Kitobni o'qish: «Воображаемый враг: Иноверцы в средневековой иконографии»

Научный редактор Олег Воскобойников

Редактор Андрей Захаров

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Казакова

Корректоры С. Чупахина, Е. Рудницкая

Компьютерная верстка А. Фоминов

Художественное оформление и макет Ю. Буга

© Майзульс М., 2022

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2022

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Этой книге было бы намного труднее появиться на свет без поддержки коллег: Дмитрия Антонова, Григория Бакуса, Олега Воскобойникова, Галины Зелениной, Валерии Косяковой, Евгении Литвин, Ирины Мироненко, Андрея Пильгуна, Михаила Реутина, Михаила Рогова, Надежды Селунской, Мити Фрумина и Дильшат Харман. Они меня консультировали, вычитывали фрагменты текста, копировали в библиотеках статьи, дарили свои книги и помогали с переводами. Особую благодарность я хочу выразить Ольге Тогоевой за консультации по истории средневекового права, Михаилу Медведеву, который помог разобраться со многими сюжетами из истории геральдики, и Сергею Зотову, взявшему на себя тяжкий труд вычитать этот пространный текст. Все неточности и ошибки, безусловно, на моей совести, но без помощи друзей их явно было бы намного больше.

 
Христос, которого я чту,
Враждебен твоему Христу.
С горбатым носом твой Христос,
А мой, как я, слегка курнос.
 

Уильям Блейк.

Вечносущее Евангелие.

Ок. 1818 г.

(перевод С.Я. Маршака)

1. Португальцы высаживаются в Нагасаки в 1543 г. Фрагмент ширмы. Япония. Рубеж XVI–XVII вв.

Lisboa. Museu Nacional de Arte Antiga

введение

другой. чужой. враг

В 1543 г. португальцы первыми из европейцев достигли Японии. Поскольку их корабли прибывали на архипелаг с юга, японцы стали называть их «южными варварами» (нанбан). На первых порах пришельцев приняли с интересом. Монахи-иезуиты начали проповедовать и обратили многих местных в христианство. Однако в первой половине XVII в. власти из страха перед иноземной крамолой, разрушением устоев и колонизацией со стороны европейцев решили закрыть страну, миссионеров изгнали, а христианство объявили вне закона. До середины XIX в. все контакты с западным миром, кроме редкой торговли с голландцами, были пресечены.

Вслед за самими европейцами в Японии появилось множество изображений, представлявших их облик, одежды и нравы. «Южные варвары» одновременно манили и пугали. Описывая внешность иноземцев, разные тексты подчеркивали их уродство и родство с нечистью. Известный японист Александр Мещеряков цитирует анонимную «Повесть о христианах», написанную в XVII в. Ее автор, рассказывая о прибытии первых европейцев на острова, отмечал, что они колоссального роста, у них большие глаза, длинные когти на руках и ногах, зубы длиннее, чем у лошади, волосы мышиного цвета, а под одеждой наверняка хвосты¹. Особое изумление у японцев вызывали огромные, как у «лешего» тэнгу, носы европейцев. На японских изображениях того времени иноземцы сразу же отличаются от местных не только экзотическими костюмами (высокие шляпы, широченные штаны и т. д.), но и орлиными «клювами» (1)².

Тело чужака – потемки. В нем много странного, и то, что в жизни удивляет или пугает, воображение нередко утрирует и сводит к нескольким отталкивающим характеристикам. Черты чужаков переносят на враждебные силы, опасных духов и злых богов. Потому в житиях раннехристианских пустынников из Египта, Палестины и Сирии демонов так часто описывали как «эфиопов». В представлении коптов, греков и сирийцев черный цвет кожи их соседей с юга олицетворял духовное помрачение, тьму, царствующую в душе. На бессчетных средневековых изображениях бесы черны как смоль, а римлян и иудеев, истязавших Христа, нередко представляли с черной кожей и негроидными чертами лица (2). Расовая инаковость стала стигмой, знаком порока.

2. Бичевание Христа. У левого истязателя зловещий крючковатый нос и очень темная кожа. У правого кожа светлее, но черты лица явно показывают, что он «мавр».

Псалтирь Латрелла. Англия. 1325–1340 гг. London. British Library. Ms. Add. 42130. Fol. 92v

В Средние века европейские художники использовали великое множество приемов и знаков, призванных отделить христиан от иноверцев, праведников от грешников, своих от чужих. С их помощью маркировали иудеев, язычников, мусульман, еретиков, реже – преступников, прокаженных, проституток и других чужаков или маргиналов, которых считали нечистыми и опасными. Некоторые из этих знаков использовались не только на изображениях, но и в реальном мире – на улицах средневековых городов³.

Несколько лет назад, разыскивая что-то на сайте Британской библиотеки, я увидел одну гравюру, которая подтолкнула меня к идее написать книгу о средневековой символике инаковости и ее принципиальной неоднозначности. В 1508 г. Иоганн Штамлер, ректор приходской церкви в немецком городке Киссинг, опубликовал сочинение под названием «Диалог о сектах различных народов и религиях мира». На его титульный лист помещена гравюра, выполненная известным художником Гансом Бургкмайром из Аугсбурга (3)⁴.

В центре под высоким балдахином восседает Святая Матерь Церковь в короне и с нимбом. За ее спиной – крест. Поскольку она повелительница мира, ее ноги покоятся на земном шаре. Под ним из трубы течет Источник истинной мудрости, который изливается на доктора Оливерия – папского протонотария. По обе стороны от торжествующей Церкви на коленях стоят властители: по правую руку, под знаменем с ключами св. Петра, – римский понтифик, похожий на Юлия II (1503–1513), а по левую, под знаменем с двуглавым орлом, – император Священной Римской империи, в котором нетрудно узнать Максимилиана I (1508–1519). Церковь вручает папе ключи от Царствия Небесного (Мф. 16:19) – символ его духовной власти и миссии по спасению душ, а государю – меч, напоминающий о его светской власти и обязанности охранять христианскую империю.

3. Титульный лист книги Иоганна Штамлера «Диалог о сектах различных народов и религиях мира» (Аугсбург. 1508 г.)

Доктор Оливерий, восседающий на высоком кресле прямо под фигурой Церкви, защищает правоту христианства в споре с двумя иноверцами: Арнестом Отступником – христианином, который в турецком плену принял ислам (потому на его голове тюрбан), и Самуэлем Иудеем (на его плаще пришито кольцо – опознавательный знак, который с XIII в. был введен для евреев во многих католических землях). Доктору Оливерию помогают другие христиане – Бальб Историк, Рудольф Мирянин и Трифон Физик. В тексте Штамлера после долгих, трудных и увлекательных споров Арнест с Самуэлем признают правоту христианства и принимают крещение.

На гравюре Бургкмайра по обе стороны от Церкви внизу разместились четыре дамы. Это персонификации других вер. На их головах тоже короны. Рядом с ними стоят щиты, на которых написаны их имена, а в руках они держат флаги. Однако, в отличие от триумфальных знамен Церкви, их древки сломаны, что напоминает об их поражении и бессилии перед лицом торжествующего христианства.

Со стороны императора сидит дама Язычество (Gentilitas) – на ее флаге написано имя греко-римского бога Юпитера. Рядом с ней – Татарская вера (Tartarica) c именем Чингисхана (Chingista). Со стороны папы – Синагога (Synagoga) с завязанными глазами и Сарацинская вера (Saracena Thur) – ислам, вера турок.

Однако с флагами явно что-то не так. Ведь в руках у Синагоги знамя с именем пророка Мухаммеда (Machometus), а у Сарацинской веры – флаг с юденхутом, шапкой, которая с XI в. в католической иконографии служила главным атрибутом иудеев. Только их сломанные древки перекрещены так, что Мухаммед все же оказывается над персонификацией ислама, а юденхут – над персонификацией иудаизма⁵. Порядок восстановлен.

4. Взглянем на миниатюру из роскошной рукописи, которая была заказана для французского короля Карла V (1364–1380). В середине центрального регистра изображена католическая месса. Она противопоставляется идолопоклонству (слева) и иудейскому культу (справа). Язычники молятся перед алтарем, на котором установлены золотые истуканы. Евреи приносят жертвенного агнца к ковчегу, из которого разворачивается пустой свиток, символизирующий Писание – голос Господа. Католический священник гладко побрит, а на его непокрытой голове видна тонзура. Языческий жрец и еврейский первосвященник бородаты и одеты в шапки похожих конструкций, напоминающие корону с тремя зубцами. Только у язычника у этой короны низкая тулья, а у иудея в нее вставлен высокий колпак. Выше, на небесах, престол Бога окружают славящие его ангелы, святые и души избранных. Среди них есть несколько бородатых старцев без нимбов и в таких же шапках, как у язычников и иудеев. Вероятно, они означают ветхозаветных праведников. В нижнем регистре миниатюры демоны тащат в пасть ада грешников, в том числе христианских епископов в высоких митрах.

Августин. О граде Божьем (во французском переводе Рауля де Преля). Ок. 1380 г.

Paris. Biblioth

èque nationale de France. Ms. Français 22912. Fol. 2v

За такой игрой с символами скрывалось представление о едином фронте иноверия, в котором иудеи, магометане и еретики строят общие планы по ниспровержению Католической церкви. Ведь они все «неверные» – infideles. Гравюра Бургкмайра представляет идеальную картину мироздания, в котором господствует единая Церковь. Папа и император, ее верные сыны, не сражаются за «первородство», а вместе повелевают душами и телами. Флаг папы водружен на крест, орудие спасения, а флаг императора – на копье, олицетворение воинской силы. Все другие веры, которые суть заблуждения, повержены и бессильны – их древки сломаны. У Бургкмайра ислам и иудаизм четко различаются и в то же время соотнесены друг с другом c помощью перекрещенных флагов.

Этот парадокс постоянно встречается и в средневековой иконографии. На миниатюрах в хрониках Крестовых походов, повествовавших о противостоянии между христианами и мусульманами в Святой земле, в иллюстрированных рукописях Апокалипсиса и других текстах, посвященных концу времен, царствованию Антихриста или вторжению «нечистых народов», «измаильтян» или Гога с Магогом, на бессчетных изображениях Страстей Христовых и жестоких казней христианских мучеников зритель обычно легко отличал христиан от иноверцев, праведников от грешников, своих от чужих. Однако язычники нередко были похожи на иудеев, иудеи одевались как мусульмане, а мусульмане поклонялись идолам, как язычники (4)⁶.

На средневековых изображениях Страстей применялось множество знаков, которые напоминали о том, что Христос был арестован, подвергнут мукам и казнен руками иудеев или по их наущению. Например, в XIV–XV вв. для этого часто использовали отдельные слова или фразы, написанные на древнееврейском, бессмысленные сочетания, собранные из еврейских букв, или вовсе абракадабру из выдуманных знаков, которые отдаленно напоминали какое-то из восточных письмен⁷.

