Kitobni o'qish: «Европа между Рузвельтом и Сталиным. 1941–1945 гг.»

Name: Европа между Рузвельтом и Сталиным. 1941–1945 гг.
Author: М. Ю. Мягков
ISBN: 978-5-906914-99-6

Shrift:

Введение

Основной задачей союзной дипломатии после нападения Германии на СССР стало объединение всех сил, противостоящих блоку агрессоров, создание мощной коалиции, способной одержать решительную победу над странами «Оси». В борьбе за свободу, спасение основ человеческой цивилизации и безопасный послевоенный мир объединились страны с различными социально-политическими системами, сотни миллионов людей. Во главе коалиции находились СССР, США и Великобритания, которые одновременно с решением военных задач обсуждали насущные вопросы устройства будущего мира. Большинство государственных деятелей Соединенных Штатов и Великобритании воспринимали сопротивление Красной армии как важнейший фактор достижения конечной победы над агрессорами. Поражение России означало для Лондона и Вашингтона не только прямую угрозу их национальным интересам, но и самой независимости этих стран. Соответственно, для США и Великобритании возникла необходимость обсуждения военно-политических, территориальных, экономических интересов СССР. Слишком большое значение его позиция и реальные действия приобрели для западных союзников и для всего мира.

В 1941–1945 гг. общность военных целей обусловила обреченность Ф. Рузвельта и У. Черчилля искать и находить конструктивное взаимопонимание с И. Сталиным при координации боевых действий, решении проблем признания советских границ на 22 июня 1941 г., участия СССР в послевоенном устройстве Европы и других вопросов союзных отношений великих держав. Вместе с тем каждая из держав Большой тройки имела свои собственные национальные интересы. Военно-политические, стратегические, экономические, идеологические и другие факторы предопределяли различное отношение руководства той или иной страны к действиям своих союзников. Неоднозначные оценки потенциала, вероятных акций, в конце концов, значения Советского Союза для развития послевоенного мира выдвигались и разрабатывались как на самых высших эшелонах власти США и Великобритании, так и в различных военных, внешнеполитических, экономических и других ведомствах западных государств. Эти оценки, которые в первую очередь диктовала обстановка на фронтах войны, во многом предопределяли реакцию Вашингтона и Лондона на конкретную позицию и прогнозируемые намерения Москвы. Конечное принятие решения по важнейшим вопросам оставалось за президентом и премьер-министром. При этом они учитывали особенности дискуссий среди своего окружения по проблемам внешней политики, равно как и общественное мнение своих стран.

Настоящая книга посвящена одной из ключевых проблем союзного взаимодействия в годы Второй мировой войны – взглядам и планам руководства США на роль и место СССР в послевоенном устройстве Европы, которые определяли важнейшее содержание принимаемых в Вашингтоне решений по военным, территориальным и политическим вопросам в этом регионе мира. Эта тема требует сегодня новых подходов к анализу традиционных и специфических механизмов принятия решений теми структурами и персоналиями, которые несли ответственность за разработку курса в отношении СССР в годы войны, объективного взгляда на истоки явлений, произошедших в мире в послевоенное время, в период холодного противостояния западного и советского блоков.

Действия лидеров ведущих западных стран (прежде всего США) становятся более прогнозируемы в результате изучения ранее неизвестных широкой общественности документов американского происхождения 1941–1945 гг. Оставаясь наиболее мощной в экономическом и военном плане державой, США обладают и особой ответственностью за устойчивость системы безопасности на планете, становление которой тесно связано со взаимодействием с СССР в годы войны. В ближайшем обозримом будущем цена принятия Америкой своих внешнеполитических решений останется чрезвычайно высокой, а в условиях появления перед мировым сообществом новых угроз многое будет зависеть от того, сумеют ли США поддерживать взаимовыгодное сотрудничество с Россией, учитывать и уважать ее национальные интересы, разрешать имеющиеся противоречия, исходя из положительного и отрицательного опыта времен совместной борьбы против фашизма.

Анализ американских оценок и прогнозов действий СССР в отношении будущего Европы и послевоенной системы международной безопасности рассматривается во взаимосвязи с американскими взглядами и расчетами на общие контуры послевоенного устройства мира, роль и место в нем каждой из ведущих мировых держав, их границ и влияния после окончания глобального конфликта. Выделяется такая сложная и неоднозначная тема, как освещение побудительных мотивов, решений и суждений относительно Советского Союза главного действующего лица в руководстве США военных лет – президента Ф. Рузвельта. Все это помогает сегодня ответить на вопрос, почему Америка пошла на сближение с Советской Россией и до каких пределов она готова была с ней сотрудничать. Здесь мы также неизбежно выйдем и на более глубокую, не менее важную проблему – явился ли послевоенный раздел континента логичным завершением противоречий между целями СССР и западных союзников, обозначившимися еще при жизни Рузвельта, либо внешнеполитическая доктрина Г. Трумэна в европейских делах (в годы президентства которого весь комплекс отношений между двумя странами развивался в условиях жесткой конфронтации) кардинально отличалась от расчетов своего предшественника? Исследование, касающееся темы ответственности великих держав за начало холодной войны, будет неполным без изучения этой весьма неоднозначной дилеммы.

Курс Рузвельта и его суждения во многом находились под влиянием идей В. Вильсона, под началом которого он работал еще в годы Первой мировой войны. Но Рузвельт сумел придать этим идеям не только новое обрамление, но и переосмыслить их исходя из реалий очередного мирового конфликта и новой роли Америки и России в европейских делах и, в целом, в обеспечении дальнейшего существования мирового сообщества государств. В этой связи большую ценность для нынешнего поколения исследователей, работающих уже в эпоху после окончания холодной войны, представляют подлинные замыслы президента (прежде всего документально зафиксированные) о механизме функционирования Организации Объединенных Наций и его видение участия США и СССР в поддержании безопасности в различных районах планеты.

В книге представлены государственные деятели и структуры, которые несли ответственность за разработку внешнеполитического курса США в отношении СССР в годы войны, материалы, прямо или косвенно затрагивающие суждения высшего руководства США, прежде всего Ф. Рузвельта, Г. Трумэна и их ближайших помощников, отражающие работу Государственного департамента США, ряда его комитетов, подкомитетов и отделов, военного ведомства США, Объединенного комитета начальников штабов Великобритании и США (ОКНШ), разведывательных и аналитических комитетов Комитета начальников штабов (КНШ), Управления стратегических служб США и других ведомств.

Автор попытался также исследовать альтернативы американской внешней политики 1941–1945 гг., подверженные влиянию событий войны и внутренней жизни США, рузвельтовские идеи построения мира на новых началах, особенности взгляда Вашингтона на Москву и важнейшие выводы американской политической элиты о роли Советского Союза в послевоенных европейских и, в целом, мировых делах. На основе прежде всего документальных источников из архивов США, многие из которых ранее были неизвестны широкому кругу читателей, проанализировать содержание и динамику американских оценок Советского Союза, его возможностей и уязвимых мест, экономических достижений, состояния и потенциала вооруженных сил накануне и в ходе Второй мировой войны.

Важно было также показать особенности американского взгляда на СССР во взаимосвязи с военными и политическими событиями, достижениями и перспективами экономики Соединенных Штатов, состоянием и прогнозами развития американских вооруженных сил, суждениями президентов США (в первую очередь Ф. Рузвельта), мнением ответственных государственных и общественных деятелей США, предлагавших ответы на возникавшие внешнеполитические вызовы.

В основе настоящей книги лежат, прежде всего, документальные источники, хранящиеся в архивах США. Первоочередное внимание уделялось ведомствам, ответственным за подготовку важнейших решений Вашингтона, касающихся ведения военных действий, внешнеполитического курса, укрепления своих позиций в различных регионах мира и, конечно же, отношений с СССР. Особый интерес вызывали те источники, которые прямо или косвенно затрагивали суждения высшего руководства США – прежде всего Ф. Рузвельта и Г. Трумэна.

Среди документальных коллекций Национального архива выделяются доклады, отчеты, меморандумы, памятные записки, отложившиеся в фонде Государственного департамента США (RG 59), ряда его комитетов, подкомитетов и отделов, образованных после начала Второй мировой войны, в частности Комитета по проблемам мира и реконструкции, Консультативного комитета по проблемам международных отношений, Отдела специальных исследований, Политического комитета и др. В задачи этих структур входили анализ текущей международной ситуации, разработка многочисленных вопросов, касающихся послевоенного мирного устройства, прогнозирование будущей роли США и других государств (в том числе СССР) в делах Европы и всего мира. В работе комитетов участвовали ведущие политические и общественные деятели США, дипломаты К. Хэлл, С. Уэллес, Э. Стеттиниус, Л. Пасвольский и др. В ряде документов, хранящихся в этих фондах, зафиксированы неординарные суждения Ф. Рузвельта о перспективах развития международной ситуации и возможной реакции Америки на те или иные события. Безусловно, они представляют для нас особый интерес. Кроме того, необходимо отметить записи заседаний, проводившиеся в Госдепартаменте, на которые приглашались видные государственные деятели и дипломаты. Откровенность высказанных на них замечаний о намерениях СССР и перспективах сотрудничества с ним в разрешении послевоенных проблем заставляют внимательнее присмотреться к вопросу о степени влияния, присутствовавших там лиц на решения президента и мере их участия в адаптации тех или иных альтернатив внешнеполитического курса США.

В фонде Госдепартамента хранится и различная корреспонденция президента и других официальных лиц, относящаяся к советско-американским отношениям. Наряду с уже опубликованной перепиской по вопросам внешней политики США в 1930—1940-е годы (в “Foreign Relation of United States” и др. изданиях), отложившиеся в архиве письма, телеграммы, другие важные документы, проходившие в годы войны через Госдепартамент, также весьма ценны для исследователей, занимающихся изучением отношений США и СССР в годы Второй мировой войны. Среди огромного массива источников внешнеполитического ведомства хотелось бы также выделить документы, которые содержат сведения о динамике общественного мнения американцев. Имеются в виду обзоры прессы и радиопередач, высказываний влиятельных конгрессменов и общественных деятелей о значении для США «русского союзника» и перспективах взаимодействия с Москвой. Вся эта информация помогает нам лучше понять не только общий фон, на котором президент принимал свои важнейшие решения, но и глубже разобраться в вопросе, насколько хозяин Белого дома и его ближайшие помощники были зависимы от настроений различных групп американцев, – например граждан США польского или прибалтийского происхождения.

Весьма важные источники, касающиеся темы исследования, находятся в документах военного руководства США, в частности в фонде Комитета начальников штабов (КНШ) – RG 218. Не секрет, что американские военные деятели оказывали самое непосредственное влияние на разработку общей стратегии ведения Соединенными Штатами совместно со своими союзниками войны против агрессоров в Европе и Азии. Д. Эйзенхауэр, Дж. Маршалл, У. Леги, Д. Макартур и другие высшие офицеры не раз высказывали перед президентом и премьер-министром свое мнение относительно сроков и масштабов высадки союзных сил в Европе, значении Восточного фронта, деталей сотрудничества с СССР в деле разгрома агрессоров как на Европейском, так и на Азиатско-Тихоокеанском ТВД. Большую ценность представляют отчеты о заседаниях Объединенного комитета начальников штабов Великобритании и США (ОКНШ). Их дискуссии отражают проблемы координации собственных стратегических планов с действиями Красной армии, оценкой потенциала и военно-политических намерений СССР на европейском континенте. Источники этих оценок и расчетов содержатся в документах разведывательных и аналитических комитетов ОКНШ и Комитета начальников штабов США. Речь идет прежде всего о материалах Объединенного разведывательного комитета, Объединенного комитета стратегического обзора, Объединенного комитета военного планирования и ряда других структур. Их изучение раскрывает весьма значительную степень британского влияния на принятие совместных решений. Одним из основных вопросов, относящихся к деятельности указанных выше комитетов, является вопрос о степени знакомства с их разработками об СССР высшего руководства США. Известно, тем не менее, что в сжатом виде важнейшая информация американской разведки, касающаяся планов и возможностей Москвы, так или иначе попадала на стол президенту. В конце войны, с изменением общего климата советско-американских отношений, деятельность разведывательно-аналитической структуры американского КНШ была перенаправлена на выявление уязвимых мест в управлении, экономике, идеологии и стратегическом положении Советского Союза. Америка приобрела ядерную монополию, и Объединенный разведывательный комитет уже осенью 1945 г. занялся определением первых 20 объектов (городов) на территории СССР, предназначенных для атомной бомбардировки.

Степень влияния обрабатываемой информации на руководство Белого дома позволяют проследить документы фонда Управления стратегических служб США (в 1941 и до июня 1942 г. – Офиса координатора информации при президенте, У. Донована, RG 226). Сотрудники Донована в ходе войны собирали, анализировали и представляли высшему командованию, в т. ч. президенту, различные разведданные, в том числе касающиеся Советского Союза. Уже с 1941 г. в этой организации – важнейшей составной части разведывательного сообщества США – действовал Восточноевропейский отдел, а с 1942 г. при Исследовательском и аналитическом отделе УСС была создана специальная структура для изучения СССР. Деятельность сотрудников УСС неотделима от истории тайной дипломатии США в годы войны, – достаточно вспомнить известный «бернский инцидент», оказавший существенное влияние на характер советско-американских отношений в конце войны. Но для настоящей книги первостепенное значение имели материалы УСС именно оценочного, аналитического характера, в которых прослеживается динамика американского взгляда на СССР, его возможности, военные усилия и политику в отношении будущего Европы. Своеобразным достижением разведывательно-аналитической мысли сотрудников отдела УСС по изучению СССР можно назвать объемный доклад, подготовленный в августе 1943 г., «Могут ли Россия и Америка сотрудничать», который заслуживает особого внимания.

Следует заметить, что директор УСС У. Донован относился к тому ограниченному кругу лиц, которые имели доступ не только к важнейшим разведсведениям (касавшимся в частности СССР), но и консультировали относительно русского вектора американской внешней политики непосредственно президента США. Еще одним человеком из этого круга был специальный представитель Рузвельта, участвовавший в переговорах со Сталиным с 1941 г., а в 1943 г. назначенный послом в СССР, Аверелл Гарриман.

Коллекция Гарримана, хранящаяся в Отделе манускриптов Библиотеки Конгресса США, стала одной из важнейших документальных основ подготовки настоящей работы. Гарриман был в Москве вместе с Бивербруком осенью 1941 г. – в критический момент немецкого наступления на столицу Советского Союза. Тем не менее, именно его и Г. Гопкинса высокие оценки потенциала СССР, советского народа и его лидеров оказались в ряду главных побудительных мотивов для занятия руководством США позиции, направленной на возрастающую поддержку военных усилий Красной армии. В ходе трехсторонней конференции в Москве 1941 года и на последующих встречах со Сталиным Гарриману удалось наладить с советским лидером довольно дружественные отношения. Президент Рузвельт пользовался этим обстоятельством, доверяя ему и Гопкинсу обсуждение с Кремлем самых конфиденциальных вопросов территориального и военно-политического характера. Записки и послания Рузвельта по различным аспектам взаимоотношений с Москвой, отложившиеся в бумагах Гарримана, представляют для историков большую ценность.

Коллекция документов Гарримана помогает проследить динамику американских взглядов на Россию и на заключительном этапе войны. Помощник президента, став в 1943 г. послом, переехал в Москву, но по-прежнему оставался в доверительных контактах с Рузвельтом, посылая ему тщательно подготовленные телеграммы о текущих событиях в СССР и вероятных акциях России в ближайшее время. В организации аналитической работы американского представительства в Москве большую помощь послу оказывал с 1944 г. его заместитель Дж. Кеннан, еще ранее – глава Военной миссии США Дж. Дин и другие дипломаты, телеграммы и записки которых также отложились в Коллекции Гарримана. Переписка посла с Вашингтоном, а также записи, относящиеся к его личным встречам с Рузвельтом во время приезда Гарримана на краткое время в США, помогают лучше понять направленность суждений о России самого президента. В то же время Гарриман, Кеннан и другие представители американской дипломатии выдвигали собственные рекомендации относительно изменения курса к СССР. Их влияние на Рузвельта, руководителей внешнеполитического ведомства, других государственных деятелей США выражалось в первую очередь в представлении таких оценок и прогнозов о политике Москвы (к концу войны все более жестких), которые, по их мнению, наиболее полно отражали интересы США в отношениях с Россией. Рост противоречий между двумя странами по самым различным проблемам послевоенного устройства и, в конце концов, последующее сползание мира к холодной войне невозможно представить и объяснить без учета материалов, появившихся на свет в результате работы Гарримана и его ближайших помощников. Существенным моментом является и тот факт, что в коллекции Гарримана находятся и некоторые копии документов, хранящиеся ныне в Библиотеке (архиве) Рузвельта в Гайд-парке.

