалось из общей картины. Быстро переведя взгляд на ближнее к нему кресло одного из центральных рядов, он с удивлением обнаружил Марка Эго, сидящего к нему полубоком и медленно покачивавшего свисавшей к полу рукой. Филипп быстро помахал ему в ответ, на что тот приложил палец к губам, дав понять, что не стоит отвлекаться от спектакля, и, снова сев ровно, продолжил смотреть на актеров.

«Какой кошмар! Я забыл пригласить на спектакль и Марка, и Ласло. Ну, Ласло немного далек от театра, а вот Марк… Надеюсь, он не покупал билет и это кто-то из наших дал ему пригласительный».

Филипп чувствовал некоторую неловкость, стоя здесь, да и вообще ему не стоило долго задерживаться в зале. Достаточно было видеть столько, сколько он уже успел увидеть. Подождав с минуту, он также незаметно стал продвигаться к выходу, а выйдя из зала поспешно направился через служебный ход обратно к световикам.

– По тебе часы проверять можно. Молоток! – похвалили его бритоголовые, отчитались в отсутствии каких-либо проблем во время их дежурства и сдали пост, начав готовить кофе, который вскоре заполнил операторскую таким ароматом, что и Филипп не отказался от чашечки.

А через два часа ему снова пришлось бежать через весь зал к сцене, потому что после поклона труппа решила воздать ему должное и продолжала аплодировать, приглашая его выйти к публике. Пока Филипп приближался к залу, он очень боялся, что в любой момент аплодисменты могут стихнуть, легко сделав его рывок нелепым и смехотворным. Было бы очень неприятно войти в зал, из которого бы уже начала выходить толпа. Он даже думал вовремя остановиться, но ноги все же довели его до двери. Он заторопился по той же самой ковровой дорожке, пол под которой заскрипел пуще прежнего. Но этот скрип никому не дано было услышать, потому что актеры, заметив, как Филипп вошел в зал, привычными жестами перефокусировали внимание публики на него, чем удвоили интенсивность аплодисментов.

«Знал бы я, что все будет так, хоть оделся бы соответствующим образом», – только и успел он подумать, когда поравнялся с Марком Эго, который вместе со всеми поднялся с места, чтобы поприветствовать его появление. Ловким движением Филипп схватил того за правую руку и потянул за собой, вверх по нескольким ступенькам, ведущим из зала на сцену. Оказавшись на сцене, Марк Эго не растерялся, и корпусом развернулся к Филиппу, продолжая умеренно аплодировать, тем самым давая понять кого именно ждали актеры и кто из них двоих заслуживает овацию в большей степени.

Филипп беззвучно благодарит актеров, сложив вместе ладони и смотря по очереди каждому из них прямо в глаза, стараясь никого не упустить. После он оборачивается к залу, стоя аплодирующему тем, кто был вместе с ним на сцене.

Говорят, город – это люди, живущие в нем…

«Можно ли считать, что передо мной сейчас стоит весь мой город? Ведь здесь, в этом зале собрались его жители, его лучшие представители. Те, кому не безразлична жизнь и кому не наплевать на душевные переживания. Те, кто ценит творчество и в чьих сердцах все еще горит огонь созидания. Те, которые, покинув этот зал, будут думать не только о самом спектакле, но и обо всем, что происходит с нашим обществом в целом. Да, есть надежда на то, что они донесут этот свет, который озаряет сейчас их лица, до других.»

…Но Дух так и не был выбит из моего обессиленного, павшего тела. Он держался, укреплялся с каждой новой пощечиной и каждой новой раной.

«Сейчас я чувствую, что мне действительно стоило совершать все те ошибки, которые повлияли на меня и помогли сформировать мой противоречивый характер. Не соверши я их, не стоял бы я здесь. Это мои личные ошибки, за которые я получаю как наказание, так и награду. Никому не пожелаю их совершать, потому что чувствую на себе их последствия, но никто и не сможет их совершить, потому что никто моим путем не пойдет и не получит то, что я честно заслужил.»

…В это самое время Город и сломал свои зубы, и у меня появилась возможность вернуть себе свое счастье.

«Ну что ж, мой город, счет сравнялся? Продолжаем выяснять кто кого?»

Крылья занавеса идут на сближение. Труппа делает один-два шага назад, чтобы через несколько секунд оказаться отделенными им от покидающих зал зрителей, самые преданные из которых стараются оказаться в центре, чтобы доаплодировать до последнего актера или актрисы, которые, в свою очередь, тоже ждут, пока они не скроются за захлестом крыльев. Угол обзора становится все уже, и все больше привлекает к себе внимание человек в глубине зала, нещадно хлопающий в ладоши и, видимо, чтобы дать им отдохнуть, время от времени поднимающий вверх два больших пальца. За две секунды до окончательного закрытия занавеса он вдруг поднимает правую руку и узнаваемо машет Филиппу. Неподготовленный к этому, тот автоматически поднимает руку в ответном приветствии неизвестно кому, но машет он уже лишь сошедшимся крыльям красного занавеса.

Глава 4. Новая задача

В баре «Off» нет мест.

В принципе, в нем всегда бывает людно, и удивляться этому (особенно в субботний вечер) не приходится. Но в эту субботу в баре «Off» физически не хватает места, чтобы хотя бы перемещаться по его территории. Только руководствуясь принципом игры в пятнашки можно было попасть из точки А в точку Б, и поэтому посетители просто передавали выпивку с закусками туда, куда им это предписывалось предыдущими участниками этой веселой эстафеты, берущей старт у барной стойки. Да-да, именно веселой, ведь здесь никто бы и не подумал высказать недовольство по поводу каких-то там неудобств. Наоборот, иногда заказы дополнялись на своем маршруте приятными сюрпризами в виде, например, орешков или фруктов, а в обратном направлении поступало указание повторить заказ и доставить его по такому-то адресу, или же удвоить предыдущий, в случае, когда он уже сам являлся ответным знаком взаимоуважения.

Это продолжалось недолго. Все было выдержано в рамках приличия, тем более что бармен и официанты должны были, соответственно, вести счета и доставлять заказы. Но как можно отказать в веселье молодежи, которая отмечала еще один сыгранный спектакль, закончившийся под несмолкаемый гром аплодисментов!

– Меня всегда, слышите, всегда очаровывал этот шум периодичного смыкания ладоней людей, наполнивших концертный или театральный зал с целью отдохнуть, поразвлекаться, и, конечно же, пощекотать свои чувства. Неизменно все заканчивается именно этим самым шумом, который люди называют аплодисментами. Откуда пошла эта традиция – ума не приложу, но не сомневаюсь, что у всех приматов есть этот обычай.

Филипп и Ко пребывали здесь уже почти с час. Именно они забили сегодня бар до отказа, и немудрено, ведь с ними сегодня пришло двенадцать актеров массовки, несколько близких знакомых и родственников, а также Лина с Аби и Марк Эго, которые любезно приняли их приглашение. Конечно же, им предоставили особые места в плетеных креслах в освещенной приглушенным светом красных светильников нише.

Филипп успел уже хорошо выпить, забыть обо всех неурядицах, подобреть и пуститься в свои бесконечные размышления вслух на всевозможные темы, которые только успевали подбрасывать собеседники. Разговор начался с отсутствия свободных мест, потом быстро обсудили пятнашки, шахматы, политиканов и блогеров, затем с первым тостом они вернулись к последнему спектаклю и сейчас обсуждали, казалось бы, еще гремевшие в ушах аплодисменты.

– Но самый особенный момент – синхронные аплодисменты всего зала, когда тысячи звуков синхронизируются и чуть ли не начинают внушать страх от мысли, что свод зала может войти с ними в губительный резонанс и обрушиться на ваши головы. Ты стоишь и думаешь: «Не сейчас, боже, не сейчас! Я еще хочу пожить и понаслаждаться этим ощущением счастья!», а потом приходит новая мысль: «А может быть все же сейчас, а? Ведь если я на вершине, то не грех и умереть счастливым!». Вы разве не ощутили это сегодня, да и в прошлые разы?

– Что, эти мысли? – уточнил кто-то из присутствующих. Совершенно необязательно, что это был кто-то из компании Филиппа. Посетители «Off»-а уже давно включились в разговор и стали равноправными участниками общего веселья.

– Да неееет, что ты! Я о восхищении синхронными аплодисментами говорю. Вот эти хлоп-хлоп-хлоп, то тут, то там, кто как, свистят, крики «Браво!», а в какой-то момент это все превращается в «шшу-шшу-шшу-шууум-шууум-шууум-ШРУМ-ШРУМ-ШРУМ-ШРУМ». Если вы достигли этого – вы счастливы!

– Филипп, а не то же самое происходит с метрономами, если их поставить щелкать на подвесную платформу? – спросил Фред.

– Да-да, именно. Ставишь сколько хочешь метрономов, тикающих в разной фазе, на подвесную платформу и наблюдаешь, как к какому-то моменту они все уже тикают равномерно. На жесткой поверхности это явление не наблюдается, потому что подвесная входит в резонанс. Кажется, такое давалось объяснение, нет?

– Объяснение несколько более сложноватое, и там не обязательно, чтобы платформа именно подвесная была. Главное, чтобы не закрепленная. – В разговор опять вошел кто-то из ранее пришедших посетителей бара. – Можно хоть пивные банки положить на бок, положить на них дощечку – и вперед! Ставь свои метрономы, запускай их в любой момент, и они довольно быстро ссинхронизируются по фазе. Но с одинаковой частотой надо чтобы было все, вы это не отметили.

– Ну, ясное дело, – согласился Филипп. – А давайте нашими заполненными кружками выпьем за тех, кто заполнил наши залы во время наших спектаклей!

Не вопрос! Выпили и послали обратно к барной стойке пустые кружки и бутылки, а бармен, в точности понявший объясненный знаками новый заказ, принялся извлекать из холодильников и откупоривать очередные бутылки пива.

– А что вообще означает выражение «пить за тебя»? – неожиданно спросил Мартин. – Кто-нибудь задавался таким вопросом? Филипп, извини, но мы за последние пару месяцев приучились копаться в словах и искать в них неожиданный скрытый смысл, – с улыбкой на лице и под согласное хмыканье собутыльников продолжил он, – вот я и спрашиваю.

Поразмыслив совсем немного, Филипп встал и обратился ко всем:

– Да, у меня есть версия, но сначала мне хотелось бы услышать вас. Может она будет уже и неуместна.

– Вообще-то мы не знаем о происхождении этой фразы ничего, – начала рассуждать вслух Агнесса. – Где она была впервые сказана, в какой стране, на каком языке? На английском, например, она звучит как «here’s to you», или просто «to you», что переводится именно как «за тебя». Опускается «here is». Полностью фразу дословно можно перевести как «здесь это тебе» …

– «Вот», – поспешно добавил Филипп, – в данном случае «here» лучше перевести «вот».

– А, ну да. «Вот это тебе».

– Как раз-таки «за тебя», – снова поправил ее Филипп. Если бы не алкоголь, свое раздражение он вряд ли смог бы скрыть. – Опущено не только «here is», но и «a toast». «Here is a toast to you», говорят они и поднимают свои кубки, как сделаем сейчас мы. Но сам по себе тост… Все же знают слово «тостер», не так ли? Раньше в Британии, прежде чем выпить какой-нибудь крепкий напиток, в него макали поджаренный ломоть хлеба – вкус выпивки они так улучшали. Вот. Уже потом традиция ставить перед произносящим хвалебную речь кружку с водой и поджаренный ломоть хлеба стала простым символом, а после и вовсе забылась, но произнесение тостов осталось. Вот. Ну, короче, пьем!

Опустошать свою бутылку он начал первым. Кто-то последовал за ним, кто-то решил пропустить этот тост, поскольку самого тоста в общем-то и не было. Немного отпив, Филипп продолжил.

– В общем, английский нам мало чем помог. Мы пришли к тому же самому «за тебя!». Но что хочет от нас этот самый предлог «за»? Ведь речь не идет о выпивании жидкости, когда пьющий предварительно становится у адресата тоста за спиной. Было бы тогда вообще «за тобой». И никто не использует его, как стол, за который бы садился перед процессом пития. И никто не считает попиваемого за дурака… Ну ладно, я вижу тема выдохлась, никто не выдает версии, и я озвучу свою.

Тема действительно выдохлась, и присутствующие быстро потеряли к ней интерес. Нетронутыми трезвыми резервами своего мозга Филипп почувствовал, что интерес был потерян к нему самому, и на подсознательном уровне у него снова начала просыпаться агрессия.

– Вот двое друзей. Представили? Один хочет выпить какую-то муть, грязную воду, вонючую жижу, спирт… «Зачем?», спросите вы. Не знаю, и это не важно. Пьет он и все. Может быть его заставлял кто-то, типа, «пей, я приду минут через пять и проверю, не будет выпито – убью, а я пока пойду других пленных мучать». Может он и в плену был. Ну, а если выпьет, то явно лучше не станет. Второй же друг говорит ему: «Давай я это за тебя выпью, вместо тебя, и тогда ты здоровым останешься».

Филипп поднял бутылку по направлению к Мартину и Сюзанне. Актеры поначалу молчали, а внимание посетителей «Off»-а уже успело расфокусироваться с наших героев. Зато Лина неожиданно поддержала ситуацию, выдав протяжное «Аааах, вот в чем дело!», словно им была открыта какая-то неоспоримая истина. Ее поддержал Аби, и наш уголок бара снова оживился.

– Не утверждаю, не утверждаю, – воспользовавшись оживлением, продолжил Филипп. – Это всего лишь моя безумная версия. Представьте, что друг уговаривает его целых пять минут, а тот упирается, и вдруг заходит мучитель и видит такую вот сцену. Этот и говорит: «я поднимаю эту емкость полную жижи и пью за него!». Всех потом все равно убивают, выпивший еще успевает покорчиться от омерзительных ощущений в животе, а мучитель после идет в кабак и рассказывает там эту историю. Вот такую вот пьесу можно поставить, – сказал он, допил содержимое бутылки и сел.

Словно по сигналу, в этот самый момент зазвучала музыка, настраивающая на нешумные беседы в малых кругах, немного приглушилось освещение, и жизнь в баре «Off» снова замедлила темп, не привыкший оставаться неизменным долгое время. Минут через пять его покинуло человек десять, вскоре после чего Лина с Аби пробрались к Филиппу и, еще раз поблагодарив за приглашение, сообщили о том, что им настала пора уходить.

– Филипп, дорогой, знай, что мы всегда рады будем помочь тебе еще и еще. Не теряй связь и звони. – Лина поцеловала его в обе щеки.

– Но я хотел бы еще посидеть с вами, рассказать о своих планах, – неуверенно начал было Филипп. – Думаете…

– Не думаем, а уверены на все сто. – Лина обрезала последние нити, на которых держалась мечта и надежда Филиппа. – Это не те люди, которые тебе нужны. Поверь, нам… – Тут она прервала речь и попросила его проводить их наружу, а сама обратилась к присутствующим с теплыми словами напутствия:

– Дорогие мои, нам пора идти. Каждому из вас желаем следовать за своей мечтой и найти свое место под солнцем!

– Да, мы люди старенькие, а у вас еще вся ночь впереди. – Аби продолжил церемонию прощания. – Всех вас еще раз поздравляю с успехом.

– Всем спать надо – и стареньким, и молоденьким, – поспешил присоединиться к ним Марк Эго. – Завтра воскресенье, и мне нужно хорошенько выспаться перед новой рабочей неделей.

Несмотря на сменившуюся атмосферу «Off»-а, все актеры поднялись с мест и дружно захлопали, затем в очередной раз поблагодарили Лину, Аби и Марка Эго за помощь и пожелали доброй ночи.

Выйдя из бара, Лина первым делом похвалила «Off»:

– Вот интересно, внутри совсем не было душно, а сейчас чувствую жару, хоть уже и ночь.

– Да, хорошее место этот «Off». Жаль в наше время его не было, – добавил Аби.

– Зато в наше время было другое, чего нет сейчас.

– Верно!

– Так вот, Филипп, поверь, нам совсем не нужно знать всего. Мы видели, как ты работаешь, мы говорили с Альбертом, мы гримировали и причесывали каждого из твоих любимцев, и нам этого предостаточно, чтобы сделать выводы. Они свое обучение окончили, сдали свой дипломный спектакль и скоро получат на руки свои дипломы. Из них ты больше ничего не выжмешь. Не хочу ломать в тебе твою любовь к театру, но будешь витать в облаках – зря потеряешь много сил и времени, которые у тебя пока еще есть.

Лина принялась проверять вдруг заигравший у нее в сумочке телефон, а инициативу в разговоре взял Аби.

– Ты, главное, не ломайся, ладно? – захотел он поддержать несколько помрачневшего Филиппа. – На самом деле все очень даже хорошо. Лина с удовольствием смотрела спектакль, а ты знаешь, как она относится к постановкам, к которым сама прикладывает руку. Она, что называется, была вся в спектакле, жила происходящим на сцене, а не обсуждала дефекты кожи и потные лбы. Я тоже не ожидал такого результата вашей работы. Тем более, что это всего лишь выпускники. Но ничего не поделаешь: в такие уж мы времена живем. Завтра они начнут думать о том, как зарабатывать себе на жизнь, и театр вряд ли будет у них доминирующим вариантом карьерного роста. Но все возможно. Они молоды, и нередко молодость становится причиной успеха, потому как сознание еще не до конца отравлено и не все мечты загублены.

– Филипп, – вернулась в тему Лина, только что закончив короткий телефонный разговор с каким-то надоедливым родственником, – мы с Марком уже дня два активно обсуждали эту тему. Он хоть и моложе нас, но голова варит прекрасно. Что хочу сказать: отдохни пока. Ты устал, у тебя нервы расшатаны. Отдохни, а там и решение твоей проблемы найдется, – сказала она и стала заказывать такси.

– Это точно, – вступил в разговор все это время внимательно слушавший их Марк Эго, – отдых тебе сейчас необходим. Парадокс заключается в том, что когда ты устаешь и хочешь отдохнуть от работы, то думаешь о том, как бы сделать в ней перерыв. Но в перерыве от работы ты никогда не отдыхаешь полностью и продолжаешь думать о ней. Повезет, если думаешь со страстным желанием вернуться, а не обреченно вздыхая и говоря: «Эх-эх-эх, завтра опять на работу…». Когда же работа заканчивается полностью, то внутри образуется пустота. Казалось бы, отдыхай себе да трать заработанные деньги, но нет – с такой пустотой точно не отдохнешь, она не дает покоя, и ты начинаешь чувствовать, как стремительно утекает время.

– Так и есть, – поддержал молодого собеседника Аби. – Дай себе возможность отдохнуть и захотеть вернуться к работе, потому что вернуться ты должен, и ты вернешься к работе. Это мы тебе говорим – Лина и Аби, и Марк Эго! Как сказала наша очаровательная Лина, нам совсем не нужно знать всего, но того, что мы знаем, вполне достаточно для нас, чтобы это утверждать.

– Так, машина подъедет через минуту, – заявила Лина. – Мы поедем втроем, а ты иди к своим актерам. Поговорите, пошумите, пообщайтесь.

– Ага… Мы завтра должны очистить «Глифаду» от нашего барахла, ваши кейсы я занесу к вам лично, как договорились. Вы не беспокойтесь.

– Хорошо, и ты не беспокойся особо… Все, машина здесь. Ну что ж, пора, Аби, объявляй.

Сообщив о том, что время пришло, Лина поблагодарила Марка Эго, который любезно открыл дверь в полумрак салона автомобиля и помог ей скрыться в нем, а Аби еще раз обратился к Филиппу. Голос его, такой ветрено-легкий, вдруг зазвучал низко, внушительно, а говорил он вдумчиво и с расстановкой, помещая каждое сказанное слово в специально отведенное для него место в мозгу Филиппа.

