Kitobni o'qish: «Древнееврейские мифы. От Левиафана и богини Ашеры до разбитых скрижалей и Иова»
Ephraim Moses Lilien / Wikimedia Commons
Museum Catharijneconvent, Utrecht, foto Ruben de Heer
Научный редактор Анна Луппова
Все права защищены.
Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.
© Вогман М., 2025
© Оформление. ООО «МИФ», 2025
* * *
Введение
Данная книга – первая часть дилогии, посвященной месту и судьбе мифологического в истории еврейской цивилизации. Она рассматривает материал, связанный со становлением библейской религии: переход от архаической мифологии к историческому и нравственному мышлению и – одновременно с этим – мифологические элементы, продолжившие существовать в рамках этого мышления. Первоначально предполагалось уместить под одной обложкой всю трехтысячелетнюю историю взаимодействия евреев и мифа, однако в итоге проект был разделен на две части, лишь первую из которых вы держите сейчас в руках. Над второй частью – «Мифы в иудаизме и каббале» – я продолжаю работу в настоящий момент.
Эта дилогия подытоживает 40 лет моей биологической жизни – и, кроме того, 25 лет жизни интеллектуальной. В ней я сложил своего рода собственный миф – миф о еврейском мифе, или, точнее, о вечной борьбе евреев с мифом. Как и положено мифу, он имеет для меня и личный, эмоциональный смысл. Знакомство с еврейской цивилизацией – прежде всего, с раввинистической Аггадой и с хасидскими преданиями – открыло мне совершенно новую перспективу на миф. Все эти тексты, хотя и разговаривали мифологическим языком, использовали его для совершенно иных целей – пропаганды единобожия, нравственности и соблюдения заповедей Торы. От этого старые мифологические мотивы в их руках приобретали новую пластичность, звучали как некое парадоксальное открытие, вспарывающее, высмеивающее, травестирующее саму природу мифического.
Все эти годы я пытался выявить и описать ту «деконструкцию», которую раввинистический комментарий проделывает с архаическим мифом, одновременно заимствуя его язык. Лишь в этой дилогии я возвращаюсь к вопросам мифа, волновавшим меня в юности, чтобы снова взглянуть на них – однако теперь уже в свете того, что я выучил о еврейской цивилизации и как бы «из» нее. Таким образом, как эта книга, так и ее планируемая вторая часть – это не только и не столько сборник тех или иных отдельных мифологем, сколько приглашение к размышлению о том, что такое миф вообще (и «еврейский миф» в частности) и какие альтернативные взгляды на него могут существовать.
Миф в любом случае дан нам как прежде всего миф архаический – принадлежащий к глубокой, доклассической древности человечества. Европейская наука всегда была знакома с древнегреческой мифологией – пусть даже в позднейших изложениях, – а впоследствии обогатилась за счет данных иных древних словесностей и этнографических сведений о народах, которые избежали переломов осевого времени и, в отличие от европейцев, не пошли путем Логоса1 и модернизации. С Логосом связывают рациональное мировоззрение, пришедшее на смену мировоззрению мифологическому. Таким образом, предполагается, что на определенном этапе своего развития все человечество проходило через мифологический период, который затем был во многих культурах преодолен (хотя, как мы увидим в дальнейшем, лишь отчасти).
Архаический миф, образ которого складывается из упомянутых сравнительных данных, представляет собой прежде всего нарратив (рассказ). Именно конкретное, образное повествование, построенное вокруг определенного сюжета, становится основной формой самовыражения человечества в мифологическую эпоху – в отличие от многообразия форм речи и творчества в более поздних культурах. За таким повествованием стоят устойчивые представления, которые в нем выражаются и тоже могут быть названы мифологическими. Мифологические представления тесно связаны с космической религией – взаимодействием человека с силами природы, которые олицетворяются и мыслятся как самостоятельные индивидуальные существа (боги). В отличие от других видов рассказа, миф обладает высоким авторитетом – это рассказ значимый, а зачастую и сакральный.
Архаический миф, безусловно, определенным образом объясняет окружающий мир. В этом смысле он предшествует, с одной стороны, науке и философии как рациональным средствам объяснения мира, а с другой – искусству как творческой, внелогической форме его познания. В первобытном обществе, породившем мифологию, эти отрасли человеческой деятельности еще синкретичны, не разделены между собой. Часто миф имеет этиологический характер: он «объясняет» вещи и факты, рассказывая о том, как они впервые возникли. Однако при этом он апеллирует не только и не столько к познавательным способностям человека, сколько к его внутренней, эмоциональной жизни. Так, исследования К. Г. Юнга и других психологов ХХ века показали, что мифология укоренена в структуре бессознательного, тесно связана с внутренним, иррациональным началом в человеке. В этом смысле миф обладает для человека огромной притягательностью, обращаясь к нему как к цельной, непротиворечивой личности.
Для мифологического мира характерна замкнутость, завершенность: сюжетная перипетия непременно разрешается, хаос и энтропия отступают, а продуктивные и конструктивные силы космоса одерживают верх. Проблематичность, критический и пессимистический подход к миру, характерный для нашего общества, мифу в его архаической целостности чужды. Черты мифологического мышления – например, выражение абстрактного через конкретное, целостность и завершенность картины мира – присущи ранним периодам жизни каждого человека.
Седьмой день творения. Иллюстрация из книги «Нюрнбергская хроника» Х. Шеделя, 1493 г.
Wikimedia Commons
Таким образом, авторитетность (сакральность) мифологического рассказа тесно связана с его содержанием и функцией – это рассказ, определяющий миропорядок и отвечающий на вопрос человека о его месте во вселенной. Поэтому время действия мифа, как правило, представляет собой особое мифологическое правремя – воображаемый момент прошлого, в который окружающий мир только становится, только формируется. Это особая, сакральная реальность, которая не локализуется на временной прямой, а всегда «просвечивает» за реальными феноменами, реализуется в них, предшествует им. Героями мифа зачастую также оказываются особые, сверхъестественные фигуры, обладающие вселенским могуществом, – основатели миропорядка, образцы для подражания. В этом смысле миф носит характер парадигмы – чего-то, по отношению к чему все сущее оказывается лишь воспроизведением, отражением.
Архаический миф тесно связан с циклическим мышлением времени. Как природные сезоны, следуя солнечному циклу, сменяют друг друга из года в год, так и миф, стремясь воссоединиться со вселенским ритмом, рассматривает свое действие как вечно возвращающееся2. Часто локусом этого циклического повторения становится ритуал, с которым миф также зачастую коррелирует. Порой миф и представляет собой нарративный пересказ ритуала, с одной стороны, и ответ на вопрос о происхождении ритуала – с другой. В связи с этим Дж. Дж. Фрэзер и другие ученые начала ХХ века даже рассматривали миф как своего рода приложение к ритуалу, его порождение и интегральную часть. Тем не менее миф, по-видимому, может функционировать и без непосредственного контакта с ритуалом (хотя ритуал, напротив, подразумевает какое-то мифологическое основание, к которому он бы возводился). Так, в новогодних празднествах заново повторяется космогония – процесс возникновения мира, – и так, год за годом, социальная реальность обновляется, приобщается к мифологическому первоистоку, как бы воссоединяется с реальностью природной.
Обусловливает это и наиболее характерную черту мифа – его отношение к самому человеку. С мифологическими героями отождествляются, уподобляются им. Основная задача человека перед лицом мифа – подражание, врастание в него, стремление слиться с ним, ускользнуть от гнета исторической реальности и укрыться в превосходящей ее реальности космической. Таким образом, обеспечивая человеку ощущение единства с природой, космосом, миф одновременно отворачивает его от истории в сакральное прапрошлое, обесценивает повседневную жизнь как профанную, неосвященную. Именно эта спасительная гармония мифологического мира и была поставлена под вопрос по мере становления критического мышления, в котором человек противопоставляет себя реальности, предстоит ей как бы извне.
Этот процесс в Восточном Средиземноморье, о котором у нас пойдет речь, связан, по-видимому, с так называемым железным веком, то есть с периодом после XII в. до х. э.3, когда орудия из железа начали вытеснять орудия из бронзы, которые требовали сложной международной логистики. Этот переход совпал с появлением на исторической арене двух новых цивилизаций, которые и воплотили новые подходы к миру, – цивилизаций греческой и еврейской. Греческая философия и библейская религия стали двумя новыми культурными вселенными, вокруг которых во второй половине тысячелетия сложилось новое мировоззрение, во многом отрицавшее и преодолевавшее предшествующий мифологический опыт. На смену природным богам мифологии пришел в одном случае платоновский мир идей, созерцаемых разумом, а в другом – Единый Бог, требующий от человека послушания и нравственной жизни.
В рамках осевого времени, как окрестил этот историко-культурный период К. Ясперс, старые модели взаимодействия с реальностью – космизм, магизм, ритуализм – были поставлены под вопрос. Философы высмеивали древние мифы, противопоставляя им совершенное бытие абстрактного Бога-Абсолюта, а библейские пророки критиковали их как язычество, видя в них воплощение многобожия и уклонение от нравственной задачи. Космос перестал быть населен чудесными силами, вселенная была «расколдована»4. Еще одним важным открытием как греков, так и евреев стала история – представление о направленном из прошлого в будущее пути движения социальной реальности. В результате повседневная жизнь из профанного приложения к вечной парадигме мифа была переосознана как самостоятельное и главенствующее поле, где осуществляется человеческий выбор.
В этом смысле можно сказать, что еврейская цивилизация начинается ровно там, где миф – по крайней мере, в своем архаическом виде – заканчивается. В связи с этим, начиная работу над книгой, я не раз сталкивался с удивлением со стороны моих друзей и коллег. «Разве бывают еврейские мифы?» – говорили мне они. Этой книгой (и ее планирующейся второй частью) я во многом отвечаю на их недоумение.