В настоящей работе были использованы и многие другие документы из американских архивов и ряд источников отечественного происхождения (прежде всего из Архива внешней политики РФ), касающиеся взгляда США на Россию в годы Второй мировой войны, анализа различных разведывательных и аналитических данных о потенциале СССР, переписки лидеров Антигитлеровской коалиции, некоторых данных советской стороны о характере внешнеполитического курса США, опубликованные в различных документальных сборниках и научно-исторических трудах, о которых будет сказано ниже. Важное место в книге занимают и воспоминания ряда американских и британских политических деятелей о событиях, связанных с сотрудничеством союзников в 1941–1945 гг. и последующим обострением противоречий между западными державами и СССР.

Основные опубликованные источники, касающиеся внешнеполитической деятельности американского президента и Госдепартамента, в том числе на советском направлении в военные годы, представлены в томах «Документов внешней политики США», выходивших в 1950—1960-е гг. Значительным вкладом в изучение событий периода войны стала публикация известным историком У. Кимболлом переписки между Рузвельтом и Черчиллем, в которой обсуждался практически весь комплекс военно-политических проблем того времени, включая и отношения западных держав с Россией. Весьма интересна для разработки темы корреспонденция между Рузвельтом и У. Буллитом, другие документальные работы американских исследователей; в США была также переведена переписка Сталина с Рузвельтом и Трумэном, опубликованная Министерством иностранных дел СССР¹.

В 2005 году издан труд, содержащий полную корреспонденцию между двумя лидерами в годы войны «Мой дорогой мистер Сталин»². Это первая западная работа, в которой послания публикуются в английском оригинале и с уточненными датами подписания текста. Ее несомненным достоинством являются необходимые комментарии С. Батлер, отражающие исторический фон и важнейшие решения сторон того времени. Предисловие к книге написано известным историком А. Шлезингером (мл.).

В плане изучения активности спецслужб США на советском направлении, которые кроме непосредственно разведывательной и контрразведывательной деятельности занимались подготовкой для американского правительства специальных аналитических материалов о потенциале СССР, его возможных замыслах и альтернативах внешней политики США во взаимоотношениях с Москвой, необходимо упомянуть ряд документальных сборников, посвященных деятельности Управления стратегических служб США (УСС)³. Публикуемые в них справки, отчеты и доклады весьма интересны и информативны, однако остается далеко не выясненным вопрос об их влиянии на выработку внешнеполитической стратегии Вашингтона, в том числе по отношению к России. Говорить о важности и исключительности того или иного документа из этой серии можно лишь в том случае, если с ним знакомился президент или другие ответственные лица из его окружения.

Сегодня мы не можем сказать, что отечественная и зарубежная историография уже достаточно полно ответила на все вопросы, связанные с истоками холодной войны, понять которые невозможно без учета американских оценок роли России в делах послевоенной Европы, военно-политических и территориальных запросов Москвы. Более изученной здесь может представиться позиция британской стороны. Действительно, благодаря выходу в свет вскоре после окончания войны мемуаров У. Черчилля историки получили возможность подробного ознакомления с его отношением к советской политике, территориальным приращениям СССР и советским акциям в восточноевропейских странах⁴. Однако многие оценки Черчилля носят глубоко личный характер; известно также, что британский премьер имел склонность менять свое мнение о текущих событиях в зависимости от обстоятельств, позиции Вашингтона, а также собственного понимания интересов Британской империи. Динамика взгляда Черчилля на Россию требует еще дополнительного изучения с использованием новых источников. В этом отношении много было сделано официальным биографом премьера и известным историком М. Гилбертом, который опубликовал военную корреспонденцию Черчилля, содержащую, в том числе, его прогнозы будущего взаимодействия СССР⁵.

Любое объективное исследование документов военного времени, вышедших из-под пера Черчилля, невозможно без восприятия того факта, что еще до 22 июня 1941 г. он в целом положительно комментировал выдвижение советских войск в Западную Белоруссию, Западную Украину и Прибалтику после заключения советско-германского пакта о ненападении 1939 года. Выступая по лондонскому радио 1 октября 1939 г. он, в частности, сказал, что это решение «без всякого сомнения, было необходимо для безопасности России перед немецкой угрозой. Во всяком случае, была занята позиция и создан Восточный фронт, который немецкая армия не осмелилась атаковать». Гитлер представлялся для Черчилля абсолютным злом, грозящим самому существованию Британской империи. Следуя этой логике, британский премьер был готов помогать практически любой стране, вступившей в войну с Германией. В этом отношении угроза коммунизма, с которым он боролся на протяжении многих лет, отходила у него на второй план. Известно памятное выражение Черчилля: «Если Гитлер вторгнется в ад, я, по меньшей мере, выступлю в Палате общин с благожелательными комментариями в отношении дьявола». Примерно в этом же направлении развивались в 1941 г. и мысли Рузвельта. Так, в беседе с бывшим послом США в Советском Союзе Джозефом Дэвисом он бросил следующую фразу: «Я не могу воспринять коммунизм. Этого не можете сделать и вы. Но для того, чтобы пройти по этому мосту, я пожму руку и дьяволу»⁶. Для обоих западных лидеров Россия представлялась тогда в виде хитрого и достаточно мощного оппонента с непредсказуемым потенциалом. Но оппонента такого рода, который не нес непосредственной угрозы независимости англосаксонскому миру и с которым лучше избегать конфликта, используя его силу ради достижения первоочередных целей.

Исследователи не располагают мемуарами Рузвельта, умершего в апреле 1945 г., поэтому позиция президента в отношении СССР, вопросе о советских границах, к «прибалтийской», «польской» и другим спорным проблемам, участию СССР в послевоенном устройстве Европы требует специального анализа, основанном как на архивных документах и мемуарах, так и на многочисленных исследовательских работах, посвященных его деятельности. При разработке этой темы мы должны учитывать как традиционные принципы американской внешней политики, так и роль отдельных личностей в определении позиции США к России.

Американская (и в целом западная) историография отношений между СССР и США в годы Второй мировой войны, контактов лидеров союзных государств и особенностей политики Вашингтона в диалоге с Москвой в 1941–1945 гг. весьма обширна и многогранна. Прежде всего, следует отметить большой пласт мемуарной литературы государственных, военных и общественных деятелей США, уделявших в своих воспоминаниях существенное внимание оценкам Советского Союза. В этом ряду стоят Г. Трумэн, К. Хэлл, Э. Стеттиниус, Дж. Ф. Бирнс, Г. Уоллес, У. Леги, Г. Икес, Э. Рузвельт, У. Стендли, А. Гарриман, Дж. Дин, Ч. Болен, Дж. Кеннан, Р. Шервуд, А. Даллес и другие⁷. Подавляющее число подобных мемуаров было написано вскоре после окончания войны – в разгар холодного противостояния между СССР и США, поэтому многие оценки действий СССР на международной арене были преимущественно негативными. Несмотря на приводимые в книгах важные факты взаимодействия в борьбе с фашизмом, они служили, прежде всего, обоснованием жесткой линии Вашингтона в отношении Москвы. Были и исключения, например, в работах Р. Шервуда и Э. Рузвельта, представивших объективную картину сотрудничества и поиска взаимоприемлемых компромиссов между СССР и США в 1941–1945 гг. на фоне деятельности в годы войны Ф. Рузвельта и его ближайшего помощника Г. Гопкинса. Труд Шервуда был переведен на русский язык⁸. В целом, несмотря на всю неоднозначность воспоминаний представителей американского политического Олимпа военных лет, они содержат обширный фактический материал о динамике советско-американских отношений 1941–1945 гг., отражают взгляд руководителей США на политику СССР того времени. Эти мемуары оказали и большое влияние на становление «традиционалистского» (или «ортодоксального») направления изучения истоков холодной войны в США, где основная вина за начало противостояния возлагается на Советский Союз. Более подробно об этом и других направлениях западной исторической школы холодной войны будет сказано позднее.

Работы западных авторов, выходившие в свет в 1950—1980-х гг. и посвященные советско-американским отношениям, публиковались в условиях холодной войны. Однако, независимо от сделанных в них оценок и выводов, многие из которых, мягко говоря, были не совсем объективными и только обвинительными по отношению к Москве; они вводили в научный оборот значительный пласт архивных документов, упоминали о ранее неизвестных широкой общественности фактах, анализировали детали деятельности самого президента США, Госдепартамента, других американских министерств и ведомств, их оценки военно-политических акций СССР. В этой связи заслуживают внимания работы М. Столера, Р. Гэннона, Р. Мессера, Р. Дивайна, Р. Даллека, Л. Гарднера, А. Полонски и других авторов⁹.

Историки западной «ортодоксальной школы»¹⁰, интерпретируя причины начала холодной войны, действия ее основных виновников, стремясь ответить на вопрос о ее неизбежности и истинных намерениях Сталина, Рузвельта, Трумэна и Черчилля, так или иначе, затрагивали проблему многовариантности американских оценок России в 1939–1945 гг.

Современный историк М. Макколли замечает, что основные положения «ортодоксального» направления были сформулированы еще в знаменитой «длинной телеграмме» Дж. Кеннана от 22 февраля 1946 г. и его статье (подписанной анонимом «мистер Х») «Источники поведения Советов» в июле 1947 г. К концу 1948 г. большинство американских и, в целом, западных политических деятелей восприняли позицию Кеннана, выражавшуюся, прежде всего, в жесткой критике намерений и поведения Москвы на международной арене¹¹. В научной среде аргументация Кеннана была также адаптирована и вскоре нашла выражение в работах историков. Наиболее влиятельными на раннем этапе холодной войны стали книги таких представителей «ортодоксальной» школы как У. Макнейла и Г. Фейса, позднее А. Шлезингера (мл.), Дж. Комбса и др.¹² По мнению этих авторов, истоки холодной войны лежат в самой идеологии марксизма-ленинизма, в советской доктрине классовой борьбы, предусматривающей распространение коммунистической революции по всему миру, в мобилизации московскими лидерами своего народа против кажущихся им внешних угроз. Советская политика к западным странам представлялась, в этой связи, изначально враждебной, а имевшее место сотрудничество 1941–1945 гг. объяснялось лишь временной необходимостью со стороны Кремля. Отмечалось, что Сталин всегда стремился расширить зону коммунистического влияния, надеясь на ослабление ведущих западных держав в борьбе друг с другом. Нападение Германии вынудило его пойти на временный альянс с Великобританией и США, не забыв при этом свои основные экспансионистские цели. В 1941–1945 гг. Сталин получал огромную помощь от США и Великобритании, без которой война могла бы пойти по другому сценарию, но в конце войны, не удовлетворившись оккупацией одной лишь Восточной Европы, советский лидер задумал прибрать к своим рукам и всю Германию. Дальнейшие его планы, как утверждали историки, распространялись на различные регионы Европы и Азии.

Согласно «ортодоксальной» точке зрения, президент Рузвельт, государственный секретарь К. Хэлл и, до некоторой степени, президент Г. Трумэн и госсекретарь Дж. Бирнс недооценили «потенциально экспансионистскую основу» советской внешней политики. В ходе войны, лелея напрасные мечты о будущей демократизации советского режима, присоединении России к демократическому сообществу государств и опасаясь общественного мнения в собственной стране, не желающего затягивания разрешения проблем о послевоенном устройстве Европы, они уступили Сталину восточную часть континента, оправдывая это тем, что она нужна для обеспечения безопасности СССР.

Из новых работ западных историков, посвятивших свои исследования непосредственно Ф. Рузвельту, его ближайшим помощникам, а также работе американской дипломатии на советском направлении, следует отметить книги К. Блэка и Д. Данна³⁷. Они очень информативны и помогают глубже разобраться в динамике американской внешней политики и оценок возможностей России в 1939–1945 гг. Отношениям между союзниками по Большой тройке, в то числе СССР и США в 1939–1945 гг., дискуссиям между Сталиным, Рузвельтом и Черчиллем относительно послевоенных границ и будущего устройства Европы, истокам начала холодной войны посвящены коллективные труды под редакцией Д. Рейнольдса «Истоки холодной войны в Европе: Международные перспективы» и под редакцией А. Варсори и Е. Каландри «Неудача мира в Европе, 1943–1948»³⁸. В труде под редакцией Д. Рейнольдса выделается глава «Большая двойка», первую часть которой, «Соединенные Штаты» (с. 23–52), была подготовлена А. Стефансоном, а вторая «Советский Союз» (с. 53–76) – В. Зубоком и К. Плешаковым. Андерс Стефансон, проводя глубокий анализ западной историографии, посвященной причинам холодной войны, равно как и историк Макколи, пытается глубже разобраться в том влиянии, какое идеи Вильсона оказали на американскую внешнюю политику в годы Второй мировой войны. Владислав Зубок и Константин Плешаков основной упор делают на разборе влияния архивных источников, воспоминаний и устных свидетельств о деталях и характере внешней политики Советского Союза 1941–1953 гг., ставших доступными историкам лишь в последнее время.

В работе «Неудача мира в Европе, 1943–1948» весьма интересна глава, написанная К. Швабе «Соединенные Штаты и Европа от Рузвельта до Трумэна», – хотя многие положения автора и вызывают неоднозначную реакцию. К. Швабе одной из главных своих задач посчитал ответ на вопрос, насколько Трумэн явился преемником внешнеполитического курса Рузвельта, прежде всего в отношении России. Он прослеживает сложную динамику размышлений и оценок Рузвельта, касавшихся обеспечения послевоенной безопасности, функций «четырех полицейских», участия США и России в мирном устройстве Европы, и приходит к выводу, что Трумэн во многом следовал в фарватере внешней политики и «универсалистских» идей будущего мироустройства, обозначенных его предшественником. Неудача же послевоенного сотрудничества Соединенных Штатов и Советского Союза произошла как раз вопреки «универсалистским» идеям Рузвельта. Трумэн также стремился, чтобы Европа осталась политически единой и двигалась по пути демократического развития. Но новый президент был вынужден учитывать позицию ведущих специалистов по советским вопросам, государственных деятелей, военных и дипломатов, считавших курс Москвы в европейских делах негибким, антидемократическим и потенциально угрожающим свободам западного мира. Не видя готовности Сталина достигнуть конструктивного взаимодействия по многим «назревшим» и «перезревшим» проблемам, Белый дом встал на путь требования от СССР четкого соблюдения духа и буквы предыдущих договоренностей³⁹.

В русском издании своей монографии «Администрация Рузвельта и коллективная безопасность. Проблема enforcement в 1942–1945 гг.» итальянский историк А. Дж. Робертис подчеркивает важность изучения исторических примеров взаимодействия США и СССР в годы войны, которые так или иначе будут влиять на будущую политику Соединенных Штатов, России и Европы. Исследуя основные этапы переговоров между США, Великобританией и СССР, предпринятых в ходе Второй мировой войны, ключевые моменты внешней политики Ф. Рузвельта, А. Дж. Робертис вновь обращается к идее американского президента о «четырех полицейских». По его мнению, обсуждаемый в наши дни тип мирового порядка «вполне соответствует идеям великого президента и его помощников в осуществлении «нового курса», направленного на формирование международной системы, окончательное установление которой должно было произойти в конце переходного послевоенного периода»⁴⁰.

Неоднозначным действиям Белого дома на международной арене в годы Второй мировой войны посвящена и книга Д. Доенека и М. Столера «Дискутируя над внешней политикой Франклина Д. Рузвельта, 1933–1945»⁴¹. Оба автора согласны с тем утверждением, что «если и был президент США, чья политика была противоречивой, то это Ф.Д. Рузвельт… [Она] вызывала и продолжает вызывать напряженные дискуссии». В то же время историки отходят от традиционных, по их мнению, моментов критики президента, к которым они относят обвинения в промедлении в принятии решений, сокрытии своих истинных замыслов, втягивании страны в ненужную войну ради отвлечения общества от домашних проблем, «умиротворении Советского Союза» и т. д. Авторы избегают упрощенного толкования внешней политики Рузвельта, представляя на суд читателя более сбалансированную картину его решений в международных делах. Нелицеприятные заключения остаются. Причем более жестко относится к курсу президента в своей части работы Д. Доенек, обращая внимание на опасные «мелочи» в его поведении. Так, он называет «опасной игрой» убеждение Рузвельта, что он может также хорошо заниматься внешней политикой, как это получалось во внутренней. Особенно это касается взаимодействия со Сталиным. Историк подчеркивает, что президент не любил хозяина Кремля, – он ему не нравился ни как личность, ни как руководитель. Тем не менее, Рузвельт был до нелепости полон оптимизма относительно силы своего очарования и способности воздействовать на партнера по переговорам. Этот оптимизм вел его к выводу, что со Сталиным можно сработаться при новом послевоенном международном порядке, заключает Доенек⁴². В свою очередь, М. Столер, признавая, что президент обладал многими недостатками (включая неискренность и двойную мораль), замечает, что он часто находил самое эффективное из всех возможных решений⁴³. Это утверждение относится и к взаимодействию с СССР в 1941–1945 гг. Можно полагать, что эта новая работа американских историков является еще одним вкладом в развитие «постревизионистского» направления в исследовании отношений СССР – США в годы войны и истоков холодного противостояния в послевоенное время.