– Мы хотели бы напоследок все же поддержать тебя и сказать, что среди тех, кто остался внутри бара, есть пятеро, которые ценят твой труд и на которых ты вполне мог бы надеяться. Вычисли их, а пока будешь отдыхать найди среди них тех троих, в которых мы втроем поверили.

На его лице вдруг привычно засияла улыбка, которая в сочетании с цветом кожи, голосом, парфюмом и какой-нибудь эффектной деталью костюма всегда создавала ауру манящей недосягаемости. Он хлопнул Филиппа по плечу, и, обронив на ходу «Еще раз поздравляю!», сел в такси. Марк Эго закрыл за ним дверь и, обходя машину сзади, помахал ему рукой, говоря:

– Только не ленись и реши эту задачу самостоятельно, и найди верный ответ. Мы все равно сейчас ничего тебе не скажем, – улыбнулся он. – По всем другим вопросам обращайся, и вообще не пропадай.

Он занял место рядом с водителем. Они еще раз помахали ему в окошко, широко улыбаясь, и уехали.

Постояв еще с минуту, Филипп вернулся в «Off». В двери его встретили выходящие из бара актеры массовки – они решили продолжить вечер в более шумном заведении города – и тоже тепло попрощались с ним, еще раз поздравив с успешной серией спектаклей и поблагодарив за приглашение поучаствовать в них. Зайдя в помещение, Филипп сразу оправился к стойке бара и вернулся в их заметно поредевший угол с чистым тумблером и пол-литровой бутылкой виски.

Глава 5. Как насчет поиграть?

– Кому налить? – пригласил Филипп разделить с ним содержимое бутылки.

Вызвались Мартин, Симон, Сюзанна и Аарон. Он налил им, потом себе и на этот раз обошелся без тостов. Он все думал, как было бы ему правильней сейчас поступить: дать словам вырваться на волю, начать разговор с ходу, или все же подождать, подобрать более удобный для этого момент? Гостей среди них, можно сказать, не было – оставшиеся двое знакомых были не в счет, студенты из массовки тоже ушли. Казалось бы, можно начать говорить, но что-то сдерживало его. Скорее всего этим сдерживающим фактором было понимание того, что если вопрос поднимется, то сразу последует и ответ. Неужели Филипп был не готов к этому? Он набрал в рот виски, посмаковал оттенки вкуса, прежде чем сделать глоток, после чего стал наслаждаться послевкусием.

Все чего-то ждали, включая скучающего Маленького Риска. Большой Страх искоса поглядел на прихорошившуюся Здоровую Дерзость, которая молчала и тоже терпеливо ждала развязки. И она наступила, только не совсем так, как бы этой троице хотелось.

– Ладно, ребятки, мне пора, – прозвучал зычный голос Симона. – Филипп, значит завтра как все будет готово к перевозке вещей ты мне звякни – я или Алекс подойдем к «Кинопусу». Скажи-ка мне свой номер, я тебе свой перешлю.

– А на дальнейшее… какие-то планы есть вообще? – неуклюже начал Филипп. Аарон напряженно посмотрел на него, потом оглядел всех, и поспешил на помощь.

– Давайте этим коллективом создадим театр, а? У нас есть и опыт, и место, если что. Мы только что справились с нелегкой задачей.

На фоне спокойной музыки и приглушенного света в баре «Off», в той его части, где пребывал Филипп с друзьями, гремела тишина, а на ее фоне начал вырисовываться ответ на вопрос Филиппа, который дерзнул коряво озвучить Аарон.

– Ну, мы вроде косвенно этой темы касались уже, – начал Мартин. – Институт позади, сейчас нам надо отдохнуть, а там дальше видно будет.

– Нет, ну это понятно. Я именно о «дальше» и спрашиваю, – не унимался Аарон. – Если мы команда, то надо бы начать оформлять необходимые официальные бумаги, наверное, поинтересоваться надо…

Поначалу снисходительно смотревший на него Мартин все же прервал его:

– Стоп, стоп… Подожди. Какие бумаги? Какая команда? Аарон, о чем речь? Если бы каждая группа выпускников создавала бы новую труппу, лабораторию или компанию, ты представь сколько всего непонятного бы сейчас было. То, что мы сделали – я не отрицаю – было круто и классно, мы опыт приобрели, все такое. Но давай смотреть на жизнь реально: мы прошли этот этап, и дальше все будет по-другому. Ребята, кто хочет продолжать в театр играть?

В гремящей тишине кто-то вздохнул, кто-то сказал: «М-да», все начали потихоньку собираться. Видимо, Мартин смог выразить мнение большинства. Аарон растерянно смотрел на своих бывших сокурсников, всего несколько часов назад разделявших с ним одну сцену и вызывавших бурю эмоций в сердцах сотен людей, пришедших посмотреть спектакль. Он переводил взгляд с одного на другого, а те неохотно отводили глаза. Филипп, все это время пристально следивший за игрой света на поверхности содержимого его тумблера, неожиданно добавил:

– Аарон не совсем точно представил мою идею. Это я предложил создать театр-студию, в которой мы бы все могли реализовывать свои творческие желания независимо от того рода деятельности, который каждый из нас выберет. Все мы, несомненно, должны будем где-то жить, что-то есть, а для этого, увы, необходимо зарабатывать деньги. Но вся жизнь не должна сводиться к решению одних насущно-материальных проблем. Пусть каждый из нас будет отдавать по восемь часов в день на работу, пусть восемь часов мы должны спать, чтобы восстановить силы для очередных серых будней. Но двадцать четыре минус дважды по восемь оставляет еще восемь часов – еще целых восемь часов! Я нисколько не утверждаю, что все эти восемь часов мы должны что-то создавать, но хотя бы полчаса в день нужно использовать на то, чтобы сделать его уникальным. Вы же все пробовали на вкус сцену, поэтому эта область творчества для вас ближе, и я подумал, что вы не будете против идеи иметь место, куда бы вы приходили в часы, когда вам сцена будет нужна.

Аарон и все присутствующие внимательно слушали Филиппа, время от времени согласно кивая головами и переглядываясь. Все молчали и ждали конца его монолога.

– Не обязательно, чтобы вы все участвовали во всем, что бы не предпринялось в студии, но желание играть – да-да, играть, «поиграть в театр», как Мартин точно заметил – должно в вас остаться. Если вы не будете заниматься любимым делом, вы сломаетесь раньше, чем положено. И это будет прискорбно.

– Да, но не обязательно, чтобы театр был бы любимым делом для каждого из нас, – выпалила Ариадна. – Кто-то может быть счастлив и на своей основной работе.

– И пусть они будут счастливы в ней! Это же будет прекрасно, – мягко согласился Филипп и пригубил немного виски. – Поэтому я и хотел просто заявить о том, что есть такое желание: создать нашу театральную студию, чтобы вы знали об этом. Аарон просто не совсем точно выразился. Если у кого есть желание быть к этому причастным, то пусть к концу лета войдет со мной в контакт. Номер мой есть у Аарона и уже у Симона. Найдете, если захотите.

Филипп сделал то, что от него требовалось. Его начала одолевать усталость, а может быть сказывалось смешение пива с виски.

– Нет, ну с этим я не спорю, – ответил Мартин. – Согласен, я бы даже сказал. Почему бы не поучаствовать в этом деле, если кто захочет. Хобби никогда не помешает.

– Только хобби редко помогают создавать что-то новое, – заключил Филипп, растянув правый уголок рта в кривой улыбке. – Что ж, по домам! Так, счет закрыт, об этом не беспокойтесь. Симон и Алекс, мне надо вам кое-что сказать.

Они втроем отошли в сторонку, и Филипп принялся что-то говорить обоим. Остальные встали со своих мест, собрали вещи, начали прощаться друг с другом и с начавшей убирать со стола официанткой. На выходе они еще раз поблагодарили бармена и пожелали всем доброй ночи. Симон и Алекс, пожав Филиппу руку, вышли последними. Сам он направился было к столу, за которым они только что сидели и вокруг которого суетилась подуставшая официантка, но остановился и помедлил еще несколько секунд. Махнув в сторону стола, он развернулся и подошел к барной стойке и занял ближнее к бармену место. Неторопливо оглядев помещение и убедившись в том, что все его сегодняшние собутыльники ушли, он достал из кармана бумажник и попросил счет.

Глава 6. О высшей справедливости

На следующий же день Аарон позвонил Филиппу и попросил организовать встречу, которую они назначили на три пополудни во вторник. Посетителей в «Off»-е было совсем мало, и они без проблем заняли комфортное место в небольшой нише с двумя лампами, умеренно освещавшими уголок уютным светом. Аарон заказал две большие кружки пива с солеными орешками. Сделав первый глоток, он начал с извинений.

– Дядя Филипп, мне честно очень неприятно по поводу того, как мы расстались в субботу. Пусть меня никто и не уполномочивал в этом, но я все же хочу за всех извиниться.

Будучи готовым к разговору подобного рода, Филипп не был удивлен или тронут. Не было для него сюрпризом и то, что его собеседником стал именно Аарон, самый близкий ему человек на курсе. Филипп хотел поскорее миновать эту стадию беседы и перейти к основной теме, но говорил он тем не менее очень спокойно.

– Я тебя прекрасно понимаю, ведь если бы я был на твоем месте меня бы посетили те же самые чувствования, но поверь мне, ничего страшного или непоправимого не произошло. Никогда не надо обижаться на тех, кто решает идти другим путем. Это нужно высоко ценить. Я даже считаю, что все разрешилось наилучшим образом. Твоя мечта, если ты заметил, перекликается с моей. Ты смело ее озвучил, а я лишь скорректировал ее форму, но по сути дела мы говорили об одном и том же: мы оба любим нечто, что для нас важно, и мы имели неосторожность пригласить всех остальных.

– Ну а как же… – захотел было Аарон придать разговору форму диалога, но Филипп вытянул руку ладонью вперед.

– Подожди, подожди, не перебивай, пожалуйста, – сказал он и начал водить рукой взад и вперед, словно ударяя невидимым мячом о невидимую стену, внезапно возникшую между ними. – Я и так сам рано или поздно собьюсь, но мысль надо закончить.

Аарон кратко извинился, и Филипп продолжил.

– Неосторожность – слово в данном контексте не совсем точное. Конечно же, нужно охранять свою Мечту и следовать за ней, по возможности, не позволяя обстоятельствам влиять на нее. Но в твоем… в нашем случае она непосредственно зависит от людей, и нам необходимо будет рано или поздно снова пойти на это и посвятить их в ее суть. Звучит все может и помпезно, но именно так мы должны к ней относиться, к нашей Мечте. Для нас она всегда должна оставаться чем-то святым, быть нашим знаменем и гербом, и только так мы сможем убедить других в том, что это правильно.

Честное слово, мне нравится то, как закончилась наша суббота. Ей пора дать несколько более приземленную оценку, хоть это и прозвучит немного жестоко: произошел грубый отсев. Те, для кого сказанное тобой и мной показалось инфантильным дурачеством, сразу уяснили для себя, что это не их дело. Не хотелось бы, чтобы это каким-либо образом повлияло на вашу дружбу, если такая вообще имела место быть, но статистика говорит о том, что студенческие узы в наше время не имеют тенденцию оставаться такими же крепкими после того, как вы официально заканчиваете курс обучения. Это меня успокаивает и укрепляет мою решительность. Те же, кто действительно является другом, будут продолжать поддерживать отношения.

Однако и среди них нужно будет сделать отсев. Нам не нужны снисходительные друзья, которые будут с нами лишь потому, что не захотят обидеть своим открытым нежеланием участвовать в общем деле. Те, кто уходит сразу, поступают честнее, ведь они не дают ложной надежды. Они не предлагают подержать лестницу, у которой прогнили ступеньки, не соглашаются пойти с тобой в поход, заранее зная, что в рюкзаке у них запасы еды всего лишь на один привал, после которого они обязательно вернутся домой. Надеюсь, теперь ты будешь спокойно относиться к тому, что произошло.

Аарон задумчиво кивнул. Взгляд его уже не был таким растерянным, как пару минут назад, и Филипп продолжил делиться с ним своим пониманием ситуации.

– Не берусь утверждать, что трудности, которые возникают в процессе достижения своей Мечты, несравнимы с трудностями, обусловленными рутиной и повседневной суетой, хотя верю в то, что все на самом деле именно так. Но ведь наша Мечта – это то, чего раньше не было, это то, что должно бороться за место под солнцем. Это как чей-то детеныш, чужой, никому не нужный, который с легкостью может быть придавлен, сбит, задушен и отравлен. Ему необходимо найти свой угол и тех, кто будет его охранять и кто поможет вырасти и жить, стоя крепко на своих ногах.

Конечно, есть принципиальные различия между сущностью Мечты и детенышами. Если в природе и случаются чудеса и они выживают, вырастают и дают потомство, то в случае с Мечтой ей не получится реализоваться самой по себе. Необходим сосуд, который она заполнит и в котором будет находиться, пока не получит освобождение. Другое отличие заключается, на мой взгляд, в том, что происходит после. Детеныши крепнут, вырастают, все быстрее становятся самостоятельными и в один прекрасный день покидают свои гнезда. А Мечта…

С ней происходит что-то иное, и я сейчас не рискну дать точное описание того, что бывает после. Мне кажется, что Мечта никогда не покидает того, кто следует за ней, а в тот момент, когда она, казалось бы, достигается, ей удается незаметно отбежать еще немного вперед и опять вести за собой. Покидает она только тогда, когда человек сознательно отказывается от нее. Это событие приводит к непоправимым последствиям: Мечта уходит к другому, а в человеке образуется Пустота, которую он сразу станет заполнять чем угодно, но только не тем, что ему действительно нужно. Может быть, ему повезет и у него родится новая мечта, но за спиной у него к тому времени уже будет успешный тяжелый опыт отречения, а не стойкого преодоления трудностей, созидания и воплощения. От такого опыта ему уже будет не отмыться.

Хочу сразу оговориться: лично я не считаю такое событие, как отречение от Мечты, ошибкой. В моем лексиконе ошибка – очень даже позитивное слово. Ошибка – неотъемлемый атрибут работы. Никто не может безошибочно пройти свой путь к намеченной цели. Каждая ошибка дарит нам бесценный опыт, который незаметно дает особую силу, которая в свою очередь обнаруживается на очередном преодоленном препятствии. Сильный соперник никогда не отдаст победу без борьбы и будет бить жестко, сильно, метко, пока мы не поймем, как избегать его ударов и как заставить его ошибиться. Ты можешь не вступать в бой и быть уверенным в том, что никогда не ошибешься, однако тем самым ты не изменишь его чемпионского статуса и всегда останешься претендентом. Но само слово «претендент» содержит в себе смысл борьбы, поэтому в бой нужно вступить.

А вот отречение…

Филипп на короткое время замолчал. Он наблюдал за игрой огня в лампе и о чем-то думал. Аарон не решился войти в разговор. Выдержав паузу, Филипп продолжил. Говорил он медленно, вдумчиво, осторожно подбирая слова, и не переставал смотреть на пляшущее пламя.

– Отречение – это манифест, это акт, поступок, категория иного рода. Это договор, капитуляция, признание того, что все это время ты обрекал свою мечту на забвение, а может быть и отнимал чужую Мечту у кого-то и присваивал ее себе.

Тут Филипп перевел взгляд на Аарона и, глядя ему в глаза, заключил:

– Это – преступление.

Наконец, Филипп сделал первый глоток пива. Это дало ему возможность сменить общее настроение беседы.

– Наша жизнь – это одна большая задача без вопроса и со множеством переменных и неизвестных. Решения, применявшиеся в юности, зачастую не работают в зрелом возрасте, однако без самих ошибок юности до зрелости попросту не дойти. Начальные условия у всех разные, время на решение такой задачи ограничивается лишь сроком, отведенным нам в этой жизни, всякая величина имеет тенденцию стать переменной, и никто никогда не возьмется счесть полученные ответы единственными верными. И только мы сами – только мы! – знаем, что то, что мы делаем, есть то, что мы действительно должны делать.

Когда рождается Мечта она начинает расти вместе с тобой. У тебя она, насколько я помню, всегда имела отношение к театру. Тебя ведь почему прозвали принцем Датским, знаешь?

– Знаю вроде, – наконец заговорил Аарон. – Как мне рассказывали, я играл в солдатики, и в какой-то момент генерал атакующей армии обращался к своим солдатам: «Что делать с пленными – бить или не бить: вот в чем вопрос», а потом сам и отвечал: «Бить!». Намного реже было «не бить!», и тогда в игре у меня появлялась новая сюжетная линия.

– Ну да, а сама фраза-то откуда взялась? Она засела тебе в мозг, когда мы практиковались в переводе знаменитого монолога. Помнишь, как мы собирались у вас дома?

– Припоминаю, очень смутно.

– Тебе тогда было лет пять. Мы пытались понять в чем же заключается особенность этого монолога, и было решено каждому из нас попробовать сделать независимый перевод и сравнить результаты. Основные тексты у нас, естественно, получались разными, но начало оставалось преимущественно одним и тем же: «быть или не быть: вот в чем вопрос». У тебя же это превратилось в «бить или не бить», и иногда ты добавлял то «по чем вопрос», то «о чем вопрос», то вдавался в свободную прозу: «так вот у нас о чем вопрос есть». Мы все ухохатывались. Кстати, этот монолог официально считается одним из семи солилоквиев в «Гамлете», но если читать внимательно, то становится ясно, что Гамлет, вопреки правилам солилоквия, обращается не к самому себе, тем самым передавая мысли зрителю, а к конкретным людям, к конкретным участникам сцены, а посему я всегда буду называть его речь монологом.

Но не будем отвлекаться от темы. Ты разыгрывал спектакли со своими солдатиками, «бил или не бил» их, делал в сюжете неожиданные повороты и развивал сюжетные линии персонажей, а в то же самое время твой дед с моим отцом играли на сцене их театра. Они были мастерами своего дела, и им несложно было заметить в тебе то, что не всегда можно было найти у их коллег по театру – та искренность, с которой ты это делал, та честность. Это твой дед прозвал тебя принцем Датским.

Аарон слушал очень внимательно. Его интересовала каждая деталь тех дней, каждый нюанс.

– А теперь ты вырос и стал дипломированным артистом вместе со своими сокурсниками. Однако диплом сам по себе еще ничего не значит. Кто-то, конечно же, со мной не согласится, но на самом деле все зависит от того, насколько ты честен по отношению к самому себе. Если у тебя есть мечта играть и стать актером, и ты веришь в нее и делаешь все возможное, чтобы претворить ее в жизнь, то рано или поздно ты добьешься своего. Надо постоянно делать то, что ты хочешь, можешь и любишь, и тогда, даже если у тебя не будет на руках диплома, театр обстоятельств, судеб и вещей выстроится таким образом, чтобы ты смог стать тем, кем хочешь быть. Ты будешь играть, когда другие с дипломами будут за деньги делать заученные движения, нехотя и без души. Ты будешь удивлять в то время, когда, казалось бы, никому ничего из всего этого уже не будет нужно. Ты будешь заставлять людей думать, когда в обществе будет царить трафаретная монотонная потребительская серость. Рано или поздно о тебе скажут: «Он – артист», и это будет твоей победой.