Мой ответ заключается прежде всего в расширении рамок того, что может быть названо мифом. Хотя он дан нам только как архаический – то есть как предполагаемый стадиальный этап развития культуры в первобытную или древнюю эпоху, – миф, по-видимому, успешно существует и на последующих этапах. Более того, не следует забывать, что не все греки были философами и не все евреи – пророками; соответственно, революционные открытия осевого времени затрагивали, по-видимому, лишь определенный сектор общества, тогда как широкие массы долго оставались в рамках более архаичных представлений. Однако и там, где мы сталкиваемся именно с новыми, то есть демифологизирующими представлениями греков и евреев, эти представления зачастую будут обретать форму, напоминающую миф.
Жертвоприношение израильтян перед Скинией (Мишканом) во время легендарных странствий по пустыне согласно библейским описаниям. Неизвестный автор, литография.
Wellcome Collection
Конкретное, образное мышление, отвергнутое философскими учениями, никуда не исчезало из человеческой природы. В этом отношении новые представления – как только мы пытаемся их осмыслить в качестве цельной картины мира – складываются в такую же замкнутую и парадигматическую схему, какой был миф; решают те же задачи идентификации и идентичности, ориентации в мире, какие ранее решались мифом. Несмотря на то что мифологические образы божеств сменились рациональным анализом природы божественного в теологии (образованной от того самого слова «Логос»), а теология – в особенности отрицательная, апофатическая – ставит под сомнение саму возможность что-либо сказать об Абсолюте, а уж особенно в конкретно-образных формах, тем не менее верующие продолжают так или иначе воображать Его, приписывать Ему личностные качества, облик, порой даже место в пространстве (небо, храм, даже сердце). Более того, в той степени, в которой привычным нам мировым религиям свойственны ритуалы, они также сопровождаются новыми мифологическими основаниями.
Однако не только религия – прибежище мифа. Другим таким прибежищем становится, в частности, идеология. Она авторизует определенные нарративы, абсолютизирует их, превращает в парадигму, управляющую непосредственной реальностью. Более того, любое некритическое восприятие, осуществляемое нами, может быть рассмотрено как преемник мифа. Разве не в миф мы впадаем, например, когда говорим о «всех россиянах» или о «всех евреях», вопреки очевидной неоднородности реального населения? Стереотипы, идейные клише, школьные знания в их очевидной условности – все это формы мифического, которое и по сей день противится нашему собственному анализу. Поскольку миф безразличен к доводам, а апеллирует к архетипам бессознательного, он легко может быть намеренно использован политиками и идеологами для оболванивания людей. Однако мифично также и искусство, которое заставляет нас, помимо прочего, соотноситься и отождествляться с изображенным миром; мифична, в конце концов, влюбленность как попытка увидеть в другом нечто большее, чем он сам.
Но не мифичны ли и научные концепты, когда они выходят со страниц трактатов и статей и перемещаются на кухню, в пространство мнений, становятся «общими местами»? Даже сама идея, будто существует некий «миф вообще», а также, например, «еврейская цивилизация», – чрезмерное упрощение, воплощенная абстракция, которую мы как парадигму проецируем на окружающий мир. Лишь осознавая условность таких обобщений, а также конструируя их в рамках определенной аргументативной системы, мы приближаемся к подлинно логическому, а не мифическому мышлению. В этом смысле – как авторитетное представление, отвечающее на вопросы человека о его месте и идентичности, – миф может считаться правящим в мире и поныне.
История еврейской цивилизации, таким образом, являет собой процесс столкновения демифологизирующих, рациональных тенденций, восходящих к осевому времени, и неизбывной тяги человека к созданию мифов – то есть в итоге человеческой жажды смысла, постоянно отпадающей в законсервированное представление. В таком широком значении понятие мифа, безусловно, будет применимо и к еврейскому материалу. Поэтому в этой дилогии была предпринята попытка показать, как две эти тенденции противоборствуют и по-своему обусловливают друг друга.
В начале ХХ века немецко-еврейский автор Йехезкель Кауфман (1889–1963), наследник еврейского Просвещения, попытался представить библейскую религию как полное торжество демифологизации над мифом, который он отождествлял с язычеством. Однако и само представление о язычестве – не говоря уже о многих других элементах, которые нам предстоит затронуть, – может быть осмыслено как особая форма исторической мифологемы, утверждающей еврейскую идентичность. И напротив: попытки Мирча Элиаде и других традиционалистов целиком редуцировать библейские и иудейские представления к их архаическо-мифическому происхождению не выдерживают критики, так как не берут в расчет антимифологические тенденции, ставшие своего рода визитной карточкой еврейской культуры.
Наша задача, таким образом, заключается в том, чтобы избежать обеих крайностей и, не сводя все многообразие древнееврейского наследия к мифу в архаическом смысле, тем не менее не пытаться свести его и к чисто логическому началу, что было бы не меньшим, а то и большим упрощением. В действительности, как мы увидим, можно говорить о новых формах бытования мифа (в широком смысле) – теологических представлениях, историософских конструкциях и историко-мифологических рассказах.
Г. Доре, «Победа над Левиафаном». Гравюра, 1865 г.
Gustave Doré / Wikimedia Commons
Первым упоминанием евреев в истории считается стела фараона Мернептаха, высеченная между 1213 и 1203 гг. до х. э. В этом документе, написанном стихами, фараон заявляет о своей абсолютной победе над неким народом под названием I.si.ri.ar, то есть, предположительно, Израиль: «Израиля нет, семя его уничтожено». Вскоре после эпохи Мернептаха появляются и первые археологические находки, связанные с предками древних евреев, – небольшие поселения в прежде не освоенных нагорьях. По всей видимости, жители этих поселений частично были осевшими кочевниками, а частично – беглецами со вступивших в период кризиса земель, подконтрольных Египту и ханаанейским городам-государствам. Со временем племенной союз этих освоителей нагорий станет главной политической силой в регионе и превратится в два небольших царства – Израиль (Йисраэль) со столицей в Самарии (Шомроне) и Иудею (Йеѓуду) со столицей в Иерусалиме. Именно они станут центром формирования демифологизаторских идей, легших в основу Библии.
В первой главе мы обратимся к самым архаичным пластам еврейской культуры – к вопросу о том, во что могли верить и о чем рассказывали древние евреи, до того как наступили революционные изменения осевого времени с их демифологизацией. Для этого я использую, с одной стороны, наследие ханаанейцев (предков и соседей древних израильтян в древнейшие эпохи), а с другой – рудименты языческих представлений, которые можно обнаружить в некоторых местах Еврейской Библии5. По-видимому, несмотря на развитие новых идей, значительная часть народной религии оставалась языческой на протяжении долгого времени, как и в целом характер мировоззрения. Одним из центральных образов этого мировоззрения могла быть ежегодная битва божества-громовержца с морским чудовищем Левиафаном, олицетворявшим хаотические силы.
Во второй главе мы перейдем непосредственно к процессу становления древнееврейской религии – к тому, как и почему мифологические представления были отвергнуты и какие новые представления заняли их место. Значительную роль здесь сыграли трагические исторические обстоятельства – депортация жителей обоих израильских царств сперва ассирийцами (Израиль, VIII в. до х. э.), а затем вавилонянами (Иудея, VII в. до х. э.). Именно в Вавилонском плену, по всей видимости, идеи библейского монотеизма утвердились в еврейском обществе. С одной стороны, сложившиеся в еврейской Библии представления носят яркий антимифический характер, будучи построены на идее «расколдовывания» мира, примата нравственности и исторической перспективе. Так, Левиафан перестает быть старшим и полноправным противником Божества, а превращается в одно из Его творений.
С другой стороны, библейские представления также могут быть описаны как своего рода исторические мифы – например, представления о народах (и, в частности, народе Израиль) как субъектах истории. Такого рода концепты имеет смысл дистанцировать от собственно архаического мифа в силу их исторического характера, что не отменяет, однако, их функциональной роли, близкой к роли мифа.
Место мифа в библейской религии во многом заняло Пятикнижие (Тора) – сборник многовекового законодательного и повествовательного материала, завершенный и канонизированный6 в V или IV в. до х. э. Как текст письменный, с одной стороны, и предписательный – с другой, Пятикнижие совершенно иначе, чем миф, взаимодействовало с миром и читателем: требовало исполнения, а не подражания; комментария, а не магического повторения. Тем не менее события Пятикнижия, размещенные в истории, также ложились в основу ритуала, становясь тем самым историзированным вариантом мифа.
В третьей главе мы рассмотрим Пятикнижие в целом, на макроуровне, а в четвертой обратимся к уровню отдельных историй – к тому, как трансформируются мифологические материалы, попадая в новый тип повествования – библейский рассказ. Ему, как мы увидим, чужда завершенность мифа – напротив, он направлен на то, чтобы проблематизировать реальность, вызывать у читателя фундаментальные вопросы. Тем не менее он может, с одной стороны, происходить из архаических мифов, а с другой – принимать на себя объяснительные и идеологические задачи, которые ранее были характерны для этих мифов.
Таким образом, мы на нескольких уровнях рассмотрим новые роды представлений и текстов (которые пришли в еврейском мире на смену архаическому мифу), чтобы убедиться как в их родственности мифу, так и в их отличности от него. Дальнейшая их судьба – и в том числе ремифологизация – останется уже за рамками этой книги, однако войдет в ее вторую часть – «Мифы в иудаизме и каббале».
Глава 1. Архаические верования и их судьба
В этой главе мы предпримем попытку заглянуть в мир представлений, которые существовали у древних израильтян до окончательного формирования Библии и были ею в значительной степени упразднены. В следующих главах мы увидим, как это упразднение происходило, и разъясним многие понятия, звучащие в этой главе лишь вскользь. Здесь же нашим предметом будет попытка реконструкции всего того, что роднило израильтян с другими народами древнего Ближнего Востока. Этот общий духовный мир, восходящий к бронзовому веку, мы условно обозначили как «архаический» по отношению к «классическому» для евреев библейскому монотеизму и другим интеллектуальным революциям осевого времени.