С одной стороны, иврит воспринимали как древний священный язык: на нем говорили первые люди, были записаны заповеди, а пророки предрекали пришествие Христа. В иконографии (псевдо)еврейские буквы порой появлялись даже на одеянии Девы Марии или на страницах молитвенника, который она держала в руках⁸. С другой – во многих сюжетах, которые противопоставляли христианскую благодать и Моисеев закон или обличали иудеев как врагов Христа, те же надписи явно маркировали персонажей или пространства как иноверные и враждебные⁹. Еврейские буквы часто изображали на одеждах или головных уборах первосвященников и фарисеев, злоумышлявших против Иисуса, или на флагах, реявших над иерусалимской толпой, которая требовала его распять (Ин. 19:4-7) (5).

Что интересно, такие же надписи появлялись у римских воинов, которые по приказу Понтия Пилата подвергли Христа бичеванию, возложили ему на голову терновый венец и на Голгофе бросили жребий, чтобы решить, кому из них достанется его хитон (6, 7). Тем самым всех истязателей Богочеловека легко «превращали» в иудеев. Нередко роль древнееврейского языка в иконографии исполняли буквы, которые на самом деле копировали арабское, сирийское или даже монгольское письмо. Для абсолютного большинства европейцев они были одинаково непонятны, загадочны и ассоциировались с иноверием, магией и далеким Востоком. Например, итальянский художник Андреа Мантенья в сцене «Се человек» (ок. 1500 г.) слева от израненного Христа изобразил зловещего персонажа в бумажной короне, покрытой нечитаемыми письменами. Как предполагает историк Александр Нэйджел, они вдохновлены не еврейским, а арамейским алфавитом, каким писали в Сирии (8)¹⁰.

5. Михаэль Вольгемут. Се человек (гравюра из книги проповедей францисканца Стефана Фридолина, опубликованной в Нюрнберге в 1491 г.).

Darmstadt. Universitäts- und Landesbibliothek

На современных антисемитских плакатах и карикатурах главной приметой евреев служит хищный, крючковатый нос. Эта обличительная деталь, которую так активно эксплуатировала нацистская пропаганда, появилась на лицах палачей Христа в XII в. Историки нередко называют такой нос «еврейским» и порой на основе лишь этой приметы идентифицируют персонажей средневековых изображений как иудеев. Однако их вплоть до XVI–XVII вв. часто представляли не только с носами-«клювами», но и с короткими вздернутыми носами, которые скорее напоминают свиные пятачки. А с крючковатыми носами из века в век изображали многих других иноверцев, еретиков, ведьм и, конечно, самого дьявола.

Если открыть под 1243 г. «Большую хронику», составленную английским монахом Мэтью Пэрисом (Матвеем Парижским), мы увидим внизу листа сцену каннибальского пиршества (9)¹¹. Трое варваров убивают пленных, а потом жарят и пожирают человеческую плоть. У двоих из них носы крючком, а у третьего нос вздернут. Перед нами первое из известных на Западе изображений монголов, которые, покорив русские земли, в 1241 г. вторглись в пределы католического мира. Подпись на миниатюре гласит, что это «проклятые тартары, или татары, которые едят человеческое мясо»¹². С таким же профилем в английских рукописях того времени нередко представляли иудеев.

С XIV в. римлян и иудеев в сценах Страстей стали все чаще одевать в широкие восточные одеяния и разнообразные тюрбаны. Без сомнения, эти детали соотносили древних врагов Христа с тогдашними врагами христианского мира – арабами, а позже – турками. Как хорошо известно, экспансия Османов была воспринята на Западе как смертельная угроза и одна из примет приближения последних времен. В 1396 г. в битве при Никополе султан Баязид I разгромил собранную против него коалицию западных держав, а в 1453 г. Мехмед II взял Константинополь и уничтожил Византийскую империю. В эту кризисную эпоху среди католического духовенства регулярно звучала мысль о том, что иудеи, главные внутренние чужаки, состоят в сговоре с внешним врагом – турками.

6. Трое воинов, измываясь над Христом, коронуют его терновым венцом. В этом изображении собраны основные приемы, которые на исходе Средневековья применялись для изобличения палачей Богочеловека: у усача в зеленом приспущены штаны, так что мы видим его голые ноги; у его товарища справа к шапке пришит шутовской бубенчик; воин, стоящий перед Христом, показывает ему язык. И у двоих мучителей по кромке одежды нарисована (как подразумевается, вышита) псевдоеврейская надпись.

Мастер VEA. Коронование Христа терновым венцом. Сер. XV в.

Ptuj – Ormož. Pokrajinski muzej. № G 12 sl

В 1943 г., в самый разгар Второй мировой войны, когда в оккупированной Европе шло «окончательное решение еврейского вопроса», американский раввин и историк Джошуа Трахтенберг опубликовал книгу «Дьявол и евреи»¹³. Его замысел состоял в том, чтобы максимально широко очертить историю средневековых антиеврейских стереотипов, из которых возник современный антисемитизм. В главе с характерным названием «Еврей как еретик» он показал, что уже в раннее Средневековье были сильны подозрения в том, что иудеи, жившие в христианских королевствах, надеясь избавиться от угнетения, вступали в сговор с завоевателями-магометанами. Например, в 694 г. (т. е. за семнадцать лет до того, как арабы, вторгшись из Северной Африки, покорили почти весь Пиренейский полуостров) на соборе в Толедо вестготский король Эгика заявил, что иудеи побуждают мавров захватить королевство. После этого имущество, принадлежавшее его еврейским подданным, было конфисковано, а их детей стали отдавать на воспитание в христианские семьи.

7. Истязатели Христа одеты в высокие шапки, напоминающие одновременно средневековые юденхуты и турецкие чалмы. Человек в длинной желтой одежде и с седой бородой, который держит в руках трость, – это сам Пилат, распорядитель экзекуции. Слева от него стоит персонаж в красном – к его капюшону пришит лист пергамена или ткани с псевдоеврейской надписью. Это иудейский первосвященник Каиафа, который добивался казни Иисуса. В ветхозаветной Книге Исход (28:36-37) было сказано, что на головном уборе (кидаре) первосвященника должна быть закреплена золотая табличка со словами «Святыня Господня». Здесь ее роль играет нашивка.

Часослов (Golf Book). Брюгге. Ок. 1540 г.

London. British Library. Ms. Add. 24098. Fol. 8v

8. Андреа Монтенья. Се человек. Ок. 1500 г.

Paris. Musée Jacquemart-André

9. «Татары» пожирают пленных христиан.

Мэтью Пэрис. Большая хроника. Ок. 1240–1253 гг.

Cambridge. Corpus Christi College. Ms. 16 II. Fol. 167

Кроме того, важно, что все иноверцы с точки зрения канонического права принадлежали к общей категории «неверных» (infideles). В максимально широком охвате она включала иудеев, язычников, мусульман (их тоже нередко относили к числу язычников), еретиков и схизматиков¹⁴. В пособии для исповедников, известном как «Небольшая сумма магистра Конрада» (ок. 1226–1229 гг.), как и во многих других средневековых текстах, говорилось, что христиане не должны есть вместе с иудеями, обращаться к ним за врачебной помощью и вместе с ними мыться в банях. Сами иудеи обязаны одеваться не так, как христиане, и не имеют права занимать публичные должности. В конце было добавлено, что почти всё, относящееся к иудеям, применимо и к сарацинам. Однако в некоторых рукописях «Небольшой суммы» в этом месте вместо слова «сарацины» стоит «язычники». Когда требовалось, средневековые клирики отличали греков-схизматиков от катаров-еретиков, иудеев – от мусульман, а мусульман – от язычников. Однако в других случаях они, стремясь выработать общий подход к иноверию или обличая его как служение Сатане, отождествляли их всех как «неверных»¹⁵. Поэтому на изображениях Страстей Христа или казней раннехристианских мучеников римляне-язычники и иудеи так часто предстают в обличье магометан. В других сюжетах статуи греко-римских божеств держат в руках полумесяцы, а мусульмане в своих мечетях поклоняются идолам Юпитера.

В 1891 г. французский историк Юлисс Робер опубликовал небольшую книгу под названием «Позорные знаки в Средние века. Евреи, сарацины, еретики, прокаженные, каготы и проститутки»¹⁶. С тех пор вышло колоссальное число работ, посвященных стигматизации и демонизации иноверцев, маргинализации и преследованию еретиков и «маркировке» различных меньшинств¹⁷. Исследования показали, что большая часть таких знаков, которые применялись в реальности или существовали исключительно в иконографии, появилась в XII–XIII вв.

В раннесредневековом искусстве чужаки и враги либо вовсе не изображались, либо изображались, но так, что в их облике не было почти ничего враждебного или устрашающего. Чаще всего их можно было распознать, только вспомнив сюжет, прочтя краткие подписи или соотнеся образ с текстом. Конечно, одержимых или еретиков порой представляли с пламенеющими или вздыбленными волосами – как некогда варваров. Тем самым их соотносили с бесами, которых было принято изображать с патлами, напоминающими языки огня или извивающихся змей¹⁸. На миниатюрах Штутгартской псалтири (ок. 820–830 гг.) с подобной демонической прической мы видим бесов, палачей, убивающих праведников, и Иуду Искариота¹⁹. Однако в иконографии того времени такие приемы встречались нечасто. В большинстве случаев палачи Христа внешне не отличались от праведных воинов, а иноверцы – от христиан.

Ситуация начала меняться в XII–XIII вв. В это время у английских, французских или немецких мастеров появилось много новых приемов, призванных выявить иноверие и изобличить зло, скрытое в человеке. Воинов, истязающих Христа, стали изображать утрированно уродливыми или звероподобными, иудеев – с крючковатыми носами, а сарацин – с темными лицами. В руках иноверцев во множестве сцен возникли щиты и флаги с демоническими созданиями: змеями, драконами или скорпионами. Нечестивцы разевали рты, скалились, хохотали, гримасничали и кричали. Их тела извивались, а движения стали порывистыми и агрессивными. Внешнее безобразие и хаотичная жестикуляция должны были продемонстрировать их порочность и сходство с демонами, которым они, как считалось, служат²⁰. Тенденция к визуальной демонизации врагов Христа достигла своего пика на исходе Средневековья – у Иеронима Босха в Нидерландах и у многих немецких художников рубежа XV–XVI в. (10)

Почему инаковость иноверцев и других негативных персонажей стала зрима именно в XII–XIII вв.? Ответ следует искать как в истории визуального языка, так и в «большой» истории европейских обществ.