В заключение этого краткого анализа западной историографии, посвященной американскому взгляду на Россию в годы Второй мировой войны, реакции Соединенных Штатов на действия СССР в Восточной Европе и, в целом, истокам происхождения холодной войны следует выделить книгу историка разведки США Леонарда Лешука «Оценки советской мощи разведкой Соединенных Штатов, 1921–1946»⁴⁴. Л. Лешук исследует материалы американской военной разведки, донесения послов и военных атташе в Москве, представителей Государственного департамента, находившихся до войны в Риге, касающиеся советского военного потенциала накануне и в ходе отражения нацистской агрессии. Он затрагивает также важнейший вопрос – какое реальное влияние эти донесения, меморандумы и справки, хранящиеся по большей части в специальном отделе Национального архива США (National Archive Research Administration – NARA), оказывали на высшее политическое и военное руководство Америки.

Значительный вклад в изучение внешней политики США 1941–1945 гг. и непосредственно американского курса в диалоге с СССР, альтернатив, имевшихся у Вашингтона и Москвы, в вопросах своего взаимодействия, нараставших между двумя странами противоречий по проблемам послевоенного устройства Европы и в целом мира, внесли российские исследователи. Особо хотелось бы выделить написанные на богатом архивном материале работы В.Г. Трухановского, Г.Н. Севостьянова, А.О. Чубарьяна, В.Л. Малькова, В.О. Печатнова, О.А. Ржешевского, Н.Н. Яковлева, Р.Ф. Иванова, Д.Г. Наджафова, М.М. Наринского, В.В. Соколова, П.В. Стегния⁴⁵. Достижением отечественной историографии можно считать том сборника документов «Советско-американские отношения» за 1941–1945 гг. под редакцией академика Г.Н. Севостьянова. По сравнению с ранее выходившими документальными публикациями и перепиской лидеров двух стран военного времени, настоящий том существенно дополнен архивными материалами, причем многие источники носят уникальный характер⁴⁶. Глубже разобраться в причинах нарастания противоречий между СССР и США и начала холодной войны помогает уже следующий подготовленный Г.Н. Севостьяновым документальный том о советско-американских отношениях, покрывающий период 1945–1948 гг.⁴⁷

Большое значение для изучения уникальной переписки Сталина, Рузвельта и Черчилля в годы войны стало ее новое переиздание (в качестве документального исследования), подготовленное в 2015 году В.О. Печатновым и И.Э. Магадеевым⁴⁸. Заслугой авторов стало то, что они сопровождают переписку «историческим фоном» и содержательными комментариями. В издании представлена информация из 5000 засекреченных прежде документов из Архива внешней политики, Архива Президента Российской Федерации, а также архивов Великобритании и США. Эти материалы помогают нам лучше осознать подоплеку общения лидеров «большой тройки», ее сложный политический и психологический подтекст. Читатели узнают, как создавались и как воспринимались эти послания их адресатами, какое место они занимали в широком контексте союзной дипломатии военных лет.

Многие десятилетия работает над проблемами американо-советских отношений и внешней политики США в целом профессор В.Л. Мальков. Неординарный взгляд на внешнеполитическую концепцию США первой половины ХХ в., широкое использование неизвестных ранее документов американских архивов, в том числе записей разговоров Рузвельта с его доверенными лицами, яркий стиль изложения материала являются отличительными чертами монографий В.Л. Малькова «Путь к имперству: Америка в первой половине ХХ века» и «Великий Рузвельт. “Лис в львиной шкуре”»⁴⁹. Неизменно большим вниманием пользуются работы профессора МГИМО (У) В.О. Печатнова. Они знакомят читателей не только с закулисной стороной сотрудничества между СССР и США в годы второй мировой войны, но подоплекой многих важнейших союзнических договоренностей, в которых так или иначе были представлены интересы Москвы и Вашингтона. Тайные механизмы принятия Белым домом своих решений в 1941–1945 гг. становятся более понятны после введения В.О. Печатновым неизвестных ранее документов, относящихся к деятельности московского посольства А. Гарримана⁵⁰. Книга историка «Сталин, Рузвельт, Трумэн. СССР и США в 1940-х гг.»⁵¹ также напрямую касается советско-американского сотрудничества времен войны, причинам его последующего превращения в свою противоположность – холодную войну. Ее ценность состоит прежде всего в том, что автор переосмысливает узловые моменты и малоизвестные эпизоды союзных отношений двух держав, показывает противоречия между Сталиным и Рузвельтом (позднее Трумэном) на фоне работы дипломатии, разведки, военного и политического планирования, пропаганды сторон. Исследование проводилось на базе новых документов из архивов руководителей СССР и США, многие из которых представлены читателю впервые. Книга профессора О.А. Ржешевского, посвященная взаимоотношениям Сталина и Черчилля⁵², содержит около 200 записей бесед, дискуссий и сопутствующих материалов, раскрывающих драматическую картину поисков союзниками согласованных решений, позицию Рузвельта по вопросам советско-американских отношений, записи его переговоров с В. Молотовым в 1942 г.

Пользуются большим вниманием и неоднократно переиздаются книги по истории международных отношений 1939–1945 гг. Н.Н. Яковлева. Многие выводы, которые он приводит в работе «США и Англия во Второй мировой войне»⁵³, продолжают волновать исследователей и в настоящее время. Речь идет об отношении западных союзников, прежде всего США, к росту военной мощи СССР после Сталинграда, причинах и значении поддержки ими эмигрантских правительств европейских стран, ситуации в связи с возможным возрождением к 1945 году т. н. «санитарного кордона» на границах Советского Союза. Н.Н. Яковлев анализирует факты серьезного опасения правящих кругов Вашингтона и Лондона по поводу распространения среди народов Европы левых настроений, останавливается на роли атомного оружия и его применения в конце войны в процессе ухудшения отношений между союзниками. В книге «Франклин Рузвельт: человек и политик. Новое прочтение»⁵⁴ Н.Н. Яковлев рассказывает о жизни и деятельности американского президента, чья личность, по его мнению, во многом противоречива. Автор излагает суть споров о роли Рузвельта в войне и в послевоенном устройстве мира, воссоздает его живой и яркий политический портрет. В работе «3 сентября 1945» исследуются причины, обстоятельства и последствия американо-японского противоборства в годы войны, но, одновременно, приводятся примечательные оценки Вашингтоном мощи Красной армии, вероятности вступления СССР в войну против Японии. Интересно замечание историка, что во второй половине 1941 года «в правительственных ведомствах США не могли взять в толк, что в Токио куда более трезво оценивали мощь Советского Союза, чем многие политики США. Не вообще, а на основании скрупулезного анализа динамики вооруженной борьбы на советско-германском фронте»⁵⁵.

Сложнейшему германскому вопросу, его генезису и развитию в годы Второй мировой войны и в послевоенное время, дискуссиям представителей великих держав о будущем Германии посвящены работы доктора исторических наук А.М. Филитова. Необходимо выделить его книгу «Германский вопрос: от раскола к объединению»⁵⁶, в которой он на широком архивном материале показывает, как союзники собирались относиться к немецкому государству, что происходило на практике, почему не удалось избежать раскола страны и какой путь пришлось пройти, чтобы Германия вновь стала единой. В ряде своих последующих документальных исследований историк вводит в научный оборот интересные данные о деятельности комиссий Наркомата иностранных дел 1943–1945 гг., занимавшихся вопросами мирных договоров, послевоенного устройства, перемирия и возмещения ущерба Советскому Союзу. Представленные А.М. Филитовым свидетельства обогащают наши знания не только о разработках Москвой концепции послевоенного устройства Европы и мира, но и об отношении советской дипломатии к очевидным и гипотетическим планам США и Великобритании. Говоря о работе т. н. комиссии Майского (возмещение ущерба), исследователь, в частности, отмечает, что высшее советское руководство весьма активно обращало на нее внимание. Проблема репараций была весьма актуальной для Кремля. В то же время в записках И.М. Майского и М.М. Литвинова, ряда других дипломатов присутствовал прогноз позиции Вашингтона и Лондона к странам вражеского блока на послевоенное время⁵⁷.

Целый блок неизвестных ранее материалов, касающихся политики советского руководства в период войны и в первые послевоенные годы по отношению к Германии, реакции Кремля на предложения США и Великобритании в германском вопросе, эволюции линии Сталина по проблеме расчленения немецкого государства на отдельные территории представлены в публикации Г.П. Кынина и Й. Лауфера «СССР и германский вопрос. 1941–1949 гг. Документы из Архива внешней политики Российской Федерации» в 2 томах⁵⁸. Тома являются первым официальным изданием документов политики СССР к Германии на базе российских архивных материалов, осуществленным совместно Россией и ФРГ. Они подготовлены Историко-документальным департаментом МИД России при участии Центра изучения новейшей истории в Потсдаме.

Весьма компетентны и чрезвычайно информативны в плане лучшего понимания характера советско-американских отношений в различные периоды Второй мировой войны статьи и доклады на научных конференциях доктора исторических наук В.В. Познякова. Своей темой исследователь выбрал анализ деятельности советского разведывательного сообщества в западных странах, прежде всего в США. Оценки советской разведкой политики Вашингтона, влияние ее донесений на позицию Кремля в 1940-х гг. представляют для исследователей большую научную ценность. В монографии В.В. Познякова «Советская разведка в Америке. 1919–1941» впервые в российской историографии целостно рассматривается ранее запретная для отечественных исследователей тема деятельности советских разведывательных спецслужб в США в межвоенный период и накануне нападения Германии на СССР⁵⁹.

Большую и плодотворную работу по изучению холодной войны как феномена международных отношений, в том числе ее важнейших причин, хода и последствий проводит Институт всеобщей истории РАН и его центр по изучению холодной войны, возглавляемый доктором исторических наук Н.И. Егоровой. Одна из работ центра – сборник «Холодная война. 1945–1963. Историческая ретроспектива» на основе новых архивных материалов и с учетом ведущихся научных дискуссий представляет современную интерпретацию основных этапов становления и развития конфронтации между западным и советским военно-политическими блоками, начиная с середины 1940-х годов⁶⁰. Формированию и эволюции внутренней и внешней политики СССР в первое десятилетие после Второй мировой войны, роли советского лидера в этом процессе, причинам конфронтации между союзниками, зарождавшейся еще до окончания глобального конфликта, посвящен сборник, созданный под началом членов редколлегии И.В. Гайдука, Н.И. Егоровой, А.О. Чубарьяна (отв. ред.) «Сталинское десятилетие холодной войны: факты и гипотезы»⁶¹.

Подробный анализ американского и британского взгляда на Россию в годы Второй мировой войны, основанный на изучении многочисленных работ западных историков, представлен в книге профессора А. Уткина «Мировая холодная война»⁶². Автор считает, что для Вашингтона и Лондона Россия была «хороша, сражаясь против Германии в фактическом одиночестве, защищая от нацистского варварства цивилизацию, но недостаточно привлекательна при обустройстве нового мира. В Восточной Европе американцы усмотрели опасность того, что они назвали советским экспансионизмом… Ради силового противостояния Москве Америка не только разрушила в конце 1940-х годов союз времен войны, но и пошла на крайние меры: заново вооружила Германию, создала Североатлантический союз, постаралась осуществить контроль над мировым экономическим развитием». Книга А. Уткина помогает ответить на многие непростые вопросы, связанные с истоками холодной войны.

Тем не менее, вопрос об американских оценках участия СССР в послевоенном мирном устройстве – в том числе территориальных и политических намерений Москвы на Европейском континенте – во многих своих аспектах нуждается в дальнейшем исследовании. Прежде всего, это касается прогнозирования американскими государственными деятелями будущей роли в мировых делах как своей страны, так и Советского Союза, особенностей их отношения к СССР в различные периоды войны, вариантов участия Вашингтона вместе с Москвой в строительстве новой системы безопасности. Рассмотрение этих проблем тесно связано с продолжением изучения деятельности президентов США военного времени, членов их ближайшего окружения, анализом документов, отражающих динамику суждений Белого дома о взаимодействии с Кремлем и ужесточение американской линии в диалоге с СССР, что стало одной из причин начала холодной войны. Здесь предстоит еще большая работа в различных архивных коллекциях Соединенных Штатов Америки, прежде всего в Национальном архиве США, Отделе манускриптов Библиотеки Конгресса, Библиотеке Ф. Рузвельта, и других хранилищах исторических документов.

Глава I
Американские оценки международной ситуации и политики СССР в Европе (начало 1939 – июнь 1941 г.)

1. Основные тенденции американских оценок СССР 1930-х гг.

Общеизвестно, что изоляционистские настроения, вновь взявшие верх в США после окончания Первой мировой войны, во многом определяли политический курс государства и в первые месяцы после начала нового глобального конфликта в Европе в сентябре 1939 г.

Достаточно сказать, что президентская кампания Ф. Рузвельта 1940 г. вряд ли была бы успешной, если бы он выступал с лозунгами скорейшего вступления страны в войну на заокеанском театре военных действий. Общественное мнение Соединенных Штатов (в своем большинстве), равно как и влиятельные политические лидеры страны, были пока не готовы воспринять интернационалистские призывы и осознать теснейшую взаимосвязь сохранения их безопасности, ценностей, да и самой жизни с результатами кровавой борьбы, происходившей за многие тысячи километров от их родных очагов.

Накануне развязывания европейского конфликта, в первой половине 1939 г., в Вашингтоне крайне настороженно относились к постановке вопроса о возможной помощи своим бывшим союзникам в Первой мировой войне – Великобритании и Франции, считая, что США должны избегать такого вмешательства в дела континента, которое ведет в перспективе к полномасштабному участию страны в кровопролитных сражениях. Неоднозначной была позиция самого президента. В некоторых общественных кругах Рузвельта критиковали за усилия, направленные на проведение в жизнь политики разоружения и называли «наивной» его реакцию на агрессивные акции фашистской Италии и нацистской Германии. Однако многие современные американские историки называют такие оценки несостоятельными, говоря о серьезных внутренних препятствиях, с которыми сталкивался глава Белого дома при определении адекватного растущей опасности внешнеполитического курса. Р. Даллек заостряет внимание на том, что руки президента были сильно связаны основными положениями Акта о нейтралитете, давлением со стороны изоляционистов, активистами движения за мир из студенческой среды, различными религиозными группами, особенно католиками⁶³. Кроме того, значительная часть американских деловых кругов оказывала материальное содействие Германии, что во многом было обусловлено структурой монополистических связей. К 1933 г. сложилась разветвленная сеть картельных соглашений между США и Германией, особенно в электротехнической и химической промышленности. Почти 2,5 тыс. авиамоторов в 1933–1939 гг. были закуплены немецкими фирмами в США; ряд германских заводов по производству моторов работали на базе новейшей американской технологии⁶⁴. Нельзя сказать, что финансово-промышленные круги Соединенных Штатов оказывали доминирующее воздействие на политику Вашингтона по отношению к Берлину, но в период укрепления мощи нацистов некоторые из них считали, что финансовая помощь Германии предотвратит наплыв коммунистических настроений на европейском континенте. Все это сдерживало критику фашистского режима. Лишь после того, как нацистское правительство приняло ряд мер для вытеснения американского капитала из экономики Германии, в результате которых инвестиции США сократились с 5 до 1 млрд марок (с 1930 по 1938 гг.), торговые отношения между двумя странами стали приобретать характер «экономической войны». Гитлеровская политика автаркии прямо противоречила проводимому более сильными экономически США курса на «свободу торговли»⁶⁵. Обострение конкуренции в экономике и сферах влияния, беспокойство Белого дома растущей экспансией Германии в Латинской Америке усиливало геополитическое противоборство между Германией и Соединенными Штатами на мировом пространстве, к которому теперь добавлялась угроза интересам США со стороны Японии – союзнику Третьего рейха по антикоминтерновскому пакту. Многие государственные и общественные деятели Запада, в том числе и США, понимали, что вновь милитаризованная Германия и ее союзники означают угрозу их интересам и всей системе безопасности в мире. Рост американо-германских противоречий создавал предпосылки для сближения США с Великобританией и Францией. Однако страх перед коммунизмом, ставящим под вопрос существование экономических и социальных основ западного общества, поощрял влиятельные группы западных политиков и промышленников на продолжение контактов с гитлеровским режимом.