Библейский корпус стремится оставить у читателя впечатление, будто уже на самой заре своего существования израильский народ столкнулся с чудом Синайского откровения – и этот опыт перечеркнул, затмил весь их предшествующий религиозный опыт. Впрочем, и тот был частично связан с семейной религией потомков Авра(ѓа)ма (Авраама)7, то есть с явлением того же Божества, невидимого и неизобразимого. Но так ли это было на самом деле? Тщательное исследование текста и археологических свидетельств показывает, что, по-видимому, до поры до времени многие жители древнего Израиля были теми, кого Библия назовет язычниками: они поклонялись как разным богам, так и различным культовым объектам (в том числе изображениям) подобно соседним народам. Как мы убедимся, разделяли они с соседями и архаически-мифологический характер верований.
Синайское нагорье – один из возможных прообразов места дарования Торы. Г. Фэнн, «Вид на восток от горы Рас-Суфсафе», ок. 1881–1884 гг.
The New York Public Library Digital Collections
Уже сам настойчивый запрет библейского законодательства на верование в других богов или изготовление культовых изображений намекает, что именно такова могла быть реальная практика многих израильтян. Подтверждает это при внимательном рассмотрении и буква библейского повествования: сразу после Откровения трансцендентный Бог, как утверждается, получил изображение в виде быка (золотого тельца, Исх. 32:1–6), а на протяжении дальнейших странствий по пустыне единобожие могло соседствовать с жертвами каким-то языческим божествам или демонам – волосатым сеиримам (сеирам, śəʿîrīm, Лев. 17:7). Обе практики сурово критикуются, но рассказ о них, скорее всего, отражает реальное положение дел на протяжении многих веков.
То же относится и к историографическим рассказам об эпохе, предшествующей Вавилонскому плену в VI в. до х. э.: мало того, что значительная часть народа поклоняется различным божествам (которых библейские авторы пытаются объяснять иноземным влиянием), – в центральных святилищах Самарийского царства Господь представлен в виде статуи быка (3 Цар. 12:26–33), а в Иерусалиме рядом с Ним спокойно существуют различные культовые объекты, включая статуи, «ашеры» (см. ниже), колесницу солнца и медного змея Нехуштана (4 Цар. 18:4). Таким образом, в реальности библейскому единобожию предшествовала, а какое-то время и конкурировала с ним религиозная культура совсем другого типа, обладавшая своей мифологией, близкой к другим мифологиям древнего Ближнего Востока.
Крайне мало известно о добиблейских верованиях евреев: все, с чем мы имеем дело, суть лишь осколки языческого прошлого, сохранившиеся в библейских текстах, порой даже вопреки воле их авторов и составителей. Иногда, например, какой-то текст мог казаться слишком авторитетным, а образ слишком традиционным, чтобы его изъять, а иногда более ранний текст подвергался трансформации, следы которой остались различимы глазу исследователя. В других случаях мы узнаем о реальных верованиях лишь из критики, которую на них обрушивают авторы текстов еврейской Библии. Помимо прочего, мы можем проследить, как эти верования адаптировались к библейскому монотеизму и, соответственно, трансформировались.
Не менее важным источником здесь служат тексты, созданные соседними народами. В архаический период мир древних израильтян представлял собой, по-видимому, частный случай мира ханаанейского, процветавшего в бронзовом веке на Восточном побережье Средиземного моря. Ханаанейцы – носители западносемитских языков ханаанейской группы – населяли в это время Южный Левант, в том числе и земли, ставшие затем Израилем и Иудеей; к числу ханаанейских народов относятся по языку и древние евреи, которые, несмотря на позднейшую (в Библии) религиозную полемику с ханаанейской религией, все равно, по-видимому, свой язык называли ханаанейским (Ис. 19:18). Мы знаем о восточносредиземноморских (ханаанейских) верованиях прежде всего из библиотеки города Угарита – важного торгового центра позднего периода бронзового века8. Найденные там эпические поэмы о богах дают сопоставительный материал для реконструкции добиблейской мифологии в регионе. В железном веке наследниками ханаанейского мира выступали города-государства финикийцев, в том числе Тир, Сидон, Библ и впоследствии Карфаген; эллинизированная версия финикийской теогонии доступна нам также в позднеантичных фрагментах Филона Библского9.
Доставшиеся нам фрагменты зачастую недостаточно информативны. И наоборот: там, где они информативны, могут противоречить друг другу, а не складываться в единое целое. Это связано с тем, что при отсутствии единой власти разные города-государства Ханаана имели свои локальные мифы и верования, похожие в общих чертах, но различавшиеся в конкретике. Тем труднее реконструировать еврейскую версию этой мифологии.
Так, сегодня понятно, что Господь10 (в еврейской Библии Он имеет собственное имя, составленное из четырех букв – Y, H, W и H, чтение которого было со временем табуировано и затем утрачено) первоначально был лишь одним из многочисленных божеств, сыном верховного божества (Эля или Эльона). Рядом с Ним существовали другие божества, среди которых Он мог быть даже не самым старшим, а также божественная супруга – Ашера. Став единственным Божеством, этот YHWH перетянул на себя, как мы увидим, имена и черты других архаических божеств.
Другое имя, которым называется Бог в библейских текстах, – ʾĕlōhîm11 – представляет собой существительное множественного числа и переводится как «боги», однако в предложении управляет сказуемым в единственном числе: буквально «Боги сказал», «Боги сделал»12. Это может быть размытым рудиментом того, что эти функции первоначально выполняла целая группа персонажей – совет богов. Так, Филон Библский называет тем же словом «Элоэйм» (то есть «Элоѓимы») сподвижников бога Эля. Иногда и библейский Творец также говорит о себе во множественном числе – «Мы» (Быт. 1:26, 3:22, Быт. 11:7, Ис. 6:8). Черты архаической множественности (возможно, образа божественного совета) были истолкованы потомками как pluralis majestatis – указание на особенное величие (ср. «Мы, Николай Второй»). Кроме того, Он известен временами и как Эль, и как Эль-Шаддай, и под другими именами, которые могли первоначально принадлежать отдельным мифологическим фигурам.
Итак, в этой главе мы попытаемся восстановить, во что могли верить древние израильтяне до того, как монотеистический взгляд на мир окончательно восторжествовал во всех слоях общества, – что, по-видимому, произошло не раньше Вавилонского плена и возвращения из него в конце VI в. до х. э. Мы также увидим, какие следы эти архаические верования оставили на следующих этапах историко-культурного развития.
Двоебожие
Но храм оставленный – все храм,
Кумир поверженный – все бог.
М. Лермонтов
Угаритские тексты могут быть поняты и таким образом, что во главе восточносредиземноморского пантеона могла стоять не одна фигура, а две – отцовская и сыновняя. Черты обеих – и даже саму идею подобной двойственности – можно проследить затем и в библейском Божестве.
Главным среди богов выступал Эль (в угаритском Илу, в русских переводах также встречаются варианты Эл, Ил), что восходит к общесемитскому слову со значением просто «бог». Он называется «отцом богов», «царем вечности», «мудрым, как мир» и в итоге считается сотворившим или породившим вселенную – «нашим создателем». Эль изображался с длинной седой бородой, в которой содержалась его великая мудрость, сидящим на троне с поднятой в благословляющем жесте рукой. По-видимому, именно он распоряжался судьбами людей. Эль занимался тем, что заседал (судил или пировал) во главе совета богов – своих семидесяти сыновей, в роскошном шатре на далекой северной горе. В Египте Эль (Илу) отождествлялся с Птахом, богом-творцом по мемфисскому мифу, а у позднейших греко-римских писателей – с Сатурном (Кроном), вечно пирующим вдали от земных дел.
Со временем образ Эля мог усложниться. Так, Филон Библский описывает финикийского Крона (то есть Эля) следующим образом:
Четыре глаза, спереди и сзади, причем двое из глаз были спокойно закрыты, а на плечах четыре крыла, два распущенных и два сложенных. Этим символически указывалось, что Крон и во время сна видит, и во время бодрствования спит. Равным образом и крылья указывали на то, что он летает во время отдыха и отдыхает во время полета… и на голове опять-таки два крыла: одно указывает на его ум предводителя, другое – на чувство13.
Милосердие, приписывавшееся Элю (Илу), не следует отождествлять с современным образом этического блага. Так, в действительности в Карфагене и других культурах древнего Средиземноморья с Элем также связаны обычаи детских жертвоприношений. В первую очередь это относилось к старшим сыновьям (первенцам) царя и аристократии. Филон Библский напрямую описывает своего Крона, то есть Эля, как убийцу нескольких сыновей (что не может не напомнить мотив пожирания греческим Кроном своего потомства). След этого комплекса мотивов сохранился в еврейском мире в ритуальной «посвященности» первенцев Господу, с одной стороны, и в истории жертвоприношений Авра(ѓа)ма и Йифтаха (см. главу 4) – с другой. Более того, в эпических текстах Эль (Илу) вполне покровительствует не только спасительным, но и деструктивным силам. Таким образом, в его образе можно угадывать историческое предшествование трансцендентности и благости библейского Бога, – но существует Эль еще в мифологическом, чуждом этике мире, в котором хаос непротиворечиво составляет интегральную часть божественности.
Илу не всегда предстает в Угарите единственной полновластной фигурой. Царем и актуальным властителем, как минимум на земле, выступает в ханаанейских представлениях скорее Ба'аль, или, по-угаритски, Ба'лу (в русских переводах также Баал, Ваал; букв. «хозяин»). Это владыка земли, бог-воин, летящий на облаках. Он считался сыном или племянником Эля (Илу). Его образ тесно связан с грозой и бурей, с одной стороны, и с дождем – с другой. Так, его свиту составляют тучи, молния, дожди и ветры. В этом отношении можно говорить о двух центральных божествах в ханаанейском пантеоне – младшем и старшем.
Ханаанейский бог Ба'ал: новоевропейское изображение. Ян Гёри, гравюра, 1722 г.