В раннее Средневековье вообще создавали не так много изображений. Круг сюжетов, которые считались достойными визуализации, был сравнительно невелик. В сценах из Священной истории или житий святых, как правило, ограничивались несколькими ключевыми персонажами, а «декорации» были скупы и условны. Своим лаконизмом и иерархичностью многие образы напоминали схемы или, скорее, знаки событий. В эпоху готики пространство, в котором разворачивалось действие, стали изображать подробней и с бóльшим правдоподобием. У многих художников и скульпторов проснулся интерес к реальному облику растений, животных и различных предметов – от воинской амуниции до городских укреплений²¹. Параллельно средневековые мастера стали осваивать новые экспрессивные средства в изображении человека. Плоские, угловатые и скованные тела постепенно ожили и приобрели объем. Лица, которые до того, как правило, были торжественно неподвижны, начали оживать. Стремясь передать эмоции персонажей, мастера стали экспериментировать с мимикой и разными физиогномическими типажами (например, в XII в. в западной иконографии впервые появились реалистичные изображения чернокожих). Готический натурализм и новый интерес к тому, как праведность или греховность человека отражаются в его облике, во многом объясняют, почему религиозная инаковость тоже стала зримой.

10. Лица истязателей Христа из Винчестерской псалтири (Англия. Ок. 1150 г.), Книги образов мадам Марии (Брабант или Геннегау. Ок. 1285 г.) и «Коронования терновым венцом», написанного анонимным последователем Иеронима Босха (Нидерланды. Ок. 1530–1540 гг.).

Но почему ее было так важно изобразить? Вспомним о том, что в эпоху Реконкисты и Крестовых походов Запад столкнулся с мусульманским миром, и в сознании европейцев появился главный чужак и враг – сарацин. Примерно тогда же стало резко меняться к худшему положение главных внутренних чужаков – иудеев. IV Латеранский собор 1215 г. потребовал ввести для них, а заодно для сарацин, живущих в христианских землях, специальные идентификационные знаки. В ту же эпоху, в конце XII – начале XIII в., в Католической церкви появились структуры, предназначенные для борьбы с ересями (инквизиция), и начали складываться представления о ереси как о служении Сатане.

Изучая преследования еретиков-катаров и меры по сегрегации иудеев, британский историк Роберт Иэн Мур в конце 1980-х гг. пришел к выводу о том, что все эти процессы совпали по времени совсем не случайно. По его убеждению, в ту эпоху Церковь и монархии стали намного более нетерпимыми к любым проявлениям иноверия и инакомыслия, чем в предшествующие столетия. И в Европе постепенно выстроилась система стигматизации, криминализации, демонизации и преследования любых девиаций, которую он назвал persecuting society – «репрессивным обществом»²². Под главный удар попали иудеи, еретики, прокаженные, гомосексуалы и проститутки. По версии Мура, переход к «репрессивному обществу» был делом рук клириков, которые составляли костяк канцелярий и других бюрократических структур, появившихся при дворе папы и при дворах светских государей. Конструируя новых врагов, они укрепляли власть своих господ и устраняли конкурентов, угрожавших их собственному влиянию²³.

В основе решений IV Латеранского собора лежало стремление утвердить в Церкви, а через нее и во всем христианском обществе строгую иерархичность, централизацию и единообразие (конечно, по меркам, мыслимым и возможным для той эпохи, не располагавшей ни разветвленными бюрократическими аппаратами, ни быстрыми системами коммуникаций). Сплочение клира под все более жесткой властью папы, а христианского общества – вокруг Церкви требовало очистить ее от чужеродных элементов, разграничить христиан и иноверцев, истинные практики отделить от сомнительных и ложных (отсюда обострение борьбы с суевериями и колдовством).

Представление о христианском обществе как о коллективном Теле Христа вело к тому, что поле легитимной инаковости внутри этой системы постоянно сужалось. Иноверие, ересь и суеверие следовало извергнуть вовне или обезвредить через проповедь, покаяние и обращение. В эту эпоху среди духовенства начало утверждаться представление о том, что различные группы иноверцев, инаковерующих и социальных маргиналов составляют единый фронт, объединенный заговором против Церкви. C XIII в. на Западе все активнее стремились к социальной и религиозной прозрачности, к тому, чтобы статус каждого был виден по его внешнему облику и одежде. Соответственно, для иноверцев и маргинальных групп, которые считались нечистыми и опасными, начали вводить специальные знаки.

В любые времена одежда и внешний облик человека могут подсказать, откуда он, чем занимается и каков его достаток. Однако в сословном обществе, где статус каждого закреплен происхождением, а перегородки между социальными этажами чрезвычайно прочны, различия в одеянии служат одной из основ порядка и нередко регламентируются не только обычаями, но и волей властей.

С XIII в. в разных королевствах и городах Европы стали принимать «законы о роскоши». Они были призваны ограничить демонстративное потребление элит, обуздать социальную гордыню и помешать смешению сословий, четко закрепив, кто и как должен выглядеть²⁴. В это время богатство перестало быть исключительным достоянием светской и церковной аристократии. Рядом с ней появились новые богачи из горожан (купцы, банкиры, состоятельные ремесленники), которые тоже могли себе позволить роскошные одеяния и стремились подражать знати. Законы о роскоши напоминали, что каждому следует знать свое место, а низшие сословия не имеют права одеваться так же, как дворяне. Статус каждого должен быть тотчас определим по его одеянию, наглым парвеню из буржуа не подобает выглядеть и жить, как знатные господа²⁵. Французский король Филипп III Смелый в 1279 г. и Филипп IV Красивый в 1294 г., разделив общество на 14 или 32 категории, регламентировали, сколько в каждой из них можно иметь в год «платьев»; какого качества ткани они могут использовать; кому мех дозволен, а кому – нет.

C той же эпохи в разных концах Европы стали регламентировать внешний облик (духовно) опасных, нечистых и презренных групп. Например, проституткам предписывалось одеваться так, чтобы никто по ошибке не принял их за почтенных матрон, а иудеев обязывали носить специальные знаки – каждый христианин должен был понимать, что перед ним (опасный) иноверец.

Изучая знаки инаковости и образы врага, важно помнить о трех вещах, которые неразрывно связаны. Во-первых, на средневековом Западе было создано бесчисленное множество изображений римлян, иудеев, сарацин, еретиков и других чужаков или врагов, но лишь на некоторых из них они внешне отличаются от нейтральных или праведных персонажей и как-то визуально демонизированы. Религиозная, этническая или даже расовая инаковость не всегда была зрима. Очень часто она подразумевалась, но почти никак не визуализировалась (11). А там, где иноверцы явно отличались от христиан, их не обязательно демонизировали и тем более расчеловечивали. В итальянском искусстве такие примеры встречаются крайне редко. Они, скорее, характерны для северной (английской, фламандской и немецкой) иконографии.

Во-вторых, история отношений христиан и иноверцев, которую отражали и в то же время творили изображения, не сводится к вражде, демонизации, сегрегации, преследованиям или войне.

Католический Запад и исламский мир, конечно, противостояли друг другу в Испании, в эпоху Крестовых походов – на Ближнем Востоке, а позже, с экспансией турок, в Юго-Восточной Европе и по всему Средиземноморью. Они соперничали, сталкивались на поле боя и друг друга демонизировали. Однако в той же Испании или в Южной Италии христиане и мусульмане веками жили бок о бок, западная наука в Средние века многим обязана переводам с арабского, а Османская империя вызывала не только страх и ненависть, но и манила – восточной роскошью и экзотическими товарами. Потому волхвов, пришедших с дарами к младенцу Иисусу, в XV–XVI вв. так часто изображали как роскошно одетых турецких вельмож.

11. Гунны в 451 г. осаждают город Аврелиан (современный Орлеан) в Галлии. На этой французской миниатюре XIV в. завоеватели-степняки ни по цвету кожи, ни по чертам лица, ни по вооружению не отличаются от защитников города. При этом в той же рукописи сарацины – враг недавний и хорошо знакомый – зримо противопоставлялись христианам одеждой и цветом кожи – их лица почти черны (Fol. 440v, 442).

Большие французские хроники. Париж. 1332–1350 гг.

London. British Library. Ms. Royal 16 G VI. Fol. 7v

То же касается и отношений между иудеями и христианами. Историю евреев, главного религиозного меньшинства Европы, невозможно описать только как череду гонений, изгнаний и погромов²⁶. Наветы и всплески насилия не отменяют повседневного сосуществования и взаимовлияния культур. Средневековая иконография, конечно, полна фигур иудеев-богоубийц, святотатцев или идолопоклонников. Часто они утрированно безобразны и представлены как коварные враги Христа и христиан. Такие изображения подпитывались юдофобскими мифами и сами служили одним из главных проводников антиеврейских чувств²⁷.

Тем не менее в церковной картине мира у иудаизма было особое положение. Он воспринимался одновременно как антипод христианства и как его предок – вера пророков, предсказавших воплощение Христа²⁸. Средневековые богословы, а вслед за ними художники или скульпторы обличали и демонизировали иудеев, но в то же время уповали на их обращение. В одних сюжетах иудейских первосвященников противопоставляли христианским клирикам, в других – представляли как их предшественников²⁹. Эту двойственность нельзя упускать из виду.

Например, в «Иудейских древностях» Иосифа Флавия, в популярнейшем «Романе об Александре», в средневековых хрониках или романах можно было прочесть о том, как иудейский первосвященник отказался помочь македонскому владыке в войне с персидским царем Дарием. За это Александр решил разорить Иерусалим. Первосвященнику Иаддую был послан пророческий сон, как спасти город. Одевшись в белое, священнослужители и простые жители вышли навстречу завоевателю. И тот, раздумав разорять святой город, почтил имя Бога, написанное на табличке, которую несли перед первосвященником или которая была закреплена на его головном уборе. А после этого отправился в Иерусалимский храм, чтобы совершить жертвоприношение³⁰.

Как изобразить иудейского первосвященника? Тут у средневековых мастеров было несколько вариантов. Одни ожидаемо подчеркивали его еврейство. И на манер, принятый в византийском и итальянском искусстве, представляли его в накинутом на голову покрывале, похожем на иудейский талит³¹. В руках он держал футляр (тик), в каких со Средних веков в синагоге хранили свиток Торы, или скрижали с заповедями, дарованными Богом пророку Моисею и еврейскому народу на горе Синай.

Однако на многих иллюстрациях к истории Александра Македонского иудейский первосвященник выглядит как христианский клирик: с выбритой на голове тонзурой, в епископской митре или даже в высокой тиаре, как у римского папы. Он держит в руках скрижали, но на них латинскими буквами написано: Ave Ihs. Это начало христианского гимна Ave Jesu Christe, verbum Patris – «Аве, Иисус Христос, Слово Отца»³². На других изображениях за спиной у первосвященника несут свечи, крест или несколько крестов. А на миниатюре во французской рукописи (1338–1344 гг.) «Романа об Александре» жители Иерусалима выходят навстречу царю не только с крестами, но и с хоругвью, на которой изображена Дева Мария с Младенцем³³. Такие визуальные решения нивелировали иудейскую специфику этого сюжета и подчеркивали, что доблестный завоеватель-язычник на самом деле склонился перед христианским Богом (12). В Средние века Александра Македонского, который мирно овладел Иерусалимом, нередко представляли как прообраз крестоносца.