Тот, кто кожей чувствует колебания воздуха и гармонию звуков, становится музыкантом даже если он не знает нот, и именно его песни поются миллионами и обретают вечную жизнь. Тот, кто не только видит цвет, но и ощущает его глубину и температуру, становится художником даже если он не может грамотно написать свое имя. Тот, кто нутром может прочувствовать ситуацию, прощупать черты характера персонажа, а после показать это с помощью умения двигаться, смотреть и говорить, становится артистом. У них не будет диплома в кармане, но у них будут играть глаза. Они не смогут похвастаться годами обучения в классе Коллинза, но их имена скорее будут на слуху у народа, чем его громкая фамилия. Они могут не знать слова «мизансцена» и будут заменять его набором слов, приблизительно ее описывающих, но это им и не будет нужно, потому что искусство выстраивать мизансцену будет у них в крови и в их ДНК. Такие артисты всегда будут невидимо идти рядом с тобой, готовые составить тебе конкуренцию. Будь готов к встрече с ними, потому что они всегда будут оригинальными, и не воспринимай их как врагов, а постарайся научиться у них чему-то. Ты сам бы был одним из них, не попади ты в Театральный. Разреши поинтересоваться: дед настоял?

– Да, когда встал вопрос выбора образования, дед стал активно участвовать в домашних дебатах, – подтвердил Аарон. – Если бы не он, я был бы сейчас дипломированным юристом и умел бы составлять длиннющие тексты, используя этот стерильный юридический язык…

– …и, если бы кто-то после окончания института вдруг предложил создать юридическую контору и работать в какой-то конкретной области, ты бы с радостью согласился? – предвосхищая отрицательный ответ, подкинул вопрос Филипп.

– Может быть и согласился бы. Но я однозначно не захотел бы начать работу прямо сейчас. Я бы предпочел отдохнуть.

– Вот! Именно это и захотело сделать большинство твоих однокурсников, которым ты вдруг после сдачи диплома и аж двух дополнительных спектаклей вдруг в субботу вечером предложил активно работать.

Аарон молчал. Филипп улыбался.

– Это – твоя Мечта, Аарон. Другие пока не готовы к тебе примкнуть. Дай им время. Я уверен, не все они успокоились, получив диплом на руки. Кто-то из них скоро почувствует голод – созидательный голод, который не дает покоя, пока не начинаешь что-то делать. К сожалению, никто не сможет им дать гарантию того, что они не почувствуют настоящий голод, но такова судьба всякого, кто идет за своей Мечтой, как за звездой – по прямой, через реки, горы, ущелья и болота. Голод, холод, отсутствие диплома, посредственность, грубость, непонимание – все, с чем придется столкнуться на пути и что будет мешать, надо будет преодолеть, потому что это правильно. В этом заключается суть высшей справедливости.

С минуту оба собеседника молчали. Аарон сконцентрировал внимание на музыке, тихо звучавшей где-то за барной стойкой, за которой все это время суетился бармен, наводя порядок в своем хозяйстве. Филипп о чем-то размышлял, когда ход его мысли прервала короткая и печальная фраза Аарона.

– Каким мне сейчас сложным кажется все.

– Если бы ты знал, как на самом деле все просто, – попытался приободрить его Филипп, улыбнувшись. – Ничего страшного. Будем чаще говорить и все быстро встанет на свои места. Даже если нам никто не позвонит, мы все равно будем работать. Ведь будем?

– Будем, – тихо ответил Аарон.

– Но нам позвонят.

Глава 7. В ожидании события

Лето в этом году выдалось небывало жарким, изнуряющим, отбивающим охоту что-либо делать. «Оказаться бы сейчас у моря, или хотя бы в какой-нибудь северной стране», – думал каждый третий в городе, в то время как остальные либо вообще не могли о чем-либо думать и только и делали, что обливались холодным душем и меняли вымокшую одежду, либо им было, как всегда, все равно. В числе тех, кто плюс к этому еще и корил себя за то, что до сих пор не установил в доме кондиционер, был Филипп. Сам он снимал квартиру и не мог принимать решения подобного рода, но, зная сговорчивый характер хозяев, он не исключал вероятности того, что его предложение может быть воспринято с энтузиазмом. «Ведь им же и дальше сдавать эту квартиру будет легче, да и сами могут жить в комфорте», – убеждал он пока что сам себя.

В один прекрасный день он наглухо зашторил окна перед выходом из дома и вернулся уже после захода солнца. Первым делом он поспешил заполнить помещение вечерней субстанцией, для чего раздвинул шторы и открыл все окна. Филипп сразу ощутил свежесть вместо обычного раскаленного воздуха и вспомнил, как еще его бабушка рассказывала о том, какую пользу приносили в свое время ставни.

– Век живи – век учись! – сказал он сам себе.

– Все равно дураком помрешь, – ехидно закончил избитую поговорку Большой Страх и хихикнул. – Да и не учится он особо, если честно. Все те же ошибки, все тот же ветер в голове.

– Да ладно тебе, не ворчи, – вступилась за Филиппа Здоровая Дерзость. – С какого-то времени он снова начал взрослеть – в хорошем смысле этого слова. Ты ведь помнишь каким он был лет пятнадцать назад? А потом минуло каких-то десять лет и что с ним стало – помнишь?

– Еще бы не помнить, конечно, помню. Мне даже скучно было от того, что нечем было его запугивать.

– Я тоже была не у дел, даже думала, что меня вообще не призовут в силу обстоятельств… – Здоровая Дерзость криво улыбнулась. – Кто бы мог подумать, что этот лоботряс возьмет, да и начнет возникать по собственному желанию то тут, то там.

– Ага, все с ног на голову перевернул, – пробурчал Большой Страх.

– Ну, для кого как, – зазвенел тонким голоском Маленький Риск. – По мне так Здесь и Сейчас своими действиями и нам работу дал, и ему жизнь разнообразней сделал. Ведь если ты не будешь таким же пугающим, а она не будет по-хорошему дерзкой, кому все это вообще будет нужно? У нас-то служба постоянная, и если кто может ее сделать интересней, мы только спасибо должны сказать.

Два его собеседника переглянулись и, согласившись, только пожали плечами.

– Кстати, нас ждет новое событие. Точнее, это мы его ждем, а он там и не подозревает, что оно произойдет сегодня. У него там жара; думать тяжело, но действовать придется.

– Ага! – радостно воскликнула Здоровая Дерзость. – Все же звонок?

Звонок раздался ровно в девять вечера.

– Алло? – сухо произнес Филипп, потом приветливо поздоровался с кем-то и стал его внимательно слушать. Чем дольше он слушал, тем растеряннее становился его взгляд. Он не сдвигался с места, словно телефонная трубка была невидимым проводом прикреплена к невидимой базе, и некоторое время водил глазами по сторонам. Наконец, он сконцентрировался на какой-то точке в бесконечности и вышел из ступора со словами:

– Я не против. Можно и ко мне – у меня прохладно, – а можно и посидеть где-нибудь… Очень даже поддерживаю эту идею… Да, в «Off»-е через час.

После разговора задумчивость на его лице сменилась какой-то подглуповатой торжественностью, граничащей с растерянностью. Он начал высматривать что-то на книжных полках, оглядел комнату, принялся что-то искать, хотя на самом деле ему просто нужно было на чем-то сконцентрировать свое внимание. Не найдя ничего получше, он достал из холодильника жестяную банку холодного пива. «Ух! Холодное пиво будет очень кстати», – размышлял он, аккуратно открывая ее, чтобы обошлось без брызг. Пиво несколько охладило его, и он решил для себя, что не будет ничего плохого, если он не будет искусственно тянуть время, соберется и первым придет в бар и закажет столик на четверых.

Через час с небольшим Филипп Сэндмен, Аарон Портер, Я'эль Садот и Саад бин Сэйф бин Муса подняли тост за новую встречу.

Глава 8. Новая авантюра

– Так, давайте-ка я кое-что сам для себя уточню: Саад, я помню ты не особо соглашался на пиво, когда Я'эль тебя однажды угощала. Это… – Филипп намеренно подвесил в воздухе вопросительную интонацию.

– Нет-нет, я не отношусь к тем, кто не пьет в силу каких-то запретов, просто я знаю себя: если мне самому не хочется пить – это не будет мне доставлять какое-либо удовлетворение, а о том, чтобы напиться и речи быть не может. Сейчас, например, я охотно принял бутылку, потому что понимаю и принимаю ее место в нашей встрече.

– Понятно, – довольно ответил Филипп и, улыбаясь, еще раз обвел взглядом сидевших за столом в самом центре их излюбленного заведения. Пора было уже начать ему говорить, да он все почему-то не решался, хотя все с нетерпением ждали начала разговора.

– Значит, вы все же надумали примкнуть к нам в нашей затее…

– Мы, если честно, с самого начала хотели это сделать, – уточнила Я'эль, – только ты нам дал время до конца лета. Мы, грешным делом, решили, что ты мог оговориться в тот момент, и взяли на прицел конец месяца, но так, чтобы не самый конец получился – там всего три дня попадают на следующую неделю, – и не самое начало предпоследней недели чтобы было. Так вот и получилось, что мы решили сегодня позвонить Аарону, чтобы, скажем, завтра, в среду встретиться, хотя получилось все как-то сразу, и вот, сегодня вторник…

– Да мне и самому стоило немного повременить с какими-либо действиями, прийти в себя, отдохнуть, хотя жара такая, что особо не отдыхается. Вы, кстати, как ее переносите?

– Я особо не страдаю, Саад тоже…

В воздухе повисла очередная пауза.

– Ну все, хватит о погоде, о семьях и детях. Давайте-ка я расскажу вам чем мы на сегодняшний день обладаем и к чему будем стремиться в завтрашнем. В четырех словах: мы хотим создать театр. Более длинная формулировка будет примерно такой: в царящей в современном обществе атмосфере полной апатии, невежества, цинизма и безысходности все еще есть кто-то, кому небезразлично стремление к чему-то светлому, высокому, оправдывающему прилагаемые усилия и неизбежные потери на пути к цели, к чему-то, что дает глупую и безосновательную надежду на ее успешное достижение, что питает нас и не позволяет стать серыми призраками, похожими на тысячи таких же бесцветных призраков, что окружают нас. Есть еще те, кто хочет использовать для этого то единственное, что у них есть от природы – любовь. Любовь к созиданию, к творчеству, к театру и к самой жизни.

Филипп выдержал еще одну короткую паузу, и на улыбку Саада ответил кратко:

– Если ты не уловил все слова или не смог связать их – не страшно. Ты ничего не потерял. Короче говоря, плевать на все – мы хотим играть!

– Да, если честно, я не все понял, но прочувствовал. Это не менее важно.

– Извини, Филипп, я задам вопрос с практической точки зрения: на какой материальной и финансовой базе мы будем что-либо создавать? – в лоб спросила Я'эль.

– Во-первых, это «Кинопус», – спокойно ответил Филипп, уже готовый к подобному вопросу. – Я поговорил с Симоном и Алексом после нашей последней встречи. Им будет выгодно хотя бы уменьшить плату за аренду, которую они и так платят, не говоря уже о перспективе более серьезной выгоды.

– А как будем платить за аренду? – озабоченно спросил Саад.

– Об этом не беспокойтесь, хорошо? Вы будете там играть, а не думать о том, как содержать помещение.

– Как часто мы будем в этом заняты, как будет организована работа, репетиции, если на то пошло, и сможем ли мы участвовать в чем-либо на стороне? – продолжила Я'эль ряд вопросов, призванных вскрыть практический аспект авантюры.

– Как я вам уже говорил, это этот театр может стать занятием на стороне. Никто вас не обязывает отказываться от всего в этой жизни и заниматься чем-то, не имеющим пока что ощутимого каркаса. Свобода будет, но будет и определенная дисциплина, необходимая для достижения сначала малых… – тут Филипп запнулся. – Для достижения целей вообще.

– А есть уже идеи о том, что мы будем играть? – задал свой первый вопрос до сих пор молчавший и внимательно слушавший Аарон.

– Конечно же нет, – улыбнулся Филипп. – Еще полтора часа назад у нас не было какого-либо разумного основания для размышлений на подобную тему. Но я не исключаю вероятности того, что идея возникнет сама собой по мере нашего общения, который мне хотелось бы превратить в регулярное занятие. Мы будем говорить на разные темы, обсуждать всякие события, спорить, приходить к общему мнению и расходиться во мнениях, а тем временем к нам, того и гляди, еще примкнет кто-нибудь. Кстати, Симон изъявил желание участвовать в деле, в отличие от Алекса, который видит себя больше в деловой сфере. Так что будем ждать. И общаться.

Я'эль откинулась на спинку стула, думая, что бы еще стоило уточнить перед тем, как согласиться участвовать в новой авантюре, Аарон отпил пива прямо из бутылки, после чего все же вылил ее содержимое в свою кружку, а Саад решился первым поддержать разговор.

– Я с самого начала почувствовал тягу к твоему методу работы. Скажу честно: прошедшие четыре года на меня влияли… повлияли не так хорошо, как я хотел бы… Извини, я немножко нервничаю и могу путать и забывать слова.

– Ничего, ничего, не переживай, – поддержал его Филипп.

– Я приехал сюда и с целью получить образование, и чтобы отвлечься от того беспорядка, который царит в моей стране. Там остался мой дом, а из близкой родни только сестра мамы и кузина, ее дочь. Слава Всевышнему, они обеспечены, и у них много друзей, которые всегда им помогут, если это будет надо. А я решил выбрать вот такой вариант, нестандартный: новая страна, новый язык, новые люди, образование. К концу третьего курса не только я понял, что закончу его так же, как начинал первый, а через год закончу и институт. Ну, будет у меня какой-то багаж знаний, буду что-то уметь, только вот где это все применить?

Ответа не было. У меня стал пропадать интерес, и я начинал уже думать о скором возвращении домой. Мне этого не очень хотелось. Отсюда и малый интерес к занятиям, и даже опоздания. Понятно, что, если я живу далеко, мне нужно выйти на полчаса раньше, но мне уже было все равно. Я'эль живет недалеко от меня, вот мы и стали опаздывать вместе.

И вдруг у нас на репетиции чудесным образом оказывается новый человек, который открывает то, что нам должны были открыть четыре года назад, и я не захотел это потерять. Помните, когда мы рассказывали о своих авантюрах, я ничего не сказал, а Я'эль советовала мне поделиться. «Скажи, скажи, что ты из своей страны уехал», – убеждала она. Я мог бы сказать, но мне не хотелось долго об этом говорить, хотя я на самом деле много об этом думал. Я считаю, что я тем самым все равно работал вместе со всеми.

– Конечно работал, – поддержал его Филипп, – но привыкай к тому, что мы уже делимся друг с другом всем, что может помочь общему делу. Вот как сейчас. Продолжай, пожалуйста.

– Отец моего отца, скорее всего, не одобрил бы мое решение уехать. Он чтил традиции, был человеком своенравным и суровым. Его звали Муса – в исламе это то же, что и Моисей. Он очень любил своих сыновей. Мой отец был старшим из двух, и дед дал ему имя Сэйф, что означает «меч». Он хотел, чтобы он стал воином и был таким же суровым как он. Но отец не оправдал его надежд и стал одним из самых миролюбивых людей, которых я только встречал в своей стране. Его младший брат Юсуф, наоборот, пошел в армию и стал офицером. Дед Муса часто говорил: «Всевышний все же воздал мне, и ты стал тем, кто ты есть».

– Ты этого мне не рассказывал, – удивилась Я'эль. – То есть имя Юсуф означает то же, что и Йосэф на иврите: «Бог да воздаст»?

– Конечно, – поспешил ответить за Саада Филипп, – у народов востока очень много общего, так много, что они этого просто не замечают.

– Да, так и есть. Йосэф, Иосиф, Джозеф, Хосе, Юсуп – это все одно и то же имя. Он стал военным, как я уже сказал, и, как назло, случилась эта проклятая война. Дядя Юсуф помог отцу устроиться работать в лагере для беженцев. Тот его очень просил помочь ему стать полезным людям в тяжелое время. Зная характер отца, он подобрал ему работу по душе. Отец регистрировал беженцев, когда они прибывали в лагерь, и делал он это очень тщательно. «От меня зависит, как будут обращаться к человеку, каким именем будут его называть, как оно будет записано», говорил он мне. Он сталкивался с пренебрежительным отношением не только к именам и фамилиям людей, датам их рождения, прибытия, смерти, что нередко приходил домой огорченным. «Запомни, Саад, – говорил он, – имя человека означает его сущность и заключает в себе его судьбу». Я уверен, что мой интерес к именам, их значениям, происхождению и связью с другими именами идет от отца. «В анкете человека нет малозначимых полей, каждое из них может сыграть важную роль в его жизни, и если эту анкету заполняешь ты, никогда не забывай о том, какая ответственность лежит на тебе», говорил он мне.

– Очень интересный человек, я уверен, – сказал Аарон. – Я таких среди нас не встречал.

– Это точно, – вздохнул Филипп. – А где он сейчас? – спросил он и только успел заметить, как напряглась Я'эль.

– Он погиб в бомбежке, – сухо ответил Саад, опустив глаза.

– Прости, я не знал, – извинился Филипп за некорректный вопрос.

– Все в порядке, – заверил его Саад. – Деду Мусе повезло: он умер своей смертью незадолго до этого и не видел смерти сыновей. Они оба оказались вместе, когда начался этот ад. Только к вечеру удалось найти то, что осталось от их тел, эти куски передали нам с сестрой мамы чтобы мы их срочно похоронили. После этого мне уже не хотелось оставаться в своем городе, в котором могил близких мне людей стало больше, чем самих близких. Дед, отец, брат отца, мать, дети ее сестры…

У Филиппа защемило в сердце. Ведь он, можно сказать, только что познакомился с этим человеком, и знакомство это оказалось до боли тяжелым, но вместе с тем и очень нужным.

– Вот так я и решил переехать сюда. Почему именно сюда? Обучение было доступным, много удобств, и почти полная противоположность той, жизни, в которой я жил раньше. Кто знает, может быть, что-то во мне изменится, и я рано или поздно вернусь домой, но пока мне здесь хорошо, и у меня появился новый интерес в жизни.

– Я думаю, что ты вернешься, – заключил Филипп. – Спасибо тебе, что рассказал мне свою историю. Или все же нам? Мне кажется, что Аарон тоже не знал многих деталей.

– Не знал, – подтвердил Аарон. – Спасибо тебе, Саад.

– Кстати, я имена всех в группе попытался изучить и понять. Довольно интересное занятие. Вот имя Я'эль означает «горный козел» …

– Саад, мы же договорились, – делано высказала ему свое недовольство Я'эль. – Хотя бы ланью назвал, или антилопой…

– …причем не простой, а нубийский горный козел! – уточнил Саад, что привнесло в беседу доброе оживление. – Кстати, имя это в последнее время… как правильно будет сказать – унисекс имя? Одно и то же имя и для мальчиков, и для девочек. Но исторически это имя мужским было – Я Эл.

– Как интересно! – восторгался Филипп. – Это не имеет особой связи здесь, но я почему-то вспомнил то, как Я'эль играла аптекаря и как мы все были поражены образом, который ей удалось создать.

– Не говори, что особой связи здесь нет, Филипп, – отметил Саад. – Все имеет связь. Повторю слова отца: «Имя человека означает его сущность и заключает в себе его судьбу». Все имеет связь.

– Да, все взаимосвязано, – согласился Филипп.

– Имя Аарон, например, имеет более, чем одно значение, но я всегда считал правильным значение «возвышенный» или «высокая гора» – оба из них правильно описывают тебя. В тот вечер ты действительно возвысился над всеми, когда объявил о своем желании. На такую высокую гору никто не смог тогда взобраться, – очень довольный своим толкованием произошедших событий улыбался и кивал Саад. – Только Филипп поддержал тебя тогда, Филипп – «любящий коней», и, если честно, это имя пока что мне не открылось. Как это повлияет на нас и скажется на твоей жизни? – обращался он уже к Филиппу.