The Rijksmuseum
В Угарите Ба'лу посвящен цикл ритуальных поэм, где он (иногда через гибель и воскресение) одерживает победу над целым рядом противников, в том числе олицетворением морских пучин Ямму (Ям, букв. «море») и над олицетворением смерти по имени Муту (Мот, букв. «смерть»). По-видимому, его победы можно связывать с устроением мира, как он сегодня существует, в том числе с учреждением климатических сезонов: речь идет о ежегодно повторяемой космогонической борьбе с хаосом14. В отличие от Эля (Илу), чья обитель стоит испокон веков (возможно, со времени его победы над своим небесным отцом, богом предыдущего поколения)15, Ба'лу только предстоит в процессе эпоса строить дворец на горе Цапану, что будет символизировать его актуальное воцарение.
Ба'аль (Ба'лу) непосредственно правил жизнью на земле и ежегодно заново ее устанавливал в борьбе с деструктивными силами природы. Так, угаритский Илу скорее являлся людям во снах, а Ба'лу – непосредственно: в грозе, считавшейся его голосом. В отличие от греческой пары Зевс – Крон, также выражавшей смену поколений богов, с одной стороны, и земных эпох – с другой, нет древних данных, будто Ба'лу свергал Илу или вступал с ним в конфликт. Напротив, в угаритском эпосе воцарение Ба'лу и строительство им дворца требуют санкции со стороны Илу. Враги Ба'лу – это, в свою очередь, более старшие сыновья Илу, которые часто бывают связаны с хаосом и энтропией. Следы предвечной схватки Бога с хаосом сохранились и в библейских текстах, о них речь пойдет в соответствующем разделе ниже.
Муту (букв. «смерть»)16, главный противник угаритского Ба'лу, описывается как ненасытная преисподняя – чудовищная фигура, чья нижняя губа лежит на земле, а верхняя достигает неба. В другом тексте он держит скипетр бесплодия и жезл вдовства. Тем самым он может быть мифологическим воплощением как смерти, так и засухи, что не мешает ему выступать одним из любимых сыновей Илу. Ба'лу не удается одержать над Муту прямую победу, и он погибает, а Илу и богиня Анат оплакивают его. Лишь затем Анат побеждает Муту и ритуально уничтожает его тело (сжигает, перетирает через сито и рассеивает в поле), благодаря чему Ба'лу в итоге воскресает:
Небеса елей дождем изливают,
реки текут медом.
И я знаю, что жив силач Ба'лу,
есть Владыка, Хозяин Земли!17
В этом смысле ханаанейский Ба'аль мог также быть подобен ежегодно умирающему и воскресающему божеству, культ которого был распространен в Месопотамии и на Ближнем Востоке. В Египте18 (видимо, как божество скотоводческих народов сиро-палестинского региона) Ба'аль, напротив, отождествляется с Сетом, богом пустынь и убийцей в дальнейшем воскресающего Осириса. В библейском образе божества черты смерти и воскрешения, значимые для ханаанейского мира, скорее полностью утрачены.
Илу и Ба'лу окружают и различные другие божества (Дагон, Решеф, Мелькарт), в том числе женские, между которыми в источниках существует путаница. Особую роль среди них играют Ашера (Асирату), связанная с морем, и Анат(у), связанная, предположительно, с войной и плодородием, однако в разных ханаанейских текстах упоминаются также богини Аштарта, Танит, Элат (букв. «богиня») и другие. Греки отождествляли Анат-Танит с женой Зевса Герой, а Аштарту – с Афродитой. В одних мифах Анат выступает супругой Илу, а в других – любовницей Ба'лу; супруга Ба'лу известна также как Кудшу («святость») или как Аштарта. Любопытно, что в отдельных текстах жены божеств называются их именами или лицами, – это может указывать на элементы философской абстракции внутри ханаанейской мифологии19.
Символом Эля (как, впрочем, и Ба'аля) мог выступать бык – самое сильное и фертильное из домашних животных, олицетворение мужской силы и плодовитости цивилизации.
Элю также могли предшествовать еще более древние боги, олицетворявшие древние эпохи человечества, с одной стороны, и удаленные космические силы – с другой: как греческий Крон был сыном Урана (бога неба), так и Эль мог считаться сыном небесного божества Ба'аль-Шаммима (Ба'ал-Шамема)20.
Древние израильтяне не могли не быть в курсе похожих представлений. С одной стороны, это подтверждается поклонением как Элю, так и Ба'алю среди древних евреев, с другой – наличием двух наборов характерных черт у библейского Единого Бога. В этом смысле между библейским и ханаанейским мирами видны как радикальный разрыв, так и определенная преемственность, связанная с константностью образов народной религии.
В нескольких местах Библии сохранилось, например, представление о мифической северной горе, где живут боги: само древнееврейское слово «север» (Цафон), по-видимому, восходит к названию священной горы Цапану из угаритских текстов. Как минимум дважды упоминается она и как собственно волшебная гора. Так, в Книге пророка Ишайи (Исаии) в пророчестве против вавилонского царя приводится мифологема о Геллеле – сыне Зари (мы расскажем о ней подробно чуть ниже). В ней герой заявляет о желании поставить свой трон «выше звезд Эля, на горе Собрания [богов], на склонах Цафона» (Ис. 14:13). В Псалме 48(47)21 это же словосочетание – «края или склоны Цафона» (yarkǝṯē-ṣāp̄ôn) – выступает эпитетом иерусалимского святилища (горы Цийон). По-видимому, Храм в ритуале символически отождествлялся с горой Цафон.
Прекрасна обзором, на радость всей земле,
гора Цийон, – склоны Цафона, – град Царя великого!
(Пс. 48(47):3)22
Хорошо задокументирован и образ быка как символа одного из верховных божеств (первоначально, вероятно, Эля, но затем и YHWH). Так, по многократным утверждениям библейского текста, в Самарийском (Израильском) царстве культ Господа осуществлялся через посредство статуй быка (Ос. 8:5–6, 13:2; 3 Цар. 12:26–33) вплоть до падения Самарии в 720-е гг. до х. э. Один из главных тельцов был установлен в древнем храмовом городе Бейт-Эль (Вефиль), само название которого (букв. «дом Бога») может указывать на связь с архаическим культом Эля. Изображение Господа в виде быка приписывается также израильтянам во время странствий по пустыне (Исх. 32:1–35). Библейский текст критикует эти практики с точки зрения позднейшей борьбы с идолопоклонством, однако сами они, в своем историческом контексте, были, по-видимому, отражением распространенных представлений о репрезентации божественных фигур. Так, выражение «телец Яакова» (ʾǎḇîr yaʿǎqōḇ) выступает эпитетом Господа в целом ряде случаев (Быт. 49:24, Ис. 49:26, 60:16; Пс. 132(131), 2, 5); традиционно эпитет метафорически переводится как «сильный», однако этимологическое значение «телец» остается в оригинале прозрачным. В Числах (23:22) мы читаем: «Бог (ʾēl), что вывел их из Египта, – рога у него, как у тура». Наконец, подтверждается почитание образа быка и археологически – статуэтками, обнаруженными в том числе, предположительно, в протоизраильских поселениях.
Как пишет советский востоковед И. Ш. Шифман, «очевидно, что бык – традиционный для сиро-палестинского региона и, можно сказать, естественный образ божества»23.
Существование культа Эля среди предков древних израильтян может подразумеваться уже самим названием Израиль (Йисра-Эль – первоначально, по мнению ряда ученых, «Да победит Эл», лишь затем истолкованное как «Боровшийся с божеством»)24, а также топонимом Бейт-Эль (букв. «дом Эля»). Имя Эль также неоднократно используется для обозначения библейского Бога, в псалме 90(89) Эль – функция вселенского божества, которую Господь лишь выполняет.
(Пс. 90(89):3)
В книге Бытия встречаются и различные имена Творца, образованные от имени Эль. Поскольку они попадаются в связи с конкретными топонимами, исследователи предполагают, что это могли быть местные «ипостаси» Эля: ʾēl ʿôlām в Беэр-шеве (Быт. 21:33), ʾēl ʾēlyôn (бог высочайший; известен также отдельный бог-отец по имени Эльон, см. ниже) (Быт. 14:8), ʾēl rôʾî в Беэр-Лахай-Рои и даже ʾēl bêṯ ʾēl в Бейт-Эле (Быт. 35:7). Особенно часто используется эпитет El šadday (Быт. 17:1, 28:3, 35:11, 43:14, 48:3, 49:25, Иез. 10:5). Этимология имени Шаддай неясна; его связывают, например, с аккадским šadu, «гора», или со словосочетанием «женская грудь», которое, возможно, тоже использовалось для обозначения горы.
Образ Эля как удаленного, вечного бога-творца, обладающего мировой мудростью, был, по-видимому, включен в образ библейского Господа. Среди черт преемственности исследователи выделяют, с одной стороны, мотив связи с прошлым, с вечностью, с творением: в этом смысле удаленность отца-Эля от мирских дел – мифологический предшественник идеи трансцендентности библейского Бога. С этим аспектом Эля связан и визуальный мотив бороды, в том числе седой, сохраняющийся в популярной монотеистической образности и по сей день: именно седобородым предстает Господь как Творец и Судья, древний и мудрый, Древний днями в Книге пророка Даниила (Даниэля; Дан. 7:9–10), или на куполе Сикстинской капеллы.
Другой важный аспект, преемственность которому можно видеть в библейском и постбиблейском монотеизме, – это представление о милосердии Господа. Так, различные эпитеты Эля – Благостный, Милостивый, Милосердный или Жалостливый (угарит. lṭpn и p'id, др. – евр. raḥûm и ḥannûm) – и по сей день звучат в отношении еврейского Господа (Исх. 34:6, Втор. 4:31, Пс. 103(102):8, Йон. 4:2) или арабского Аллаха (raḥmān, raḥīm). Впоследствии именно борода будет вместилищем милосердия: тринадцать аспектов этого милосердия соответствуют в средневековой теософии каббалы тринадцати частям божественной бороды.