В-третьих, значение многих знаков определялось контекстом. Возьмем те же скрижали. В средневековой католической иконографии было немало сюжетов, где две каменные плиты олицетворяли Ветхий Завет и еврейский закон как почтенных предшественников Евангелий и христианской благодати, необходимый, пусть и пройденный, этап на пути к Боговоплощению, искуплению и спасению человека. В христианской экзегезе Библии Моисей выступал как один из прообразов (или в богословской терминологии – типов) Христа³⁴.

Вот почему Йос ван Клеве, как и многие фламандские художники до него, поместил в комнату, где Дева Мария услышала от архангела Гавриила благую весть о том, что она родит Богочеловека, изображение Моисея со скрижалями. У него это раскрашенная гравюра, которая приколота к стене (13 вверху).

Однако те же скрижали служили атрибутом Синагоги – фигуры, которая чаще всего олицетворяла иудаизм как веру слепцов, не способных признать в Христе Мессию, обещанного пророками, а потому обреченных на погибель. На многих изображениях скрижали в руках Синагоги противопоставлялись евхаристической чаше, которую держала Церковь. На других – скрижали падали из рук Синагоги и разбивались³⁵. На грубоватом рисунке в одной из немецких рукописей «Зерцала человеческого спасения» – популярного «справочника» по типологическим связям между Ветхим и Новым Заветами – Синагога со сломанным древком в руках верхом на осле летит в тартарары, а за ней громоздятся десять скрижалей – видимо, по числу заповедей (13 в середине)³⁶. Аналогично на гравюренемецкого мастера Исраэля ван Мекенема на первом плане воины издеваются над Христом и коронуют его терновым венцом, а в глубине совещается группа мужчин. Один из них, видимо, первосвященник, добивавшийся его казни, одет в плащ, который скреплен фибулой в форме скрижалей (13 внизу). На его груди эти две таблички, конечно, напоминали не о преемственности иудаизма и христианства, а о том, что инициаторами распятия Христа были именно иудеи.

12. Вверху: Иудейский первосвященник одет в митру епископа, а за ним стоят другие священники – в юденхутах, указывающих на их еврейство.

Роман об Александре. Южные Нидерланды. Нач. XIV в.

London. British Library. Ms. Harley 497. Fol. 27v

Внизу: Первосвященник одет в высокую тиару, которая напоминает папскую и увенчана крестом. Он протягивает Александру для поклонения предмет, похожий на половину футляра, в котором в Средние века хранили свитки Торы. Иерусалим сзади выглядит как североевропейский город с фахверковыми домами, однако на башнях установлены полумесяцы.

Древняя история до Цезаря. Париж. Ок. 1460–1465 гг.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 64. Fol. 138

Знаки инаковости, с помощью которых в Средние века маркировали, стигматизировали, а порой демонизировали иноверцев и еретиков, давно интересовали историков. Им посвящены работы Рут Меллинкофф, Дебры Стриклэнд, Даниэль Санси, Сары Липтон, Митчела Мёрбэка, Светланы Лучицкой и других исследователей религиозной полемики и католической иконографии. В этой книге я хотел бы отправиться по их стопам и сфокусироваться на том, как средневековые клирики, а вслед за ними художники и скульпторы выстраивали визуальный дискурс об иноверии как единой опасной силе; различали и столь же часто отождествляли иудеев, мусульман, язычников и еретиков; как знаки инаковости мигрировали от одной группы «чужаков» к другой, из мира изображений в реальный мир и обратно. Эта книга – своего рода путеводитель по средневековым образам Другого – состоит из двух частей.

Первая посвящена материальным знакам инаковости: особым шапкам, в каких представляли иудеев и других иноверцев; желтым крестам, которыми маркировали еретиков; бумажным «митрам» с изображениями бесов, в которых их отправляли на костер, а также воображаемым гербам и другим символам, которые приписывали римлянам, иудеям, сарацинам и другим иноверцам из библейской древности или из настоящего, чтобы изобличить их как клевретов дьявола. Часть этих знаков применялась в реальности, часть существовала только в иконографии, а некоторые можно было увидеть и на площади, и на книжной миниатюре или на фреске в церкви.

13. Вверху: Йос ван Клеве. Благовещение. Ок. 1525 г.

New York. The Metropolitan Museum of Art. № 32.100.60

В середине: Зерцало человеческого спасения. Ок. 1440 г.

St. Gallen. Kantonsbibliothek. Vadianische Sammlung. Ms. VadSlg 352 1–2. Fol. 98

Внизу: Исраэль ван Мекенем. Коронование Христа терновым венцом. Ок. 1475–1485 гг.

New York. The Metropolitan Museum of Art. № 41.1.154

Вторая часть рассказывает о том, как в средневековой иконографии представляли тела иноверцев, и в первую очередь богоубийц и палачей раннехристианских мучеников; об их анимализации, утрированном уродстве и болезнях тела как отражении «болезней» души; о средневековой истории «еврейского носа»; о чернокожих римлянах и иудеях и о том, как расовая инаковость указывала на принадлежность персонажей изображения к миру зла.

Тело не пребывает в статике – оно движется, особенно тела грешников, которые (временно) отпали от божественного порядка. Одна из главных примет негативных персонажей в иконографии – это порывистая мимика и жестикуляция. Они скрежещут зубами, показывают языки, растягивают кончики рта, складывают пальцы в фигу, неестественно задирают головы, дергаются, выворачиваются или поворачиваются к зрителю спиной. Эти ухмылки, ужимки и прыжки демонстрировали их злобу и позволяли «услышать» проклятия, которые они обрушивали на Христа и мучеников. Во множестве изображений, текстов и действ насилие над святыми телами неразрывно связано с глумлением и осмеянием. Потому историкам так важно расшифровать те жесты, с помощью которых злодеи на стольких образах противопоставлялись праведникам, а иноверцы – христианам.

I
материальные знаки

I.1.1. «Констанцская хроника» Гебхарда Дахера. Констанц. 1472–1476 гг.

St. Gallen. Stiftsbibliothek. Cod. Sang. 646. P. 40av

judenhut: главный (анти)еврейский знак

На одной из миниатюр в хронике, составленной Гебхардом Дахером (1421–1471), городским советником Констанца, шестеро мужчин со всех сторон вонзают ножи в тело голого мальчика (I.1.1). Перед нами ритуальное убийство христианского ребенка – одно из главных обвинений, которые с XII в. выдвигали против иудеев в разных концах Европы. О том, что убийцы именно евреи, говорят их странные головные уборы, похожие на перевернутые воронки. С XI по XVI в. в искусстве многих католических стран, расположенных к северу от Альп и Пиренеев, похожие шапки служили главным маркером «иудейства»³⁷.

От столетия к столетию и от региона к региону их форма менялась: от плотно сидящих на голове полусфер с небольшим шариком наверху до высоких треугольников, отдаленно напоминающих епископские митры, от мягких, согнутых вперед колпаков до твердых шляп с широкими полями и «трубкой» сверху (I.1.2)³⁸. Историки обычно называют головные уборы, в которых изображали иудеев, описательно («высокие шапки», «остроконечные шапки») либо именуют их на немецкий манер Judenhut («еврейская шапка»)³⁹. Тем самым они закрепляют в сознании читателей, что всякий персонаж в таком колпаке – иудей (I.1.3). Поскольку юденхуты (для краткости мы тоже будем использовать этот термин) венчали головы евреев на многих изображениях, которые изобличали их как богоубийц, алчных ростовщиков, святотатцев, идолопоклонников или клевретов Антихриста, эти шапки часто воспринимаются как стигма, один из многочисленных «знаков ненависти».

История юденхутов – один из ключей к средневековой антииудейской иконографии. Однако в ней остается много непонятного. Почему главным еврейским знаком стала именно остроконечная шапка? Как объяснить, что на многих изображениях она оказывалась на головах неевреев: от язычников (филистимлян или франков) до «татар», как называли монголов? Ответив на эти вопросы, мы сможем лучше понять, как в Средневековье «работали» знаки инаковости и как историкам следует их изучать сегодня.

I.1.2. Формы еврейских шапок в иконографии XI–XV вв.

I.1.3. Пополнение в семье Авраама и Сарры. Их новорожденный сын Исаак, который лежит в колыбели, как и отец, изображен в юденхуте, ведь он тоже еврей. В аналогичном духе короли на средневековых изображениях часто спят в коронах. Эта деталь показывала зрителю, кто они, но он явно понимал, что на самом деле монархи отходят ко сну без корон, что это всего лишь знак их статуса. На этой миниатюре таким же знаком служит юденхут, в который одевают даже младенца.

Рудольф фон Эмс. Всемирная хроника. Вернингероде. Ок. 1280 г.

München. Bayerische Staatsbibliothek. Ms. Cgm 8345. Fol. 38

иудеи в христианском искусстве

Если мы взглянем на иллюстрации к Библии или житиям святых, которые создавали на католическом Западе до XI в., и попытаемся найти там иудеев, нас ждет фиаско. Не потому, что их там нет, а из-за того, что внешне они (почти) никак не отличаются от римлян-язычников или даже от христиан (I.1.4). Без текста или кратких подписей в нем трудно отыскать знаки, которые помогали бы различить разные этнические группы. Тем, что столетия спустя назовут «еврейским вопросом», христианское искусство почти не интересовалось.

I.1.4. Апостол Павел проповедует перед иудеями и язычниками. Кто именно перед ним, можно понять только из подписи («iudei et gentes»). Но кто из них язычники, а кто – иудеи, определить невозможно.

Сборник с посланиями апостола Павла и сочинениями Алкуина и Апулея. Монастырь Санкт-Галлен. Третья четверть IX в.

St. Gallen. Stiftsbibliothek. Cod. Sang. 64. P. 12

Американский историк Сара Липтон начинает свою книгу «Черное зеркало. Средневековые истоки антиеврейской иконографии» c емкого описания этого сдвига. «В первую тысячу лет христианской истории иудеи в западном искусстве оставались невидимы. Разумеется, в рукописях или на архитектурных монументах изображали древнееврейских пророков, армии израильтян и иудейских царей, но их можно было идентифицировать только благодаря контексту, и сами по себе они ничем не отличались от других мудрецов, воинов и королей. А потомков этих библейских персонажей, т. е. средневековых иудеев, на изображениях вовсе не было. Затем после 1000 г. евреи внезапно вышли из тьмы. Наряду с пророками и фарисеями в христианских произведениях искусства стали регулярно появляться и современные иудеи. И появилось несколько наборов визуальных знаков, призванных их идентифицировать, а через это изобличить. К позднему Средневековью иудей превратился в один из самых могущественных и зловещих символов, какие только существовали в христианском искусстве»⁴⁰.