Роль Советского Союза в разразившемся перед войной кризисе виделась в Вашингтоне преимущественно с негативной стороны. Отметим, что в то время на Государственный департамент США достаточно сильное влияние оказывали сторонники «жесткой» линии в отношении СССР – Ч. Болен, У. Буллит, Н. Гендерсон и др. США отказывались признавать СССР до 1933 г., но для того, чтобы быть в курсе намерений этого социалистического государства во внешнеполитическом ведомстве США, был образован специальный отдел, занимающийся русскими делами. Большую часть информацию о положении в СССР Госдепартамент получал из Риги, которая стала с 1920-х годов ключевым центром исследований, относящихся к Советскому Союзу. В этом городе, который ранее входил в состав Российской империи, было аккредитовано достаточно много американских дипломатов, которые постоянно общались с эмигрантами из России. Многие эмигранты принадлежали в прошлом к высшему сословию империи или имели отношение к ее правящей элите. Понятно, что их мнение относительно большевистской власти было, как правило, отрицательным. Взгляд на Советскую Россию из Риги (или как его еще называли «Рижская аксиома») оказывал на протяжении 1920—1930-х гг. значительное влияние на ответственных и политических деятелей США. Для многих из них образ Советского Союза был органично связан с такими понятиями, как «экспансия революции» и «агрессивность» коммунистического режима. Соответственно, идея вступления с таким государством в возможный союзный альянс изначально обрекалась на жесткую критику внутри самой Америки⁶⁶.

Курс Рузвельта на сотрудничество с СССР, логичным следствием которого стало признание Советского Союза в 1933 г., казалось, мог переломить устоявшиеся негативные представления о диалоге с Москвой. В Советской России также связывали определенные надежды укрепления своего экономического и внешнеполитического положения путем более тесного взаимодействия с США. Но, к сожалению, прорыва во взаимоотношениях двух стран, как в области торговли, так и поддержании международной безопасности, не произошло. Год спустя вопросы о старых долгах Временного правительства, нерешенность проблемы о предоставлении СССР новых займов затормозили дальнейшее сближение двух стран. Крайне негативную реакцию в США вызвали сведения о репрессиях в СССР, жертвами которых пали многие хорошо известные в Америке фигуры из руководства Советского Союза. Даже несмотря на то, что многие частные американские бизнесмены и финансисты продолжали в то время активно работать с СССР, вступившим на путь гигантской модернизации своей промышленности и сельского хозяйства, в большинстве своем политическая элита США видела в Советском Союзе перманентный источник угрозы для соседних стран; а через Коминтерн, находящийся в Москве – и самим Соединенным Штатам. Мнение отдельных лиц о преувеличенности подобных угроз – как, например, Дж. Дэвиса – оставалось в меньшинстве.

Авторы фундаментального труда «1939 год: Уроки истории» подчеркивают виновность прежде всего руководителей Англии и Франции в срыве попыток поставить заслон агрессии фашистских держав, проведении политики умиротворения. Так, Л.В. Поздеева пишет, что западные лидеры не расставались с иллюзорной надеждой достигнуть компромисса с Германией, тогда как их курс «основывался на реальных расчетах… направить фашистскую агрессию против СССР»⁶⁷. Политика же советского правительства, отмечает И.В. Челышев, была направлена, прежде всего, на обеспечение безопасности СССР и предотвращение войны. Государственное и партийное руководство считало, что враждебное социализму капиталистическое окружение неизбежно предпримет военные акции против Советского Союза. В середине 1930-х гг. стало ясно, что наиболее вероятными противниками в войне выступят Германия, Италия и Япония. В то же время советское руководство считало необходимым укрепить международное положение страны путем расширения связей с неагрессивными капиталистическими государствами, создать на договорной основе систему коллективного отпора агрессии⁶⁸. В 1934 г. СССР вступил в Лигу наций, в 1935 г. им были подписаны хотя и не полноценные, но важные договора о взаимопомощи с Францией и Чехословакией. Но вся политика в области создания коллективной безопасности была подорвана Мюнхенским соглашением 1938 г. Германии, Италии, Франции и Великобритании, по которому от Чехословакии в пользу Германии отторгалась Судетская область. Последующие переговоры дипломатические и военные переговоры СССР, Великобритании и Франции весной-летом 1939 г. к положительному результату создания союза против агрессии не привели. Москва меняла приоритеты и брала курс на соглашение с Берлином ради обеспечения собственных интересов безопасности.

Профессор В.Л. Мальков, характеризуя курс США в кризисный 1939 г., отмечает, что сигналы, шедшие из Вашингтона, воспринимались в столицах Европы и в Токио как доказательство отстраненности Соединенных Штатов от европейских дел и их незаинтересованности в сотрудничестве с Москвой. «И даже чисто внешне, – продолжает он, – ни захват германскими войсками Чехословакии, ни отторжение Германией у Литвы Клайпеды, ни тем более оккупация Италией Албании не произвели потрясения в США. А одни только словесные осуждения… скорее всего, убеждали фашистских главарей в том, что США намерены оставаться в стороне от европейского конфликта…» Говоря о политике Рузвельта, профессор справедливо указывает на его симпатии к «интернационалистам», противникам курса на умиротворение агрессоров (ближайшие советники президента Г. Икес, Г. Моргентау, Г. Гопкинс, Ф. Франкфуртер), что не мешало ему порой заигрывать с «изоляционистами» (в число которых входили многие руководители Госдепартамента), влияние которых уменьшилось, но осталось весьма значительным на протяжении 1930-х гг. Касаясь взгляда США на роль Советского Союза в разрешении европейского кризиса, В.Л. Мальков замечает, что «в Вашингтоне не было единой позиции в отношении идущих переговоров между СССР, с одной стороны, и Англией и Францией – с другой, а в определенных влиятельных кругах преобладало даже мнение, что они не могут быть полезными. Сказывалось очень сильное влияние той отрицательной реакции общественности на волну политических репрессий, которая захлестнула страну в 1937–1938 гг.»⁶⁹. Нежелание пойти на действенное сотрудничество с СССР выражалось, в том числе, в отказе Рузвельта направить в Москву с миссией Дж. Дэвиса, человека, доброжелательно настроенного к Советскому Союзу. Опасность игнорирования интересов СССР в момент усиления гитлеровской Германии прекрасно осознавалась бывшим послом в СССР. В июне 1939 г. Дэвис предсказывал, что если британский премьер-министр Н. Чемберлен будет продолжать умиротворять Германию, «то старому медведю надоест оставаться мальчиком для битья и он, возможно, заключит мир с Германией на своих собственных условиях»⁷⁰. Однако в Вашингтоне решили не только не посылать в Москву Дэвиса, но и отправить туда в качестве нового посла Л. Штейнгардта – дипломата, не питавшего симпатий к взаимодействию с Москвой. Такие поступки основывались, в том числе, на недоверии к внешней политике Советского государства, различного рода данных о плохой боеспособности Красной армии, слухах о скором развале страны, чуждости для Америки социально-политического строя в СССР. Печать США продолжала распространять негативную информацию о Советском государстве. Доминантой в настроениях американского общества «оставались по преимуществу настороженность в отношении намерений Советского Союза и полярные по своему характеру оценки его роли в мировых делах»⁷¹.

В этой связи нет ничего удивительного в том, что «профессионалы» из Государственного департамента США не были шокированы советско-германским пактом о ненападении от 23 августа 1939 г. и последовавшим вслед за тем вступлением Красной армии на территорию Западной Украины, Западной Белоруссии, Прибалтики, равно как и началом советско-финской войны⁷². В их глазах это лишь доказывало правильность предыдущих прогнозов о потенциально экспансионистском характере советского внешнеполитического курса. Не стоит говорить, что подобные прогнозы строились отнюдь не на глубоком анализе активных попыток Москвы в середине 1930-х годов участвовать в создании системы коллективной безопасности в Европе. Напротив, события конца 1939 – начала 1940 гг. усиливали в Вашингтоне позиции тех влиятельных сил, которые не переставали указывать на опасность коммунистической угрозы, исходящей от Советского государства. Предложенная ими схема восприятия акций СССР была бы почти идеальной, если бы не одно «но» – наличие в Европе и Азии реальных и неуклонно усиливающих свою мощь агрессоров, к тому же уже заявивших свои претензии на мировое господство. Известие о подписании советско-германского договора о ненападении подвигло Рузвельта обратиться к Гитлеру и его итальянским союзникам с предложением воздержаться от агрессии и содействовать в урегулировании спорных вопросов, однако нападение Германии на Польшу и Вторая мировая война начались, как это было и спланировано в немецких штабах, 1 сентября 1939 г.

Несмотря на распространенное убеждение в агрессивности замыслов Советского Союза, большое влияние на ответственных работников правительственного аппарата в Вашингтоне продолжала оказывать информация о потенциальной неэффективности Красной армии. Достаточно взвешенные и реалистичные оценки, которые выдвигались в начале 1939 г. бывшим послом в СССР Дж. Дэвисом и военным атташе полковником Ф. Файмонвиллом, входили в противоречие с данными, поступавшими из Риги и говорившими о слабости и уязвимости Советской России. Можно сказать, что образ СССР в представлениях американских аналитиков складывался как весьма противоречивый. Однако превалировала тенденция считать его «великаном на глиняных ногах», имевшим дурное прошлое и неудовлетворенные аппетиты в отношении соседей. Еще в январе 1939 г. Э.Л. Пэкер послал из латышской столицы в Вашингтон доклад с записью своей беседы с министром иностранных дел Латвии В. Мунтерсом. Последний, в частности, утверждал, что «Россия слаба и находится в состоянии полной смуты. Трудности внутреннего положения предопределяют и ее слабость во внешних делах». Мунтерс добавил, что СССР не только не способен вести наступательную войну, но и вряд ли сможет надежно оборонять свою собственную территорию. В случае если Польша выступит на его стороне, то СССР сможет только сопротивляться Германии. Но если поляки встанут на сторону немцев, то Советам придется отдать Германии значительную часть Украины. Интересно, что в докладе упоминалось и об отличном мнении эстонского министра иностранных дел К. Селтера, который считал СССР способным выдержать любую атаку. Но Мунтерс отнесся к этим словам как к обычной эстонской «переоценке русской угрозы», добавив, что «с 1921 по 1923 гг. Советская Россия казалась неотвратимой опасностью, и все думали, что ее армия пронесется по всей Европе со своей идеей мировой революции. Но затем Россия устала и перестала быть той угрозой, которой являлась ранее. Возможно, то же самое случится и с Германией»⁷³.

Леонард Лешук, историк военной разведки США и исследователь американского взгляда на потенциал Советского Союза в предвоенные и военные годы, замечает, что подобные оценки СССР оказывали определенное влияние на представителей руководства США. В связи с этим достаточно несуразной выглядит вера в слабость СССР, основанная лишь на том историческом факте, что страна, промышленность и сельское хозяйство которой находились в 1920-х гг. в хаотическом состоянии, так и не смогла войти в Европу силой своей революционной инерции. Такие суждения, замечает историк, совершенно не принимали в расчет, что после этого были почти 20 лет форсированного экономического и военного развития государства, и кажется странным использование примера экономически несостоятельного СССР в 1920-е гг. в качестве модели для Германии образца 1939 г., находившейся на этапе экономического могущества⁷⁴.

В заключение настоящего раздела хотелось бы еще раз подчеркнуть то сильное влияние, которое оказывали в предвоенное время на Белый дом изоляционисты. Не следует забывать, что между окончанием Первой мировой войны и развязыванием новой лежал сравнительно небольшой исторический период. Несмотря на то, что президент В. Вильсон предсказывал скорое погружение мира в новый глобальный конфликт, если Америка не присоединится к Лиге наций, Сенат США все равно отклонил это предложение. В межвоенный период Ф. Рузвельту приходилось прикладывать массу сил и энергии, чтобы переломить изоляционистские настроения в Соединенных Штатах. Еще до того, как стать президентом, он писал в 1928 г., что, только участвуя в интернациональном сотрудничестве, США «вернут себе доверие мирового сообщества и дружбу»⁷⁵. А. Шлезингер, размышляя над ситуацией, отмечает: «опыт интернационалистского движения, за которым последовало глубокое и страстное воскрешение изоляционизма, навсегда запечатлелось в сознании старых вильсонианцев». Историк приводит весьма показательный пример ожесточенных дискуссий между сторонниками полномасштабного участия Америки в мировых делах и противниками этого курса. Даже после вступления США в мировую войну изоляционисты сохраняли очень влиятельные позиции. Во время выборов в Конгресс 1942 года интернационалисты развернули масштабную кампанию за победу в войне, обрушив основной огонь критики на изоляционистов. Но их ведущие лидеры прошли через первичные выборы. В собственном округе Рузвельта интернационалисты, республиканцы У. Уиллки и Т. Дьюи, противостояли ожесточенному изоляционисту Х. Фишу, но Фиш прошел через первый этап голосования. В конечном итоге лишь 5 из 115 конгрессменов изоляционистов потерпели поражение⁷⁶. Рассуждая о международной обстановке во время предвоенного кризиса, возможном участии США в войне и их важнейших целях, выдвигая послевоенные планы, Рузвельту всегда необходимо было учитывать мнение влиятельных кругов из Конгресса. Тем не менее, президент был полон решимости не допустить повторения событий 1919–1920 гг., отказа Америки от разрешения мировых и, прежде всего, европейских дел.

2. Начало войны и альтернативы американского курса в отношении событий в Европе

Когда в Европе после нападения Германии на Польшу 1 сентября 1939 г. разразилась война, оценки ответственных деятелей в Белом доме всей международной ситуации и роли в ней отдельных стран претерпели значительную трансформацию. Прежде всего, это касалось потенциала Германии, в считанные недели разбившей польскую армию. В Госдепартаменте и других правительственных ведомствах США стали осознавать, что их страна предстала перед одной из самых трудных задач в своей истории – выбором дальнейшего курса на международной арене, который будет определяющим образом воздействовать не только на внешнюю политику государства в период продолжения вооруженного конфликта, но и подготовит Америку к встрече уже послевоенных проблем политического, экономического и социального характера. Лидирующая роль в оформлении американского взгляда на текущие события в Европе, да и во всем мире, изучении и оценке свершившихся фактов исходя из интересов США и выработке рекомендаций внешнеполитического характера для президента США принадлежала в то время Государственному департаменту и тем новым консультативным подразделениям, которые образовались в его недрах спустя несколько месяцев после начала Второй мировой войны.

27 декабря 1939 г. в кабинете госсекретаря США К. Хэлла собралась группа ответственных работников внешнеполитического ведомства, которые обсудили функции и задачи «Комитета по проблемам мира и реконструкции», задуманного в качестве межведомственной структуры Госдепартамента. На встрече присутствовали Самнер Уэллес – заместитель госсекретаря, Р. Уолтон Мур, Джордж С. Мессершмит, Адольф А. Берл (мл.), Генри Ф. Грэди, Стенли К. Хорнбек, Джей Р. Моффэт, Герберт Фейс, Лео Пасвольский, Грин Х. Хэкворт. Было решено, что в функции Комитета должны входить: 1) анализ базовых принципов построения мирового порядка после окончания войны с первоочередным учетом интересов США; 2) определение политики, которой впоследствии будет придерживаться США для построения такого мирового порядка; 3) исследование предложений, поступающих из различных источников (как официальных, так и неофициальных), относящихся к проблемам мира и реконструкции⁷⁷.

В первую неделю января 1940 г. группа уже упомянутых ответственных лиц с включением в нее Хью Р. Вильсона, Джеймса Данна, других сотрудников Госдепартамента, а также двух лиц, не являвшихся членами внешнеполитического ведомства Нормана Х. Дэвиса и Джорджа Рубли, вновь собралась в кабинете К. Хэлла. В результате был основан «Консультативный комитет по проблемам международных отношений», о котором было объявлено 8 января 1940 г. Его председателем стал С. Уэллес, вице-председателем – советник госсекретаря Х. Вильсон, который в 1938—39 гг. являлся американским послом в Берлине. Функции этого подразделения охватывали те же проблемы, которые обсуждались на встрече в Госдепартаменте 27 декабря 1939 г. Было решено, что Комитет будет иметь два подкомитета – Политический и Экономический.