Однако есть и другие черты библейского Господа, которые, напротив, ближе к образу Ба'аля как воинственного бога грозы. По-видимому, в качестве божества израильского племенного союза Господь первоначально обладал функциями не столько трансцендентного Отца, сколько активного правителя и покровителя израильтян и, соответственно, «политического» противника Ба'аля как покровителя ханаанейских городов-государств (отсюда – миф об иноземном, финикийском, происхождении культа Ба'аля в Израиле). Тем не менее в действительности это не мешало и поклонению Ба'алю; его присутствие заметно, в частности, по именам библейских персонажей эпохи ранней монархии, среди которых встречаются Йеру-Ба'аль, Иш-Ба'аль, Мефи-Ба'аль. Последние два называются в Библии Иш-Бошет (букв. «человек мерзости») и Мефи-Бошет (букв. «из уст мерзости»): слово бошет («мерзость») заменяет неугодный библейским авторам теоним, начинавшийся на ту же согласную.
Седобородый Творец создает Адама: христианское изображение. Г. Руина по мотивам росписи Сикстинской капеллы М. Буонарроти, гравюра, ок. 1528–1533 гг.
Albertina, Wien
Библейская историография приписывает интенсификацию культа Ба'аля самарийской династии Омридов (ок. 884–842 гг. до х. э.), объясняя ее финикийскими связями Омри и его наследников. Тем не менее роли Ба'аля может быть и другое объяснение: царство Омридов включало в себя ряд древних ханаанейских городов и ориентировалось на их монархическую традицию, включая и культ. В этом смысле образы Господа и Ба'аля могут олицетворять собой две группы политических ценностей, связанных либо с племенным (вождество, равенство, неотъемлемость наделов), либо с городским (царство, иерархия, власть царя над землей) прошлым. Соответственно, покровительство культу Ба'аля со стороны монархов, в том числе царицы-финикиянки Иезевель (Иезавели), могло ложиться на уже имеющуюся вполне традиционную почву. По библейскому сообщению, культ Ба'аля был ликвидирован свергшим Омридов боевым офицером Йеѓу (Ииуем) под влиянием пророческого монотеизма, а на месте храма Ба'аля в Самарии устроено отхожее место (4 Цар. 10:27). Тем не менее полемика с поклонением Ба'алю слышна и в более поздней пророческой книге Ѓошеа (Осии, VIII в. до х. э.).
Соперничество раннего монотеизма – культа Господа – и культа Ба'аля воплощено в истории о чуде пророка с говорящим именем Эли-Яѓу (Илия, букв. «мой бог – YHWH») на горе Кармель (возле современной Хайфы). Эта история окрашена тонами противостояния «истинного» и «ложного» божества, однако на каком-то уровне может олицетворять и реальные отношения между двумя культами. Во время катастрофической засухи пророк Эли-Яѓу предлагает четыремстам пятидесяти пророкам Ба'аля состязание, чье божество сможет само поджечь – то есть физически принять – жертву (и, соответственно, принести взамен дождь). Разумеется, усилия ба'алистов, в которых узнаются церемонии экстатического оплакивания умирающего и воскресающего божества, ни к какому результату не приводят:
Стали они громко кричать и, по своему обыкновению, колоть себя мечами и копьями до крови. Уже прошел полдень, а они все пророчествовали до времени вечернего жертвоприношения, – но ни звука, ни ответа, ни намека. (3 Цар. 18:27–29)
Напротив, Эли-Яѓу, демонстративно велев трижды полить жертву и дрова водой, простой молитвой вызывает с неба чудесный огонь Господа, который сжигает все, включая камни жертвенника. Вскоре начинается и сильный дождь. Характерно, что победное явление Господа осуществляется через небесный огонь (вероятно, молнию) и дождь, то есть в сфере, подконтрольной, по ханаанейской мифологии, именно Ба'алю: библейский Господь не просто упраздняет собой ба'ализм, а побеждает его как бы его же оружием.
Итак, вернемся к воинским и грозовым чертам в образе Господа. В псалме 18(17) на помощь герою спешит Господь, окруженный мраком и облаком, на крыльях ветра, рассыпая вокруг себя молнии, – характерный образ грозового божества, аналогичного Ба'алю:
В этом псалме и в других местах Господь передвигается на чудовищах, называемых керувы (или, во множественном числе, крувимы, – отсюда, через греческий, и русское «херувим»); это тоже может быть рудиментом архаической образности божества-громовержца. По-видимому, керувы летали и были крылатыми, однако нет уверенности в остальных аспектах их облика; они могли олицетворять грозовые тучи. В древнеближневосточной иконографии известно много смешанных животных образов, в том числе крылатых, и различные описания керувов, по-видимому, могут иметь в виду разные прототипы. Порой это антропоморфные фигуры, иногда с четырьмя лицами; здесь могут иметься в виду существа с телом льва (или быка) и человеческой головой, которые часто встречаются на ханаанейских и египетских изображениях.
В другом псалме, 28(27), который иногда считают заимствованным ханаанейским гимном, восхваляется голос Господа, который заглушает рокот моря, сотрясает пустыню, раскачивает рощи и ломает кедры, и легко вообразить себе, что это описание явления Господа в грозе:
Всего в этом псалме семь раз повторяется словосочетание «голос Господа», что Дж. Дэй предлагает сравнивать с семью громами в свите ханаанейского Ба'аля30. В свою очередь, повергаемые в тексте кедровые леса Ливанского хребта – мифологический топос священной битвы; уже в древнейших месопотамских сказаниях о Гильгамеше герой отправляется рубить ливанские кедры, чтобы сразиться с их покровителем Хумбабой. «Голос YHWH», таким образом, воспроизводит действия божественного воина.
Библейский Господь и напрямую характеризуется как воин и победитель, то есть аналог Ба'аля. Так, один из потенциально древнейших библейских текстов – «Песнь о Море» (Исх. 15) – воспевает победу Господа над египтянами, возглашая:
Псалом 24(23) фиксирует, предположительно, некий момент ритуала, в котором Господь представал как царь-воин, возвращающийся с победой в свое святилище. Идет перекличка голосов – по-видимому, изнутри и снаружи ворот:
– Поднимите, врата, головы ваши,
поднимитесь, двери извечные,
чтобы вошел Царь славы!
– Кто есть этот Царь славы?
– YHWH, силач-богатырь,
YHWH богатырский воин33!
(Пс. 24(23):7–10)
Остается загадкой, что значит требование к воротам «поднять свои головы» (древний Ближний Восток не знает дверей, открывающихся через верх); возможно, имеется в виду, что воспеваемый божественный воин превосходит собой размер ворот, так что требуются усилия, чтобы он смог войти34. В этом образе может просматриваться элемент солярной символики. Исследователи обратили внимание, что эту же фразу – «поднимите ваши головы» – говорит угаритский Ба'лу божественному собранию, отправляясь на сражение с Ямму, олицетворением негативной силы моря. Ф. М. Кросс предполагает35, что аналогичный клич сопровождал победное возвращение Ба'лу и, таким образом, может быть обращен не к самим воротам, а к заседающему возле них совету богов.
Как небесный воин, Господь может также восседать на колеснице (Авв. 3:15), стрелять из лука (Пс. 18(17):15, Плач 3:12–13, Зах. 9:14 и др.), метать копья (Авв. 3:11, 14). По-видимому, от грозового божества Господь унаследовал и яркую психологическую черту – гневливость. В библейских текстах гнев божества приобретает космические масштабы и упоминается несколько сотен раз, не считая различных синонимов. Гневом божества могут объясняться и политические неудачи, и стихийные бедствия, даже (Пс. 90(89)) чувство бессмысленности жизни. Но одновременно именно в гневе Господь одерживает свои победы. Таким образом, Ему присуще своего рода боевое исступление, гибельное для тех, на кого оно направлено, будь то «свои» или «чужие». В образности божественного гнева заметны элементы, связанные с огнем (гнев божества пылает) и с грозой (Господь гремит). Так, предвещая гибель Ассирийской империи, пророк Йеша-Яѓу восклицает:
Вот, Имя Господа идет издалека,
горит Его гнев, тяжек его дым,
Уста Его полны ярости,
язык Его – как жадный огонь! <…>
Явит Господь Свое великогласие,
Он свое тяжелоручие покажет
в пылком гневе – жадном огнепламени:
буря, наводнение, град камней!
От голоса Господа содрогнется Ашшур,
жезлом он будет побит36!
(Ис. 30:27, 30–31)
Хотя, по-видимому, в пророчестве речь идет о масштабных стихийных бедствиях как манифестации Господа в качестве владыки исторического процесса, пророк избирает для этого древние метафоры, связанные именно с грозой и огнем, – и тем, по-видимому, продолжает и развивает ханаанейские образы, существовавшие в народной религии. Хотя образ бога-воина соответствует известному нам Ба'алю, библейский Господь по текстам кажется даже более гневливым и огнепылким; эти черты могут восходить к протообразу YHWH, существовавшему до сложения библейского монотеизма.
Седобородый Творец изгоняет Адама и Хаву из сада Эден: христианское изображение. Ш. Ж. Натуар, «Упрек Адаму и Еве», 1740 г.
The Metropolitan Museum of Art
Таким образом, можно проследить в манифестациях библейского Бога элементы преемственности с первоначальной ханаанейской образностью. Единая фигура абсорбировала в себя черты, присущие изначально нескольким божествам, однако, в силу этого, сохранила определенную двойственность. Так, мы попытались проследить, как двоебожие Эль – Ба'ал (а также, возможно, Эльон – YHWH) привело к появлению в образе Единого Бога двух различных по происхождению аспектов: седовласого отцовского, связанного с мудростью, творением и вечностью, и сыновнего, связанного с непосредственным господством над землей и регулярным боевым подвигом обновления этого господства. Библейский Бог надмирен, если не трансцендентен, и эта его черта может напоминать – уже на новой стадии развития абстрактного мышления – удаленность ханаанейского Эля; однако, с другой стороны, Он всегда остается деятельным, вовлеченным Господом, не только высшим Судьей, но и исполнителем приговоров.