Отношение христианства к иудаизму всегда было двойственным. На средневековых изображениях израильтяне ветхозаветных времен обычно выступали как почтенные «предки» христианства, напоминавшие о преемственности между Ветхим и Новым Заветами. А вот их потомкам – современникам Христа, которые не стали христианами, и средневековым иудеям – была отведена совершенно другая роль: врагов Бога. В истории таких образов важно обращать внимание на контекст. Так, в руках древних пророков длинные свитки олицетворяли Священное писание, которое было доверено избранному народу. В Ветхом Завете видели указания на грядущее Боговоплощение и крестную смерть Христа. Однако в руках фарисеев или Синагоги – женской фигуры, которая в средневековой иконографии олицетворяла иудаизм, те же свитки приобретали зловещий смысл. Они обличали мертвящую букву закона и слепоту иудеев, которые не способны понять истинного смысла своих же священных книг.

Знак один, а ассоциации разные. Примерно так же складывалась история юденхута. Островерхая шапка как знак «иудейства» появилась в западной иконографии в начале XI в., а в следующем столетии уже стала вездесуща (I.1.5). Но откуда она взялась? Существует две альтернативные версии. Первая гласит, что в ту пору еврейские мужчины в Северо-Западной Европе, где впервые возникли такие изображения, действительно носили колпаки похожего покроя⁴¹. Потому художники, иллюстрировавшие ветхо- или новозаветные сюжеты, просто одели своих персонажей на современный лад, изобразили древних евреев как современных. Такой анахронизм был органичен для средневекового искусства. Ведь, скажем, воинов египетского фараона, которые, преследуя Моисея, сгинули в Красном море, или легионеров Юлия Цезаря чаще всего изображали в облике рыцарей.

I.1.5. Иудеи (двое из них в юденхутах) забрасывают камнями иерусалимского дьякона Стефана, который стал первым христианским мучеником.

Книга перикоп из монастыря Санкт-Эрентруд в Зальцбурге. Ок. 1140 г.

München. Bayerische Staatsbibliothek.

Ms. Clm. 15903. Fol. 11v

Существуют свидетельства о том, что в германских землях евреи действительно носили какие-то островерхие шапки, отличавшие их от христиан. В 1215 г. IV Латеранский собор потребовал ввести для иудеев и сарацин идентификационные знаки, но не указал какие. Реализуя этот призыв, церковные и светские власти стали вводить для них нашивки или предписывали носить одежду определенного покроя и цвета. В 1266 г. собор в Бреслау, а в 1267 г. собор в Вене постановили, что иудеи, дабы отличаться от христиан, обязаны ходить в «рогатых шапках» (cornutum pileum), которые они когда-то носили⁴². В 1275 г. то же предписание было введено в Аугсбурге, в 1290 г. – в Нюрнберге, в 1397 г. – в Берлине, а в 1389 г. – в Эрфурте. В «Швабском зерцале», правовом кодексе, составленном около 1275 г. неким францисканцем в Аугсбурге, просто говорилось, что евреи должны ходить в «высоких шапках»⁴³. Если в Англии и Франции главным знаком для них в XIII в. стали нашивки разных форм и цветов, в германских землях ту же роль играли юденхуты⁴⁴. Однако из формулировок соборных решений следует, что местные евреи ходили в них задолго до того, как христианские власти сделали их ношение обязательным, а сами оставили этот обычай. Чтобы не отличаться от христиан и не подвергать свою безопасность угрозе?

Визуальная ассимиляция, размывавшая границы между общинами и делавшая иноверцев опасно похожими друг на друга, вызывала беспокойство и недовольство как у христианских иерархов, так и у многих раввинов. Еще в XII в. рабби Авраам бен Ицхак из Нарбонна сетовал на то, что евреи, отправляясь куда-то в путь, выглядят так же, как «гои», а раввины в XII–XIII вв. порой запрещали единоверцам одеваться на христианский манер, брить бороды и отращивать длинные волосы⁴⁵. Однако сколь многие иудеи подражали христианской моде и что именно они носили в разных концах Европы, увы, сказать сложно.

По второй версии, которой придерживается Липтон, остроконечные шапки не были «подсмотрены» христианскими художниками у тогдашних евреев, а были ими придуманы, чтобы как-то маркировать нехристиан. Иудеи, жившие в XI–XII вв. в Северной Франции или в Рейнской Германии, где появились такие изображения, чаще всего одевались так же, как их соседи-христиане (аналогично и в мусульманских землях евреи обычно перенимали одежды господствующего большинства и носили тюрбаны). Средневековые общины этих земель не следует представлять как польские местечки XIX в. или ультраортодоксальные пригороды Бруклина, где по улицам ходят бородатые мужчины в черных широкополых шляпах. В американском телефильме «Айвенго» (1982 г.) актер Джеймс Мэйсон, исполнявший роль еврея Исаака из Йорка, носил пейсы, огромный юденхут и говорил с идишистским акцентом хасидского рабби. В реальной Англии XII в., как подчеркивает Липтон, иудеи разговаривали по-французски и, возможно, многие из них одевались, как знатные норманны. И не носили никаких головных уборов, которые указывали бы на их вероисповедание⁴⁶.

Самое раннее из известных сегодня изображений, на которых иудеи одеты в высокие головные уборы, восходит к началу XI в. Речь идет о рукописи, которую принято называть Вторым Евангелием епископа Бернварда Хильдесхаймского. На одной из миниатюр безбородый Иоанн Креститель проповедует перед группой из четырех бородатых мужчин в треугольных, слегка загнутых назад шапках. Видимо, это религиозные лидеры иудеев – фарисеи и саддукеи (Мф. 3:7), «священники и левиты» (Ин. 1:19) (I.1.6). В другом месте в таких же колпаках изображены двое «начальников» и первосвященник, которые заплатили Иуде Искариоту 30 сребреников за то, что он предаст Христа (Лк. 22:4-5)⁴⁷.

Липтон обратила внимание на то, что в этой же рукописи похожие уборы венчают головы трех волхвов, пришедших с Востока с дарами, чтобы поклониться новорожденному Спасителю. В христианской традиции в них видели восточных жрецов, мудрецов или магов, которые олицетворяли обращение язычников к Христу. Потому с поздней Античности волхвов стали представлять в головных уборах, которые тогда ассоциировались с Востоком: фригийских колпаках⁴⁸.

Речь идет о мягком головном уборе с загнутым вперед верхом. Его изготавливали из валяной шерсти или кожи. В античные времена в таких шапках ходили жители Балкан (Фракии, Дакии, Далмации), а также Малой Азии. Потому в греческом искусстве в них изображали не только их, но и других людей с реального или воображаемого Востока: скифов, троянцев, персов или амазонок. А заодно их божеств, например Бендиду – фракийскую богиню-охотницу, которую греки отождествили со своей Артемидой.

I.1.6. Второе Евангелие Бернварда Хильдесхаймского. Ок. 1015 г.

Hildesheim. Dom- and Diözesanmuseum. Ms. 18. Fol. 75

Связь фригийского колпака с Востоком сохранилась и в воображении римлян⁴⁹. Для них он олицетворял не только восточных соседей или врагов империи (например, парфян), но и восточные культы (как митраизм), которые приобрели немало последователей на Западе. Так, на фресках, созданных около 244 г. в синагоге в городе Дура-Европос, воздвигнутом в сирийской пустыне, персидский царь Ахашверош (Артаксеркс) и его царедворец Аман, замысливший извести всех евреев, изображены во фригийских колпаках, а сами евреи – на греческий или римский манер – с непокрытыми головами⁵⁰. Аналогично в раннехристианской иконографии фригийский колпак, напоминавший о восточной мудрости и тайных знаниях, стал головным убором волхвов, а в Средние века в нем порой представляли ветхозаветных пророков (I.1.7).

Несмотря на то что волхвы – язычники, пришедшие с Востока, признали божественность новорожденного, а иудеи, чьи пророки предсказали его пришествие, отказались видеть в нем Мессию, и те и другие во Втором Евангелии Бернварда Хильдесхаймского предстают в одинаковых шапках. Такие головные уборы, вероятно, указывали на их высокий статус. Как раз после 1000 г. в Германии епископы, вслед за папами римскими, как напоминает Липтон, стали носить высокие митры, которые подчеркивали их религиозный авторитет и политический вес. Потому в Евангелии Бернварда Хильдесхаймского колпаки иудейских старейшин не изобличали их за иноверие, а, напротив, уподобляли волхвам и, возможно, представляли как предшественников христианских епископов.

I.1.7. Фригийские колпаки. Слева: Бендида. Кипрская статуя III в. до н. э. (New York. The Metropolitan Museum of Art. № 74.51.2477); в центре – Поклонение волхвов. Мозаика в церкви Сан-Апполинаре-Нуово в Равенне, 561 г.; справа: Пророк Исаия. Инициал из рукописи с комментариями св. Иеронима к Евангелиям от Матфея и Марка.

Энгельберг. 1143–1178 гг.

Engelberg. Stiftsbibliothek. Cod. 48. Fol. 5

Однако со временем эти ассоциации были забыты. В XI–XII вв. отношение христианского большинства к иудейскому меньшинству на средневековом Западе резко ужесточилось. В 1096 г., когда армии крестоносцев стали собираться по Европе, чтобы выдвинуться в Святую землю, по германским городам (Шпайеру, Вормсу, Майнцу, Кёльну, Триру, Мецу, Бамбергу, Регенсбургу) прокатилась первая волна еврейских погромов. Они были обращены против тех, кого фанатичные толпы считали не просто потомками богоубийц, а почти богоубийцами во плоти. Во многих случаях правящие епископы и архиепископы пытались защитить еврейские общины, но не могли ничего противопоставить вооруженным отрядам погромщиков⁵¹. Похожие волны насилия поднимались накануне или во время Второго и Третьего Крестовых походов. Так, в 1189–1190 гг. погромам подверглись еврейские общины Лондона, Йорка и других английских городов⁵².

В тот же период на Западе постепенно складывается классический набор обвинений в адрес иудеев, которые продолжали потом звучать на протяжении всего Средневековья, а где-то и в Новое время. Речь идет о ритуальном убийстве христианских младенцев («кровавый навет»), осквернении христианских культовых образов и осквернении гостий – Тела Христова⁵³. А в католической иконографии появилось множество персонажей-иудеев, которые воплощали религиозную инаковость и дьявольскую враждебность Христу и христианству. Их главным опознавательным знаком как раз стал юденхут.