Наиболее важная работа проводилась в Политическом подкомитете. Она началась с рассмотрения нескольких меморандумов членов Комитета по проблемам международных отношений, в которых рассматривался возможный мировой порядок после окончания войны. внимание авторов было в то время приковано, прежде всего, к Европе. Напомним, что на Западном фронте шла так называемая «странная война» между войсками англо-французской коалиции и германской армией. После захвата Польши Германия готовилась к новому броску теперь уже против Скандинавских стран, Бельгии, Голландии и Франции. Кроме того, Великобритания вела борьбу с германскими военно-морскими силами на просторах мирового океана. Италия в 1939 г. вошла в союз с Германией, подписав с ней т. н. «Стальной пакт», и оккупировала Албанию. Япония продолжала агрессию против Китая и рассматривала различные варианты продолжения наступления – либо в северном направлении (против СССР), либо в южном (против колониальных владений западных стран в Восточной Азии), что непосредственно затрагивало интересы США. В свою очередь СССР, оставаясь нейтральной стороной в глобальном конфликте, находился в состоянии войны с Финляндией и вел ожесточенные (и пока малорезультативные) бои с финскими частями на Карельском перешейке, пытаясь прорвать «линию Маннергейма».

Имеет смысл привести ряд важнейших выводов, сделанных в то время членами Политического подкомитета. Так, помощник госсекретаря А. Берл, являвшийся специалистом в русских и восточноевропейских вопросах, посчитал нереальной организацию будущего мира как некой «универсальной империи, руководимой либо из Москвы, либо из Берлина». Он сомневался в необходимости участия США в Лиге наций, и делал упор на развитии связей в рамках Панамериканской группы, к которой и принадлежали Соединенные Штаты. В Лиге наций, по его мнению, необходимо было образовать дополнительный и авторитетный орган – нечто вроде аппарата президента или председательствующего со своими представителями в каждом государстве – члене Лиги. Х. Вильсон рекомендовал экономическое взаимодействие США со странами Европы, но отверг возможность каких-либо обязательств Америки, касающихся чисто европейских проблем. По его мнению, европейским странам в будущем необходимо было бы частично отказаться от своего суверенитета ради достижения большей экономической и политической кооперации. Б. Лонг поддержал идею сохранения и взаимодействия между собой после войны региональных организаций (таких как Лига наций), включающих европейские и африканские страны, и Панамериканского союза, представляющего американские государства. Однако он не рекомендовал Соединенным Штатам выступать с предложением о создании какой-либо конкретной организации для будущей Европы, поскольку это повлекло бы за собой определенную ответственность за ее работу. Участие Америки в судьбах европейского континента предполагалось строго лимитировать. Кроме того, члены комитета говорили о необходимости склонить СССР и Японию к признанию необходимости «регионального» ограничения вооружений⁷⁸.

Основной задачей Политического подкомитета было рассмотреть пути выхода из европейского вооруженного противостояния, которые были бы адекватны сложившейся ситуации временного затишья на фронте боевых действий. Возможные американские инициативы в плане посредничества между противоборствующими сторонами были представлены 20 января 1940 г. в меморандуме Х. Вильсона. Однако еще до того, как меморандум обсудили члены подкомитета, он конфиденциальным образом оказался у заместителя госсекретаря и председателя Комитета по проблемам международных отношений С. Уэллеса. Отношение Уэллеса к посредническим инициативам было негативным по следующим причинам: «1) Приостановление войны на этом этапе войны могло бы зафиксировать германское превосходство в Западной Европе; 2) мир на основе переговоров в сложившейся ситуации был бы осужден огромным количеством американских граждан, которые отнеслись бы к нему как ко “второму Мюнхену”; 3) нескрываемые симпатии американцев в отношении союзников сделают невозможным принятие Германией Соединенных Штатов в качестве посредника в мирном урегулировании; 4) акции посредничества США вместе с другими нейтральными государствами навряд ли могут быть осуществимы по причине их обременительности и растущего осознания нейтралами антагонистического характера войны со стороны Германии; 5) пока еще нет никаких существенных свидетельств того, что либо Германия, либо Франция и Великобритания желают идти на переговоры»⁷⁹.

Тем не менее, зимой и ранней весной 1940 г. правительство Соединенных Штатов желало получить достоверные подтверждения относительно того, возможно все-таки восстановить мир в Европе или нет. С этой целью в конце февраля 1940 г. на континент был послан заместитель госсекретаря С. Уэллес. В течение последующих трех недель он встретился с руководителями правительств Германии, Италии, Великобритании и Франции, равно как и с другими ответственными деятелями этих стран. По возвращению в Вашингтон он подготовил конфиденциальный доклад для президента и государственного секретаря, в котором содержались следующие выводы:

«Я не верю в то, что сейчас существует хоть малейший шанс для успешных переговоров о восстановлении длительного мира, если в основе для их начала будет лежать проблема политического и территориального передела – т. е. “политического мира”, на котором настаивает Муссолини, – либо проблема экономического передела. Эти две проблемы должны быть решены еще до того, как будут найдены пути к мирному урегулированию. Однако они все-таки носят второстепенный характер.

Основная проблема, как мне представляется, есть проблема безопасности, неразрывно связанная с проблемой разоружения. Я полагаю, что все же существует небольшой шанс для начала переговоров о мире, если он был нарушен по причинам, в основе которых лежали вопросы безопасности. Если великим европейским державам – даже за исключением России – возможно будет продемонстрировать практические способы достижения безопасности и разоружения, никакие проблемы политического, либо экономического мира не смогут стать препятствием для переговоров…»

С. Уэллес прекрасно понимал все трудности достижения мира, пока у власти в Германии находится Гитлер. Немецкий народ, по его мнению, жил как будто жизнью людей с другой планеты: «для них ложь стала правдой, зло – добром, агрессия – самообороной». Тем не менее, Уэллес подчеркивал, что, несмотря на все это, действительным требованием немцев является безопасность, желание жить счастливой и мирной жизнью. «Если германский народ, – писал Уэллес, – в этой войне объединен вокруг Гитлера (я думаю, что это большинство народа), то это происходит исключительно потому, что немцы искренне боятся, что на карту поставлена их собственная безопасность. И пока у власти находится Гитлер, единственной слабой надеждой на мир – пока Европа не опустилась в пучину разрушительной войны на истощение – является соглашение между великими державами относительно практического плана обеспечения безопасности и разоружения. Все это было бы “чудом”, как выразился Чемберлен, который мог бы склонить Великобританию и Францию еще раз на переговоры с Гитлером». Уэллес был согласен также со словами Муссолини, который заметил перед заместителем госсекретаря США, что «никакой народ сейчас не хочет войны».

С. Уэллес не считал возможным, чтобы инициатива такого рода переговоров исходила от Ватикана, который слишком сильно увяз в вопросах политического и территориального характера. Их инициатором не смог бы стать и Муссолини, которого ассоциируют с близким к Гитлеру человеком. Остаются Соединенные Штаты, поддержанные другими нейтральными государствами. И если США решатся на подобную инициативу, то Ватикан и Муссолини должны поддержать Вашингтон⁸⁰.

Следует отметить, однако, что мысли и предложения, высказанные Уэллесом, носили по большей части виртуальный характер, поскольку Рузвельт запретил ему выступать с какими-либо инициативами от США, направленными на «достижение мира».

3. Неопределенное отношение к Советской России, конец 1939 – середина 1940 года

В начале Второй мировой войны американское восприятие Советского Союза, его роли и возможностей в европейских делах оставалось неопределенным и противоречивым. В Вашингтон продолжали поступать данные о слабости Красной армии, и многие из них, как и ранее, приходили от американских представителей в странах Прибалтики. После вхождения Красной армии на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии поверенный в делах США в Риге Джон Уайли передавал в Госдепартамент слова эстонского президента о неэффективности советских вооруженных сил, которые, по его мнению, «не смогли бы даже оборонять Эстонию в случае войны»⁸¹. Насколько искренним был в то время президент Эстонии К. Пятс, остается вопросом. Дальнейшие события 1939–1940 гг., вхождение советских войск на территорию Прибалтики заставляют относится к его высказываниям скорее как к попыткам получить опережающую политическую поддержку (а, возможно, и военную помощь) от западных демократий. Если подобные утверждения о Красной армии и не рассматривались американскими дипломатами в конце 1939 г. как абсолютно достоверные, то могли повлиять на рост сочувствия к прибалтийским республикам в Вашингтоне.

Члены американского правительственного аппарата, представители Государственного департамента, равно как и разведывательные аналитики, могли искать и находили для своих заключений, как подтверждение слабости, так и силы Советского Союза. Свидетельства слабости можно было обнаружить в недостаточно внушительной демонстрации мощи советских соединений в боевых действиях на оз. Хасан в 1938 г. и в ряде локальных поражений РККА в начавшейся в конце 1939 г. войне с Финляндией. Причины сбоев военного механизма СССР виделись из Вашингтона в масштабных репрессиях командного состава Красной армии 1936–1938 годов, незавершенности ее организационной перестройки, качественном отставании советских типов вооружений от западных аналогов и др. В то же время подобная точки зрения шла в разрез с анализом полковника Файмонвилла, который ранее высказывал мнение, что советские вооруженные силы находятся на достаточно высоком уровне боеготовности и обучения личного состава, а все проблемы, связанные с чистками в армии, были разрешены уже к 1938 году⁸².

Интересно, что в оценках британской разведки, оказавшей в последующем значительное влияние на становление важнейших структур американской разведывательной службы, также говорилось о больших потенциальных возможностях Красной армии образца 1939 года. Так, в послании, полученном в апреле 1939 г. в Форин офисе от бывшего корреспондента агентства Рейтер в СССР Яна Флеминга (служившего потом в разведке ВМС Великобритании, а после войны написавшего знаменитые романы о Джеймсе Бонде), подчеркивалось, что после революции три четверти советской страны пребывало в состоянии мобилизации и ее люди были приучены к нужде и лишениям. Флеминг писал об идеологических противоречиях между СССР и западными демократиями, которые проявятся, даже если они станут союзниками. По его мнению, Россия стала бы ненадежным членом альянса и преследовала бы свои собственные интересы. Поэтому любое сотрудничество с Советами нужно строить на основе их реального вклада в общее дело. Тем не менее, взаимодействие с СССР имело бы для союзников огромное стратегическое значение, а устранение угрозы со стороны Германии явилось бы более чем значительной компенсацией России за ее участие в войне⁸³.

Как уже отмечалось, в начале 1940 г. мысли сотрудников Государственного департамента США и, в частности, членов Комитета по проблемам международных отношений, были сконцентрированы в основном на ходе и возможном исходе противостояния англо-французской и германо-итальянской коалиций в Европе. Большие опасения вызывала в Америке и позиция Японии. При анализе роли СССР в европейских делах американские дипломаты, безусловно, учитывали укрепление его военно-политического влияния, которое, по их мнению, могло усилить «агрессивные» устремления Москвы на континенте. Давали знать о себе и прошлые страхи «идеи мировой революции», исходящей от Советского Союза, и желание противопоставить ему достаточные военные силы объединенных стран Запада.

Никто в Госдепе США пока не видел в СССР будущего полноправного союзника в решении всего комплекса проблем международной безопасности, хотя и не сбрасывал его со счетов как потенциального участника переговоров о разоружении и развитии торговли. Советский Союз считался подозрительным и потенциально враждебным государством, действия которого не вписывалась в систему ценностей западных демократий. Члены Комитета по проблемам международных отношений в начале 1940 г. отнюдь не относили СССР к числу нейтральных государств по причине ведения им боевых действий против Финляндии. В равной мере они исключали из этого списка и Японию, ведущую войну в Китае. Как известно, в период «Зимней войны» США объявили СССР т. н. «моральное эмбарго», практически выражавшееся, прежде всего, в запрете на поставки в Советский Союз материалов стратегического характера и охлаждении с ним дипломатических отношений⁸⁴. Тем не менее, в меморандуме Л. Пасвольского⁸⁵ (Экономический подкомитет) от 2 мая 1940 г. содержалась рекомендация пригласить советское правительство (указывая на то, что подобные приглашения направляются и другим государствам, которые не участвуют в войне) к обмену мнениями по проблемам, касающимся послевоенных международных экономических отношений и практического разоружения. Однако такое приглашение так и не было подготовлено⁸⁶.

В дискуссиях членов Комитета по проблемам международных отношений во второй половине апреля 1940 г. рассматривался и вопрос о возможных агрессивных акциях со стороны России. Причем мысль о реальности подобного развития событий оставалась господствующей. В процессе обсуждения вопроса о местах размещения интернациональных сил после войны было отмечено, что «если мир приведет к достаточному уровню доверия между западноевропейскими странами, по всей вероятности, угроза Западной Европе будет исходить от России. Таким образом, интернациональные силы должны быть как минимум эквивалентны силам Советского Союза и размещены таким образом, чтобы было возможно их стратегическое использование, в случае необходимости, в акциях против СССР. Очевидно, что война может закончиться еще при тех условиях, когда Германия продолжит оставаться величиной, представляющей угрозу, но при этом варианте вся структура, рассматриваемая в настоящем документе, окажется неприемлемой»⁸⁷.

Как бы ни было велико недоверие Вашингтона к Москве, военно-политические события, происходившие в мире, заставляли многих ответственных государственных деятелей США тщательней задумываться над перспективами будущего мирового развития в случае продолжения нацистских побед, глубже осознавать тот факт, что Германия, развязав боевые действия в Европе, претендует в скором времени стать силой, не только блокирующей любое проникновение американского (равно как и британского) капитала на континент, но и, в перспективе, угрожающей позициям США в Новом свете – в странах Центральной и Южной Америки. Восходящая же мощь Японии может потеснить, а затем и вовсе ликвидировать американское влияние на всем огромном пространстве Восточноазиатского региона. В подобной обстановке Рузвельт, зная о том, что подготовка вооруженных сил и всего общества США к большой войне требует значительного времени, не мог полагаться на одних только «старых» союзников Америки. Тем более, что после Франции, в считанные недели разгромленной вермахтом летом 1940 г., среди западных великих держав потенциальным союзником США оставалась одна лишь Великобритания, армия и флот которой были не в состоянии нанести Германии решающего поражения. Советский Союз по-прежнему представлялся широким кругам политической элиты США потенциальным соперником, но взгляд на его роль в разворачивавшемся глобальном конфликте постепенно трансформировался. Появилась идея пожать руку этому непредсказуемому «колоссу» хотя бы по той причине, что у Москвы существовали свои интересы в противовес германским и японским, как в Европе, так и в Азии. Но подняться над традиционными оценками государства, исповедавшего враждебную западному миру идеологию – коммунизм – было весьма сложно для лидера, облеченного в США самыми большими властными полномочиями – президента. На все это требовалось время.

В конце 1939 – начале 1940 г. военное ведомство США, пытаясь сделать прогноз дальнейших военных акций Советского Союза, оставалось недовольным имеющейся у него информацией о мобилизационных возможностях и вооружении Красной армии. Новый американский военный атташе в Москве капитан И. Итон подверг критике данные о советском военном потенциале, которые ранее были получены в Управлении военной разведки от Файмонвилла. Итон считал, что эти данные были основаны на официальных советских источниках, которые содержали много пропагандистского материала (в частности о производстве советских самолетов), и приведенные в них цифры способны ввести в заблуждение американское командование. Он приготовил новую диаграмму роста авиапромышленности СССР, но предупредил, что некоторые сведения могли уже устареть. В целом, Итон отмечал большую степень милитаризации советской промышленности, темпы развития которой определить было достаточно трудно из-за существующей на ее предприятиях секретности. Его слова о том, что практически все отрасли советской экономики так или иначе работают на армию, были весьма впечатляющими. Тем не менее, превалирующим в Вашингтоне оставалось мнение об относительной отсталости советской военной индустрии⁸⁸.