– Ну чего пристал, – оборвала его рассуждения Я'эль. – Виноват он, что ли, что его так назвали. Моя вот история намного проще и банальнее. Жила всю жизнь по принципу «голодного волка ноги кормят»: сама училась, сама решала свои проблемы, сама кормила себя, если надо было, хотя всегда знала, что семья позволяет мне это делать. Попади я в какую-то действительно сложную или опасную ситуацию, они обязательно бы меня вытащили и сделали бы все в кратчайшие сроки и с максимальной эффективностью. Я им всю жизнь буду за это благодарна – и за невидимое покровительство, и за невмешательство в мое взросление. Им так и не пришлось вытаскивать меня из чего-либо, а когда я сказала папе с мамой, что еду учиться за рубеж, они так чинно посмотрели на меня, будто увидели впервые, потом переглянулись и, улыбнувшись, сказали: «Я'эль, весь мир у твоих ног, забирай то, что твое по праву, и не посягай на чужое. Поступай так, и тогда всегда будешь иметь наше благословение на то, что захочешь сделать». Точнее, это мама сказала, а отец добавил: «…и тогда всегда будешь знать, что тебе нужно будет сделать, если вдруг окажешься в действительно сложной ситуации, но будь мудра и старайся в ней не оказаться. Мы в тебя верим».

– Красиво! Красиво и действительно то, что нужно молодому человеку в жизни, – с некоторым сожалением в голосе завершил Аарон. – Меня бы так поддерживали мои предки.

– У каждого свой путь, Аарон, – ответил ему Филипп, но продолжил, обращаясь уже ко всем. – Кому-то судьба благоволит, а кто-то кровью, потом, слезами и отречением влияет на нее; одной всегда есть на кого положиться, а другая имеет в распоряжении только руки, ноги и зубы; кому-то везет, а другой постоянно срывается. Но если у всех этих людей одна страсть, одна цель, и одна мечта, то все они обязательно к ней придут. Вас всех сроднило обучение на одном курсе, благодаря чему вы нашли друг друга в любимом деле, но меня с вами там не было. И тем не менее мы говорим об этом сегодня, сидя за одним столом.

Кому-то все земные обстоятельства способствуют стать одним из нас, но его нет среди нас, в то время как другой, непонятно по чьей милости оказавшийся в этой компании, уже начал взращивать на благодатной почве свои идеи. Это все, дорогие мои, неспроста, и у меня есть твердая уверенность, что нам стоит попробовать с чего-то начать, чтобы к тому времени, как мы наметим первую репетицию – а такое время рано или поздно настанет, я уверен, – мы бы имели хороший багаж.

Давайте-ка я вам всем дам новое домашнее задание: принесите на общее обсуждение по одной интересной истории. Мы представим их друг другу и посмотрим, что из этого выйдет и выйдет ли вообще. Но встреча будет проходить уже не в «Off»-е и даже не в «Кинопусе», и длиться она будет не пару часов, а пару дней, провести которые я вас всех приглашаю в одном чудесном прохладном горном местечке в сотне километров отсюда, и я надеюсь, что у вас не окажется каких-то срочных и неотложных дел в субботу и в воскресенье. Очень надеюсь.

Филиппу нужно было изолироваться вместе с ними от повседневного быта, чтобы проверить три предположения: а) все трое настолько серьезны в своих намерениях, насколько серьезен в них он сам, б) его идея с историей окажется не слабее, а может и сильнее тех, которые ему предложат трое кандидатов, и, наконец, в) это именно те трое, в оценке которых сошлись во мнении Абиодун, Лина и Марк Эго.

Глава 9. Три похода

Из четверых пассажиров новенького минивэна Renault Espace пятого поколения, который увозил их в северном направлении ранним субботним утром подальше от готовящегося вновь раскалиться от жары города, только Филипп Сэндмен спокойно созерцал привычные пейзажи, в который раз тем не менее воспревая духом от открывающейся его взорам красоты. Время от времени он указывал сидящим сзади Сааду, Аарону и Я'эль на те или иные места и давал краткие справки о них, и пока те разглядывали их и запечатлевали в бесчисленных снимках на своих телефонах он с интересом изучал панель автомобиля, изредка задавая вопросы водителю. Делал он это для поддержания царившей ауры познания нового, а также чтобы его спутники скорее почувствовали себя «своими» в ожидавшей их атмосфере, в которой им предстояло провести этот уикенд. Чтобы особо не отвлекать водителя, Филипп задавал вопросы в то время, когда они выезжали на прямые участки пути. На одном из таких участков он спросил:

– Давно у вас эта машина?

– Всего четыре месяца. Томас нашел ее по очень хорошей цене. Честно говоря, в то время все цены были хорошими, были бы деньги. Я сам тогда думал купить себе машину, но не успел собрать нужную сумму. Продавец не давал никаких обязательств. Ему-то что? Пришел кто с деньгами – товар его. Я понимаю. А этот минивэн Томас взял, не моргнув глазом.

– Я у вас был в мае, но его не заметил.

– Ясное дело: был в заказе я. Вот сегодня, например, я укладываюсь быстро – всего три часа примерно на дорогу в ресорт, и это потому, что выезжал я из города. Если бы я был в самом ресорте, то мне нужно было бы сначала ехать три часа до города, потом обратно. Так и устаю я больше, и не очень выгодно получается. Томас что придумал: он в каждом из районов, в которых у нас есть постоянные клиенты, держит хотя бы по одной машине.

– Он что, столько машин накупил? – удивился Филипп.

– Нет-нет, он договаривается с водителями, которые всегда наготове. Да уже и немного таких районов-то и осталось – пять-шесть контактов всего. Место ведь у нас далекое. Красивое, правда. Вон вы ведь тоже у нас постоянный клиент, предпочитаете у нас проводить время.

– Я – да! – с долей неприкрытой гордости подтвердил Филипп, и не упустил момент произнести эту коротенькую фразу в пол-оборота, сразу трансформировав ее в указание на очередной интересный объект. – Вон там, смотрите – теплицы. В несколько рядов стоят, видите? Знаете, что в них выращивают? Клубнику! Заходишь в такую теплицу и смотришь – одна клубника, аж до горизонта! Такой крупной и вкусной клубники я нигде больше не пробовал. Съедаешь одну, и задумываешься о чем-то очень хорошем. Может статься потом придешь в себя и съешь еще одну, а потом уже дома думаешь: «Почему я не взял с собой хотя бы одну маленькую коробочку?». Может так оно и лучше, а то объешься и не оценишь по достоинству. А теперь вот всю жизнь помнить буду.

– А можно будет ее купить потом, на обратном пути, скажем? – поинтересовалась Я'эль.

– Да, заедем, попробуем. Ее вообще-то на экспорт выращивают. Не видел я такой в продаже у нас. А старые машины остались в гараже, или Томас их продал? – снова обратился к водителю Филипп.

– Нет, все на ходу, все в гараже. Как привозим людей, так и отвозим. В вашем случае Томас специально меня предупредил еще в среду, чтобы я не возвращался в ресорт после того, как отвезу очередную группу обратно в город. «Наш постоянный клиент будет с друзьями» – так он вас представил.

Минут через десять снова заговорили. На этот раз – о погоде.

– Разница в климате между городом и ресортом разительна. Вот вы одеты по городу, а там сейчас может быть туман и даже дождь. Есть что накинуть на себя?

– Есть, есть, – подтвердили пассажиры сзади. – Взяли.

– Вот и хорошо. В номере-то будет тепло, но вы же не будете все время в номере сидеть.

– Ну-у, все время точно не будем… – прищурившись, многозначительно затянул Филипп, и вдруг неожиданно спросил: – А Алфи нас ведь будет встречать, нет?

– Пес наш, что ли? Ну да, он всех встречает.

– А девушка на ресепшне не поменялась? Кажется, Сюзанной ее звали… – Филипп явно хотел сменить невовремя возникшую тему.

– Рисепшионистка? – еле выговорил водитель. – Ага, Сюзанна. Да, есть она.

Водителю же было все равно о чем говорить. Однако он не злоупотреблял разговорами за рулем, если его на них не вызывали. Филипп успел еще раза три указать на интересные объекты, мимо которых они проезжали, и поинтересоваться, почему это Аарон, живущий здесь, никогда раньше не посещал эти места, прежде чем они начали подниматься по долгожданному склону. Как это обычно бывает в таких случаях, пассажиры зачарованно смотрели на окружающую их красоту, частью которой они постепенно становились. Их наполняло какое-то особое чувство, описывать которое они сейчас не собирались, но если бы кто их и спросил, то каждый бы дал свое особенное его описание. Аарон все еще подсознательно спрашивал сам себя, почему это он никогда еще здесь не был. Саад вспоминал одну из своих детских поездок к морю с родителями и другими родственниками, а Я'эль смотрела вдаль на открывающиеся ее взгляду величественные пейзажи и вспоминала свою родину, однако, в отличие от Саада, у нее не было ощущения легкой тоски. И лишь Филипп думал о будущем и о том, что именно оно ему приготовило и спрятало где-то здесь, в одной из уютных комнат этой гостиницы. Каждая секунда этого будущего превращалась в настоящее, и в первую такую секунду Филипп услышал знакомый лай.

Пока Филипп одаривал положенной долей внимания старожила Алфи, который выбежал навстречу знакомой машине и, завидев его, радостно завилял хвостом, на пороге появился Томас. Он также вышел навстречу гостям, и помимо общих приветствий и своего фирменного «Самый добрый день, Сэндмен!» взял по одной сумке из рук Филиппа и Я'эль и повел гостей за собой. Они же, войдя в помещение, с неменьшим восхищением рассматривали окружавшую их красоту и наперебой обменивались своими впечатлениями с Аароном. Филипп же тем временем любезно поздоровался с Сюзанной, вручил ей плитку темного шоколада в яркой упаковке и занялся регистрацией номеров. Уже через пять минут гости чуть ли не насильно загоняли друг друга к себе в номера, хвастаясь потрясающими видами, открывавшимися именно из их окон. Так получилось, что окно Аарона выходило на север, Саада и Филиппа – на Запад, а Я'эль выпала возможность наслаждаться южной панорамой.

– Я специально попросил, чтобы нам не выдавали комнаты с окнами на восток, потому что утром каждый из нас должен иметь возможность подольше проваляться в постели после активных ночных дискуссий, – заявил Филипп. – Но учтите, что время завтрака здесь от семи тридцати до десяти. Так что рассчитывайте свои силы и аппетиты. Ставьте свои таймеры и будильники.

Помимо пожеланий в ориентации окон, Филипп также попросил, чтобы ему выдали тот самый номер, в котором он так и не смог полностью насладиться майскими закатами. Войдя же в комнату, он в первую очередь ощутил не красоту открывавшегося вида из окна, а вспомнил, как плохо он себя почувствовал в тот день, когда Аарон сообщил ему о произошедшем конфликте и он чуть не разбил свой телефон об стену. Он спешно положил свою сумку на кровать и вышел из комнаты, решив, что вполне может расположиться и попозже.

К тому времени, когда он, обойдя по традиции галерею второго этажа, спустился в вестибюль, его уже с нетерпением ждали верные спутники. То ли горный воздух одурманил их, то ли красота природы еще больше подняла им настроение, а может просто в силу своей любознательности Аарон, Я'эль и Саад уже успели выпытать у Сюзанны краткую информацию обо всех самых интересных местных достопримечательностях и даже набросали график предстоящих экскурсий. В первую же из них они решили отправиться немедленно, и стали уговаривать Филиппа пойти вместе с ними.

– Три похода, говорите? – задумчиво переспросил он их, обдумывая предложение и рассматривая рекламные буклетики, которые дала им Сюзанна. – Что ж, я не против. Но с условием, что в каждый из таких походов кто-нибудь будет рассказывать свою историю.

Заговорщики переглянулись и, скорее всего, обменялись какими-то незаметными глазу Филиппа знаками, потому что сразу после этого Я'эль объявила:

– Идем сначала к реке, и я буду рассказывать свою историю. Вечером пойдем в горы, откуда будем смотреть на закат и слушать рассказ Саада, а завтра днем Аарон проведет нас через лес к поселку в долине, а вернемся уже по дороге. Если устанем, то попробуем добраться на попутке, если, конечно, повезет.

Филипп еще раз быстренько прикинул в уме все три варианта и согласно кивнул.

– Хорошо. Но завтра вечером закат будем наблюдать из моего окна. Ну или из окна Саада – неважно, главное, что четвертая история будет за мной. Про завтрак не забываем по утрам, а сегодня хотелось бы быть здесь к обеду. Сейчас около полудня… Выходим через десять минут!

Глава 10. Прогулка вдоль реки

По этой дороге Филипп никогда раньше не ходил.

«Как эти юнцы ее только нашли? Понятно, что Сюзанна дала наводку, но вот, они уже знают маршрут и ведут меня им… Воистину, новичкам везет», – рассуждал про себя Филипп, наслаждаясь красотой, в которую он с каждым шагом погружался все глубже и глубже.

Я'эль шла впереди, иногда забегая вперед и сверяясь с картой. Филипп, следовавший за ней и заметивший это, предложил не мучаться и использовать какое-нибудь приложение для навигации, но она отвергла это предложение.

– Я всегда любила разглядывать карты, изучать их, они мне всегда легко давались. А вдруг нет связи, а вдруг телефон разрядился или потерялся, и все такое. А карту изучил, сложил, положил в карман – и иди себе. Местность за это время точно не изменится.

– Ну, значит просто у тебя такой вот дар полезный есть. Я бы всегда использовал в незнакомой местности навигатор, – отступил Филипп.

– Я понимаю и принимаю твою позицию… – Она осеклась, остановилась и обернулась к Филиппу. – Ничего, что я на «ты» обращаюсь?

– Конечно, и я всем это советую, – ответил Филипп, поворачиваясь к идущим за собой Аарону и Сааду, тоже остановившимся словно по сигналу. – Наши взаимоотношения, полагаю, уже успели перейти на новый уровень.

– Так вот, – продолжала Я'эль, уже успев удалиться на несколько шагов, и за ней поспешила вся колонна, – я, может быть, и сама буду заглядывать в навигатор, если надо будет, но я предпочитаю всегда использовать это умение, которое дается не всем, которое делает меня в какой-то степени уникальной. Помимо всех своих реальных путешествий, которые я уже успела совершить в прошлом, я постоянно путешествую виртуально. Хобби у меня такое: я открываю карты – и, кстати, да – я не чураюсь спутниковой навигации – выбираю какую-нибудь исходную точку, благо там полно фотографий самих мест, и иду по улицам, по дорогам, по бездорожью, по горам. Один раз целых два часа просидела перед картой.

Я'эль подробно рассказала о том виртуальном путешествии. В тот день она решила добраться пешком из центра Суиндона до деревушки Аффингтон, известной всему миру по стодесятиметровой Белой Лошади, выложенной белым мелом на склоне холма. Созданная на рубеже Железного и Бронзового веков, она продолжает манить путешественников со всего мира. Я'эль тоже очень хотела побывать там хоть раз, и однажды решила потренировать свою зрительную память. Наметив себе пешую дорогу в двенадцать миль, она сначала добралась в Суиндон на поезде из Лондона, немного погуляла по городу, а потом пошла по дороге по направлению к месту паломничества, пренебрегая всякими нормами неприкосновенности частных владений.

– Я часто представляю себе, как перемещаюсь во времена, когда эта Лошадь появлялась на свет, как я нахожу это место еще не тронутым, как нахожу того, у кого в голове возникла такая идея. Иногда у меня это – местный правитель, отдающий такое вот распоряжение, а бывает, что я думаю о простом земледельце, или же просто о древнем художнике, который почувствовал порыв создать что-то на веки вечные, запечатлеть в одном образе скорость и спокойствие, силу и нежность. Вот, я подхожу к этому человеку, и говорю ему: «Обязательно сделай то, что ты сейчас задумал, пусть ты и подумал после этого о бредовости своей идеи». Не знаю, как в те времена на самом деле называли бредовость и правильно ли я использую это слово вообще, но ему я в своих мыслях именно так и говорю. А он говорит: «А что я задумал?», на что я отвечаю: «Выкопать траншейками огромную фигуру лошади и засыпать их мелом». Он стоит и смотрит на меня выпученными глазами, на мгновение даже забывает о своей идее. «Откуда… ты… узнала… об этом?» «Я – Посвященная», – отвечаю я ему. А «посвященными» я называю тех, которым… В общем, одна из таких людей и является героиней моего рассказа.

– А я уже, грешным делом, подумал, что вы забыли о домашнем задании, – заметил, улыбнувшись, Филипп.

– Нееееет, – снова вернула себе ведущую роль Я'эль, низким голосом протянув отрицание, – куда там! Все только начинается.

– Может тогда расскажешь, как дойдем до реки и сделаем привал?

– А мы уже почти дошли до реки. Сейчас выйдем к ней и будем идти берегом, через пару километров будет мостик, перейдем его и двинемся в обратном направлении. Там сможем сделать привал, если устанем, после чего продолжим ход, затем развернемся и вернемся на этот берег уже вон там, – махнула она рукой в противоположную сторону. – Там тоже есть мостик, каменный. Будем идти спокойно, не торопясь, это поможет мне рассказать мою историю.

– Ну ладно, – согласился Филипп.

Все это время он хотел понять, успели ли они уже поделиться друг с другом своими историями, или же слушатели сейчас находятся на равных условиях, и поэтому он спросил:

– А в конце колонны как будут тебя слушать?

– Об этом не беспокойтесь. Я же не собираюсь идти в голове и лишь бубнить себе под нос. Все всё услышат и увидят, если надо будет. Ваше дело – идти вперед и наслаждаться окружающей нас природой.

Как раз в этот момент они вышли к небольшой речушке, видимо берущей свое начало где-то в этих краях. Она совсем не была похожа на бурлящую горную реку, ворочащую на своем пути камни и ломающую неугодные ей деревья, как представлял себе Филипп, на самом деле никогда раньше ею не интересовавшийся. Тропа, проходившая рядом с берегом, была шире той тропинки, которой они спустились к реке, достаточно широкой для шеренги из троих, рядом с которой выписывал бы броуновские траектории увлеченный происходящим рассказчик.

– Посвященными я называю таких людей, которым открываются ответы на все вопросы мира, которые знают будущее и всегда могут сказать к чему приведет тот или иной выбор любого человека. Однако они могут использовать свое умение в течение своей жизни лишь трижды. Почему трижды, спросите вы? Объясню.

В первый раз это скорее всего будет глупая проверка работоспособности умения. Во второй раз использовать его уже будут не скоро, причем каждый раз владелец способности будет думать, а стоит ли это делать сейчас, или все же верный момент еще не настал? Ему будет уже жалко растрачивать свое умение, но однажды он начнет чувствовать, будто срок второго раза истекает, словно у какого-то скоропортящегося продукта. И вот, Посвященный решается, часто, к сожалению, не оставшись удовлетворенным и этой попыткой. Такой Посвященный начинает зацикливаться на самом себе, его начинают мучать сомнения, одолевает тоска, он уходит в себя. Если же он удачно использовал свой второй шанс, то такой Посвященный обретает спокойствие и уверенность в своей рассудительности, даже мудрости. Если вы уже успели подумать, то да – в этом случае бывает и до тщеславия рукой подать.

Но как же распорядятся с последним, третьим шансом оба наших героя? Есть опасность, что второй, тот, который более успешный, выкинет что-то неожиданное, воспользуется своим положением, злоупотребит им себе на пользу, только вот для таких случаев приготовлен защитный механизм в виде второго условия: применив свою способность в третий раз, Посвященный понимает, что дни его сочтены. Такое вот условие. Хоть это и моя выдуманная история, но я не знаю, откуда они об этом узнаю́т, но пусть это будет так.

– А что же первый? – вошел в разговор Саад. – Как такие, как он, будут использовать третий шанс?

– Такие как он, – охотно ответила Я'эль, нисколько не обидевшись на прерывание ее рассказа, – будут думать до конца, прежде чем решатся. Нередко случается, что это их последние дни бывают вынуждены скучать в ожидании того момента, когда третье событие наконец-таки произойдет. Бывает, что оно материализуется во что-то смешное, нелепое, по-детски наивное, но никогда не злое, а иногда именно оно решает судьбы людей.