от свидетелей к богоубийцам

Кто виновен в смерти Христа? Римляне или иудеи? И те и другие? Но чья вина больше? В трех синоптических Евангелиях – от Матфея (гл. 27), Марка (гл. 15) и Луки (гл. 23) – было сказано, что он был распят воинами римского прокуратора Понтия Пилата, которого подвигли к этому иудейские первосвященники и старейшины, требовавшие казнить мятежного проповедника. По версии, изложенной в Евангелии от Иоанна, Пилат передал Христа в руки иудеев: «И сказал Пилат Иудеям: се, Царь ваш! Но они закричали: возьми, возьми, распни Его! Пилат говорит им: Царя ли вашего распну? Первосвященники отвечали: нет у нас царя, кроме кесаря. Тогда наконец он предал Его им на распятие. И взяли Иисуса и повели. И, неся крест Свой, Он вышел на место, называемое Лобное, по-еврейски Голгофа; там распяли Его и с Ним двух других, по ту и по другую сторону, а посреди Иисуса» (Ин. 19:14-18).

Со времен Отцов Церкви многие христианские богословы и проповедники возлагали основную, а то и всецелую ответственность за распятие на иудеев. Этот взгляд около 425 г. емко сформулировал Августин Гиппонский: «Так умер Господь. Иудеи его хватают, иудеи оскорбляют, иудеи связывают, иудеи венчают терниями, плевками бесчестят, бичуют, поносят, на древо вешают, копьем пронзают, а после погребают»⁵⁴. В этой фразе, построенной на навязчивом повторении подлежащего, вина за все муки, которые претерпел Христос (даже за те, которые, по свидетельству евангелистов, были делом рук римлян), переносится на евреев.

В эпоху, когда христианство из преследуемой секты превратилось в господствующую религию, полемика с Римом утратила былую остроту. Рим стал восприниматься не как преследователь, пространство языческое и враждебное, а как христианская империя – идеальная политическая форма, всемирная держава, в которой воплотился Христос и которая призвана распространить его слово по всей земле. Римские папы, а позже императоры, начиная с Карла Великого, воспринимали себя как продолжатели Рима, наследники его славы и провиденциальной миссии. В эпоху институциональной и доктринальной консолидации Церкви на первый план вышло противостояние внутреннему иноверию – ересям, а также иудаизму – заблудшему предку христианства⁵⁵.

Если сформулировать церковный взгляд на Израиль предельно кратко, возникает следующая картина. Отказавшись признать, что Иисус – Мессия, давно обещанный их пророками, иудеи совершили грех отступничества и сознательно обрекли Сына Божьего на смерть. Тем самым они утратили статус избранного народа, а Новым Израилем стали христиане. Пилат, к которому привели Иисуса, не нашел за ним никакой вины. Однако еврейские первосвященники и старейшины возбудили против него народ. Иерусалимская толпа потребовала, чтобы Пилат освободил разбойника Варавву, а Христа отправил на смерть. Иудеи кричали: «Кровь его на нас и на детях наших» (Мф. 27:25). Потому вина за богоубийство лежит не только на тех, кто сам требовал его смерти, но и на всех их потомках. Каждый иудей – богоубийца. Как некогда Каин, который в наказание за убийство Авеля был проклят и обречен на вечные скитания, еврейский народ был наказан тем, что римляне разрушили Иерусалимский храм, сыны Израиля оказались в рассеянии и теперь вынуждены скитаться по чужим землям (I.1.8)⁵⁶.

Однако, в отличие от язычников или еретиков, иудеи, жившие в христианских землях, могли сохранить свою веру, и их было запрещено принуждать к крещению. В соответствии с доктриной, которую сформулировал тот же Августин, они слепы к истинному смыслу своего Писания и посланных им пророчеств. Тем не менее иудеи остаются их хранителями и «свидетелями» Страстей. То, что они живут как скитальцы и вынуждены признавать власть христианских владык, вечно напоминает о каре, постигшей их за убийство Богочеловека. А их покорное присутствие в христианских королевствах свидетельствует о торжестве истинной веры. Эта доктрина закрепляла за иудеями статус проклятого народа и в то же время даровала им свободу вероисповедания, гарантировала личную безопасность и в течение нескольких столетий служила основой церковной политики по отношению к ним⁵⁷.

I.1.8. Как сказано в этой Морализованной Библии, проклятие Каина за братоубийство возвещает проклятие иудеев за богоубийство. Потому Каин (слева вверху) и иудеи (слева внизу) изображены в одной позе бегства и поражения: они движутся вперед, в ужасе обернувшись назад – на того, кто их изгоняет. Иудеи, которые держат в руках свиток, одеты в юденхуты двух разных конструкций: твердый высокий и низкий, мягкий, похожий на фригийский колпак.

Морализованная Библия. Париж. Ок. 1225 г.

Wien. Österreichische Nationalbibliothek. Cod. Vindobonensis 1179. Fol. 19

При этом она напоминала о том, что евреи за богоубийство прокляты и осуждены на вечное рабство. Это понятие означало не то, что они буквально будут порабощены, а то, что они обрекли себя на зависимость от народов, в землях которых живут. Позже это представление получило и юридическое воплощение, когда евреев, как особую категорию подданных, стали считать сервами короля или императора. Этот статус даровал им защиту от феодалов или народа со стороны короны, но подразумевал, что государь может взимать с них экстраординарные подати или как-то еще выжимать из них деньги для своих нужд⁵⁸.

В 1146 г. Петр Достопочтенный, аббат Клюни, который был крайне резко настроен против иудеев, писал королю Людовику VII, что Господь, конечно, не желает, чтобы они были физически уничтожены. Ведь сказано: «Не умерщвляй их, чтобы не забыл народ мой» (Пс. 58:12). Однако их жизнь, как жизнь Каина, должна стать хуже, чем смерть. До самого конца времен им предстоит скитаться и пребывать в страхе, а христиане имеют право их угнетать, поскольку евреи обогащаются нечистоплотными методами⁵⁹. В 1199 г. папа Иннокентий III в специальной конституции, озаглавленной «Об иудеях» (Pro judeis), напомнил о том, что, хотя евреи обречены на вечное рабство, христиане не должны их угнетать слишком сильно (non sunt a fidelibus graviter opprimendi). Простого угнетения вполне достаточно⁶⁰.

Хотя папы из века в век запрещали насильственное обращение и периодически защищали иудеев от насилия толп, очевидно, что в XI–XII вв. их положение в католическом мире изменилось к худшему. Из внутреннего чужака евреи постепенно превратились во внутреннего врага, союзника Сатаны и источник смертельной угрозы, которую, как все чаще напоминали клирики, следует нейтрализовать во имя духовного здравия, а то и спасения христианского общества.

Ужесточение церковного дискурса по отношению к иудеям заметно и в описаниях Страстей Христовых. В раннее Средневековье среди богословов существовал консенсус о том, что евреи требовали распять Иисуса, не ведая о том, что он их Мессия и Сын Божий. В XI–XII вв. постепенно восторжествовала идея, что они пошли на богоубийство осознанно – из ненависти. Около 1200 г. английский теолог Александр из Эшби писал, что Христос был распят «сначала языками иудеев, а потом руками язычников». А трактаты о Страстях, созданные на рубеже XII–XIII в., стали уделять все больше внимания тем эпизодам Страстей, когда Иисус находился в руках иудеев (после ареста в Гефсиманском саду)⁶¹.

Решительный сдвиг в отношении Церкви к иудеям произошел в XIII в. Как показал историк Джереми Коэн, в это время многие богословы и иерархи постепенно отошли от августиновского взгляда на евреев как на хранителей Писания, свидетелей Страстей и живой знак торжества Церкви. Катализатором этого процесса стало все более ясное понимание, что религиозным фундаментом еврейской жизни давно служит не само Пятикнижие или весь Ветхий Завет (Тора и Танах), а Талмуд (колоссальный свод комментариев и религиозных законов) и что Талмуд полон выпадов в адрес Христа и христианства. В соответствии с новым взглядом евреи давно отступили от своих древних писаний, а потому как богохульники (по отношению к христианству) и еретики (по отношению к собственной вере) не могут претендовать на защиту. Своим присутствием они разлагают христианский социум изнутри. Поэтому, чтобы нейтрализовать внутреннюю угрозу, их следует обратить, а тех, кто откажется переходить в христианство, – изгнать.

Главными проводниками нового, резко враждебного взгляда на иудеев в XIII в. стали недавно основанные нищенствующие ордены – францисканцы и доминиканцы. Пламенные проповедники, стремившиеся силой слова обратить мирян и глубоко христианизировать социум, они превратились в главных врагов любой ереси и иноверия. Кроме того, оба ордена продвигали новые формы благочестия, сосредоточенные на фигуре страдающего Иисуса, «подражании Христу». В них внимание к Страстям, т. е. поруганию, мукам, ранам, агонии и смерти Спасителя, неизбежно переплетались с проповедью ненависти к его палачам, в первую очередь иудеям, которых к этому времени уже стали считать главными виновниками богоубийства.

Историк Джереми Коэн связывает этот идейный сдвиг, сыгравший самую мрачную роль в истории Европы, с масштабными переменами в структуре Католической церкви, а также представлениями о том, как должен быть устроен идеальный христианский социум. По мере укрепления власти пап и трансформации Церкви в универсалистский институт, претендовавший на то, что его власть выше императорской и королевской, среди клириков восторжествовало представление о том, что христианское общество – это органическое единство. Весь христианский мир – Тело Церкви, а ее миссия состоит в том, чтобы охватить собой все человечество. В обществе-организме не оставалось места для чужаков.

Такие идеи и устремления, конечно, существовали задолго до XIII в. Однако именно в эту эпоху политические амбиции папства и миссионерские устремления нищенствующих орденов, стремившихся достучаться до масс мирян, привели к тому, что Церковь повела как никогда радикальную борьбу против любых религиозных девиаций и форм иноверия. Именно в эту эпоху, прежде всего для борьбы с катарской ересью, была создана папская инквизиция – главную роль в ней получили доминиканцы. Римские понтифики взяли на себя право вмешательства в вероучительные споры среди иудеев, а в 1242 г. во Франции были сожжены тома Талмуда, привезенные на 24 возах⁶².

нет ни римлянина, ни иудея: подвижная этничность

В Средние века (и еще долго после их завершения) главным катализатором и проводником антиеврейских чувств служили описания и изображения Страстей Христовых. В этом нет ничего неожиданного, поскольку они конкретизировали ключевое обвинение, которое христиане выдвигали в адрес иудеев: что они из ненависти к Христу добились того, что римляне предали его смерти. Или, по более емкой и агрессивной формулировке, сами его убили.