Цифры, касающиеся развития советских вооруженных сил, получаемые военным ведомством США как из посольства в Москве, так и из Риги, часто разнились. Например, в одних документах говорилось о наличии в РККА 8 тыс. самолетов, в других – 10 тыс. и т. д. Интересно, что в Вашингтоне в то время не могли толком определить даже количество собственного оборудования военного назначения, поставленного в СССР в предыдущие годы⁸⁹. В любом случае, данные о возможностях ежегодного выпуска Советским Союзом боевых самолетов, танков, артиллерии, имеющиеся у американской разведки в 1939 – начале 1941 гг., были явно заниженными, и окончательно этот факт был осознан в Вашингтоне лишь после начала германского вторжения в Россию. Зимняя война между СССР и Финляндией 1939–1940 гг. дала возможность американским аналитикам более обстоятельно рассмотреть состояние и боевую готовность Красной армии, хотя приводимые в то время Управлением военной разведки данные о почти 4 млн советских военнослужащих, развернутых на 500-километровом фронте против финнов, являлись фантастическими. Общее мнение военных дипломатов США сводилось к тому, что РККА показала себя в Зимней войне отнюдь не с лучшей стороны. Потери ее авиации оценивались по некоторым источникам как 10-кратно превысившие финские. Интересно, что выводы о результатах боевых действий Красной армии зимой 1939–1940 гг., приведенные в отчетах некоторых американских военных дипломатов, были сходны по своему характеру с заключениями, сделанными по той же кампании германскими генералами. Военный атташе США в Хельсинки майор М. Стенсет уже в августе 1940 г. отмечал, что «хотя считается, что Россия обладает в первой линии от 10 до 12 тыс. самолетов и имеет от 4 до 5 тыс. танков… весьма вероятно, что германские силы смогут нанести по ней уничтожающий удар и принудить при благоприятных условиях к капитуляции в течение 2–3 месяцев…»⁹⁰

Несмотря на столь низкую оценку потенциальных возможностей Красной армии, многие американские военные полагали возможным сохранение в обозримой перспективе пакта о ненападении между СССР и Германией и вытекающей из этого опасности усиления мощи Третьего рейха за счет поставок советского сырья и других стратегических материалов. В связи с этим считалось вполне вероятным, что одним из возможных вариантов дальнейших действий Англии и Франции в начале 1940 г. станет нанесение ими бомбовых ударов по нефтеносным месторождениям в районе советского Баку⁹¹.

Прогнозы о том, что СССР в состоянии еще планировать совместные с Германией агрессивные акции продолжали распространяться в американском военном ведомстве летом-осенью 1940 г. В докладе Управления военной разведки США от 10 октября 1940 г. присутствовала ссылка на информацию, полученную британской военно-морской разведкой, что Советы предоставили возможность немецким офицерам осмотреть подходящие места на побережье Берингова моря с целью постройки там баз для подводных лодок. Активность советских военных была замечена и на островах в Беринговом проливе, практически вблизи островов, принадлежащих Соединенным Штатам⁹².

В первой половине 1940 г. в Вашингтоне обсуждали и достоверность сведений о серьезном противодействии, с которыми столкнулась политика Сталина внутри самого государства. Такие данные в Государственном департаменте США были получены, в частности, от Александра Керенского. Но сделать в связи с этим какие-либо прогнозы дальнейшего поведения Москвы на внешнеполитической арене было достаточно трудно, тем более, что бывший глава временного правительства никак не связывал трудности внутреннего порядка в СССР с его договоренностями с Германией. В целом, представители военно-политического руководства США так и не смогли получить достоверной информации, касающейся влияния внутренней жизни в СССР на его внешнеполитические акции и на этой основе глубже разобраться в мотивах поведения Кремля. Причиной подобного положения дел крылись как в малочисленности аппарата американской разведки (всего 22 офицера в вашингтонском Управления военной разведки на сентябрь 1939 г.), так и в определенном нежелании разведчиков делиться информацией с людьми, ответственными за принятие важнейших политических решений. Так, отвечая на запрос о деталях советско-финской войны, сделанный в Управление военной разведки в феврале 1940 г. тогда еще сенатором Г. Трумэном, полковник Маккэйб просил его не разглашать источник информации другим членам Сената, поскольку готовить доклады подобного рода для малочисленного штаба разведчиков было достаточно трудно. Кроме того, специальные службы военного ведомства видели свое главное предназначение в получении и анализе информации, которая предназначалась для использования непосредственно армейскими и флотскими военачальниками, но отнюдь не теми политическими деятелями, которые были ответственны за принятие решения о начале войны и ее прекращении.

Силы Германии в Европе, а Японии – на Тихом океане уже проявили себя как главная угроза безопасности всему миру, в том числе и безопасности американским интересам. Но государственные деятели Америки в первой половине 1940 г. не пришли к согласованному выводу о том, какова могла бы быть потенциальная роль СССР в развертывающемся глобальном конфликте. Доклады о Советской России, поступавшие в Управление военной разведки, были во многом противоречивы и неточны. Начальник штаба армии США генерал Дж. Маршалл позднее характеризовал их ценность как «немногим более того, что военный атташе смог бы узнать во время ужина, и примерно то, что обычно узнают за чашкой кофе». Кроме того, как отмечает Л. Лешук, в Вашингтоне отсутствовал здравый и адекватный курс в отношении СССР, позволявший реально оценить его силы и возможности, спрогнозировать его дальнейшее поведение. В итоге Соединенные Штаты двигались к большой войне, практически игнорируя потенциал той страны (России), которая в последующем оказала такое огромное влияние на весь ее ход и конечный результат⁹³. Что касается самого Рузвельта, то его международная политика в большой мере зависела тогда от внутриполитических факторов – и, не в последнюю очередь, от предстоящих ноябрьских 1940 г. выборов в Белый дом. В период 1939–1940 гг. он полагал, что события в Европе являются настолько серьезными, что Америке следует вначале изучить создавшееся положение и одновременно заняться объединением собственной нации для решения текущих экономических и политических проблем. Президент учитывал и тот факт, что в начале сентября 1939 г. от американских граждан в Конгресс поступало более 200 тыс. писем, почтовых открыток и телеграмм в день, и 90 % из них содержали строгое непринятие вступления США в европейскую войну⁹⁴.

4. Глобальные интересы Америки и трансформация оценок СССР в результате поражения англо-французской коалиции на европейском континенте

После того как в мае 1940 г. германские войска начали наступление на Западном фронте и поражение англо-французской коалиции стало неизбежным, оценки членов Комитета по проблемам международных отношений Госдепартамента претерпели очередную трансформацию. Угроза становления гегемонии нацистов и их союзников во всей Евразии и Африке, а также опасения их вероятного проникновения в Западное полушарие стали определяющими в суждениях сотрудников внешнеполитического ведомства США. 27 мая 1940 г. Х. Вильсон информировал С. Уэллеса, что в Госдепартаменте была образована межведомственная группа по изучению экономических последствий победы Германии для Соединенных Штатов. Было также предложено расширить Политический подкомитет, который изучал бы именно политические результаты германских успехов. Члены Комитета по проблемам международных отношений вновь собрались в кабинете С. Уэллеса 31 мая 1940 г. Главным в повестке дня был вопрос, как продвижение Германии скажется на: 1) политических взаимоотношениях США с другими американскими государствами, 2) статусе владений союзных и оккупированных Германией стран в Западном полушарии (Карибские о-ва, Гренландия и Исландия), 3) на Канаде и 4) Африке, Индии, территориях в Тихом океане. Уэллес подчеркнул, что победа Германии будет иметь самые серьезные последствия для Соединенных Штатов. Он указал, что «если немцы преуспеют в создании внушительного таможенного и валютного европейского союза, то они смогут диктовать условия, на которых американские государства будут экспортировать свои товары в Европу. Для того чтобы предотвратить их экономическую и политическую зависимость от Германии, США должны будут неизбежно субсидировать экспорт этих государств».

Политический подкомитет обсудил возможную совместную резолюцию Конгресса, в которой было бы указано, что США не признали бы никакой переход территории в Западном полушарии от одного неамериканского государства к другому неамериканскому государству. Если все же такой переход будет совершаться или только намечаться, то США немедленно проведут консультации с другими американскими странами по поводу совместных акций. Государственный департамент исходил из того, что Гренландия является составной частью Западного полушария (хотя к нему не принадлежит Исландия), и что упомянутая выше резолюция не будет препятствовать американским государствам приобретать различные территории у своих союзников⁹⁵.

Далее участники совещания в кабинете С. Уэллеса обсудили положение на Дальнем Востоке. Среди прочих проблем было подчеркнуто, что захват Японией Голландской Индии будет означать дипломатическое поражение США. Уэллес выдвинул предположение, что после приобретения Японией доминирующего положения в дальневосточном регионе восточнее Индии последует непосредственный захват самой Индии. Далее следовал интересный и достаточно важный в плане потенциальных американо-советских отношений пассаж заместителя госсекретаря: «Япония, – подчеркнул он, – надеется, что Германия атакует Россию. В этом случае Япония будет чувствовать себя в состоянии одновременно держать оборону против России и в то же время атаковать Индию. В случае победы Германии флот США должен будет держать оборону собственно американской территории…» Доктор Хорнбек в этой связи отметил, что в плане обороны США против агрессоров на Дальнем Востоке линии коммуникаций японского флота в южной части Тихого океана будут самым уязвимым местом совместного фронта стран «Оси».

Х. Вильсон, видимо под влиянием положения на фронтах войны, счел необходимым поставить перед членами Комитета по проблемам международных отношений вопрос о переходе ответственности за некоторые отдаленные территории земного шара к другим государствам, «иными словами, передачи ответственности за них от Британской империи к Соединенным Штатам». Общим мнением членов Комитета было следующее: США должны начать приготовления к ведению оборонительных действий; закон о нейтралитете должен быть изменен таким образом, чтобы правительство имело право продавать вооружение, которое в данный момент не является необходимым для оснащения собственно американской армии и флота; общественное мнение США нужно склонять к тому, что «наилучший способ избежания войны в течение последующих пяти лет – это совершение действенных акций именно сейчас». В то же время Уэллес подчеркнул, что «несмотря на то, что отправка американских военно-воздушных и военно-морских сил в Европу могла бы стать решающим фактором в развитии военных действий, такое решение невозможно в год выборов ввиду неблагоприятного отношения к ней общественного мнения в США». Он лишь выразил надежду, что мнение американцев в последующем изменится, и это спасет союзников⁹⁶.

Позиция Госдепартамента, и в частности членов Комитета по проблемам международных отношений, находила свое действенное воплощение в конкретных решениях американского правительства. Очевидно, что Рузвельт, внимательно наблюдая за ходом развития военно-политических событий, прекрасно понимал важность разработанных Госдепом рекомендаций политического, экономического и военного характера. Несмотря на то, что еще 3 сентября 1939 г. президент заявил, что сделает все возможное, чтобы США остались вне войны, а 5 сентября подписал акт о нейтралитете, запрещающий экспорт военных материалов в воюющие страны, уже в начале ноября 1939 г. Конгресс не без ведома Рузвельта внес поправки в закон о нейтралитете, отменяющие ряд запретов на продажу вооружения. Отныне воюющие страны могли закупать в США необходимые военные материалы за наличный расчет и везти их к себе на собственных судах.

После начала решительного германского наступления на Западном фронте правительство США приняло ряд решений о расширении военного производства и наращивании вооруженных сил. В конце мая 1940 г. штабы армии и флота США завершили разработку плана обороны территории страны, ее владений на Тихом океане и всего Американского континента («Рейнбоу-4»). В начале июля 1940 г. на военные программы Конгресс по инициативе президента выделил более 5 млрд долларов. В середине июля был принят план строительства новых мощных военных кораблей. 16 сентября утвержден закон о выборочной воинской повинности. Все свидетельствовало о том, что США не только не исключают в будущем свое вступление в мировой конфликт, но и готовятся к длительной войне на истощение противников⁹⁷. В то же время, как отмечает профессор В.Л. Мальков, «долголетняя привычка не застревать на текущих делах, “думать вперед”, заглядывая за горизонт, помогала [президенту] не изменять целеустремленности более высокого порядка, нежели сиюминутные, тактические расчеты». Чувство исторической перспективы позволяло ему размышлять об основах безопасности в уже послевоенном мире. Именно поэтому уже 26 мая 1940 г. он обратился к нации с призывом продолжать созидать «новую жизнь для еще не родившихся поколений»⁹⁸.

Об еще не родившихся поколениях американцев и срочных мерах по укреплению американской обороны в связи с расширением германской агрессии размышляли летом 1940 г. и другие высокопоставленные государственные деятели США. Итогом состоявшейся между ними дискуссии стал меморандум «Тотальная оборона», подготовленный 26 августа 1940 г. В сопроводительном письме к меморандуму нет указаний на имена конкретных лиц, обсуждавших тогда важнейшие для страны вопросы, но по характеру самого документа, хранящегося в Национальном архиве США, очевидно, что они занимали самые ответственные и влиятельные правительственные посты. О позиции СССР в будущих событиях в меморандуме не было сказано почти ни слова, но это и не было целью его составителей. Они мыслили глобальными категориями, исходя из геополитического положения Америки, конкретной обстановки и наихудших вариантов развития войны. В этом отношении документ претендовал на роль своеобразного манифеста руководящей элиты Соединенных Штатов. Многие зафиксированные в нем предложения в последующем были реализованы на практике во внутренней и внешней политике США. Текст документа хорошо передает и моральный настрой представителей американского руководства, особенности процесса разработки ими тех решений, которые наиболее полно отвечали бы будущим интересам Соединенных Штатов. Эти интересы занимали главенствующее место и в строительстве дальнейшей внешнеполитической линии Вашингтона в отношениях с Москвой.

«Тотальная оборона означает оборонять самих себя до последней возможности, – подчеркивали составители документа. – Это означает использовать каждую унцию нашей силы и каждую каплю нашей изобретательности…» Констатировался факт, что Америка еще не приложила всех усилий для организации тотальной обороны: «Несмотря на то, что с февраля месяца удалось обеспечить работой 4 миллиона человек, в июле еще оставались безработными 9 миллионов человек…» Признавалось, что «поражение Англии сделает США в индустриальном отношении слабее потенциального противника. Англия является в настоящее время линией фронта в американской обороне. Это дешевле и более эффективней помогать Англии воевать, чем воевать вместе с ней… Мы, – считали члены американского руководства, – должны продолжать помогать англичанам и давать им все необходимое, исходя из наших возможностей… Но мы не можем игнорировать тот факт, что Великобритания может потерпеть поражение и должны быть готовы к последующему развитию событий. Если Англия падет, вся Европа западнее России окажется полностью под управлением Гитлера. Япония могла бы контролировать Восток (включая Голландскую Восточную Индию), а Россия – оставаться независимой. Фашистские державы, возможно, возьмут под контроль Ближний Восток с его нефтью и другими ресурсами…»

Исходя из этого наихудшего сценария продолжения войны, представители американского руководства производили примерный расчет потенциала США в противоборстве с возможным «Пан-европейским блоком». По большинству основных экономических показателей, прогнозировалось отставание Америки от конгломерата стран, руководимых из Берлина (по углю, железной руде, меди, стали, торговым и военным судам). По людским ресурсам (принимая в расчет только «белое население») отставание было троекратным. В то же время отмечалось, что по производству продуктов питания и бензина американцы будут значительно превосходить упомянутый блок (по бензину на 880 %). В отношении электроэнергии соотношение могло быть примерно равным. Из всех этих расчетов следовал важнейший вывод: «Мы должны сделаться сильнее Европы. Имеется в виду, что мы можем сделать себя настолько сильными, чтобы достичь состояния вооруженного нейтралитета между двумя полушариями, где каждая сторона настолько мощная, что не смеет атаковать другую. Если мы полностью используем наши людские и материальные ресурсы, мы сможем добиться превосходства по всем показателям индустриального и военного производства над Пан-Европой. А затем, если мы будем стоять на своей защите достаточно долго, сильные и единые, противостоящая нам система может рухнуть из-за развития в ней внутренних противоречий…»

Составители меморандума указывали на пути и возможности военного и промышленного роста. «Одна четвертая часть нашей потенциальной рабочей силы в городах, – подчеркивали они, – остается безработной или лишь частично занятой на заводах и фермах. Много наших новых машин и технологий нашли пока лишь слабое применение или совсем не используются. Их должное введение в дело смогло бы поднять наше индустриальное производство намного выше европейского и сделать нас настолько мощными, что никакая другая держава не посмела бы соревноваться с Америкой. Если внутри страны останется недовольная группа, которая тяготится своей незанятостью, безработицей, оторванностью от места проживания, – это намного усиливает опасность деструктивного влияния на нас извне. Мы должны также реально учитывать потребности этой группы в нашей американской демократии». В документе подчеркивалось, что государство должно не просто тратить деньги на свою защиту, но и разработать детальную программу «тотальной обороны». Она призвана обеспечить промышленное развитие и сплошную занятость, строительство новых машин и предприятий, быстрое и эффективное обучение новых рабочих и военнослужащих, четкое выполнение всех поставленных задач. В то же время Америка должна избежать ошибок, уже совершенных Францией и Англией, которые старались подготовиться к обороне, не перестроив свою экономику на военный лад, заботясь больше о сбалансированном бюджете, чем о производстве самолетов и танков. Напротив, Муссолини и Гитлер производили вооружение независимо от состояния своей финансовой системы. Они бросили все свои людские ресурсы на производство. То же самое нужно сделать и Америке, которая не должна ставить финансовое благополучие выше задачи «создания эффективной обороны, защиты американских ценностей, надежд нынешнего поколения и свободы их детей и внуков».