Я'эль сделала паузу и посмотрела вдоль мерно текущей реки.

– «Будь рядом другой Посвященный, он бы сказал мне, что и кому нужно открыть, чтобы все получилось правильно», подумал как-то раз один из Посвященных. Однако он, как и все остальные, прекрасно знали – неважно откуда – о третьем условии их существования: всегда в данный момент времени на Земле существует только один Посвященный. Следующий за ним появится в тот момент, когда умрет он сам.

С минуту все молчали, продолжая ступать по тропе, изредка выбивая из нее своими ботинками мелкие камушки. Тишину прервал Аарон.

– Прости, а можно вопрос задать?

– Да, конечно.

– Ты говоришь, Посвященные могут ответить на любой вопрос. А как определить качество вопроса? Другими словами, как отделить обычные вопросы от тех самых трех, на которые они могут ответить? Ведь если кто-то спросит: «Который час?» или «Как тебя зовут?» это же не будет считаться за раз… или я чего-то не понимаю?

– Нет, ты прав, конечно, не будет. На эти вопросы любой может ответить.

– Ладно, есть вопросы, на которые любой может ответить, и есть вопросы, на которые никто не может ответить, такие, как, например, существует ли бог, – все глубже копал Аарон. – И есть вопросы где-то посередине, на которые уже даны частичные ответы, или если ответы на них знает определенная группа людей. Например, что происходит при столкновении элементарных частиц, или как лечить рак? Я хочу понять, где же проходит та разделительная черта, которая отделяет тривиальный вопрос от вопроса, определяющего судьбу Посвященного?

Я'эль немного нахмурилась и задумалась. Она стала потирать ладони, словно пытаясь нащупать под кожей нужные слова. В этот момент ей на помощь пришел Саад.

– По-моему, Я'эль очень хорошо определила их способности в самом начале. Как ты сказала, это люди, которым открываются ответы на любые вопросы, которые видят будущее и всегда знают к чему приведет выбор человека, да?

– Да. Только не «видят будущее», а которые «знают будущее». Разница есть тут, – все еще размышляя над чем-то, ответила она.

– А они не пишут книги? – продолжил интересоваться любознательный Аарон. – Они не оставляют после себя какие-то книги, труды, статьи?

«Нет, скорее всего они друг с другом на эти темы не общались», – наконец-таки уяснил для себя Филипп. Отключившись от этого навязчивого вопроса, он тоже решил вступить в разговор.

– Да, было бы интересно познакомиться с их личным опытом, но если принять во внимание третье условие, то получится, что в каждые две сотни лет по Земле проходит в среднем от трех до четырех Посвященных. Не хотелось использовать век, чтобы не оперировать полуторной величиной, – шутливо добавил он, слегка развеселив беседующих. – Тогда за тысячу лет по грубым подсчетам у нас выходит от пятнадцати до двадцати человек: кто-то умер раньше, кто-то позже, поэтому мы все усредним. Теперь по поводу писать. Египетская письменность зародилась где-то между третьим и четвертым тысячелетиями до нашей эры, то есть три тысячи там, две здесь, итого – пять. От семидесяти пяти до ста человек всего… Из них скорее всего часть не писала еще, и далеко не все из них обязаны были обладать способностью к писательству. Три-четыре десятка людей, то есть каких-то тридцать глав за всю историю человечества. Негусто.

– Но мы не знаем, как происходит процесс понимания, что человек является Посвященным. Вот, например, я – это он. Мне пока что неизвестно, что у меня есть такой дар. Допустим, что я как-то узнал – во сне, в отключке после падения, или просто потому, что сам поверил в себя. Я так понимаю, что перед использованием первой возможности Посвященный твердо знает, что он – это он, верно?

– Думаю, не твердо, – неуверенно ответил Саад, – поэтому он и решает проверить. Знал бы твердо – не дурил бы.

– Получается, способность есть, она зрелая и полностью функционирующая. И все же он решает проверить ее… или себя… неважно, тем самым расходуя первую возможность практически зазря. Получается, что он – обладатель поневоле. Надо понять как же и когда же он об этом узнает, – не унимался Аарон.

Внимательно выслушав собеседников, Я'эль захотела завершить вступительную часть своего рассказа.

– Книг, скорее всего, нет. Ни одной главы не написано, потому что иначе миру было бы об этом известно. Они просто в какой-то момент и как-то узнают об этом. И вот, моя Посвященная, уже зная об этом, решила утвердить в своей безумной идее того, кто захотел создать Белую Лошадь.

– То есть, она еще и во времени перемещаться умеет? – невпопад добавил Аарон.

– Ну вот тут ты уже перебрал, – обратившись к нему, зычно ответила Я'эль. – Я не говорила о путешествиях во времени ни слова. Моя Посвященная просто жила тогда, в то время, в семисотых годах до нашей эры…

В этот момент, пока Аарон, прикусив язык, втянул голову в плечи и готовился выдавить из себя извинение, взгляд Я'эль застыл и прояснился, она легко улыбнулась, и, словно кто-то в эту самую секунду нашептал ей на ухо подсказку, добавила:

– Она даже знала, что годы, в которые она жила и взрослела, позже станут считать наоборот, а весь период назовут «до нашей эры».

– Или «до рождества Христова», – подбросил Филипп.

– Да, – словно все еще слушая подсказку, подтвердила Я'эль. – У нее никто ничего не спрашивал, она просто знала это. Когда же она увидела, что этот человек сомневается и почти уже готов оставить свою замечательную идею, она незамедлительно использовала свою первую возможность. Она даже не подумала о том, чтобы проверить ее, она просто уверенно ее использовала.

– И она заявила о себе этому человеку? – удивленно спросил Саад.

– Она? Нет…

– Но ты же сказала, как ты переместилась во времени, сказала этому человеку…

– Ах, ты об этом… Ну, тут да, тут я и во времени переместилась, и открылась, но, в принципе, все это происходило в моем воображении и на компьютерной карте. Мне можно было, – хитро улыбнулась Я'эль. – А настоящая Посвященная, моя настоящая Лейфи, ничего никому не объявляла. Она просто появилась в нужный момент в нужное время и помогла. Если бы Посвященный, живший век тому назад, появился первого сентября в Сараево рядом с Гаврилой Принципом и, скажем, окликнул бы его в тот момент, когда тот был готов стрелять в эрцгерцога Франца Фердинанда, может быть и не было бы Первой, а потом и Второй Мировой войны. Может быть сегодняшний Посвященный, о котором мы никогда не узнаем, уже сделал что-то такое, за что мы все должны быть благодарны ему или ей, хотя может быть и совсем наоборот, и виной всему, что с нами происходит сегодня лишь он. Или она. Но моя Лейфи не объявляла всем, что, мол, сейчас у нас идет семьсот пятидесятый год до их эры и считать года надо наоборот, потому что потом где-то в далекой земле Израиля родится какой-то ребенок. Могла бы сказать, но не сделала. А разве нужно было? Я считаю, что совершенно не нужно. Вместо этого Лейфи замолвила слово за эту причудливую фигуру, очерченную мелом, высыпанным в длиннющие траншеи. И этим самым она сделала наш мир прекраснее. А вот и наш мостик! Перейдем его и сделаем небольшой привал.

На деле привал оказался просто скромной передышкой. Торопясь на прогулку, они не сообразили захватить с собой ни закусок, ни напитков, ни матов, на которых можно было бы с полчасика проваляться. Но после приевшейся городской жары они с удовольствием опустились в высокую траву у реки и, слегка опьяненные прохладой горного воздуха, стали созерцать водный поток. Все, как один, размышляли на предложенную Я'эль тему, пытаясь нащупать главное в уже представленной части ее повествования. Она же продолжила его.

– Если бы я была Посвященной, я бы знала не только какую историю рассказать сегодня здесь, но и многое другое: кому что сказать, за кого выйти замуж, в каком успешном фильме сняться, на какую команду, в какой игре и как сделать выигрышную ставку. Скажи, используй себе две из трех возможностей и живи, нет? Ответ – нет! Не все так просто. Посвященные – они другие. Моя Лейфи – персонаж вымышленный…

– Кто знает, – вдруг добавил Филипп. Он внимательно слушал Я'эль и готов был в нужную минуту поддержать ее, а в этот момент он почувствовал необходимость поддержать не только ее рассказ. – Извини, что перебил – продолжай, пожалуйста.

– Она вымышлена, – продолжила Я'эль, одарив Филиппа кривой улыбкой, – и поэтому я считаю вправе говорить о ней все, что захочу. Итак, первую возможность она использовала, поддержав колеблющегося создателя Лошади. В эту самую минуту она почувствовала себя необычно счастливой. Не необычайно, а именно необычно – я знаю разницу между этими словами: она не испытывала такого чувства раньше. Не то, чтобы она хотела радоваться и плясать от счастья… как же вам объяснить?.. она была даже несколько встревожена тем, что происходит. Сказав свое слово, она сначала смотрела этому человеку прямо в глаза, а потом отвела взгляд на тот склон, на котором в будущем возникнет это рукотворное чудо. Ей уже не нужно было более утверждать кого-либо в правильности его идеи – она знала, что все, что нужно, она уже сделала. Вместо этого она смотрела на ту часть земли, которую она решила изменить. Ответственность – вот ключ к пониманию этого дара. Ее она ощутила на своих плечах, но вместе с ней она нащупала рукоять некоего механизма, дававшего ей силу. «Что это за сила такая?» – силилась понять Лейфи.

В задумчивости, в размышлениях и в состоянии некой отрешенности прожила она лет пять – довольно долго для девушки двадцати трех лет. Люди стали замечать скованность в словах и действиях, словно ею что-то командовало изнутри, стали поговаривать о ее одержимости злыми духами. Дошло до того, что Лейфи решила покинуть родное поселение, но не из-за злости или обиды на соплеменников – она была намного выше всего этого.

– Во всех смыслах этого слова, – снова поспешил сделать короткое замечание Филипп, многозначительно кивнув.

– Д-да, – кивнула в ответ рассказчица, словно молча соглашаясь с каким-то беззвучным посланием, закодированном в этом замечании. – Она просто захотела пойти на восток. Она почувствовала, что ей стоит это сделать, и одним прохладным весенним утром, взяв с собой пару хлебов, кусок мяса, отрезанный от свежей оленьей туши железным ножом, который она также сунула себе в мешок, огниво и фигурку лошади, которую много лет назад вырезал из дерева отец, Лейфи вышла из дома.

Стараясь не оглядываться, она дошла до границы леса, но остановилась и, выдержав паузу, обернулась. Несколько ветхих домишек, потухшие костры, амбар, колодец – таким она запомнит это исчезающее в тумане место, в котором она провела детство и годы взросления. А сейчас пришла пора ей идти на юг, где на четвертый день ей суждено было найти лодку, доставившую ее на континент. Переплывая канал, она также не сразу обернулась назад, чтобы бросить последний взгляд на свою родную землю. Она знала, что больше никогда туда не вернется, и печаль коснулась ее сердца. Но очень скоро земля скрылась из виду, Лейфи посмотрела в сторону новых земель, на которые ей вскоре предстояло вступить, и, снова нащупав в руках рукоять неведомого механизма силы, воспряла духом и стала думать о будущем.

Достигнув земли, она поблагодарила духов Воды и Ветра за то, что отвели шторм и грозу на ее пути через Большую Воду, и остановилась на ночь неподалеку от дороги, уходившей вглубь этой страны. Нужно было выспаться, поесть, запастись едой на дальнейший путь и со свежими силами продолжить его. Поначалу она продвигалась не так быстро, как по родной земле: очень уж ей хотелось получше разглядеть открывавшиеся виды. Эти реки, поля, леса с обилием птиц и животных, даже люди и само небо казались ей другими. Увы, она не могла поделиться своими впечатлениями ни с одним из местных кельтов – они все равно бы не смогли до конца понять ее душевное состояние, описываемое одновременно словами «радость», «печаль», «сила» и «забота». Но она напевала под нос бодрящие дух песни и продолжала свой путь, немного ускорив темп. Однако чуть ли не каждый шаг давался ей с трудом, потому что всякий раз она видела то, что будет происходить здесь в будущем на этом месте. Вот здесь через много-много лет будет проходить мощная крепостная стена, по обе стороны которой будут гибнуть люди, здесь всегда будут расцветать красные маки, а вот здесь через несколько сотен лет появится то самое поселение Лютеция, которое после превратится в огромный город, символом которого станет высокая башня из железа.

Лейфи достала из мешка железный нож, в который раз посмотрела на темнеющий молодой металл и с трепетом положила его обратно. «Ты всегда будешь очень важен для людей», – обратилась она то ли к самому ножу, то ли к материалу, из которого он был сделан. Все дальше и дальше на восток уходила она, и все чаще приходилось ей доставать свой нож из мешка – то срезать ветку, то выкопать яму, или освежевать пойманного в силки зверька, а однажды ей пришлось пустить его в ход, чтобы избавиться от грабителя, которому и отнять-то у нее было нечего. Но он был злой и не отвечал на просьбы, а Лейфи, как вы понимаете, была решительной в своих действиях.

После этого инцидента она решила свернуть с тропы и начала подниматься по склонам гор, которые все возвышались и возвышались… Ребята, давайте-ка уже двигаться обратно, – внезапно прервала свой увлекательный рассказ Я'эль. – Я по дороге уже доскажу.

– Такое впечатление, словно ты по секундам рассчитала скорость своего рассказа, и вот сейчас ты как раз перевалила через половину, и поэтому мы должны идти назад, – делано-возмущенным тоном заговорил Аарон. – Ладно, идем уже. Что там, в горах-то?

– Склоны все возвышались и возвышались, – продолжила свой рассказ Я'эль, показывая левой рукой в сторону местных гор, видимо, чтобы усилить эффект присутствия. – Идти становилось все труднее и труднее, но к концу второго месяца своего путешествия ее взору предстало небольшое горное озеро, подойдя к которому она вдруг словно потеряла связь с тем необъяснимым, что сорвало ее однажды с места и начало вести по земле. Что-то должно произойти здесь. Может быть, это связано с озером, или с горами. Она дважды обошла вокруг озера, но яснее ей от этого не стало. Занервничав, она начала все выше подниматься в окружающие его горы и бродить по ним, ища ответа на свой беззвучный вопрос. Уставая, она опускалась обратно и закрывала глаза, прислонившись спиной к дереву. Бывало, что она засыпала прямо на земле, и просыпалась уже от холода, сковывавшего ее, свернувшуюся калачиком между корнями какого-нибудь дерева.

В один из таких привалов она увидела сон. Необычайной красоты дева, запечатленная в белом камне, возвышалась над стелящимся густым ковром из туч и дыма, закрывая собой яркое небесное светило. В вечном спокойствии ее лица было что-то чарующее, и Лейфи не сразу заметила, что кисти ее рук с вытянутыми указательными пальцами плавно двигались, попеременно указывая на что-то, что скрывалось под слоем облаков перед ней. Вдруг в голове девушки отчетливо прозвучали четыре слова: «яма, соль, смерть и вечность».

Лейфи вскочила на неокрепшие ноги, испуганно озираясь вокруг, пытаясь в окруживших ее сумерках разглядеть что-то важное. Ей показалось, что с гор на нее движется что-то непонятное и бесформенное, и, нащупав в пустой сумке свой верный нож, она резко повернула в противоположную от видения сторону и бросилась бежать по направлению к озеру. На втором же шаге ее покрытая ссадинами нога угодила в яму, проделанную каким-то животным. Раздался хруст, отозвавшийся в ее горле диким криком боли и страха. Продолжая истошно кричать, Лейфи все же смогла избавиться от капкана ямки, однако бежать она больше не могла. Да и не нужно было: видение исчезло. А сломанная нога никуда не делась.

Боль была жуткой. Лейфи зажала в зубах ветку, но, пытаясь ощупать поврежденную лодыжку, чуть не перекусила ее. «Что же будет дальше?» – только и подумала она, продолжая лежать в траве. Сквозь слезы она увидела невдалеке тусклые огни, зажженные кем-то совсем недавно. Значит, там есть люди. Собрав последние силы, Лейфи поднялась на здоровую ногу, подошла к дереву, от которого несколькими ударами ножа отрубила ветку покрепче, очистила ее от сучьев и медленно стала ковылять по направлению к свету.

Я'эль выдержала паузу. Ей захотелось узнать, насколько смогла она втянуть в рассказ свою аудиторию. Все напряженно ждали продолжения и не смели вымолвить ни слова.

– Ранним утром, вскоре после рассвета хромающую девушку заметили двое мужчин, вышедших работать в поле. Они поспешили к ней на помощь и на руках отнесли в свое поселение, позвав по дороге на помощь соседей. Женщины принесли воды и тряпок, мужчины расчистили место на огромном срубе дерева, служившим им столом. Многие ужасались при виде раны, открывавшейся их виду, но они продолжали успокаивать ее как только могли. Девушке обмыли лицо и руки, покрыли ее шерстяным покрывалом, положили под голову подушку из листьев, и все расспрашивали, жаждая узнать хоть что-нибудь о Спустившейся с Гор. Лейфи сердечно поблагодарила людей за помощь, но от всего сердца попросила оставить ее сейчас – ей очень хотелось спать. «Я все равно усну, даже если вы одновременно начнете задавать мне вопросы», – улыбнувшись, сказала она и сдалась одолевшему ее сну.

Проснулась она уже вечером. Глаза открыла не сразу. Нужно было обдумать все, что произошло за прошедшие сутки, а также понять, что можно открыть выручившим ее людям, чтобы уважить их интерес и отблагодарить за свое спасение, а что лучше оставить в тайне.

Она вспомнила свой вчерашний сон. Опять сон со словами, и опять они звучали в самом центре ее головы, мозга, сознания, сущности. И на этот раз было уже не три, а четыре слова. Слова, услышанные ею пять лет назад – «гора, желание, уверенность» – настигли ее за несколько минут до того, когда она решилась в первый раз сделать то, что она посчитала верным и нужным в тот самый момент. Сейчас же за спиной был целый день, но пока что из четырех слов нового сна сбылась только эта треклятая норка. «Соль, смерть, вечность… О боги, что вы хотите мне сказать?»

Окончательно отойдя ото сна и, наконец-таки, разглядев свою ногу с наложенной на нее шиной из веток, Лейфи поведала спасшим ее жителям свою историю от начала, исключив только оба сна и связанные с ними ощущения и действия.

«Ты говоришь, там есть озеро?» – удивлялись они. «Мы здесь недавно, но так высоко не решались заходить, боялись потревожить богов», – пытались они оправдать свое неведение. «И вот, ты пришла оттуда со сломанной ногой. Боги наказали тебя – не мы.»

«Боги показали мне всю красоту жизни, а потом уже наказали, – уставившись в бесконечность, говорила им Лейфи, – когда я окрепну я поведу вас туда.»

Взгляд ее стал вдруг задумчивым, и она продолжила беззвучно шевелить губами, чем несколько напугала слушателей.

«Она читает заклинания? Колдует? Призывает духов!»

В это самое время, пока они пересиливали свой страх и строили догадки о причине такого поведения своей гостьи, двое молодых мужчин, недавно вернувшихся в поселение, отчитывались перед старейшиной.

«Все повторилось в точности: земля отказалась принять семя, вздыбилась и воздвигла подземный купол», – обреченно говорили они.

Слово за словом, молва докатилась и до покоев, в которых пребывала Лейфи. Она вдруг замерла на короткое время, после чего ее взгляд снова стал живым, она улыбнулась, оглядела удивленных людей, наблюдавших за ней. Глаза ее наполнились слезами, и когда первые тяжелые капли упали на щеки, она уверенно сказала: «Это соль».