Между описаниями Страстей в Евангелиях от Матфея, Марка, Луки и Иоанна существуют значимые различия. Из их текстов порой остается неясным, кто именно – римляне или иудеи – отвечали за ту или иную пытку или издевательство. Тем не менее на основе канонических Евангелий выстраивалась общая картина событий. Она позволяла распределить ответственность за различные этапы Страстей и задавала канву для средневековых текстов и образов, посвященных мукам и казни Спасителя. Попытаемся резюмировать эту историю предельно кратко и дополним ее деталями, которые были к ней присоединены в христианском предании.

Подкупив Иуду, иудейские первосвященники отправили свою стражу схватить Иисуса в Гефсиманском саду. После ареста его отвели «к Каиафе первосвященнику, куда собрались книжники и старейшины. […] Первосвященники и старейшины и весь синедрион искали лжесвидетельства против Иисуса, чтобы предать Его смерти, и не находили; и, хотя много лжесвидетелей приходило, не нашли. Но наконец пришли два лжесвидетеля и сказали: Он говорил: могу разрушить храм Божий и в три дня создать его. […] Тогда первосвященник разодрал одежды свои и сказал: Он богохульствует! на что еще нам свидетелей? вот, теперь вы слышали богохульство Его! […] Они же сказали в ответ: повинен смерти. Тогда плевали Ему в лице и заушали Его; другие же ударяли Его по ланитам и говорили: прореки нам, Христос, кто ударил Тебя?» (Мф. 26:57, 59, 65–67).

После этого Христа отвели к римскому прокуратору Пилату, который не нашел за ним никакой вины и отослал к пребывавшему тогда в Иерусалиме правителю Галилеи Ироду Антипе – сыну Ирода Великого, который некогда приказал перебить вифлеемских младенцев. Тот также не нашел, за что Иисуса можно было бы казнить, и, «уничижив Его и насмеявшись над Ним, одел Его в светлую одежду и отослал обратно к Пилату» (Лк. 23:11).

Поскольку иудейские первосвященники и старейшины все равно требовали казнить проповедника, Пилат отдал его своей страже на истязания. Сначала они подвергли его бичеванию (Мф. 27:26, Мк. 15:15, Ин. 19:1), а потом принялись над ним измываться и глумливо короновали: «Тогда воины правителя, взяв Иисуса в преторию, собрали на Него весь полк и, раздев Его, надели на Него багряницу; и, сплетши венец из терна, возложили Ему на голову и дали Ему в правую руку трость; и, становясь пред Ним на колени, насмехались над Ним, говоря: радуйся, Царь Иудейский! и плевали на Него и, взяв трость, били Его по голове. И когда насмеялись над Ним, сняли с Него багряницу, и одели Его в одежды Его, и повели Его на распятие» (Мф. 27:27-31).

Перед смертью Иисуса один из воинов, стоявших на Голгофе (евангелисты прямо не говорят, был ли он римлянином или иудеем), «наполнил губку уксусом и, наложив на трость, давал Ему пить, говоря: постойте, посмотрим, придет ли Илия снять Его. Иисус же, возгласив громко, испустил дух» (Мк 15:36–37; ср.: Мф. 27:48–50, Лк 23:36–37). В Евангелии от Иоанна эта мука приписывается не одному, а нескольким воинам: «После того Иисус, зная, что уже все совершилось, да сбудется Писание, говорит: жажду. Тут стоял сосуд, полный уксуса. Воины, напоив уксусом губку и наложив на иссоп, поднесли к устам Его. Когда же Иисус вкусил уксуса, сказал: совершилось! И, преклонив главу, предал дух» (Ин 19:28–30). За воином с губкой со временем закрепилось имя Стефатон⁶³.

Наконец, после того как Христос испустил дух, а двое разбойников, распятых бок о бок с ним, еще были живы, «иудеи, дабы не оставить тел на кресте в субботу, – ибо та суббота была день великий, – просили Пилата, чтобы перебить у них голени и снять их. И так пришли воины, и у первого перебили голени, и у другого, распятого с Ним. Но, придя к Иисусу, как увидели Его уже умершим, не перебили у Него голеней, но один из воинов копьем пронзил Ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода. И видевший засвидетельствовал, и истинно свидетельство его; он знает, что говорит истину, дабы вы поверили. Ибо сие произошло, да сбудется Писание: кость Его да не сокрушится. Также и в другом [месте] Писание говорит: воззрят на Того, Которого пронзили» (Ин. 19:31–37).

За воином, который пронзил бок Христа, в церковной традиции утвердилось имя Лонгин. По апокрифической легенде, которая стала частью церковного нарратива о Страстях, он страдал от какой-то глазной болезни или вовсе был слеп. И когда ему на лицо попала кровь из раны Христа, исцелился и прозрел. После этого он уверовал, что распятый – Сын Божий, обратился в новую веру, стал отшельником в родной Каппадокии и там принял мученичество.

Кроме того, в синоптических Евангелиях (Мф. 27:54, Мк. 15:39, Лк. 23:47) упоминается о том, что на Голгофе присутствовал некий сотник. Увидев чудеса, свершившиеся после смерти Иисуса, он изрек: «Воистину Он был Сын Божий» или «Истинно человек этот был праведник». В известном трактате «Размышления о жизни Христа» (XIII в.) эта история была резюмирована следующим образом: «Наконец, [Христос] возгласил и свое последнее, седьмое слово, с сильным воплем и со слезами (Евр. 5:7): "Отче! в руки Твои предаю дух Мой". И, сие сказав, испустил дух (Лк. 23:46; Мф. 27:50). И, преклонив главу на грудь, словно благодаря Отца за то, что призвал Его, предал Ему дух свой (Ин. 19:30). На этот громкий крик обернулся бывший тут центурион, то есть сотник. Он сказал: "Воистину Он был Сын Божий" (Мф. 27:54). Дело в том, что сотник увидел, что Он прокричал эти слова, уже испуская дух, а обычно люди, когда умирают, кричать не могут. Поэтому сотник в Него уверовал»⁶⁴.

В церковной традиции существовали две интерпретации этих событий. В соответствии с первой воин, который пронзил бок Христа копьем, и сотник, который признал его Сыном Божьим, – это одно и то же лицо, сотник Лонгин. Вторая гласила, что на Голгофе было два сотника: Лонгин, который прозрел и уверовал, и второй, безымянный, который признал распятого Сыном Божьим. Скажем, Иаков Ворагинский в популярнейшей «Золотой легенде» (ок. 1260 г.) объединяет двух сотников в одну фигуру: «Лонгин был сотником, который вместе с другими воинами стоял у Креста Господня. По приказу Пилата Лонгин пронзил острием копья бок Господень. Увидев случившиеся тогда знамения, то, как тьма сокрыла солнце и земля содрогнулась, Лонгин уверовал во Христа»⁶⁵. В отличие от него, Лудольф Саксонский в «Житии Христа» (до 1374), одном из самых влиятельных страстны́х трактатов позднего Средневековья, говорил о двоих разных людях⁶⁶.

Если прозревший Лонгин обычно олицетворял обращение язычников, Стефатон – воин, протянувший Христу губку с уксусом и желчью, – превратился в воплощение иудейской слепоты и жестокости (I.1.9)⁶⁷. Потому на многих изображениях Распятия они ясно противопоставлены. Например, Лонгин стоял по правую руку Христа (со стороны Марии, Иоанна и «благоразумного» разбойника), а Стефатон – по левую (вместе с иудейскими первосвященниками, старейшинами и «безумным» разбойником). Стефатона одевали во фригийский колпак или юденхут, а Лонгин оставался с непокрытой головой. В «Саде наслаждений» Геррады Ландсбергской – иллюстрированной энциклопедии, созданной около 1200 г. в эльзасском монастыре Хохенбург (Сент-Одиль), в сцене Распятия фигура Лонгина подписана «воин» (miles), а фигура Стефатона – «иудей» (judeus)⁶⁸. На других изображениях голгофской казни по правую руку от Христа, неподалеку от Лонгина, стояла персонификация Нового Завета и христианства – Церковь, а по левую, рядом со Стефатоном, – Синагога, олицетворявшая Ветхий Завет и иудаизм. Иногда даже, чтобы подчеркнуть роль иудеев в убийстве Богочеловека, Синагоге вручали главные атрибуты Стефатона – трость с губкой и сосуд с уксусом⁶⁹.

I.1.9. Стефатон протягивает умирающему Христу губку с уксусом, смешанным с желчью. Как и многие негативные персонажи, он изображен в профиль (чтобы подчеркнуть его нос с горбинкой), а на голове у него широкополая еврейская шапка.

Книга образов мадам Марии. Брабант или Геннегау. Ок. 1285 г.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. NAF 16251. Fol. 38

Однако не стоит думать, что Лонгин в сценах Распятия всегда предстает как (праведный) римлянин, а Стефатон – как (неправедный) иудей. Их иконография была изменчива и противоречива. Нетрудно найти образы, на которых и Лонгин, и Стефатон изображены как враги Христа и ничем не отличаются друг от друга: оба без головных уборов либо оба во фригийских колпаках или классических юденхутах⁷⁰.

Столь же подвижна была идентичность и других воинов, которые истязали Христа⁷¹. Хотя в Евангелиях было сказано, что его подвергли бичеванию в претории у Пилата, на многочисленных изображениях этой сцены палачи предстают в остроконечных шапках и с другими еврейскими атрибутами (I.1.10). И это не была какая-то иконографическая ошибка. В позднее Средневековье многочисленные трактаты, посвященные Страстям Христовым, а также мистерии, которые представляли их взору верующих, часто отходили от буквы Евангелий, перелагая ответственность за те или иные муки с римлян на иудеев. В Новом Завете терновый венец на голову Спасителя возложили римляне. Однако в «Зерцале человеческого спасения», популярнейшем «справочнике» по типологическим связям между Ветхим и Новым Заветами, было сказано, что евреи, «не довольствовавшись продолжением бичевания, выдумали [Христу] новую муку и короновали его терниями […] Как сыновья Иакова без причины предали своего брата [Иосифа Прекрасного] на смерть, так и иудеи брата своего Христа без всякой его вины возненавидели. Сыновья Иакова продали своего брата за 20 денариев; иудеи Христа – за 30 денариев купили у Иуды. Сыновья Иакова разодрали тунику брата своего; иудеи изранили плоть Христа прутьями, бичами, шипами, гвоздями»⁷².

I.1.10. Слева: Коронование Христа терновым венцом.

Рудольф фон Эмс. Всемирная хроника. Регенсбург. Ок. 1400–1410 гг.

Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. Ms. 33. Fol. 290

Справа: Бичевание Христа.

Вышивка. Германские земли. XIV в.