Хотя двойственность была, таким образом, преодолена в формальном единстве, двум этим аспектам проявления божества предстояла еще долгая судьба в истории еврейских мифологий. Как ни странно, визуальный образ двух божественных фигур был заново воспроизведен в одной из самых поздних книг еврейской Библии – в видении пророка Даниэля (Даниила), ставшем матрицей для дальнейших интерпретаций двойственности божества. Это видение, полученное героем во сне, имеет своим предметом весь процесс мировой истории, в котором к власти на земле последовательно приходят четыре зооморфных чудовища – Ассирия, Вавилон, Персия и Греция. Эллинистический гонитель иудаизма Антиох IV изображается одиннадцатым, дополнительным, антропоморфным рогом, вырастающим на голове последнего чудовища. В ответ на его злодеяния наконец является небесный Суд во главе с Древним днями ('attiq yomin), одетым в белое и седовласым, – и эпитет, и сцена, вполне применимые к ханаанейскому Элю:
9 Потом я увидел: Воздвигнуты были престолы, и Древний днями воссел на престол. Его одежда – как белый снег, а волосы – как чистое руно. Престол Его – пылающее пламя, колеса – огонь горящий.
10 Огненный поток течет, выходя от Него. Тысячи тысяч служат Ему, тьмы и тьмы пред Ним стоят. И Судьи воссели, и раскрылись книги. (Дан. 7:9–10, пер. РБО 2011)
Однако следом перед Древним днями предстает другая фигура, которая, согласно единственному описанному свойству, выглядит «как сын человеческий»; впоследствии пророк получит объяснение, что она олицетворяет собой «народ святых Всевышнего»:
13 И видел я в моем ночном видении: С облаками небесными приближается некто – словно бы человек. Он приблизился – и подвели его к Древнему днями.
14 И даны ему были власть, честь и царство, и все народы, племена и народности ему покорились. Власть его – власть вечная, непреходящая, и царство его нерушимо. (Дан. 7:13–14, пер. РБО 2011)
Эта фигура, с одной стороны, идет по облакам, а с другой – получает от Древнего днями «власть, честь и царство» над всей землей. Таким образом, для символического изображения грядущего вечного царства Израиля над миром автор Книги Даниила использовал мифологический образ младшего божества, приходящего по облакам в божественное собрание, возглавляемое божеством старшим.
Появление этой метафоры в Книге Даниила – и затем ее канонизация в составе Библии – стало основой для двойственного образа Бога в позднеантичной и средневековой традиции. Этому дополнительно поспособствовала множественность божественных имен в библейских текстах: так, все упоминания Бога под именем ʾĕlōhîm были соотнесены еврейскими комментаторами с одним аспектом Единого Бога, а под именем YHWH – с другим. В свою очередь, в каббалистической теософии также впоследствии сложились несколько основных ликов Плеромы, в том числе благой и недостижимый Древний днями или Долготерпеливый (букв. «долгий лицом») и другой – воинственный, гневливый, «малый лицом».
Таким образом, мы видим, что древние евреи, или часть из них, некогда верили, помимо прочего, в двух мифологических божеств – милосердного седобородого старца и гневливого воина, сопровождаемого громами и молниями. Эта двойственность, в свою очередь, сохранилась внутри монотеистического Божества и легла в основу дальнейших теологических размышлений, воскрешавших традиционную восточносредиземноморскую образность на новых основаниях.
Ашера и другие
Вписанность протообраза библейского Бога в мифологическую картину – Его описания как отца и громовержца, царя и воина – заставляет предполагать, что на архаическом этапе рядом с Ним, как с Элем или Ба'алем, должны были существовать и женские божества. Однако мотив жены Бога особенно противоречил библейскому монотеизму и потому сохранился гораздо хуже, чем образы, связанные с Ним самим. Лишь одно женское божество регулярно упоминается в библейских текстах, да и то без достаточных подробностей. Это Ашера (угарит. Асирату), которая в Угарите была одной из жен Эля (Илу); в Угарите Асирату считалась связанной с морем и мореходством. Характер же ее тезки, Ашеры, у древних евреев остается неясным; складывается впечатление, что связь ее с морем была евреями утрачена, а Ашера воспринималась как богиня плодородия37. По крайней мере, на территории древних Израиля и Иудеи было обнаружено некоторое количество женских фигурок с гипертрофированными грудями, что иногда интерпретируется как изображение богини-матери. Но нет прямых доказательств ни тому, что это изображение богини, ни тому, что речь идет об Ашере.
В древнеизраильском обществе, по-видимому, почитание Ашеры было в первую очередь связано с особыми культовыми объектами, также известными как ашеры ('ǎšērôṯ), которые встречаются в текстах Библии гораздо чаще, нежели сама богиня. Традиционные переводы, в том числе синодальный, вслед за Септуагинтой передают это слово как «дубравы», однако такая трактовка может быть вторичной, связанной с существовавшими у других народов в эллинистический период священными рощами. Первоначально речь, вероятнее всего, шла об отдельно стоящих деревьях – или стилизованных деревянных объектах – возле жертвенника.
Так, с одной стороны, Второзаконие запрещает поклонение как каменным стелам (возможным репрезентациям мужского божества), так и «ашере – любому дереву, посаженному при жертвеннике» (Втор. 16:21–22); дальнейшее уничтожение ашеры адептами строгого монотеизма обозначается обычно глаголом «срубать» (Суд. 6:25, 26, 28, 29, 4 Цар. 18:4, 23:14). С другой стороны, изготовление ашеры чаще обозначается не глаголом «сажать», а глаголами изготовления – «сделать» (3 Цар. 14:15, 16:33, 4 Цар. 17:6, 21:3, Ис. 17:7), «построить» (3 Цар. 14:23), «установить» (4 Цар. 17:10). Таким образом, в большинстве случаев есть основания полагать, что речь идет не о живом дереве, а о деревянном столбе, отождествлявшемся с ним. Он, в свою очередь, символизировал Ашеру как богиню. На основании древнеближневосточных параллелей исследователи предполагают, что древесное обличье богини указывает на ее материнскую и кормящую природу.
Интерес к фигуре Ашеры всколыхнула публикация нескольких надписей VIII в. до х. э. на большом керамическом сосуде из городища Кунтиллет-Аджруд на севере Синайского полуострова. В этих надписях упоминался YHWH Самарийский и YHWH Тейманский, а вместе с Ним – «Его Ашера» ('šrṭh). Некоторые ученые допускают, что в этих надписях Ашера упомянута непосредственно как богиня и супруга царствующего божества. Тем не менее притяжательный суффикс «h» («Его») не используется с именами собственными, поэтому вероятнее, что и здесь речь идет о столбах-деревьях в честь Ашеры, существовавших в рамках культа YHWH, а не о ней самой38. Стилизованный столб с кормящимися от него животными изображен на сосуде из Кунтиллет-Аджруда недалеко от одной из упоминающих ашеру надписей. По бокам от столба нарисованы два кормящихся с него козла – сцена, связанная с образом богини плодородия в древнеближневосточной иконографии.
Обнаженная женская фигура, возможно символизирующая Ашеру. Израиль, VIII–VII вв. до х. э.
The Metropolitan Museum of Art
Таким образом, уже в середине допленного периода женский образ, по-видимому, был в значительной степени подчинен мужскому и сведен к роли значимого, но все же вещественного объекта при последнем. Впрочем, упоминаются изредка и статуи Ашеры (4 Цар. 21:7, 2 Пар. 15:16). Один библейский текст можно понять в том смысле, что в конце монархического периода существовала особая категория женщин, посвященных Ашере, которые ткали для нее некие одежды в специальном помещении (2 Цар. 23:7). Существуют предположения, что эти женщины могли также заниматься сакральной проституцией (ср. Втор. 23:18), однако текст об этом умалчивает39. В послепленный период память об Ашере и ее символах была, по-видимому, полностью истреблена, что и обусловило ошибочный перевод ее имени словом «роща» или «дубрава».
В отдельных случаях можно заметить, что Единый Бог абсорбирует в себя и женские черты, становясь как бы выше гендерных маркеров. По крайней мере, пророк Второисаия сравнивает Его с рожаницей и физической матерью израильского народа (Ис. 42:14, 46:3, 49:15). Впрочем, самостоятельный женский образ ненадолго (и не до конца) исчез из еврейской мифологии – уже в поздних библейских текстах появляется фигура божественной Мудрости, воспетой в облике женщины; кроме того, подобен женщине и мифо-исторический образ израильского народа в творчестве пророков.
В постбиблейский период женский образ вновь появится в качестве присутствия Бога (Шехины). Как мы говорили выше, уже в отдельных угаритских текстах жены божеств называются их именами или лицами, то есть своего рода проявлениями своих супругов. В этом смысле превращение богини лишь в один из аспектов Единого Бога неудивительно, однако прямой преемственности между добиблейскими и постбиблейскими женскими образами не прослеживается.
Таким образом, демифологизация сопровождалась в древнем Израиле своего рода маскулинизацией религиозной картины мира – подчинением женского божества мужскому; однако полное устранение фемининной образности оказалось невозможным, так что вскоре она вернулась на обновленных теологических основаниях.
Слава Шехины (божественного Присутствия) входит в Мишкан (Скинию). Иллюстрация из книги Ч. Ф. Хорна «Библия и ее история», 1908 г.
Horne, Charles F.; Brewer, Julius A. The Bible and Its Story Taught by One Thousand Picture Lessons. New York, F. R. Niglutsch, 1908 / Wikimedia Commons
Аналогичная судьба могла постигнуть и иных божеств, существовавших в ханаанейско-израильском пантеоне. Одни из них исчезли и стали считаться иноземным влиянием, как мы видели в отношении Ашеры. Однако другие – те, в именах которых был потенциал абстрагирования, – были помышлены как абстрактные понятия. Так, из имен ханаанейских царей нам известно о существовании божества по имени Цедек (букв. «справедливость»), и в еврейской Библии будет встречаться образ Справедливости в мифоподобных контекстах; рядом с ней заметны также персонажи по имени 'Эмет (Правда, Истина, ср. егип. Маат), Хесед (Милость), Шалом (Благоденствие, Мир). И хотя, по сути, перед нами уже аллегории, выражающие отдельные аспекты божественного и целиком растворенные в Едином Боге, все же в своем обличье живых персонажей – участников процессии царственного явления Господа – они также могут быть рудиментами архаических мифов. Так, в Псалтири (89(88)) мы читаем:
У Тебя длань с силой,
мощна рука Твоя,
высока Твоя правая!