Ничего не понимающие взгляды людей беззвучно просили ее объяснить свои слова.

«Соль. Здесь очень много соли, которую люди будут добывать тысячи лет.»

Ее затрясло мелкой дрожью, и люди это заметили. Некоторые поспешили к своим землянкам от греха подальше, кто-то побежал к старейшине на доклад, и лишь две женщины остались, чтобы проверить состояние повязок на ноге Лейфи. Одна из них была на последних месяцах беременности. Время от времени она посматривала на Лейфи каким-то особенным взглядом, и когда процедура была закончена женщина специально замешкалась, якобы ища какую-то тряпку. Когда же они остались наедине, она подошла к Лейфи и зашептала:

«Мой ребенок первым среагировал на слово, которое ты произнесла. Он словно что-то хотел мне сказать, объяснить. Ты плакала, и я плакала вместе с тобой. Многие здесь тебя боятся, считают, что ты дружишь со злыми духами, но я чувствую в тебе что-то необычное, доброе, и печальное, как любовь».

Слезы покатились из глаз обеих.

«Не говори ничего, я постараюсь сама о тебе догадаться, хорошо?»

Лейфи, всхлипнув, кивнула.

Несмотря на всю заботу, через несколько дней состояние Лейфи ухудшилось. Нога угрожающе распухла и была горячей. Девушка невольно думала о третьем слове, прогремевшем в ее сне. Но если это было то, к чему ей нужно было готовиться, тогда как объяснить свою активную роль в случае с первым сном? В тот раз она сама управляла ситуацией, а сейчас она пока что лишь озвучила второе слово. Первое было знаком, второе – ее волеизъявлением. А в первый раз?

«Гора, желание, уверенность… Гора – знак, то, что я увидела. Желание – волеизъявление, я утвердила чье-то желание. Уверенность – результат, я помогла кому-то стать увереннее. А сейчас? Яма, соль, смерть и вечность… Ладно, пусть яма – знак, слово из сна, в точности воплотившееся в жизни; соль – мое волеизъявление, я использовала это слово, когда оно вылетело как ответ на их вопрос, словно яблоко упало в ладонь; результат – …»

Ей стало страшно. Она не смогла произнести третье слово из сна как ожидаемый результат второго откровения. «Боги, нет, не сейчас, прошу вас!» – говорила она про себя, поглядывая на свою больную лодыжку.

Но четвертое слово… Пусть она не представляла себе, что есть «вечность», но это слово давало надежду и успокаивало.

Ранним утром небольшой разведывательный отряд вышел туда, откуда те двое принесли весть о подземном куполе, но Лейфи была уверена, что вычисленное ею тревожное последствие не возымеет место именно там и именно с ними. Нет, она была спокойна за них. Она была спокойна и за свою группу, вышедшую сегодня вместе с ней по направлению к горному озеру, о котором она поведала местным жителям. Ей очень хотелось вернуться туда, и она попросила помочь ей дойти до гор и понести ее на носилках лишь на подъемах, там, где ей будет тяжело пройти со своим ненадежным костылем. Беспокоилась она лишь за оставшуюся дома Ингеборг, беременную женщину, с которой она чувствовала некую связь.

Вечером того же дня, когда они молча стояли на берегу озера, пораженные красотой этих мест, Лейфи опустилась на траву и осторожно опустила в него больную ногу, съежилась от пробравшего ее холода, а когда пришла в себя сказала: «Не хотели бы вы построить себе дома и жить вон там?» – показала она по направлению к противоположному берегу. Ей ответили, что идея звучала немного страшновато, а то и очень тревожно. «Здесь красиво, спокойно, мирно. Чего вам еще нужно?»

Они согласились с тем, что место красивое, но попросили поскорее вернуться домой. Посидев еще немного, Лейфи попросила помочь ей подняться. На обратном пути она не оборачивалась.

– Каменный мост, – вытянув руку вперед, воскликнул Саад.

– Да, мой рассказ тоже подходит к концу, – заметила Я'эль, а потом задумалась и промолчала вплоть до того момента, когда она ступила на камень моста. – Камень лежал у нее на сердце вот уже два месяца после того, как она увидела свой третий сон. Она сразу поняла, что этот сон особенный: в нем она также видела себя со стороны, также созерцала нечто, стоящее впереди нее, и также звучало послание. Всего одно слово было запечатлено в ее сознании на этот раз: «Королева».

На всеобщее удивление, опухоль стала спадать после того первого похода к горному озеру, и люди мало-помалу стали обретать интерес к предложению Лейфи, небрежно отвергнутому в тот вечер. Они вновь и вновь поднимались к озеру, а саму путеводительницу уже не нужно было нести на носилках. Костыль пока еще был ей в помощь, но все меньше она связывала с ним все свои надежды. Каждый день она проверяла свою ногу на предмет боли и прочности. Поначалу никакие, дальнейшие результаты постепенно укрепляли в ней надежду на скорое выздоровление. «Пусть даже кость срастется криво, но я буду ходить!» – твердо решила Лейфи.

Все то время в непосредственной близости от озера мужчины пытались сделать три лодки. Лейфи убедила их в том, что независимо от того, будут ли они там жить или нет, это будет крайне необходимо на озере, и дала полезные знания о том, в каких лодках плавают люди севера и как их строят. Первые две оказались никуда не годными, третья уже давала надежды, и в конце концов под всеобщее ликование на воду спустили три суденышка, в одно из которых вошла сама Лейфи. Ей доверили плыть посередине и указывать путь, хотя особых умений навигации это мирное озеро не требовало. Гребцы сели на весла, а Лейфи села на банки у кормы и взялась за руль. В этот момент ее рука вдруг вспомнила то ощущение, которое она мысленно почувствовала, утвердив будущего создателя Аффингтонской Лошади в правоте его бредовой идеи. Лейфи с удивлением посмотрела на руль лодки, который она сейчас держала в руке, которым она сейчас будет показывать людям дорогу в будущее, людям, которые поверили в нее и которые построят здесь дома, если только она захочет их в этом убедить. Она завоевала их доверие. Она может стать их вдохновителем. Она может стать…

Но она до сих пор не обрела покой в отношении тех двух слов из второго сна. «Смерть и вечность». Если вечность идет после смерти, то значит смерть – это не конец, и даже наоборот. И о чьей смерти шла речь вообще?

Когда они вернулись домой, у Ингеборг начались схватки. Все засуетились – новый человек должен был появиться в их общине! Лейфи ковыляла вокруг да около, развлекала Ингеборг рассказами о том, какие хорошие лодки построили мужчины и как хорошо они держатся на воде.

«Нужно придумать какой-нибудь флаг, чтобы плавать под ним по нашему озеру. Жалко вот только, что руль в моей лодке сломался в тот момент, когда мы уже вернулись обратно. Поставила его тут за дверью, надо не забыть завтра отнести его наверх.»

В перерывах между схватками, пытаясь отвлечься, Ингеборг переспросила: «По нашему озеру?»

Лейфи немного смутилась, по ее телу пробежала легкая дрожь, но она не подала виду и ответила утвердительно. Странное чувство закралось ей в сердце.

«Ты хочешь сказать, что уже не покинешь нас?» – не замечая смущения собеседницы и с надеждой в голосе проговорила Ингеборг и снова застонала в очередной волне схваток.

«Нет, что ты, я всегда буду с вами», – ответила она и схватила роженицу за руку.

В это самое мгновение ее словно током ударило. Лейфи замерла на месте, словно читая какое-то послание, а после стремительно бросилась к своей землянке, насколько ей позволяла до конца не зажившая нога, и закричала что было сил: «Оттащите Ингеборг к стене! Уберите ее из центра! Оттащите Ингеборг к стене, прошу вас!». Доковыляв до своей лежанки, она вытащила из-под подушки свой мешок, вынула из него нож и бросилась обратно, продолжая истошно орать: «Оттащите Ингеборг к стене!».

Вбежав в дом, где лежала Ингеборг, Лейфи с облегчением увидела, что лежанка с ней стояла у дальней стены, а рядом с ней суетились перепуганные женщины. Не обращая внимания на кровь, потекшую из вновь раздробленной ноги, и боль, Лейфи тихо сказала: «Успела. Сейчас!», и из последних сил метнула нож в дверной проем, откуда в то же мгновенье влетела стрела и впилась ей в горло.

Опешившие мужчины бросились во двор, чтобы понять, что произошло, когда в дверной проем ввалился здоровый детина и, сорвав хилую дверь, замертво рухнул на пол. Обливаясь кровью, Лейфи из последних сил приблизилась к сброшенной двери, на которую следом упал сломанный руль, который она специально оставила здесь, чтобы завтра не забыть. Она протянула к нему руку и успела выровнять его положение относительно сломанной двери прежде, чем дух жизни покинул ее.

В этот самый момент закричал младенец.

«Это девочка», – тихо сказала повитуха, постепенно приходя в себя от происходившего. «У тебя здоровая девочка, Ингеборг!»

Тихо плача, роженица спросила: «А Лейфи?».

Повитуха вздохнула и посмотрела на молодую мать печальным, в должной степени суровым, но понимающим взглядом.

«Тогда я называю дитя Ренэйт.»

«Прекрасное имя, Ингеборг: «Рожденная заново»!»

«Да, Лейфи не умрет!»

Трое разбойников, напавших на поселение, были мгновенно обезврежены и убиты жителями. По правде говоря, они сами остолбенели, когда их главарь, тщательно обдумавший план нападения, вдруг сам был атакован и сражен насмерть из ниоткуда. Двое других даже не смогли убежать, у них даже не подкосились ноги. Они так и стояли, беспомощно взирая на наносящих им смертельные удары разъяренных мужчин, появившихся из дверного проема, в который провалился сраженный ножом убийца.

А внутри дома, в котором произошла трагедия, тихо плакали женщины, тяжко вздыхала Ингеборг, и только новорожденная Ренэйт мирно наслаждалась теплом матери и внезапной тишиной, наступившей в освещенном тусклым светом помещении. От спасшей их от смерти девушки из Аффингтона им достались в наследство лишь поношенная сумка да найденная в ней маленькая деревянная лошадка, некогда выстроганная отцом ей в подарок.

Я'эль говорила медленно, и к тому моменту, когда они подошли к территории ресорта, ее печальная история закончилась.

– И еще два слова в качестве эпилога. Моя Лейфи захотела схитрить, и я объясню как. Она готова была стать королевой нового города и сделать все необходимое для этого, но предпочла поделиться видением о готовящемся нападении. Чтобы стать королевой она могла делать что угодно, косвенно готовя свой приход, но активно воздействовать она смогла бы лишь один раз, заявив об этом. Поэтому она и перепугалась, когда обронила слова «по нашему озеру». Чистота Ингеборг спасла ее. Она придала иной смысл этим словам, и Лейфи вовремя спохватилась. Судьба же незамедлительно предложила ей сделать новый выбор: пожалеть о сказанном и вернуть себе будущий титул, либо спасти жизнь чужих, но дорогих ей людей, которым она открывала путь в возможное будущее. Она отринула себя и выбрала спасение жизней. Но будучи сраженной насмерть, она все же намекнула на то, от чего отказалась. Никто не обратил внимание на то, что сделала Лейфи последним в своей жизни: она выровняла положение руля, чтобы тот лежал строго вдоль поваленной двери. Полоса ее крови наверху и почти такая же полоса крови убийцы внизу втекали под дверь, образуя две красные перпендикулярные рулю линии. Моя Лейфи…

Глаза Я'эль покраснели, ноздри тяжело вздымались, подбородок задрожал. Филипп, Аарон и Саад стояли безмолвно, стараясь не проронить ни звука.

– Моя Лейфи… захотела схитрить, – тяжело вздыхая, но собравшись с духом, завершила Я'эль. – Она захотела поделиться своим королевским флагом, посмертно предлагая свое видение флагов на их лодках. Или же это были просто паруса, и она все же осталась честна себе и трем правилам Посвященных. Но знала бы она, что именно так и будет выглядеть герб поселения Халльштатт, которое воздвигнут на указанном ей месте, и что соляные копи Халльштатта будут разрабатываться не одну тысячу лет, может и не было бы ей так тяжело умирать. Ну а узнай она о том, что Гальштатский могильник даст название целой Гальштатской культуре, она сразу бы дала объяснение третьему и четвертому словам из ее второго сна.

Я'эль в одиночестве вошла внутрь гостиницы и поднялась в свой номер с окнами на юг. Актриса покинула сцену, но аплодисментов не последовало. Трое мужчин, простояв в задумчивости еще немного, медленно последовали за ней.

Глава 11. Восхождение на гору

Даже если бы они очень того хотели, они бы не смогли сейчас продолжить разговор на отвлеченные темы. Все еще мысленно пребывали там, в древней деревушке, и каждый додумывал для себя не столь уже важное развитие этой истории.

Ситуация разрешилась сама собой, когда все четверо, словно договорившись, вышли из своих номеров и направились в кафетерий. Привычные улыбки на лицах, абсолютная легкость в разговоре, обмен впечатлениями от увиденного из окон и, к великой радости Филиппа, постоянное «ты» в обращении друг к другу.

– У меня прекрасный вид из окна: южный склон горы, на которую мы сейчас полезем. А у тебя долина, как на ладони, – обращался Аарон к Я'эль. – А как там у западников?

– Не менее роскошный вид, – перенял эстафету восхищения Саад. – Я привел в порядок свои вещи, разложил их по полкам, чайник включил, туда-сюда, а лес в окне словно на картине, причем эта картина незаметно меняется во времени, и не может быть какого-то вида, который был бы лучше или хуже других. У природы всегда так. Представляю, каким будет сегодняшний закат!

– Точно! Солнце опускается за горизонт. Сначала незаметно, потом все ощутимее. Солнечные лучи начинают тебя слепить, лес под ними темнеет, а небо становится еще более величественным. Сегодня у нас облачно, но это такие облака, которые лишь украсят картину заката. Мы, скорее всего, будем все это наблюдать с горы.

– Да, я уже представляю, – с интересом отметила Я'эль. – Слушай, давай мы особо наедаться сейчас не будем, но с собой возьмем что-нибудь перекусить, фрукты там, может какие-нибудь сэндвичи сделаем. Фрукты я взяла, если что – яблоки, бананы…

– Я не против. Саад? Аарон?

Первый поднял вверх большой палец. Аарон поддержал его таким же жестом, и вдобавок угукнул.

– Так, обычно здесь бывают очень сытные пирожки и чудесные сдобные булки, – проинформировал новичков Филипп, когда они вошли в кафетерий. – Вон в тех корзинах.

Пирожки и булки румяной выпечки красовались в плетеных корзинах. Пришли бы они минут через десять, они бы сами оказались в ситуации, в которую попала следовавшая за ними группа туристов, которым не хватило даже по одному пирожку на каждого. Туристам пришлось терпеливо дожидаться новой партии, а наши герои, хитро улыбаясь, облюбовали столик в углу и заставили его своими тарелками с добычей. Каждый взял себе по три булки и по три пирожка с разными начинками: с капустой, с грибами и с картошкой, и теперь уже они направились к столу, на котором стояли чайники и графины с разноцветными напитками.

– Тут кофе, тут чай, сок апельсиновый, сок яблочный, минералка, всякие колы, просто вода, можно еще себе приготовить горячий шоколад…

Филипп по-хозяйски знакомил новичков с ассортиментом напитков, а они быстро наполняли всем этим свои стаканы и переносили их на свой стол. Вскоре они наконец-таки угомонились и сели. Я'эль и Сааду посчастливилось сесть лицом к окну и лицезреть открывающийся через застекленную стену вид на юг и восток. Они вытянули шеи и, тыча в воздух пальцами, сразу же принялись обсуждать вьющуюся змейкой дорогу, проложенную к ресорту.

– Ничего-ничего, завтра мы с тобой будем красотами любоваться, – подмигнул Аарон Филиппу, но тот лишь улыбнулся. В этот момент времени он делал именно то, к чему стремился и для чего выбрал именно то место, на котором он сидел. Он наблюдал за Я'эль, которая только что поделилась своей историей, и за Саадом, которому предстояло рассказать свою. Ему приятно было видеть их сейчас такими раскованными, полными энергией, не стесненными какими-либо обязательствами и не загнанными в рамки ответственности. Он уже не задавался вопросом, делился ли Саад с кем-либо своей историей. Он верил, что чистота эксперимента будет соблюдена и в его случае. Он искренне хотел в это верить.

Для всех, кроме Филиппа, двадцать с небольшим минут, проведенные за столом, показались часом. Им не терпелось поскорее выйти во второй поход, и каждый из них считал своим долгом заполнить эту несмотря на ситуацию приятную пустоту каким-то смешным анекдотом или коротким рассказом о чем-то из прошлого.

– Вот что значит молодость! Ты только что нам, можно сказать, моноспектакль сыграла, из похода вернулась, а сейчас вон глаза как блестят – снова в поход хочешь. И этот туда же, – делано удивлялся Филипп, глядя на Аарона. – Что, не устали совсем?

– Не-а, – ответила Я'эль, не поворачивая головы переглянувшись с Аароном и широко улыбнувшись, обнажая до синевы белые зубы. – Когда вокруг тебя жизнь кипит и ты это чувствуешь, уже хочешь не хочешь да сама становишься активной. А тут воздух такой, виды такие, что кажется так и буду бегать до ночи, а потом без сил свалюсь где-нибудь. Только бы не далеко от постели оказаться в этот момент.

– Ну да, чтобы к следующему дню сил набраться, – так же широко улыбнувшись, добавил Саад.

– Ты давай, ешь-пей, сил набирайся для похода и рассказа своего. Мы все тебя уже заждались!

– Ой, да ладно, меня они ждут! Я готов. Пирожок – это мне на дорогу, и еще яблоко для меня прибереги там.

– Ладно, – протянула Я'эль, поднимаясь с места. За ней последовали остальные. – Оставшиеся булки я отнесу в номер. Вечером чай выпьем с ними. А вы все – на выход!

Филипп, Аарон и Саад охотно потянулись к выходу. Когда же они вышли наружу, то решили медленным шагом направиться на север в сторону горного склона. «Я'эль догонит», – дружно решили они, за что через четыре минуты вынуждены были выслушивать заслуженное порицание на тему неуместной независимости в то время, когда другие заботятся об их сытном вечернем времяпровождении. Еще с пару минут они продолжали обмениваться дружественными колкостями и подшучивать друг над другом, однако Саад заметно сбавил темп и сделался задумчивым.

«К рассказу готовится», – уверенно подумал Филипп и стал ждать начала.

– Слушай, – обратился идущий в хвосте Саад к следовавшей перед ним Я'эль, – а Посвященные могут перемещаться во времени?

Я'эль, уже успевшая отключиться от своего рассказа, растерянно начала пытаться найти те моменты в нем, которые могли спровоцировать этот вопрос. Не найдя ничего такого, она все же попыталась додумать этот упущенный аспект ее фантазии.

– Нуу-у… – затянула она, продолжая восхождение на склон горы, – не думаю. Это просто люди, самые обычные люди во всех отношениях, просто обладающие такой вот способностью… Я не понимаю сути вопроса. С чего ты это предположил?

– Просто так спросил, не удивляйся, – усмехнулся Саад. – И не силься найти объяснение. Мне просто нужно было как-то начать свой рассказ, вот ты и помогла. То есть это самые простые люди, у которых есть одна уникальная способность, собственно и делающая их уникальными.