В заключении меморандума говорилось, что программа «тотальной обороны» не должна нанести ущерб жизненному уровню американских граждан. Напротив, если государству удастся мобилизовать все свои ресурсы и обеспечить работой незанятых людей, оно станет не только неуязвимым для любой атаки, но и даст своему населению еще более высокие стандарты жизни, чем раньше. Германия уже показала, как она добилась огромного военного производства, используя незадействованный ранее людской и материальный потенциал. США могут сделать это еще лучше. Америка обладает богатыми ресурсами, сильными умами, истосковавшимися по настоящему делу, миллионами мужчин и женщин, желающих быть обученными и направленными на работу. «Мы имеем народ, – подчеркивали авторы документа, – с нетерпением ждущий, когда его организуют для целей обороны. Все, чего нам не хватает, – это решения двигаться вперед».

Последние слова меморандума напоминали призыв ко всей нации и соответствовали настрою президента Рузвельта и большинства членов его окружения в то сложное и опасное время: «Начало состязания в достижении военного превосходства осталось за пан-Европой, – заключали руководящие деятели США. – Мы же должны двигаться в этом отношении еще быстрее и мощнее. Все, что мы делаем или готовы сделать, можно отнести к неплохому старту, но это еще далеко от того, что мы смогли бы совершить. Если Англия падет, этого будет крайне недостаточно, раз мы хотим, чтобы демократия продолжала жить»⁹⁹.

Разгром Франции и угроза распространения гегемонии нацистской Германии на Европейском континенте (а в дальнейшем и во всем мире) заставляли Белый дом идти на дальнейшее сближение с Великобританией, нуждающейся в военной и финансовой помощи со стороны США. Но в то же время Вашингтон не терял из виду возможность получить и материальную компенсацию от такого сотрудничества. Практическую реализацию на практике получили рекомендации Госдепа о переходе под протекторат США отдаленных владений некоторых государств, или, как говорил Х. Вильсон 31 мая 1940 г., «передачи ответственности за них от Британской империи к Соединенным Штатам». 2 сентября было оформлено англо-американское соглашение о предоставлении США Великобритании 50 старых эсминцев и некоторого количества другого вооружения в обмен на 8 баз, находящихся на Багамских островах, Ямайке, Тринидаде и других британских владениях в Западном полушарии¹⁰⁰. С одной стороны, приобретение этих баз повышало обороноспособность США, с другой, расширяло сферы влияния Вашингтона за счет Англии, что могло быть использовано в экономических и политических целях уже после войны. Наконец, 11 марта 1941 г., несмотря на сопротивление изоляционистов, Конгресс принял закон о ленд-лизе. Теперь США могли продавать, передавать, давать взаймы и в аренду оружие и другое военное снаряжение тем государствам, оборона которых, независимо от их платежеспособности, расценивалась как жизненно важная для обороны самих Соединенных Штатов. Первыми странами, получившими помощь от Америки, стали Великобритания и Греция¹⁰¹.

Как отмечает В.Л. Мальков, Рузвельт стремился в то время решительно преодолеть не оправдавшие себя, но все еще живучие в американском обществе идеи изоляционизма, как бы заранее предопределявшие для США занятие позиции «над схваткой». Президент готовил страну к принятию в случае необходимости самых крайних мер, вплоть до вступления в войну с целью воспрепятствовать установлению в мире гитлеровской гегемонии и не допустить в будущем возрождения германского реваншизма¹⁰². С этих позиций Рузвельт рассматривал возможности других государств в ослаблении мощи Германии, корректировки американского политического курса к тем из них, которые в будущем могли оказаться в одной лодке с Соединенными Штатами¹⁰³.

В конце 1940 – начале 1941 г. произошло некоторое улучшение американо-советских отношений, вызванное прежде всего тем, что в Вашингтоне все больше стали рассматривать СССР как потенциальную жертву нацистской агрессии, активные оборонительные действия которой также могли играть важную роль для защиты не только Англии, но и самих США. Многие американские политические деятели еще относились к Советскому Союзу как к союзнику Германии, в то время как другие представители правящей элиты США полагали, что использование Советским Союзом ситуации европейского кризиса обусловлено, прежде всего, интересами его собственной безопасности и будет ограничено вхождением советских войск на территорию небольших и слабых соседей¹⁰⁴.

Как уже отмечалось, в январе 1941 г. было отменено «моральное эмбарго» на поставки из США в СССР товаров стратегического назначения. Кроме того, в конце декабря 1940 г. окончательно решился вопрос об открытии Генерального консульства США во Владивостоке. Несмотря на то, что до нападения Германии на СССР официальных соглашений о создании американо-советского союза достигнуто не было, обстановка диктовала руководителям двух государств необходимость объединения сил в борьбе против военной угрозы со стороны стран «Оси», что и объясняет столь быстрое сближение их основных позиций после 22 июня 1941 г. С американской стороны первостепенное значение в этом отношении имела позиция президента Рузвельта, хотя она часто и противоречила мнению и суждениям представителей политического руководства США.

Лишь немногие американские аналитики (равно как и британские) усматривали тогда в СССР тот ресурс, который будет способен возвести Россию в конце войны на доминирующие позиции в Европе. Устоявшееся в правительственных кругах мнение о слабости советской военной машины предрекало быстрый разгром Красной армии в случае нападения германского вермахта. Но участившиеся в начале 1941 г. запросы военного ведомства США к военным атташе с просьбой уточнить возможности сухопутных армий СССР указывали на то, что появилось, по крайней мере, осознание необходимости взять в расчет военный потенциал государства, занимающего 1/6 части земной поверхности. Решительные действия Германии вызывали в Вашингтоне особую тревогу. Ее альянс с Японией в перспективе угрожал жизненным интересам Америки. Но никто пока не заглядывал слишком далеко вперед и детально не рассматривал такую альтернативу послевоенного мира, где присутствовали бы поверженная и ослабленная Германия и мощная Россия, одержавшая победу в глобальном конфликте в союзе со странами западной демократии.

Будет или нет Германия атаковать СССР, и если да, то когда? И что представляет собой в военном отношении Советский Союз? Такие вопросы стояли на повестке дня американских разведывательных аналитиков. Пытаясь учесть всю совокупность доступной информации, Управление военной разведки приходило к заключению, что нападение вполне возможно, если война между Германией и Великобританией приведет к ничейной ситуации. Военное ведомство было слабо подготовлено к ответам на возникшие вопросы, но некоторые гипотезы все же выдвигались. Так, существовала версия, что Сталин готов ради избежания войны с Германией отдать ей Украину и Кавказ, и тем самым, выиграв время, в течение последующих 2–4 лет создать достаточные силы, чтобы стать сильнее Третьего рейха¹⁰⁵. Однако эта гипотеза грешила отсутствием достоверных сведений об экономической географии СССР. Украина и Кавказ являлись важнейшими сырьевыми, индустриальными и сельскохозяйственными районами СССР, лишившись которых он неизбежно столкнулся бы с гигантскими трудностями ведения войны.

Военная разведка принимала к сведению и предположение о том, что Сталину скорее всего выгодно продолжение европейской войны, опять же поскольку через 3–4 года потенциал его армии может оказаться куда более значительным, чем у ослабевших Германии и Великобритании. Такая стратегия Сталина казалась адекватной его военно-политическим целям. 24 мая 1941 г. военный атташе в Москве И. Итон передал в Вашингтон информацию, полученную им от югославского военного представителя в СССР. Югославский офицер утверждал, что «… в одном из разговоров Сталин выдал свое желание, состоявшее в следующем пассаже: поскольку Франция пала, для господства в Европе необходимо, чтобы Соединенные Штаты и Англия оказались способны ослабить Германию, а СССР сможет нанести тогда финальный удар»¹⁰⁶.

Подобная информация подтверждала мысль о том, что СССР стремился к ослаблению ведущих игроков на европейской арене и выигрышу времени для укрепления собственных сил. Вопросы о вариантах их дальнейшего использования, потенциальной значимости, как для коррекции военных планов США, так и вероятного изменения хода войны, оставались фактически без ответа. Американским специальным службам пока не доставало для этого ни сил, ни необходимого опыта. Более искушенный британский разведывательный аппарат, имевший и значительно большие возможности, и практику, и солидное финансовое обеспечение, приходил на помощь своим американским коллегам. Не без участия представителей английской военно-морской разведки перед Вашингтоном был поставлен вопрос о централизации обработки разведданных, поступающих в США. Летом 1941 г. было рекомендовано создание Объединенного разведывательного комитета армии и флота США – аналога британского Объединенного разведывательного комитета (JIC)^{107*\f «Symbol» \s 10}. У. Донован, будущий директор Управления стратегических служб, созданного в 1942 г., еще в июле 1940 г. совершил визит в Великобританию. Вопросы, которые обсуждались им с англичанами, несомненно, затрагивали оценку потенциалов Германии и России.

Глава II
Неудачник или важнейший союзник (перспективы и реалии союза с Россией, июнь 1941 – конец 1942 г.)

1. Прогнозы советского потенциала и возможности долгосрочного взаимодействия с СССР

Накануне нападения Германии на СССР Государственный департамент США полагал целесообразным не обнадеживать СССР никакими политическими обещаниями в случае развязывания против него военной агрессии. В меморандуме Отдела европейских стран Госдепартамента от 21 июня 1941 г. говорилось: «1) Мы не должны давать СССР никаких советов, если только СССР сам не обратится к нам за ними… 3) Если советское правительство прямо обратится к нам за помощью, мы должны… ослабить ограничения на экспорт в Советский Союз… 6) Мы не должны заранее давать никаких обещаний Советскому Союзу в отношении помощи, которую мы сможем оказать в случае германо-советского конфликта, и не будем принимать на себя никаких обязательств в отношении нашей будущей политики к России…»¹⁰⁸

Тем не менее, 23 июня – на другой день после нападения Германии на СССР и произнесенных по радио слов У. Черчилля о решении правительства его величества оказать всю возможную помощь России – заместитель госсекретаря США С. Уэллес заявил, что «Если бы еще требовались какие-либо доказательства истинных целей и планов нынешних руководителей Германии достичь мирового господства, то такое доказательство дает предательское нападение Гитлера на Советский Союз», «любое сплочение сил против гитлеризма, независимо от их происхождения, ускорит конец лидеров нынешней Германии и поэтому выгодно для нашей собственной обороны и безопасности. Гитлеровские армии являют сегодня наибольшую опасность для американцев». Однако Уэллес в то же время указал, что «для народа Соединенных Штатов… принципы и доктрины коммунистической диктатуры являются совершенно неприемлемыми. Они такие же чуждые американским идеям, как и принципы и доктрины нацистской диктатуры»¹⁰⁹. Это заявление было, естественно, сделано не без ведома Рузвельта, который 24 июня выразил поддержку борьбе России против агрессии, огласил решение правительства о предоставлении ей всей возможной помощи, хотя не уточнил характера этой помощи и отказался комментировать вопрос о вероятности включения СССР в систему поставок по ленд-лизу¹¹⁰. Как отмечает Р. Шервуд, «в то время Рузвельт верил в политику “поспешать медленно”. Черчилль сказал свое слово, и не могло быть сомнений, что Рузвельт поддерживает его. Однако прежде чем предпринимать открыто меры для помощи России, он хотел знать, во-первых, в чем она нуждается и, во-вторых, как можно организовать доставку…»¹¹¹

Осознание критического значения России для существования самих западных демократий получило отражение и в американской прессе. 26 июня «Нью-Йорк Таймс» писала: «Не должно быть сомнений относительно того, что быстрая и полная победа Гитлера в России была бы величайшей катастрофой для Англии и Америки. Она дала бы ему возможность противостоять британской блокаде, обеспечить на годы нефть и продовольствие, создать в России вассальный режим, завладеть Индией и нефтеносными районами Ближнего Востока, заключить союз с Японией для захвата Китая и создания угрозы Соединенным Штатам со стороны обоих океанов»¹¹². Но у некоторых американских политических деятелей прагматизм в понимании национальных интересов Америки тесно переплетался с эгоизмом. Они рассчитывали, что Америке выгодно затягивание кровопролития на Восточном фронте, которое в перспективе ведет лишь к укреплению мировых позиций США. Так, хорошо известно заявление сенатора и будущего президента США Г. Трумэна: «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше, хотя я не хочу победы Германии ни при каких обстоятельствах»¹¹³. Тем не менее большинство государственных деятелей США отклонили позицию этой части истеблишмента. Их аргументы были реалистичны – успешное сопротивление Красной армии является одним из важнейших факторов в деле отстаивания независимости и интересов их собственной страны. Военный министр США Г. Стимсон писал в то время, что нападение Германии на СССР – это «дар неба», и возникшую передышку необходимо максимально использовать для осуществления американской программы перевооружения¹¹⁴.

Оказавшись перед лицом общего врага, ответственные государственные деятели США и Великобритании были заинтересованы в организации действенного сотрудничества с СССР, хотя они не скрывали свое неприятие идеалов советской системы. Известно, что в первый период Великой Отечественной войны многие руководящие лица в Вашингтоне и Лондоне довольно скептически относились к возможности эффективного сопротивления Красной армии германскому вермахту. Военное ведомство США полагало, что Германии потребуется для разгрома России минимум месяц, а максимум 3 месяца¹¹⁵. Оценки стали меняться после визита в СССР в конце июля 1941 г. и встречи со Сталиным личного представителя Рузвельта Г. Гопкинса. Помощник президента увидел в Москве готовность сражаться, «безграничную решимость победить» и призвал Рузвельта к самой активной помощи СССР¹¹⁶. Обращаясь к Гопкинсу, Сталин сказал, что Россия прежде всего нуждается в зенитных орудиях, авиационном бензине, алюминии для производства самолетов. «Дайте нам зенитные орудия и алюминий, и мы сможем воевать три-четыре года»¹¹⁷. Гопкинс, конечно, не видел настоящего фронта в России, но его вера в способность русских к сопротивлению возникла в том числе под влиянием характера самих просьб Сталина. Если бы советский лидер собирался сдаваться, он не просил бы о первоочередных поставках алюминия, необходимого для сложного и трудоемкого процесса производства боевых самолетов. Позднее Гопкинс писал о своих московских переговорах в журнале «Америкэн»: «…Иосиф Сталин знал, чего хочет, знал, чего хочет Россия, и он полагал, что вы также это знаете… Его вопросы были ясными, краткими и прямыми. Как я не устал, я отвечал в том же тоне. Его ответы были быстрыми, недвусмысленными, они произносились так, как будто они были обдуманы им много лет назад… В Соединенных Штатах и в Лондоне миссии, подобные моей, могли бы растянуться и превратиться в то, что Государственный департамент и английское Министерство иностранных дел называют беседами. У меня не было таких бесед в Москве, а лишь шесть часов разговора. После этого все было сказано, все было разрешено на двух заседаниях»¹¹⁸.

Сведения, поступавшие в США из России в первые месяцы войны, подтверждали официальную немецкую информацию о том, что Красная армия понесла жесточайшие потери. Но сила ее сопротивления не только не ослабевала, но, напротив, возрастала. В Вашингтон приходила информация и о том, что СССР располагал значительными экономическими ресурсами для продолжения ожесточенной борьбы.

В меморандуме Дж. Т. Робинсона координатору информации при президенте США полковнику У. Доновану¹¹⁹от 12 сентября 1941 г. давалась предварительная оценка потерь индустриальных возможностей Советского Союза, произошедших в результате продвижения фронта на восток летом 1941 г. Данные базировались в основном на официальных материалах советского правительства, но в их обработке и анализе участвовали также департамент торговли США, получавший информацию от американского консульства в Москве, и другие правительственные ведомства¹²⁰.

Экономические потери СССР были согласно этим сведениям огромны, но в то же время оставляли вашингтонским аналитикам надежду на продолжение сопротивления Красной армии в ближайший обозримый период. Потери угля к тому времени определялись ими как несущественные; нефти (сырой и очищенной – так же, как не существенные; электроэнергии – существенные, но не фатальные; железной руды – около 3/5; железного лома – тяжелые, но не фатальные (между 1/4 и 1/2); стали – тяжелые, но не фатальные (между 1/5 и 2/5); марганца – около 1/3; никеля – не фатальные; алюминия – около 3/5; меди – не существенные; машиностроения и других металлообрабатывающих отраслей – возможно 1/4 (см. док. № 1)¹²¹.