Справедливость и Суд – основа трона Твоего,
Милость и Правда шествуют пред Тобой!
(Пс. 89(88):15)
Схожей была судьба божества по имени Решеф, отвечавшего в ханаанейском мире в том числе за болезни и эпидемии: отголоски его почитания слышны в имени нарицательном rešep̄, обозначающем, предположительно, мор, то есть эпидемию. Так, во Второзаконии (32:24) среди «стрел Господа», грозящих будущим отступникам, названы Голод, Решеф и некие Мерири (в синодальном переводе – «зараза»); в Псалтири (78(77):48–49) египтян поражают «ангелы-каратели», наряду с которыми упомянуты град, «пламя Его гнева» и в том числе «решафим» (болезни; в синодальном переводе – «молнии»). В Книге Аввакума (3:5) величественное шествие Бога замыкают с двух сторон Решеф и Девер – Мор и Язва (в синодальном переводе – «язва» и «жгучий ветер»), в которых также можно узнать бывших второстепенных божеств.
Критически упоминается в библейских текстах и поклонение светилам – солнцу, луне и «всему воинству небесному». К сожалению, данных о содержании этих культов почти не сохранилось. Логично предположить, что, как и у соседних народов, в какой-то период астрономические объекты мыслились как самостоятельные божества – «сыновья элоѓимов»40 (ср. Иов 38:7); они могли считаться советом или свитой при Эле и впоследствии Господе (ср. Суд. 5:20, Ис. 34:4).
Совет богов
В предыдущем разделе мы больше имели дело со своего рода мифологической археологией – с тем, как даже обрывочные знания ханаанейских мифов позволяют нам выявлять их остывший след по отдельным намекам в позднейшем монотеистическом контексте. Судьба этих мифов в мире библейского текста оказывалась разной: одни элементы (например, образ Эля как быка или культ Ашеры) целиком запрещались, другие (например, атрибуты вечности и мудрости Эля, с одной стороны, и воинственной гневливости Ба'аля или ΥΗWH – с другой) растворялись в образе Единого Бога. В этом разделе мы попробуем проследить судьбу одного отдельно взятого ханаанейского образа – сцены совета богов – в его историческом развитии на библейской основе.
В ряде восточносредиземноморских архаических мифологий (например, в Угарите) при верховном боге Эле существовало собрание, состоявшее из его семидесяти сыновей. Круглое символическое число обозначало космическую целостность двора Эля, а безымянные боги в его составе, возможно, всю полноту произведенных Элем творений, воплощенных соответствующими космическими покровителями. Не исключено, что эти покровители также могли отождествляться со звездами как небесным воинством.
Такой совет имел место, по-видимому, и при библейском Господе. Так, уже упомянутая обитель богов на крайнем севере у пророка Ишайи называется именно горой Совета. В Псалтири (82(81)) встречается такое собрание, здесь земные тяготы объясняются несправедливостью, царящей в божественном суде по подобию суда земного. Бог (ʾĕlōhîm) свергает собрание богов и воцаряется самолично, чтобы восстановить порядок на земле41. Многие комментаторы видят в этой сцене лишь метафору земных судей, однако текст псалма не обязательно указывает на это:
Стоит Элоѓим в совете богов (букв. «в совете Эля»),
среди элоѓимов Он судит:
«Доколе вам осуждать по лжи,
а злодея – оправдывать?..»42
(Пс. 82(81):1–2)
Завершается псалом, по-видимому, торжественным переходом всей власти на земле от нечестивого совета непосредственно к Творцу:
«Хоть Я говорил: “элоѓимы вы,
сыновья Эльона вы все!” —
все равно как Адам, умрете,
как любой из князей, падете!»
– Так встань, Элоѓим, всю землю суди,
ибо все народы – удел Твой43!
(Пс. 82(81):6–8)
Возможно, за этой метафорой стоит отдельный утраченный миф о чрезвычайной ситуации в божественном мире, в результате которой совет богов был ниспровергнут одним из них. Так, воцарение Ба'аля могло сопровождаться в ханаанейской мифологии убийством семидесяти сыновей Асирату (Ашеры), претендовавшим на вселенское управление. Однако это может быть и символическая сцена, сохранившая из мифологического прошлого лишь сам образ божественного совета во главе с Богом, чтобы противопоставить ему неминуемое падение земных, неправедных судей, возомнивших себя всевластными. Кроме того, есть соблазн видеть в этом сюжете и мифологический рассказ об уничтожении самого мифа: как если бы в процессе становления монотеизма потенциальные конкуренты в виде совета богов-сыновей были Элоѓимом «убиты» и с тех пор прекратили свое существование в качестве объектов культа.
В любом случае в описанной сцене, вопреки строгому монотеизму, рядом с библейским Богом появляются и другие божественные существа, дразняще названные тем же самым словом «элоѓимы». Сходным образом установление вселенской власти Бога описано у пророка Исаии как наказание не только земных царей, но и, по-видимому, их небесных покровителей: «Посетит Господь [судом] воинство вышнее в высоте, и царей земли – на земле» (Ис. 24:21). А человек описывается в псалме «чуть меньшим, чем элоѓимы»44 (Пс. 8:6).
В библейских текстах заметна корреляция совета богов с народами земли, потомками Ноаха, число которых тоже семьдесят (все они перечислены в этногенеалогиях в Бытие (10)). По-видимому, геополитика железного века виделась древним израильтянам и их соседям как взаимоотношения между сыновними богами, управляющими каждый своим народом. Успех или неуспех того или иного государства мог, таким образом, объясняться поражением или гневом соответствующего божества; так, моавский царь Меша на своей стеле говорит о гневе моавского божества Кемоша как о причине многолетнего притеснения моавитян со стороны Израильского царства. Совет богов, таким образом, был своего рода парламентом, представлявшим все народы земли, где решалось политическое будущее соответствующих им государств. Ничего подобного мы не находим в Угарите, так что это может быть уже специфическое – так сказать, политическое – развитие образа совета богов в железном веке.
Оттиск цилиндрической печати с вавилонским божеством, принимающим подношение. Месопотамия, XX–XVII вв. до х. э.
The Walters Art Museum
Наиболее непосредственно этот мотив выражен еще в одном потенциально древнейшем еврейском тексте – «Песне Моше» в составе книги Второзакония (Втор. 32). В ней, говоря о протоистории человечества, текст отсылает читателя к древней и общепринятой традиции, согласно которой мир был разделен между божествами. Эти божества соответствуют семидесяти народам как символическому числу полноты населенной ойкумены. Этот фрагмент «Песни Моше» содержит определенные текстуальные трудности, однако в общем виде он мог бы быть переведен так:
В первую очередь этот текст удивительным образом сохраняет нетронутым мотив двоебожия: субъект разделения племен, заведующий всей землей, назван древним именем Эльон (букв. «высочайший»); напротив, Господь (YHWH) упомянут лишь как племенное божество Яакова, то есть библейского Израиля. Таким образом, перед нами может быть действительно текст домонотеистической традиции, который был перепрочтен в духе единобожия, но сохранился в первозданном виде47.
Тем не менее этот текст все же потребовал редакторского вмешательства – в том месте, которое мы выделили полужирным курсивом: вместо «сыновей Своих» греческий текст Библии читает «ангелов Бога» (ἄγγελοι θεοῦ), а масоретский древнееврейский – «сыновей Израиля» (bǝnê-yiśrā'Ēl). К счастью, до нас дошел фрагмент свитка Второзакония из Кумрана (4QDeutJ), где сохранилась, скорее всего, древнейшая из трех версий текста – «сыновей Бога» или «сыновей-богов» (bǝnê-ʾēlōhîm). Таким образом, есть вероятность, что первоначально этот фрагмент говорил о семидесяти божествах, сыновьях Эльона, включавших в себя и YHWH, и лишь затем был по-разному исправлен: еврейским переписчиком в одном случае, греческим переводчиком в другом. Один написал «сыновей Израиля», а другой – «ангелов Бога», но оба избежали крамольного, по их мнению, образа «сыновей-богов»48.
Две разные версии исправления этого стиха отражают две возможные тенденции, которыми монотеистическое мышление могло бороться с устойчивым представлением о множественности небесных сущностей: одной тенденцией радикальной, другой – компромиссной. В рамках радикальной тенденции, отразившейся в масоретском тексте, любые упоминания о небесном совете целиком уничтожались и сводились к человеческим фигурам: не боги, а семьдесят сыновей Израиля (детей и внуков праотца Яакова, спустившихся в Египет согласно Пятикнижию) служили универсальным числовым мерилом, чтобы произвести от Ноаха именно семьдесят народов. В свою очередь, Израиль оказывался не просто одним из народов, возглавляемых различными божествами, а уникальным народом, подчиненным только и исключительно напрямую Творцу. По той же модели составлена иерархия израильского общества в Пятикнижии во время странствий по пустыне: рядом с верховным лидером, Моше, стоят семьдесят старейшин, представляющих двенадцать израильских племен.
Напротив, компромиссная версия предполагала сохранение альтернативных небесных сущностей, но подчеркнутое снижение их значимости по сравнению с Богом. Одной из форм таких небесных сущностей стали в итоге ангелы (mal'aḵîm), букв. «нарочные», «посыльные», которые лишь выполняют поручения Бога, но не имеют полноценного голоса в принятии решений, сущностно отличаясь от Него (или даже не обладая самостоятельной сущностью). В крайних проявлениях этой тенденции мы видим, как совет превращается скорее в свиту, чем в орган небесного управления, – и все же продолжает существовать:
Прославит небо чудеса Твои,
Твою надежность – собрание Святых!
Ибо кто в облаках сравнится с YHWH,
уподобится YHWH средь сыновей-богов?
Страшен YHWH промеж сонма Святых,
ужасен для окруженья Его49!