– Я бы сказал, это просто самые обычные люди, – добавил к рассуждению Филипп, прекрасно слышавший диалог и захотевший укрепить неуверенное вступление Саада. – У каждого человека есть одно – как минимум – свойство, делающее его уникальным и драгоценным. Одно свойство, одна способность, одно умение. Разовьешь его – станешь счастливым, потому что именно через это умение ты сможешь показать чудеса жизни. Так, все-все, продолжай…

– Да, Филипп, скорее всего так и есть, – согласился Саад. – Самые обычные люди становятся самыми необычными, если они к себе внимательно присмотрятся. Жил-был самый обычный человек, который стал одним из самых уникальных воинов своего времени. Он давно уже забыл значение слова «поражение», потому что в последний раз он проигрывал сопернику еще на стадии обучения. Очень скоро он добился разрешения участвовать в первой боевой операции на стороне сопротивления, а уже через месяц совершил героический поступок, изменивший ход войны.

В ту ночь под покровом темноты он с двумя боевыми товарищами вышли из леса, в котором скрывались, тайком добрались до ближайшего к ним поселения, вычислили дом, в котором обосновалось командование противника и захватили в плен вражеского капитана с помощником, которых доставили в лес на допрос. До этого им еще пришлось уничтожить шестнадцать караульных, чтобы пленные не смогли дать сигнал тревоги. Они практически очистили деревню от захватчиков, потому что после допроса, во время которого пленные, испугавшись грозивших им пыток, сразу выложили расположение своих сил, и штурмовому отряду, смело отправившемуся в деревню на зачистку, досталось всего пять полусонных рядовых.

Но на этом геройство нашего героя не закончилось… – Саад сделал паузу. – Тавтология какая-то получилась: геройство героя.

– Не страшно, мы поняли. Продолжай, – попросили его спутники.

– Ладно. На этом геройство нашего героя не закончилось. Ранним утром, договорившись с жителями деревни, было решено устроить засаду на случай, если туда прибудут с проверкой. Так оно и вышло. Противник заподозрил что-то неладное и выслал небольшой отряд, чтобы выяснить, были ли у них проблемы со связью или что-то посерьезнее. Словно по какому-то сигналу им навстречу тайно вышел один из жителей деревни вместе со своей женой. К счастью для деревни, их отсутствие обнаружили вскоре после того, как они покинули свой дом. Беглецов вернули и моментально припомнили им все имевшие место в прошлом проявления ненадежности, сомнительности поведения, лояльности по отношению к образу врага, которая время от времени озвучивалась в стане сопротивления и, в конце концов, решили покончить с ними. Однако наш герой – пусть его будут звать Батал – вызвался сделать это с еще большей пользой для сил сопротивления.

«Отдайте их мне. Я выполню приговор сам, да так, что пленные выдадут нам еще много чего», – ни на йоту не сомневался он в своих возможностях.

«Ты помнишь все то, что я обещал с тобой сделать, если бы ты не рассказал нам то, что нам хотелось узнать?» – спросил он у пленного офицера. Крепко связанный и практически обездвиженный пленник испуганно прижался, насколько только это было возможным, к своему помощнику, когда Батал встал в дверном проеме, заслонив собой тусклый солнечный свет.

«Помню, да-да, конечно помню», – залепетал пленник, пересиливая боль в затекших и опухших конечностях.

«Я хочу, чтобы ты запомнил это на всю жизнь, а еще я хочу, чтобы ты рассказал нам все то, что нам не хотелось узнать, но что нам все же стоило знать о вас, грязных ублюдках. Сейчас ты своими глазами увидишь все то, что могло случиться с тобой.»

Его подняли на ноги, освободили от веревок, наградили парой звонких пощечин, вытолкнули наружу и повели вглубь леса. Ноги и руки ужасно болели, но он предпочел терпеть и не обнажать свои мучения. Завидя неподалеку с полсотни солдат, собравшихся в круг, он на какое-то время забыл о боли, но кровь застыла в его жилах сразу же, как его сознание подтвердило, что все, что он увидел, не являлось иллюзией. Ему приказали сесть на неведомо откуда принесенное позолоченное кресло, обитое красным бархатом, перед которым на коленях стояли двое обнаженных беглецов из деревни. Сидеть, да еще в таком кресле, перед этими людьми ему показалось невыносимым, циничным и унизительным действием, но он побоялся возразить мучителям. Кресло своей спинкой вплотную касалось круга, образованного опьяненными чувством наслаждения от близившейся расправы солдатами, которые с издевкой выкрикивали: «Давай-давай, развались на своем троне! Расслабься! Закинь ногу на ногу! Чувствуй себя как в своем штабе».

Он делал все, что ему говорили, продолжая с чувством невыносимого стыда смотреть в глаза таких же испуганных мужчины и женщины и пытаясь понять, встречались ли они когда-либо в прошлом. Вскоре в середину круга вышел Батал. Все, как по приказу, замолчали.

«Он знает, для чего он здесь, но не догадывается для чего здесь этот трон. Он также знает, для чего их подразделения находятся здесь, на наших землях, и знает их планы. Чего-то он, скорее всего, и не знает, но мы поможем его мозгу заработать так эффективно, чтобы он просчитал все варианты, которые эти ублюдки готовят для нас, и честно выложил бы нам правду, когда это все закончится.

Теперь два слова об этих двоих. Они не воины, не стреляют, не убивают, ничего из себя не представляют. Они просто-напросто предатели, которые решили, что искать покровительство у захватчиков надежнее, чем сопротивляться их бесчинствам. Они ничего из себя не представляют, и тем не менее они получат наказание поистине королевских масштабов. Сейчас ты – Король сложившейся ситуации. Аве тебе! Ты сам выберешь им то наказание, которого, на твой царственный взгляд, они достойны. Итак, помни: они предатели. Всего лишь двое предателей, не поверивших в идеалы того общества, в котором они жили всю жизнь, которое дало им все, что у них было, которое взрастило их, воспитало, грело, кормило. И что же, ваше величество, мы прикажем с ними сделать?»

Теплый летний воздух не только не холодил нагие тела обреченных, но и приятно обвевал их, но они более не могли почувствовать ни одно из доступных человеку наслаждений и лишь продолжали обреченно смотреть в глаза несчастного капитана. Его же сковывал исходивший из его сердца парализующий, леденящий страх. Слова так бы и не вырвались из его груди, если бы не Батал, который вынул из замаскированных на штанине ножен огромных размеров тесак и, сдвинув брови, сделал три шага в его сторону. «Приказывай!», приказал он.

«Отруби им головы», тихо промолвил офицер, бессильно опустив глаза. В воздухе повисла тишина. Выдержав паузу, пленник сделал усилие и поднял глаза. Его взору предстала широченная улыбка Батала. Доброй она показалась бы в мирное время – у домашнего очага, в шумном трактире, на рекламном плакате, но сейчас, увидев ее, страх еще крепче сдавил горло короля поневоле, и он вздрогнул. Словно с нетерпением ожидая этого момента его слабости, все присутствующие в один момент громогласно засмеялись, хлопая в ладоши, тыча в капитана пальцами и улюлюкая, а громче всех смеялся Батал. Вскоре он поднял руку, призвав всех к тишине, которая повисла в воздухе так же резко, как и была нарушена. Развевая в воздухе последние отголоски их истеричного смеха, низкий бас Батала произнес приговор.

«Командир, мне казалось, что ты знаешь для чего тебя сюда привели. Вспомни то, что мы обещали с тобой сделать. Ты сам должен на своей коже почувствовать то, чего ты избежал своим признанием, но чего никогда не избежишь, если будешь хоть в чем-то противодействовать нам.»

Саад сделал паузу и оглядел притихших, давно уже остановившихся на полпути к вершине горы спутников.

– Давайте продолжим путь. Я хочу увидеть, как солнце будет опускаться за этот чудный горизонт. Хочу успеть дойти до вершины и не проголодаться раньше срока. Там уже и отдохнем.

Я'эль повела колонну за собой, а Аарон с Филиппом последовали за ней. Саад замыкал строй, продолжая рассказывать свою историю. Рассказчика не было видно, но его голос уже начал было рисовать в сознании аудитории безумные картины предстоящих пыток, когда Саад вдруг перестал пересказывать леденящие души слова Батала.

– Но что именно обещали сделать с пленником солдаты и что он сейчас, как бы неверно и цинично это не звучало, приказывал палачам делать с несчастной парой я вам не расскажу. Не расскажу, потому что все эти пытки лишь беспощадно и жестоко калечили жертв, но не лишали их жизни, и все, кто слышал эту историю в деталях, просили только сказать, что их мучения в конце концов были прекращены. Скажу лишь одно: то, как именно это было совершено, заставило содрогнуться самих пытавших.

Молва о кровожадности Батала мгновенно разнеслась по селениям. Имя его вгоняло страх в сердца его врагов. После того, как несчастного капитана перенесли обратно в темницу и оставили там лежать несвязанным, он целых два дня не мог не только рассказать об увиденном, но и даже прийти в себя. Видя его, плененный помощник пытался понять, что произошло. Пытали ли его? Били? Начиняли наркотиками? На его теле не было ни царапины, но выглядел он так, словно из него вытянули все силы, волю и саму душу, и мало чем отличался от лежавших рядом мешков с картошкой. К вечеру он провалился в сон, во время которого то и дело вскрикивал и выговаривал обрывки фраз как на своем родном языке, так и на языке того народа, на землю которого он совсем недавно ступил вместе со своим полком и в которой сейчас буквально находился. Лишь когда свет занимающегося утра начал достигать какого-то шаткого компромисса с тьмой подземелья и в ней стали проступать очертания дверного проема, капитан сказал единственную цельную фразу, не лишенную смысла: «Если ты увидишь, что тебе не получится сбежать, сразу убей себя». Перед глазами у него все так же стоял Батал и, тыча в него окровавленным тесаком, повторял свою мантру: «Запомни, эти двое лишь жалкие предатели из нашего народа, вы же – военные, пришедшие на нашу землю с оружием. Представь теперь что мы будем делать с вами! Запомни, эти двое лишь жалкие предатели…»

Все, в том числе и противник, считали именно это происшествие ключевым в переломе военных действий. Уже совсем скоро повстанцы с легкостью вытеснили неприятеля со своей земли, а после начали гнать его чуть ли не до дома, нещадно расправляясь со всеми, кто пытался каким-либо образом помочь отступающим. Нередко отряды, выступая вперед, распространяли ложную информацию о том, что в их рядах стоит сам Батал, и получалось, что в наступлении одновременно участвовали несколько отрядов, утверждавших, что это он ведет их в бой.

Командование армии противника понимало, что Батал – самый обычный человек, которого можно уничтожить, но уничтожить страх в сердцах своих воинов они были не в состоянии. Батал стал Человеком Номер Один – героем на родине, врагом – за ее пределами. Не оставив окончательно надежду на его уничтожение, они пытались создавать союзы с правителями соседних земель с целью объединить силы против угнетателя. Однако таких правителей было совсем немного, ведь разум предписывал поддерживать дружбу с сильным соседом, а не приобретать в его лице опасного врага.

Вдохновленный победами, Правитель страны выслушал Батала, когда тот обратился с настоятельным советом незамедлительно расправляться с любым из соседей, если тот будет обличен в действиях, направленных против них. Шпионы с легкостью добывали соответствующую информацию и переправляли ее в руководство быстро набиравшей силы армии повстанцев, и вот уже в третий раз вслед за объявлением войны выступала армия Батала, которой не мог противостоять ни один противник.

А теперь, когда мы взобрались на эту прекрасную гору – как же здесь красиво! – давайте устроим привал, – предложил Саад.

– Булки-пирожки, – объявила Я'эль, расстегивая молнию своего рюкзака.

– Горячий кофе или холодная кола? – спросил Аарон, вытаскивая из своего термос с кофе и еще один, побольше, а из него – две манящие прохладой жестянки.

– Я буду кофе, – сказал Филипп. – В городе я точно бы схватил колу, но здесь и прохладнее, и с пирожком будет лучше смотреться, – заключил он, дотянувшись до мешка, который Я'эль только что положила на расстеленное полотенце, и вытянув из него румяный пирожок.

– Закат сегодня будет где-то в 8:20. Я хочу полностью погрузиться в него, так что у меня где-то полтора часа в запасе, – словно рассчитывал вслух свое время Саад после того, как они умяли все пирожки и большую часть булок и перешли к фруктам. – Вполне хватит для того, чтобы закончить историю.

Он выбрал себе яблоко побольше и, внимательно разглядывая его, словно читая текст на его кожуре, неторопливо продолжил свой рассказ, откусывая от яблока в моменты, требовавшие предоставления слушателям небольшой паузы для размышлений.

– На свете нет абсолютного зла. На свете нет абсолютной силы, которой невозможно было бы найти противосилу. – Саад откусил первый кусок. – На свете не могло не найтись метода остановить Батала в его кровожадной агрессии, корни которой уходили в чистое желание освободить землю от угнетателя. Но ни козни врагов, тщетно пытавшихся остановить его, стали причиной его конца, ни опасения Правителя собственного народа, давно уже чувствовавшего шаткость своего авторитета в сравнении с Воином Номер Один, ни даже конфликты внутри страны.

За год до своего первого геройства Батал был обручен, а вскоре и женился на девушке, к которой испытывал искренние чувства уже года три, хотя жили они в одном городе и, можно сказать, росли вместе. Звали ее Амина.

Аарон хотел было что-то спросить, но Саад жестом остановил его.

– Позже, Аарон, ладно? – мягко попросил он. Аарон кивнул.

Саад задумался, потом откусил от яблока небольшой кусок, помолчал еще немного, размышляя о чем-то, и продолжил.

– Особой красотой Амина не выделялась, да и по характеру она была спокойной, тихой, даже немного застенчивой. Если честно, то и Батал был самым обыкновенным парнем, добрым, справедливым, открытым. Это война превратила его в жестокую машину убийства.

Наблюдая за заходом солнца, слушая бесконечное журчание реки и песни птиц, встречавших занимающийся день, Амина и Батал часто беседовали на разные темы, и в последнее время все чаще и чаще – о грядущей войне. Тогда-то он и принял решение стать воином. Он ощутил в себе великую силу, которой хватило бы не только для защиты своего дома, но и всего своего города, а посему и всего народа. Амина поддерживала его боевой дух, но чем дальше, тем больше она боялась потерять его.

«А вдруг с тобой что-то случится? Вдруг тебя возьмут в плен? Вдруг нас возьмут в плен? Может это и хорошо, что у нас пока еще нет детей, но что будет с теми, у кого они есть?»

Эти вопросы начали понемногу беспокоить Батала, он стал часто хмуриться и мысли его терялись где-то глубоко внутри себя. Однажды один из таких вопросов привел его в некое неспокойное, раздраженное состояние, и Батал почувствовал, что с ним произошла необратимая метаморфоза. Его дух призывал тело оторваться от прежней жизни и следовать за ним. Дух Грозного Воина стал властвовать его умом, сердцем и волей.

Когда же Батал вернулся из первого победоносного рейда домой, Амина его, можно сказать, не узнала. Да, это был тот самый среднего роста черноволосый парень с острыми чертами лица, с карими глазами, с тем же голосом и повадками, с тем же широким шрамом на лбу, которым его еще в детстве наградил соседский мальчишка, но окружавшая его аура и неотступно сопровождавший Дух были ей совершенно незнакомы, пугали ее и заставляли сторониться мужа.

Будучи уже важной персоной не только в городе, но и во всей стране, Батал все реже мог оставаться со своей женой, и это печалило ее. Но доброе ее сердце не давало ей впасть в отчаяние, и однажды она попросила у Батала совета.

«Не найдется ли и для меня какой-нибудь работы рядом с тобой? Тогда мы оба будем работать на благо народа, не отдаляясь далеко друг от друга.»

Амина специально вынесла вперед общие цели, а свое семейное счастье отодвинула на второй план. Доброе сердце в сочетании с прозорливым умом сделали свое дело, и уже на следующий день Батал сообщил ей радостную новость.

«Я думаю, что тебе будет нелегко помогать раненым воинам, которых будут привозить в лазарет, находящийся по соседству с нашим штабом, но я буду очень рад, если ты примешь мое предложение. Мне пошли навстречу и предложили это место, когда я…»

«Я согласна! Батал, я благодарна тебе за твою помощь. Ты так быстро смог все сделать!»

Амина бросилась ему на шею и поцеловала его в колючую щеку, прислушиваясь к колебаниям его души, но ничего значимого она не почувствовала.

Словно дразня Амину и испытывая ее любовь, судьба снова и снова разлучала их, посылая Батала то в один, то в другой поход, возвращая его с победой и показывая Амине, как все дальше и дальше отдалялся он от нее в своей славе. Большей близости, чем она уже имела, Амина у мужа не просила. Она решила целиком посвятить себя своему делу, которое любила, хотя оно и было тяжелым испытанием ее воли и выносливости. Словно светильник носила она с собой по лазарету, освещая им помещения, в которые входила, потому что с каждым ее появлением лица раненых бойцов становились светлее, они улыбались и обретали надежду.

После одного из последних жестоких набегов на соседей между Баталом и Аминой в первый и в последний раз произошел серьезный конфликт. Батал вернулся домой хмурым, попросил дать ему еды и, ни слова не говоря, принялся есть. Амина суетилась вокруг стола, уходила на кухню, снова возвращалась, а потом села напротив мужа и стала ждать удобного момента, чтобы задать вопрос.

Саад обглодал все, что оставалось съедобного на яблоке, оставив только худенький скелетик на сухом хвостике с непонятно какой силой удерживаемыми бурыми косточками, и принялся неторопливо пережевывать. Солнце плавно спускалось по все гуще багровевшему у горизонта небосклону, и все четверо словно забыли о подходящей к концу истории. Саад отбросил подальше то, что осталось от огрызка яблока, и задал вопрос:

– Правда ли все то, что я знаю о вас?

Недоумевая, Я'эль, Аарон и Филипп посмотрели на него, после переглянулись…

«Правда ли, что вы мучаете пленных воинов и специально растягиваете их мучения, и тем, как именно вы это делаете, вы нагоняете ужас на наших врагов.»

Батал перестал жевать. Он глубоко вздохнул и поднял голову. Смотря любящей жене прямо в глаза, он хотел было дать ей сухой, однозначный ответ, способный пресечь вероятность возникновения подобных вопросов в будущем. Но ее взгляд, полный надежды на то, что все, что она слышала, было клеветой, не позволил жестокому Духу открыть рот. В течение нескольких мгновений он принял решение солгать Амине.

«Нет, это неправда», ответил наконец Батал, стараясь нежно улыбаться.

«Нет, это неправда», повторила Амина с искренней, но полной печали улыбкой. Конечно же, она поняла, что его ответ на самом деле был неправдой, и двусмысленно звучали ее слова.

«Не слушай никого, кроме меня. Не спрашивай ни у кого, кроме меня. Не говори о наших делах ни с кем, кроме меня. Ты все поняла?» – размеренно, но нескрываемо жестко спросил Батал, заворачивая в хлеб большой кусок жареного мяса с зеленью.

Будучи не в состоянии сдержать слезы, Амина закрыла лицо полотенцем, которое держала в руках, и молчала, молчала до очередного выдоха, вылетевшего из ее груди отчаянной птицей крика.

«Это не проходит без следа! Батал, так нельзя! Батал, нельзя! Они такие же люди, как и мы! Такие же солдаты, как и ты, такие же жены, как и я!»

Крик Амины поначалу ошеломил Батала. Он вздрогнул и, раскрыв от удивления рот, слушал ее причитания, не в состоянии даже встать со своего места. Но уже через несколько секунд его Дух вновь овладел ситуацией.

«Амина!»

Батал встал из-за стола. Голос его, словно усиленный десятикратно, продолжал эхом отражаться от стен, посуды, полок и шкафов, когда убитая горем женщина наконец замолчала.

«Амина, пойми: они пришли на нашу землю с оружием, и они не остановятся по своей доброй воле. Остановить их сможет лишь моя, пусть злая, но моя собственная воля!»