Данных о потерях и количестве остающихся запасов военного имущества, снаряжения, самолетов, других видов боевой техники, в том числе танков, в меморандуме представлено не было. Но из него вытекало, что даже такую ослабленную страну, какой представлялся СССР в начале осени 1941 г., преждевременно относить к числу неудачников, присвоив ей очередной номер среди жертв германского вермахта. Оказываемое Красной армией сопротивление объективно создавало из СССР важнейшего союзника, как для Великобритании, так и Соединенных Штатов. Для самого Рузвельта еще одним, хотя и косвенным, подтверждением весомого потенциала Красной армии служила информация от Гарримана, полученная последним во время совместного визита с английским представителем Бивербруком в Москву в конце сентября – начале октября 1941 г. Так, во время приема англо-американских гостей в Кремле, Сталин сказал помощнику президента США: «Если бы Гитлер дал мне еще только один год…»¹²² Можно предположить, что советский руководитель имел в виду, что Гитлеру не удалось бы тогда продвинуться столь далеко на восток.

После окончания трехсторонней конференции в Москве, 13 октября 1941 г., Гарриман выступил в эфире радиокомпании «Си-Би-Эс», где попытался объяснить американским слушателям, почему «проходит неделя за неделей, а русские продолжают сражаться, сдерживая огромную германскую военную машину? И все это вопреки оценкам наших военных экспертов, утверждавших ранее, что русские будут разбиты в самое короткое время…» Специальный представитель президента США пояснил, что он и Бивербрук имели дело непосредственно со Сталиным, и советский руководитель был откровенен с ними. Переговоры об организации военных поставок в СССР привели к важному взаимопониманию. Кроме того, членам английской и американской делегации удалось посетить те предприятия, которые они запрашивали. Гарриман особо подчеркнул, что «все эксперты говорят в один голос, что последнее поколение русских произвело на свет первоклассных механиков… Заводы оснащены по последнему слову техники, с использованием на них лучшего американского оборудования. На них хорошо налажена организация всего производства. Лучшей работы я еще нигде не видел…» Гарриман рассказал также об увиденных им отличных аэродромах, на которых трудились «опытные, изобретательные, находчивые и сильные духом люди», о том, что «русские летчики учатся летать на американских самолетах также быстро и грамотно, как наши собственные или английские пилоты». Представитель президента делал вывод – Россия успешно воюет с Германией не в последнюю очередь из-за того, что «научилась работать с машинами» и американцам не нужно бояться за то, что случится с их оборудованием, самолетами, танками, которые будут поставляться в СССР. Кроме того, Гарриман заострял внимание на том, что русские обладают большим людским потенциалом и духовной силой, а «Сталина сейчас волнует только одна забота – это русская нация… Его, конечно, интересует, как русские будут развивать отношение в Британской империей и Соединенными Штатами, и он уверен, что мы найдем общий базис для того, чтобы работать вместе…» «Если русские солдаты, русские летчики будут продолжать получать необходимые им орудия, танки, самолеты, они будут продолжать бороться с врагом. Мы не знаем, где проходит фронт в настоящую минуту. Мы не знаем, где он будет проходить завтра. Но я убежден, что, получая оборудование и военные материалы, Россия будет сражаться» (см. док. №. 2)¹²³.

Со своей стороны, президент уже 1 августа 1941 г. на встрече с членами своего кабинета подверг их жесткой критике за отсутствие реальных мер по поддержке Москвы, говоря о том, что «прошло уже почти шесть недель с того момента, как Германия напала на Советский Союз, но мы не сделали практически ничего, чтобы обеспечить доставку необходимых русским материалов через Сибирь». Интересно, что в подготовленном им меморандуме по итогам этой встречи проскальзывают нотки, относящиеся не только к конкретным военным поставкам, но и затрагивающие морально-этический вопрос взаимодействия с СССР. Этот документ президент направил непосредственно У. Кою, одному из самых уважаемых администраторов в Вашингтоне. Кой заменял Г. Гопкинса в вопросах организации помощи России в период визита последнего в Москву. Несмотря на тяжелейшее положение Красной армии и неясность перспектив войны, Рузвельт поднял проблему доверия к руководству США со стороны Москвы. Как представляется, он делал это с учетом будущих перспектив сотрудничества, понимая, что вскоре предстоит решать множество сложнейших вопросов взаимодействия, и чтобы завоевать доверие русских, необходимо, чтобы они считали американцев честными людьми: «По правде говоря, – отметил он, – если бы я был русским, то наверняка чувствовал бы сейчас, что американцы просто-напросто обводят меня вокруг пальца (…)»¹²⁴ (см. док. № 3).

* * *

Исследователь международных отношений военного времени и причин холодной войны Мартин Макколи отмечает, что одним из результатов визита Гарри Гопкинса в Москву летом 1941 г. стала договоренность между США и СССР создать мощный противовес Германии, которая рассматривалась обеими державами как самая большая угроза человеческой цивилизации. Последствия этого решения выходили далеко за рамки текущей военной стратегии. Разгром Третьего рейха должен был неизбежно повлечь за собой образование в Восточной и Юго-Восточной Европе определенного вакуума силы. И европейское будущее во многом зависело от того, кто впоследствии заполнит этот вакуум. Однако Макколи подчеркивает, что «тогда в Лондоне и Вашингтоне пока мало кто думал о том, как будут развиваться события после войны. Основные мысли лидеров Великобритании и США были заняты проблемой разгрома агрессоров, остальные вопросы имели для них второстепенное значение»¹²⁵.

Тем не менее, Рузвельт как дальновидный политик уже в то время размышлял о перспективах дальнейшего сотрудничества с СССР, и его суждения не были однозначными. Президент верил в возможность срыва германской агрессии, и уже летом 1941 г. размышлял над тем, что может произойти, если Красная армия вступит в пределы Европы. В конце июня 1941 г. он направил послание своему доверенному лицу адмиралу У. Леги, на тот момент послу США при вишистском правительстве Франции. Говоря о том, что теперь настал черед России, президент задавался вопросом и сам на него отвечал: «Если это будет означать нечто большее, чем только освобождение Европы от нацистской оккупации – и в то же время я не думаю, что мы должны волноваться за возможность русского доминирования»¹²⁶. Он продолжал придерживаться мнения, что Советский Союз являлся диктаторским государством, экономика, культура и идеология которого были не приемлемы для жизненных ценностей американцев. К тому же он не мог игнорировать жесткие оценки Советской России со стороны членов правительства и Конгресса. Однако в ряде существенных аспектов его суждения о СССР значительно отличались от мнения многих политических деятелей США. Прежде всего, он проводил четкую грань между советским режимом и нацизмом. Гитлеровский рейх, по его мнению, был в несравнимо большей мере ориентирован на экспансию, чем СССР, что давало надежду на постепенный отказ Москвы от поддержки коммунистического движения во всем мире, посредством уважительного восприятия в будущем ее законных интересов в области безопасности. Считалось также, что окончание войны Советский Союз почти наверняка встретит экономически ослабленным, стоящим перед гигантскими проблемами восстановления своего разрушенного хозяйства. Поэтому, если к тому времени удастся погасить советские подозрения относительно намерений капиталистического Запада, то энергия СССР могла бы быть перенацелена в направлении реконструкции собственной территории¹²⁷.

В конце лета – начале осени 1941 г. у Рузвельта сложилось и стало расти убеждение в необходимости вести переговоры с Москвой на самом высоком уровне – непосредственно со Сталиным, избегая преград, устраиваемых бюрократией. Рузвельт понимал, что экономическая мощь Соединенных Штатов является его надежным козырем в ведении дел с советским руководителем, который в ней все более будет нуждаться. Еще одним козырем Америки вскоре стал «Манхэттенский проект» – работы по созданию в США атомного оружия. В любом случае, на начальном этапе войны Вашингтон в кратчайшие сроки пришел к ясному пониманию необходимости сотрудничества с Москвой с целью разгрома агрессоров. Кроме того, у него имелся солидный запас возможностей, которые, как тогда казалось, могли воздействовать на будущее поведение Советского Союза в европейских и общемировых делах. Заранее обозначать в этих условиях сферы своих политических, военных и экономических интересов, считали в Вашингтоне, было не в интересах США, поскольку с течением времени американские позиции по отношению к СССР могли оказаться еще более прочными. Преждевременный раздел мира (и в первую очередь Европы) на зоны, блоки и сферы влияния мог осложнить, а то и вовсе поставить непреодолимый заслон проникновению американского капитала в тот или иной район планеты и ограничить выгоды, которые могла бы получать экономика США благодаря политике «открытых дверей». Блоковое размежевание и четкое определение границ влияния было поэтому крайне нежелательно для Рузвельта и могло быть одобрено им только в случае обострения противоречий между западными союзниками и СССР. Последнего следовало по возможности избегать, поскольку это вело к риску эскалации нового силового противостояния.

В августе 1941 Рузвельт и Черчилль подписали Атлантическую хартию, двумя первыми пунктами которой были следующие: «1. США и Великобритания не стремятся к территориальным или другим приобретениям. 2. Они не согласятся ни на какие территориальные изменения, не находящиеся в согласии со свободно выраженным желанием заинтересованных народов»¹²⁸. Несомненно, что, обсуждая с британским премьером контуры будущего мира, президент стремился к созданию после войны такого порядка, который был бы свободен от страха и насилия, где государства-агрессоры в любом случае были бы принуждены к соблюдению правил цивилизованного существования на планете. Однако оставалось неясным, например, какие намерения в отношении будущих границ России существовали в тот момент у лидеров США и Великобритании. Не была ли Хартия своеобразным сепаратным соглашением, которое, подчеркивая общность военных, территориальных, экономических и, в целом, геополитических целей двух стран, в то же время предоставляло им свободу рук в определении будущего отношения к интересам (в том числе территориальным) других государств? В конце концов, почему, заявляя о своей позиции в территориальных делах, Вашингтон и Лондон (у последнего, кстати, было немало проблем в своих колониях), не только не проконсультировались с Москвой, но даже ни разу не упомянули о ее интересах в процессе обсуждения статей Хартии в бухте Арджентия? Считали ли они, что в будущем СССР уже вряд ли займет место среди мировых держав, либо готовили официальное обоснование для неприятия его требований в случае поражения стран «Оси»? В сентябре 1941 г. Советский Союз заявил, что выражает свое согласие с основными положениями Хартии, хотя это отнюдь не означало, что он согласен на пересмотр своих границ по состоянию на 22 июня 1941 г.

Трехсторонняя встреча в Москве в сентябре-октябре 1941 г. и достигнутые на ней договоренности о военных поставках в СССР открыли новую страницу в межсоюзнических отношениях. 7 ноября Рузвельт официально одобрил распространение закона о ленд-лизе на Советский Союз. Обещание весомой американской помощи свидетельствовало о возросших надеждах Вашингтона на боеспособность Красной армии, что, в свою очередь, должно было дать новый импульс американским аналитическим разработкам о месте и роли России в послевоенном устройстве Европы. Но здесь в дело вмешался очередной военный кризис на Восточном фронте – начало германской операции «Тайфун» с целью взятия советской столицы.

7 октября 1941 г. немцам удалось окружить несколько советских армий под Вязьмой и Брянском, более полумиллиона бойцов РККА оказались во вражеском плену. В обороне Красной армии на московском направлении образовалась 500-километровая брешь, закрыть которую могли пока только немногочисленные резервные части и курсанты военных училищ. Судьба не только столицы, но и во многом страны висела теперь на волоске, и практически все зависело от мужества воинов, вставших на пути моторизованных колонн вермахта и экстренных мер советского правительства по переброске к Москве дополнительных сил.

В конце октября 1941 г., после того как в Москве было введено осадное положение, иностранные посольства, находившиеся в столице, были эвакуированы в Куйбышев. Туда же переехала и дипломатическая миссия США во главе с послом Л. Штейнгардтом, предварительно уничтожив многие бумаги, касавшиеся, в том числе, оценок потенциала Советского Союза. Тем не менее, и в этих сложных условиях посольство продолжало аналитическую работу, восстанавливая необходимые данные и пересылая их в Вашингтон. Несмотря на кризисное военное положение, одной из самых насущных задач американской разведки того времени стало получение реальной информации об масштабах эвакуации промышленности СССР. Ясность в этом вопросе могла содействовать составлению более точных прогнозов, касающихся эффективности дальнейшего сопротивления Красной армии. Одни данные говорили за то, что Советам так и не удалось эвакуировать свои важнейшие военно-промышленные предприятия на восток, и вскоре страна окажется перед лицом тяжелейших трудностей в деле оснащения своих войск. Другие источники, напротив, доказывали, что советское руководство не только справилось с перемещением огромной массы промышленного оборудования в безопасные районы, но и способно теперь быстро наладить производство на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке. Более того, подчеркивалось, что еще до войны во внутренних регионах СССР была создана достаточно мощная экономическая база, потенциал которой был недооценен как немцами, так и англо-американскими союзниками. Так, в бюллетене под названием «Россия в войне» Американо-российского института, занимавшегося культурными связями между США и СССР, а также изучением различных аспектов жизни в Советском Союзе, утверждалось, что важнейшие машиностроительные предприятия, располагавшиеся в Одессе, приднепровских городах, в Харькове, Азове и в Донбасском регионе были «более или менее полностью эвакуированы». Этот бюллетень был получен в Управлении военной разведки США 6 ноября 1941 г.¹²⁹

9 ноября 1941 г. из Куйбышева в Вашингтон пришло еще одно обнадеживающее сообщение, согласно которому Красная армия постепенно оправляется от понесенных потерь и, самое главное, намерена продолжать ожесточенную борьбу. Посол США Л. Штейнгардт направил в Государственный департамент – для сведения К. Хэлла, С. Уэллеса и передачи самому Рузвельту – телеграмму, в которой излагал информацию о своей беседе с заместителем наркома иностранных дел СССР В.Г. Деканозовым.

Основной текст послания предваряло замечание Штейнгардта о том, что «Деканозов, возможно, является наиболее (чем кто-либо еще в советском правительстве) доверенным лицом Сталина». В процессе разговора это «лицо» высказало послу следующие соображения:

«1. Для немцев станет невозможным захват Москвы и Ленинграда этой зимой, если русские силы смогут удерживать эти города еще в течении 30 дней. 2. В течение последней недели германский нажим усилился на определенных направлениях, но ослаб на других. 3. Немцы столкнулись с серьезными транспортными трудностями, вызванными как погодными условиями, так и продолжительностью кампании… 5. Этой зимой советское правительство столкнется с серьезными продовольственными трудностями… 7. Русские армии столкнулись с тяжелым недостатком материального обеспечения. Советские офицеры полагаются на поставки из Соединенных Штатов. По этому вопросу ими выражается сейчас определенное нетерпение… 8. Даже по масштабам СССР людские потери Красной армии чрезвычайно велики. Однако остаются еще огромные резервы, которые в настоящее время направляются на формирование новых армий. Но эти армии не смогут проявить себя с лучшей стороны, если им не будет доставлено необходимое материальное обеспечение… 11. Военной индустрии Советского Союза нанесен серьезный удар. Выпуск продукции сейчас упал до самой нижней точки. Однако советское правительство продолжает перебазировать свои военные предприятия на восток, и можно рассчитывать, что часть из них заработает уже через три месяца или даже меньше… 12. Из состава русских войск на Дальнем Востоке было взято и отправлено на фронт значительное количество военных материалов. Однако те войска, которые остаются на Дальнем Востоке, способны вести жесткую оборону против любой атаки со стороны Японии…» Со стороны Деканозова было выражено также сожаление по поводу позиции, занятой Великобританией, и ее нежеланием произвести «диверсию» (т. е. хотя бы ограниченную десантную операцию в Европе. – М.М.). Им было отмечено, что «Россия сражается с противником вот уже пятый месяц, но Красная армия по-прежнему одна несет всю ношу вооруженной борьбы… Тем не менее, – заключал Штейнгардт, – суть высказываний Деканозова сводилась к следующему: советское правительство определенно намерено продолжать войну, независимо от того, какие от Советского Союза потребуются еще жертвы»¹³⁰ (см. док. № 4).

Сведения, представленные американскому дипломату Деканозовым, оказались весьма точными. Со дня получения этой телеграммы в Вашингтоне и до начала контрнаступления Красной армии под Москвой прошло меньше месяца. События у стен советской столицы, произошедшие зимой 1941/42 г., можно с полным правом отнести к началу коренного перелома в войне, повлиявшему на весь ее последующий ход и окончательный результат. Однако на пути к победе Красная армия столкнулась еще со множеством неимоверных трудностей, понесла огромные потери и вновь пережила горечь отступления. Так или иначе, в 1941–1942 гг. американским аналитикам, равно как и самому президенту США, приходилось во всех своих оценках потенциала и вероятного поведения Советского Союза непременно учитывать масштабы и характер вооруженной борьбы, стратегическое положение сторон на советско-германском фронте.

Bepul matn qismi tugad.