(Пс. 89(88):6–8)
В других случаях совет выступает исполнительным органом, собранием неких промежуточных существ между Богом и людьми – духов. Так, в Третьей книге Царств (22:19–22) пророк Михайя, предрекая боевое поражение царя Ахава, чтобы объяснить, почему все остальные пророки с ним не согласны, излагает их обличение в форме притчи (стилизованной под видение). Она построена на том же узнаваемом образе небесного совета:
Видел я Господа, сидящего на Троне, и все небесное воинство стояло при нем, справа и слева. Сказал Господь:
– Кто склонил бы Ахава, чтобы он пошел и пал в Рамот-Гилъад? И один [из небесного воинства] говорил так, а другой иначе.
Вышел один дух, встал перед Господом, и сказал:
– Я склоню его!
Сказал ему Господь:
– Как?
Он сказал: я сойду и стану ложным духом на устах всех его пророков!..
(3 Цар. 22:19–22)
Здесь духи, составляющие божественный совет, не имеют самостоятельности и используются лишь для того, чтобы передавать провидцам волю Творца (собственно, пророчество и вызывается, по библейским представлениям, духом пророчества), однако сцена их заседания повторяет мифологическую модель. Подобный образ мы находим и в поздней Книге Иова: все сыновья Бога, включая ангела-обвинителя Сатана50, регулярно являются на собрание (Иов 1:6, 2:2), где получают поручения и отчитываются об их выполнении.
Обе тенденции могут иметь свои дальние истоки в ханаанейской традиции. Так, уже в древнеближневосточных образцах сцены совета богов заметна качественная разница в размере и положении между восседающим богом-царем и стоящими богами-советниками. Тем самым везде, где образ сильной царской власти переносится на устройство божественного мира, мы можем ожидать, что роль семидесяти советников будет снижаться по сравнению с царствующим божеством. С другой стороны, тенденция сводить образ совета богов к земным пророкам, судьям или царям тоже может иметь свои ханаанейские истоки в отождествлении восхваляющей божество общины и божественного совета, как святилище было проекцией трансцендентной божественной обители. В любом случае компромиссная тенденция оказалась более живучей: в конце концов, свято место пусто не бывает и Небесному Царю не подобает обходиться без свиты, двора или охраны, по подобию царей земных.
Во многих случаях ангелы выступают также как войско Господа, из-за чего Он называется Господь воинств (YHWH ṣǝḇāʾôṯ). В «Песни Дворы (Деборы)» небесные звезды – «храбрецы Господа» – как бы непосредственно участвуют в сражении, обеспечивая победу израильтян над ханаанейским городом Хацором (Суд. 5:20, 23)51.
Таким образом, хотя образ божественного совета противоречил строгому монотеизму и, по-видимому, в какой-то период цензурировался, ему удалось сохраниться на следующих этапах еврейской мифологии. Как и продолжил существование миф о связи между ангелами и народами мира: уже к последним векам до христианской эры мы находим в еврейских текстах устойчивое представление, что все народы, кроме Израиля, действительно зависят от соответствующих ангелов. Так, в Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова (17:17(18:14–15)) мы читаем, в соответствии с монотеистическим прочтением «Песни Моше», что «каждому народу поставил Он князя, а Израиль – надел Господа». Аналогично рассуждает и книга Юбилеев (15:31–32).
В Книге пророка Даниила (II в. до х. э.) ангел сообщает провидцу, будто ведет на небе противостояние с «князем царства Персидского» (Дан. 10:13, ср. 10:20 и 12:1), – политическая власть на земле снова трактуется как результат взаимодействия своего рода младших божеств, называемых ангелами. Даниэль заходит так далеко в своей ремифологизации, что отказывается даже от принципа уникальности народа Израиля: Израилю тоже (Дан. 12:1) соответствует небесный покровитель – Михаэль, отличающийся высоким рангом среди князей, но не более.
Ремифологизаторская тенденция впоследствии доходит до того, что даже «восстанавливает» дополнительные детали распределения народов между ангелами. Вот, в частности, как пересказывает цитировавшийся фрагмент «Песни Моше» позднейший перевод Торы на арамейский – Таргум Псевдо-Йонатана (I тыс. х. э.).
Когда распределял Вышний мир по народам – которые произошли от сыновей Ноаха,
Когда раздавал письменности и языки по человекам – в поколении разделения языков,
В то время Он бросал жребий с 70 ангелами, предводителями народов, чтобы выяснить, кому достанется какой город, – еще тогда Он поставил границы народов в соответствии с числом сыновей Израиля, спустившихся в Египет.
И когда выпал жребий на Святой народ – Господину Мира, то воскликнул Михаэль:
– Да пребудет благая доля Имени Господа с Ним!
И воскликнул Гавриэль, восхваляя:
– Яаков – Его надел при распределении!
(Таргум Псевдо-Йонатана, Втор. 32:8)
Мотив жеребьевки может иметь глубокие древнеближневосточные корни: именно таким способом основные боги делили между собой мир в Месопотамии; на место избрания народа в Таргуме становится образ случайного выпадания, а Творец участвует в этой процедуре наравне с семьюдесятью ангелами, становясь как бы семьдесят первым среди равных… Разумеется, мы имеем здесь дело уже не вполне с верованием, а скорее со свободным творчеством автора, однако одновременно мы можем наблюдать новое «воскресение» древней мифологической сцены вопреки монотеистической самоцензуре.
Г. Доре, гравюра к «Потерянному раю» Д. Мильтона, 1866 г.
Gustave Doré / Wikimedia Commons
Итак, мы видим, как чисто мифологический образ сумел пустить корни в еврейском монотеизме и со временем распуститься вновь во всей красе. Это показывает, что базовые визуальные представления лежат глубже, чем идеология, их использующая. Первоначально совет Эля мог символизировать космическое единство божественных покровителей различных аспектов творения – и в этом качестве он, конечно, монотеизму противоречил. Однако уже политическое прочтение – вероятно, сложившееся у израильтян по мере формирования новых государств в начале железного века – перечило ему в меньшей степени и со временем трансформировалось в своего рода глобальную теологию: каждый народ управляется тем, кому поклоняется, и поклоняется тому, кем управляется. Израиль, почитающий лишь Бога Высочайшего, и никого кроме, тем самым оказывается подчинен непосредственно Ему в обход всех посредников. Несмотря на периоды и тексты, в которых власть совета богов снижалась, он оказался удобным механизмом объяснения политических процессов на земле, которые в своем разнообразии не всегда укладывались в объяснение волей одного-единственного Бога. Сохранение мифологической сцены совета потребовало ее трансцендентализации – отныне речь шла о метафизических сущностях, а не о природных божествах, – однако сама сцена сохранила свойственную подлинному мифу притягательность для многих поколений.
Итак, среди древних евреев бытовало представление, что каждый народ управляется соответствующим ему божеством, входящим в совет богов. Этот совет заседал, возможно, на северной горе Цафон при верховном божестве и определял судьбы людей и народов. Мифологическому мотиву удалось адаптироваться к монотеизму путем превращения членов этого совета в особый класс существ, который стал известен как ангелы.
Явления Бога
И внял я неба содроганье…
А. Пушкин
Архаические мифологические фигуры, будучи сами отчасти имманентными, легко пересекают границу человеческого мира, ходят по земле и владеют дворцами на земных горах. Часто имеют узнаваемые обличья, воплощающиеся в культовых статуях. Все эти элементы были исключены из древнееврейской религии в процессе ее трансцендентализации. Тем не менее живой религиозный опыт не мог ограничиваться философскими представлениями об абсолютной надмирности Божества, а постоянно чувствовал присутствие, участие этого Божества в человеческой действительности и потому раз за разом продолжал обращаться к языку мифа, искал способ выразить земными образами чудо вторжения божественного в сферу тварного. Хотя такого рода тексты появляются прежде всего у пророков, в полностью монотеистическом контексте, в свете всего предыдущего нельзя исключать, что их образность имеет определенные традиционные ханаанейские корни. Таким образом, этот раздел посвящен явлениям Творца – теофаниям.
Основной формой явления божественного в библейских текстах выступает речь: Бог «говорит» персонажам те или иные слова. Как правило, не уточняется, каким образом это происходит: идет ли речь о голосе с неба, внутреннем голосе или пророческом сне – все эти варианты не только возможны, но и непосредственно встречаются в отдельных случаях (и могут подразумеваться в других). Так, наряду с непосредственными «словами» Бога иногда упоминаются Его явления наяву (Быт. 12:7, 17:1, 18:1, 35:9) или во снах (например, Быт. 28:12ff, ср. Быт. 22:3 и др.); в Книге Иова Господь разговаривает напрямую «из бури» (возможно, громом), что, по-видимому, следует считать художественной условностью. Откровение пророка Шмуэля (Самуила) начинается с внешнего голоса, который он слышит, ночуя в святилище, – по-видимому, на грани между сном и бодрствованием (1 Цар. 3:4–10). Иногда пророкам демонстрируется тот или иной предмет либо даже место (Ам. 8:1, Иер. 24:1 и др.).
Явление Славы Господа над жертвенным огнем: христианское изображение. Я. Амигони, нач. XVIII в.
Horne, Charles F.; Brewer, Julius A. The Bible and Its Story Taught by One Thousand Picture Lessons. New York, F. R. Niglutsch, 1908 / Wikimedia Commons
Напротив, визуальное явление самого Творца в библейских текстах случается редко. Важным постулатом Пятикнижия об Откровении на горе Синай является его аниконизм – лишенность зрительного содержания:
Берегите в душе накрепко, что не видели вы никакого образа в день, когда говорил с вами Господь на горе Хорев изнутри огня. (Втор. 4:15)
Более того, для многих текстов в составе Пятикнижия визуальная встреча с Творцом физически невозможна: «Не может человек увидеть Меня и остаться в живых» (Исх. 33:20). Тем не менее даже там, где исчезает образ, остается сама сцена теофании, а в отдельных случаях пророкам являются и образы.
Bepul matn qismi tugad.