«Но ты же не злой», тихо пролепетала Амина, тяжело вздыхая. «Если ты с ними так обходишься, то как же они обойдутся с тобой, когда доберутся до тебя?», почти шепотом спросила она, неуверенно поднимая голову. Последние слова она произнесла, глядя мужу в глаза.

«…когда доберутся до тебя…»

Именно эти слова произносил пленный капитан, и такими же красными глазами смотрел он на него за минуту до того, как сознание покинуло его измученное тело, не выдержав ужаса увиденных ими пыток несчастных беглецов: «Тебе не избежать возмездия, оно заставит тебя мучаться и страдать, когда доберется до тебя».

Впервые Батал почувствовал слабость духа. На мгновение он замер, по спине пробежал мертвенный холод. Он попытался сдвинуться с места, но ноги были словно налиты свинцом. Каким-то просящим взглядом он посмотрел в заплаканные глаза жены, и она сама подбежала к нему. Обняв мужа и уткнувшись ему в грудь, она дала волю чувствам и зарыдала.

Батал словно прозрел от многолетней слепоты. Длилось это благое состояние недолго, лишь пару минут – не больше.

«Все скоро закончится, Амина, все скоро закончится», успокаивал он ее, тихо произнося эти простые, полные надежды слова и гладя ее по голове. Вскоре она почувствовала, как он начал легонько отталкивать ее от себя, приговаривая: «Ну вот, видишь, ты успокоилась, а мне пора идти». Более она его не уговаривала.

А через два дня Батал, ведомый воспрявшим боевым Духом, уже отдавал новые приказания, разнося в клочья приграничные дома в соседних землях. Вернувшись из этого похода домой, он обнял и поцеловал Амину, которая подарила ему ответный поцелуй, а после заглянула в глаза, и улыбка плавно исчезла с ее бледного лица.

Солнце уже успело подползти к самому горизонту, и в его последних лучах Саад успел завершить свою печальную историю о самом обычном человеке, ставшим великим воином, и его несчастной жене.

– Через две недели Баталу пришло анонимное донесение о готовящемся покушении на Правителя. В сообщении не говорилось, кто и как должен был его осуществить, зато четко указывалось место и время, и специально отмечалось, что именно он будет обвинен в нем: «Иного алиби, как если тебя не увидят рядом с Правителем, тебе не получить».

Батал похолодел, его руки затряслись. Он безрезультатно пытался связаться по оперативной связи чтобы перепроверить информацию – никто не отвечал на другом конце. Посылать гонца в резиденцию Правителя было бессмысленно: и получаса не хватило бы, чтобы добраться до него. Властным голосом он призвал к себе восьмерых бойцов, оказавшихся на тот момент рядом с ним, приказал им немедленно в полной амуниции следовать за ним и, спотыкаясь, ринулся наружу из помещения. У него в запасе оставалось всего девять минут.

«Какого черта этому жирдяю понадобилось идти на фабрику?! Что он там потерял? Почему не согласовал со мной?», спрашивал Батал сам себя. Вслух же он отдавал приказания сопровождающей его восьмерке о том, как они будут действовать в том или ином случае. Подбегая к воротам фабрики, кутерьма вокруг которой говорила в пользу версии о присутствии здесь высокопоставленных лиц, в голове у него возникло еще два вопроса и один вывод: «Почему именно мне сообщили о покушении? Если доброжелатели знали место и время, то как они не могли знать хотя бы исполнителя? Это ловушка!»

Батал резко остановился, развернулся и оглядел своих спутников.

«Если это действительно ловушка, а они – исполнители, то тянуть они не должны. Пусть смотрят мне в глаза!»

Но в глазах бойцов он не заметил ничего подозрительного. До назначенного срока оставалась ровно одна минута.

Выйдя из ступора, он снова рванул к фабрике. Пробежав через толпу, которая расступилась сразу же, узнав о том, кто именно бежит сюда, он влетел в помещение и увидел недалеко от себя огромную тушу Правителя в блестящем черном одеянии, в сопровождении важных особ и в прекрасном расположении духа.

«Смотрите, Батал с командой!», удивился тот. «Что случилось? Куда вы…»

«Всем отойти к стене!», громогласно заорал Батал, почувствовав скорое восстановление баланса сил. «Всем к стене!», повторил он, и принялся чуть ли не рыча отдавать команды бойцам: «Двое – держать людей! Вы двое – наружу расчищать отход из фабрики! Остальным – щиты в полный рост! Взять в круг!»

Гости и работники фабрики в замешательстве сбились в разрозненные кучки, кто-то сообразил немедленно покинуть помещение, а бравая четверка под командованием Батала быстро продвигалась к выходу, прикрывая щитами и самими собой ошарашенного Правителя, который в самый неподходящий момент вдруг запутался в полах своих немыслимых одежд и шумно рухнул на пол. Стараясь в спешке не причинить ему дополнительных увечий кроме уже полученных синяков и ссадин, бойцы стали помогать ему подняться на ноги, а Батал внимательно следил за остававшейся в глубине помещения толпой. В эту самую секунду за его спиной прозвенел такой знакомый, но такой испуганный и дрожащий голос Амины.

«Батал!»

Она застыла в проходе и не решалась сделать шаг. Ее лицо было скривлено от жуткого страха, сковавшего ее сердце. Застыл и Батал, только его страх исходил не от истекших последних секунд, не от панических криков Правителя, быстро уводимого верными бойцами прочь из здания фабрики, не от непонимания ситуации, о которой минут двадцать назад он не мог даже и помыслить, а сейчас же был втянут в нее по уши. Ее домашнее платье и тапочки – вот что схватило его за горло в момент, когда он к этому оказался абсолютно не готовым, что обезоружило, обездвижило и сделало совершенно безвластным над предначертанной ему судьбой.

За секунду до смерти перед глазами Батала пронеслись самые счастливые моменты его жизни. Совсем еще дети, вот они с Аминой убегают от блюстителей порядка, погнавших их за купание в фонтане на городской площади. Вот он получает палкой по лбу, приходит в себя и отвечает соседскому мальчишке; его удар слабее, но восхищение и уважение товарищей он гарантирует. А вот и первый поцелуй – такой неумелый, но такой искренний. Первый собственноручно выкованный тесак. Первое боевое задание. Первое…

Сквозь пелену, затянувшую воспоминания, к нему бросается любимая жена с его именем на устах. Ах, это красивое старенькое платье! Он все еще помнит, как дарил его на праздник Весны. Амина летит к своему Баталу, пытаясь быть первой, пытаясь опередить неумолимо приближающуюся на него сверху каменную стену фабрики. Из-под нее уже невозможно убежать, но под нее еще можно попасть…

«Пусть возмездие не будет таким жестоким и беспощадным! Я облегчу…»

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и вместе с ним замолчал Саад. Тяжело вздыхая, Я'эль смотрела на Запад, стараясь незаметно смахивать быстро набегающие слезы. Взгляд Аарона застыл на корзине с оставшимися яблоками и последним бананом, а Филипп, нахмурившись, казалось бы, размышлял о чем-то своем.

– Ну вот, не успел до захода солнца закончить, – усмехнулся Саад.

Никто не решался должным образом среагировать на его шутку, и эта тишина могла стать слишком напряженной, если бы Филипп не сообразил сказать:

– Теперь только кофе вернет нас к реальности.

Все четверо оживились. Я'эль улыбнулась и уже не стеснялась своих покрасневших глаз, а вот Аарон, наоборот, всхлипнул. Пока разливали горячий кофе по одноразовым стаканчикам, Саад с нескрываемым удовольствием съел последний банан, согласно кивая Филиппу, который попросил его ответить на пару вопросов.

– Если, конечно, ты не против, – уточнил он и, получив еще одно безмолвное одобрение, спросил: – Я уверен, что имена Батал и Амина должны что-то означать. Хотелось бы знать, что именно.

– Батал означает «чемпион», или «герой», а Амина – «честная», «надежная» … Да, думаю так будет верно перевести эти имена. А вы обратили внимание на красоту сегодняшнего заката? – Все согласно закивали. – Действительно, такая величественная и такая хрупкая красота.

Филипп попытался найти в словах Саада связь с его историей, какой-то намек или скрытый смысл. Он украдкой посмотрел на него, потом на остальных, но ничего не дало ему никакой подсказки. Может быть, он действительно впечатлен дивным закатом?

– Скорее всего это неважно и не имеет никакого значения, – заговорил Аарон, – но что стало с пленным помощником капитана? Да и с самим капитаном?

Словно имея заготовленным ответ на этот вопрос, Саад без размышления ответил:

– Оба были убиты, хотя это действительно не имеет никакого значения.

– А вот еще вопрос, – продолжил с расспросами Аарон, – я не совсем понял в какое время происходили эти события?

– А ты что, понял в какое время происходили события в рассказе Я'эль? – снова без подготовки парировал Саад.

– Не помню точно, но когда она рассказывала, она называла какие-то даты или эпохи…

– Граница Бронзового и Железного веков, шестой-седьмой век до нашей эры, – пришла на помощь Я'эль.

– Вот, – благодарно кивнул ей Аарон. – А в твоем рассказе я сначала представил воина из… наверное из тех же веков. Могучий, огромный, страшный на вид. А потом ты упомянул офицерское звание пленного, отсутствие связи, даже наркотики. Жили в лесах, рыли подземные помещения, а потом вдруг фабрика и штаб. Кроме тесака и щитов, ты не назвал ни одного вида оружия или техники, а это значит, что действие могло происходить как в средние века, так и сегодня.

– Ну вот ты же сам сказал: связь, воинские звания, штаб, наркотики. Додумывай как тебе самому захочется, а некоторые слова, может быть, я неверно подобрал, – немного смутился Саад. – В такие моменты можешь и слово забыть, и…

– Ничего страшного, мы сами слова забываем, когда не надо, и дело тут не в иностранности языка, – прервал его оправдание Филипп, допивая свой кофе и убирая стаканчик в мешок для мусора. – Так даже интереснее. История заставляет задуматься. Меня лично заставила, и я уже могу провести некоторые параллели с историей от Я'эль.

– Да? – удивилась она. – Ну, хотя да, есть, конечно, что-то общее…

Ее брови были все еще слегка сдвинуты, глаза опущены, а лицо никак не могло выйти из тени задумчивости.

– Но обсуждать мы все будем позже. Нам предстоит еще познакомиться с историей от рассказчика по имени А. Портер.

Филипп театральным жестом указал на Аарона, который хмыкнул в ответ и расплылся в улыбке. После он встал и потянулся, еще раз оглядел постепенно темнеющее небо и, глубоко вдохнув прохладного горного воздуха, словно набрал необходимый его запас и предложил собраться и начать спуск.

– В темноте спускаться даже по таким дивным местам мне не очень хочется, даже несмотря на то, что я не один. Так что поторапливайтесь.

Подходя к гостинице, Я'эль отметила, каким долгим показался ей этот день.

– Он словно не кончается. Да, мы выехали рано утром, но все же сегодня, а не три дня назад, как это ощущается.

– Вот ты сказала об этом, я тоже подумал, а сейчас вон уже небо потемнело, светят яркие звезды, и мне, честно, так захотелось плюхнуться в кровать и заснуть, – признался Аарон. – То ли это усталость меня начала одолевать, то ли еще что.

– Конечно, усталость свою роль играет, организм дает сигнал о том, что, мол, пора и честь знать, «не резиновый я!», он говорит, – объяснял Филипп. – Но вместе с этим у тебя, да и у вас всех есть стопроцентная уверенность в том, что день удался, что он не прошел зря. Есть такое?

С трех направлений до ушей Филиппа донеслись согласные «угу», что дало ему право продолжить объяснение своего понимания Счастья.

– Время, отведенное нам для жизни, имеет цену. Чем дольше мы живем, тем большую цену мы платим за бездарно проведенное время. Представьте себе младенца, который родился, окреп, научился ходить, есть твердую пищу, формировать свои первые слова. Прошел год, и его родители отметили первый день рождения тортом, гостями, подарками, шариками – всем, что самому младенцу непонятно, да и не нужно. Теперь скажите мне, что такое для этого младенца один год? С чем он сопоставим?

– Ну, ему самому всего год, – начала Я'эль. – Это вся его жизнь.

– Точно! Один год для него – это вся жизнь. Этот год шел для него всю его жизнь, и за этот год он научился сидеть, стоять, ходить, кто-то даже и лопотать, есть твердую пищу… По своим качественным оценкам эти достижения колоссальны!

В этот момент залаял Алфи, завидев приближающихся гостей, и неторопливо направился к ним навстречу.

– Все, мы добрались… Но, прежде чем мы разойдемся по своим комнатам, я хотел бы еще немного вас помучать своими размышлениями, если вы не против.

– Да-да, конечно, – любезно ответил Саад.

– Отлично, тогда сядем на диван в вестибюле, побеседуем немного, а потом уже, если сил не останется – под душ и спать.

Аарон, Я'эль и Саад заняли самый дальний из трех диванов, стоящих в вестибюле, побросав рюкзаки под стоявший перед ним журнальный столик. Филипп попросил принести им по чашке фруктового чая, а сам продолжил излагать свое понимание зависимости Счастья от способа использования времени.

– Возвращаясь к нашему младенцу… Так вот, младенец вырос, ему уже, допустим, двадцать лет. Сейчас он учится, дурью мается, клубится, гуляет, спит до полудня, потому что гуляет до полуночи, дерется или путешествует – не важно чем он занимается, главное, чтобы что-то делал. Проходит еще один год, и вот он отмечает свое двадцатиоднолетие. Что для него этот год по сравнению с прожитой жизнью?

– Ему двадцать один, значит этот прожитый год для него одна двадцать первая часть, – вывел Саад.

– А когда ему будет восемьдесят, если все благополучно сложится?

– Одна восьмидесятая.

– Так и есть. Время – одно и то же, но проживаем мы его по-разному. Поэтому чем взрослее становится человек, тем чаще мы можем от него услышать: «как быстро несется время», «как стремительно пролетают годы», «не успел обернуться, а тебе уже пятьдесят».

Друзья задумались. В этот момент Сюзанна поднесла на подносе четыре чашки с чаем, и Филипп, поблагодарив девушку, почувствовал особую значимость этого момента и принялся засеивать благодатную почву семенами.

– Сегодня кто-то проспал полдня, открыл один глаз, глянул им в телефон, прокрутил одну ленту в соцсети, другую, уяснил, чьи звонки он пропустил, и, приняв решение, что никому из них не нужно срочно перезванивать, снова закрыл глаз, почувствовав усталость от такой физической нагрузки. Через час наш герой проснулся во второй раз и, поняв какой был на тот момент час, вскочил. Всего сделать он уже точно не успел бы, да и выбрать чем именно нужно заняться в первую очередь ему было лень. Суббота ведь, в конце концов, а дела подождут до понедельника. Он провел еще один час в своем телефоне, за который чашка кофе успела остыть, а свежий круассан – высохнуть. Совсем недавно вышел новый сезон очередного популярного сериала, и так как до встречи в клубе, назначенной вчера на десять вечера, оставалось каких-то восемь часов, он посвятил их его просмотру. С опухшей от лавины новых имен, однотипных головокружительных трюков и так и не оправдавших давно увядшие надежды на обнаружение в них хоть чего-то стоящего предсказуемых сценариев головой, он заставил себя пойти в этот самый клуб, и сейчас он сидит там за барной стойкой или где-то за столом, в окружении шумной компании. Встреча его уже состоялась, и он, наконец-таки придя в себя, пытается вспомнить один эпизод, который произошел.... А когда он произошел-то? В прошлом, да, но когда именно это было – вчера, или на прошлой неделе? Или же это было год назад? Завтра, в воскресенье, он проспит полдня, продрав один глаз, глянет в телефон, прокрутит ленту в одной соцсети… потом в другой… пролистает пропущенные звонки....

Филипп специально замедлял речь, вводя свою аудиторию в состояние некоего транса, чтобы потом, словно хлопком в ладоши, которым психотерапевты возвращают клиентов в реальность, пробудить их своими же собственными словами.

– …а для некоей девушки по имени Я'эль Садот тот же самый день показался в три раза длинней, насыщенней и оправданней. И поэтому мы сейчас сидим здесь и пьем с ней вместе этот фруктовый чай.

Прием речи возымел свой эффект – Я'эль, Саад и Аарон независимо друг от друга улыбнулись и после уже переглянулись, словно ища подкрепление своей естественной реакции. Улыбался и Филипп.

– Вот она, цена проведенного вами двадцать седьмого дня месяца июля, времени длиной в один день: ваши счастливые улыбки! Я могу больше ничего не говорить, потому что моя сегодняшняя цель достигнута. Я сам только что осознал ее, сам понял, чего я за этот день достиг. Мы смогли провести один день – черт возьми, один единственный день! – и провести его так, что никому из нас сейчас не жалко будет оставить этот день позади, потому что мы его не прожгли, не продали, не пропили, не просрали, не убили в конце концов. Награда за это – вечная память, в самом хорошем смысле этого слова. Этот день мы все будем помнить до конца нашей земной жизни. Что уже там дальше – не знаю, но со всей уверенностью могу сказать, что я надеюсь на увлекательное продолжение.

Филипп отпил из своей чашки и немного почавкал от наслаждения.

– А теперь представьте, что нам удалось осознать принцип зависимости Счастья от способа использования времени, принцип работы этого простого механизма. Если мы будем проживать каждый день полноценной жизнью и заканчивать его счастливыми, если мы сможем ценить каждую минуту и использовать ее на свое совершенствование, если мы через постоянную практику этого умения сможем приводить в чувство окружающих нас людей, сокрушающихся от скорости, с которой утекают годы их жизни, то каких же высот мы сможем достигнуть в течение всей жизни! Минуту назад, когда я говорил об уже достигнутом нами за сегодняшний день Счастье, вы были со мной согласны, а сейчас вдруг вздрогнули от осознания такой великой задачи, которую я представил – но так оно и есть на самом деле. Не нужно этого бояться. Все это – в ваших силах!

Каждый из молчаливых собеседников Филиппа переваривал его слова, по-своему пытаясь ощутить то, что он старался до них донести. Он же, сознательно не желая открыть им свою душу в первый же вечер, резко прервал их размышления следующей фразой:

– Но эй! Але! Пожалейте свои мозги и не думайте, что вы сможете практиковать это постоянно. От перманентного счастья тоже нужно время от времени отдыхать. Поэтому мы можем – и должны – позволять себе и клубиться, и гулять, и дурью маяться, и спать по полдня, и сериалы сезонами проглатывать. Иначе мы перестанем быть самыми обыкновенными людьми.

С довольной улыбкой на лице Филипп закончил свою лекцию. Допив чай, он высказал искреннее желание поскорее попасть в кровать и проспать до рассвета.

– А рассвет мы можем наблюдать, выйдя из здания. Восточных окон ни у кого из нас нет, так что мы на равных условиях. Если, конечно же, вы сможете рано встать, к чему я специально не призываю. Завтра у нас по плану дневной поход к поселку в долине. Аарон, тебе стоит собраться с мыслями, а мне… и всем нам, наверное, – Филипп только и успел прикрыть рот, растянувшийся в зевоте, – правильно будет выспаться. Мне уж точно, так что спокойной ночи всем! Я – баиньки.

– Мы тоже. Отдохнуть после такого дня нам не помешает, – согласились его послушные собеседники и встали со своих мест.

Не теряя ни секунды драгоценного времени, Филипп прямиком направился в душ. Выйдя через пять минут в банном халате он только проверил сообщения на телефоне и, убедившись в том, что во внешнем мире он сегодня никому не нужен, выключил все светильники, приоткрыл окно, впустив в помещение свежий летний воздух, и утонул в белоснежной ароматной постели, стремительно засыпая под тихую музыку, доносившуюся из одного из открытых окон гостиницы, шелест листьев деревьев, теребимых прохладным ветерком, и ворчание старика Алфи. Счастливый, он только успел прошептать: «Хорошо!».