New York. The Metropolitan Museum of Art. № 64.27.21

Вина иудеев за казнь Христа продвигалась страстны́ми мистериями, которые выставляли их как главных богоубийц, а римлян – как статистов или исполнителей их воли. Во Франкфуртской мистерии 1493 г. после бичевания Пилат просит иудеев сжалиться над Христом и отпустить его. Однако двое, Натан и Йоселин, наоборот, возлагают ему на голову терновый венец и требуют у Пилата, чтобы казнь Иисуса была максимально унизительной⁷³. В разных средневековых текстах римский прокуратор представал как воплощение зла или как слабый правитель, стремившийся спасти узника, но не сумевший справиться с коварными иудеями. Более того, в иконографии самого римского прокуратора часто изображали в юденхуте, словно и он был евреем (I.1.11)⁷⁴.

I.1.11. Сцена бичевания Христа, написанная монахом-доминиканцем Мастером Франке (ок. 1428 г.). Пилат, сидя на роскошном престоле со львами, наблюдает за тем, как трое палачей хлещут тело узника плетками и розгами. На верхней панели трона изображен золотой щиток с красным юденхутом, а на голову Пилата водружен причудливый головной убор: красный тюрбан, на него надет желтый конус-колпак, а из-под него высовывается желто-золотой «язык», который частично закрывает лицо прокуратора.

Мастер Франке. Христос перед Пилатом (одна из панелей алтаря св. Томаса Бекета, архиепископа Кентерберийского). Ок. 1428 г.

Hamburg. Kunsthalle. Nr. HK-494

Столь же подвижна могла быть идентичность безымянного сотника, который признал Христа Сыном Божьим. На средневековых изображениях Распятия нередко с одной стороны от креста стоит Лонгин с копьем, а с другой – сотник: порой в воинских доспехах, порой в светском платье знатного господина. Его можно узнать по характерному жесту, который пришел в западное искусство из византийской иконописи: он правой рукой указывает на Христа, висящего на кресте. На некоторых образах от уст, ладони или кончика указательного пальца сотника разворачивается свиток, на котором запечатлены его слова, либо они поднимаются вверх по фону, поверх фигур и пейзажа.

В итальянском искусстве XIV–XV вв. нетрудно найти примеры, когда оба сотника предстают с нимбами⁷⁵. Однако и в итальянской, и в северной иконографии нередко встречаются сцены, на которых праведный римский сотник изображается в экзотическом восточном обличье или с какими-то еврейскими атрибутами. Где-то на его голову накинут плат, похожий на талит – белое покрывало с синими или черными полосами, которое мужчины-иудеи надевали во время молитвы⁷⁶, а где-то он, подобно еврейским первосвященникам со старейшинами, одет в тюрбан (I.1.12).

На Распятии, которое Ганс Плейденвурф в 1465 г. написал для церкви св. Михаила в Хофе, праведный сотник изображен с длинными волосами и бородой, как часто представляли иудеев, а на его шапке, напоминающей юденхут, золотом вышита псевдоеврейская надпись⁷⁷. Интересно, что на другом Распятии того же мастера справа от креста стоят два персонажа: сотник в доспехах, который характерным жестом указывает на Христа (при этом по низу его лат идет надпись псевдоеврейским шрифтом), а рядом – бородатый мужчина в широкополой шапке с большой псевдоеврейской надписью, очень похожий на сотника с алтаря из Хофа. Видимо, под ним подразумевался один из еврейских старейшин. Как римский сотник приобрел иудейские атрибуты? Судя по всему, дело в недопонимании (или намеренной корректировке) при копировании фламандских образцов. Скажем, на Снятии с креста, написанном около 1450 г. кем-то из круга Рогира ван дер Вейдена, по левую руку от Христа стоит сотник в кирасе и тюрбане. Рядом с ним – праведный Никодим, фарисей и член синедриона, тайный ученик Иисуса. Он одет в роскошное, шитое золотом платье, в его руке меч, а на голове широкополая темная шляпа. У некоторых немецких мастеров в сцене Распятия изображена та же пара – и вверх на распятого указывает не сотник, а Никодим. Однако у Плейденвурфа фигуры Никодима и сотника «совмещаются». В итоге появляется персонаж в доспехах и в головном уборе с псевдоеврейской надписью, который, судя по воинским атрибутам, жестам и положению в композиции, означал сотника, но выглядел скорее как иудей⁷⁸.

Когда Стефатона или Пилата представляли в юденхутах или с какими-то еще еврейскими знаками, это была попытка их обличить, отождествив с иудеями-богоубийцами, очередной выпад в адрес иудеев, к которым причисляли столь тяжких грешников. Однако праведный сотник, как писал Беда Достопочтенный (ок. 672/673–735 гг.), олицетворял веру Церкви в то, что Иисус был истинным Богом и истинным человеком⁷⁹. И его вряд ли стали бы специально уподоблять врагам Христа. Похоже, что талит, юденхут и тюрбан в разные времена функционировали не только как указания на еврейство, но и как знаки древности. А они подходили не только иудеям, врагам Спасителя, но и праведному римскому сотнику.

I.1.12. На голове благочестивого сотника желтый тюрбан, и у него такой же крючковатый нос, как у стоящих вокруг иудейских старейшин и стражников, воплощающих неверие и богохульство.

Распятие (лист, вероятно вырезанный из Миссала). Майнц или Кёльн (?). 1481–1482 гг.

New York. The Metropolitan Museum of Art. № 1975.1.2479

юденхуты: праведные и неправедные

Сам по себе юденхут был знаком нейтральным. Он идентифицировал персонажей как евреев, но оценка, которую им выносили, зависела от сюжета. В одинаковых шапках можно увидеть ветхозаветных пророков, предсказавших грядущее воплощение Христа, его приемного отца Иосифа (I.1.13) и средневековых иудеев, которые, вновь «разыгрывая» Страсти, втыкают ножи в распятия, гостии или тела христианских детей⁸⁰.

Около 1210 г. клирик по имени Гийом Ле Клер составил на англо-нормандском языке стихотворный бестиарий. Как и в других похожих сочинениях, у него описания животных и птиц были снабжены аллегорическими или моральными толкованиями. Восемнадцатая глава его поэмы посвящена гиене – животному нечистому, которое питается мертвечиной и, как считалось в Средневековье, может менять свой пол с мужского на женский.

I.1.13. Бегство Святого семейства в Египет. Иосиф, который спасает жену и приемного сына – Богочеловека, одет в огромный юденхут.

Миниатюра, видимо, из Псалтири. Мури (Швейцария). Первая половина XII в.

Sarnen. Benediktinerkollegium. Cod. membr. 83. Fol. 2v

По словам Ле Клера, гиена олицетворяет сынов Израиля. Изначально они твердо верили во всемогущего Господа, а потом, словно «оборотившись в женщин» (femeles deviendrent), предались радостям плоти, забыли о Боге и стали поклоняться идолам. Кроме того, гиена означает людей двуличных и переменчивых в своих взглядах. Их вера слаба, но они и не уклоняются в неверие. Они не мужчины и не женщины. Ведь сказано, что «человек с двоящимися мыслями не тверд во всех путях своих» (Иак. 1:8) и что «никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне» (Мф. 6:24).

На иллюстрациях в одной из английских рукописей бестиария Ле Клера справа на развороте изображена гиена, пожирающая труп человека, а слева – иудеи, которые на нее так похожи (I.1.14). Сверху ветхозаветные пророки в юденхутах во главе с рогатым Моисеем стоят на коленях перед Неопалимой Купиной, в которой им явился ангел Господень или сам Господь (Исх. 3:2-4). Здесь он предстает в облике Христа с крещатым нимбом. А снизу израильтяне, отвернувшись от своего Бога, поклоняются золотому тельцу, стоящему на алтаре. И некоторых из них убивают мечом по приказу Моисея (Исх. 32:27-28)⁸¹. Праведная молитва обращена направо – к Богу (Христу), а неправедная – налево, к идолу. Однако и благочестивые израильтяне, и грешники, служащие «кумиру», одеты в одинаковые юденхуты.

В Средние века ветхозаветных праведников (праотцев, пророков, царей) время от времени изображали с нимбами. Этот знак божественной избранности чаще был зарезервирован за христианскими святыми, которых почитали как небесных заступников. Аврааму, Моисею или Иезекиилю с Иеремией так не молились и храмов не посвящали⁸². Тем не менее и дохристианских святых тоже можно увидеть с нимбами – такими же, как у христианских, либо какой-то другой формы. Скажем, в Италии и Испании XIV–XV вв. их нимбы нередко были не круглыми, а многоугольными⁸³. В любом случае юденхут, знак еврейства, и нимб, знак святости, вовсе не исключали друг друга.

I.1.14. Гийом Ле Клер. Божественный бестиарий. Оксфорд (?). Ок. 1265–1270 гг.

Paris. Bibliotheque nationale de France. Ms. Français 14969. Fol. 29v

I.1.15. Зерцало человеческого спасения. Эльзас. Ок. 1370–1380 гг.

Paris. Bibliotheque nationale de France. Ms. Latin 511. Fol. 17

Это прекрасно видно в «Зерцале человеческого спасения», созданном в Эльзасе в 1370–1380-х гг. На одном из листов изображены две сцены, в которых христиане видели ветхозаветные префигурации евхаристии (I.1.15)⁸⁴. Слева стоит группа иудеев в юденхутах. Разинув рты, они тянут руки к пасхальному агнцу, лежащему на руках у первосвященника. Он намного выше остальных (что подчеркивает его власть и авторитет), одет в митру как у католического епископа, а вокруг его головы сияет золотой нимб. Как сказано в тексте «Зерцала», Господь, выводя евреев из Египта, заповедал им в память об избавлении на Пасху есть агнца – так и Христос во время Тайной вечери, чтобы спасти людей из плена Сатаны, установил таинство евхаристии. Как евреи едят агнца с горькими травами, так и христиане должны причащаться плоти Христовой с горечью покаяния⁸⁵.

Справа от еврейской пасхальной трапезы изображена встреча Авраама и Мелхиседека – «царя Салимского… и священника Бога Всевышнего». Как сказано в Книге Бытия (14:17-20), тот вынес Аврааму хлеб и вино, благословил его и получил от него десятую часть имущества. В христианской традиции в этом событии тоже видели префигурацию евхаристии. Потому Мелхиседек – в епископской митре и с нимбом – держит в руке не обычный хлеб, а гостию, и перед ним на столе-алтаре стоит евхаристическая чаша. Подчеркивая еврейство Авраама, художник, работавший над этой рукописью, нарисовал на синем щите, который он держит, три серебряных юденхута. И это тоже не помешало изобразить вокруг его головы нимб – как у христианского святого⁸⁶.

Обе сцены – собрание иудеев вокруг пасхального агнца и встреча Авраама с Мелхиседеком – не противопоставляли иудаизм и христианство, а представляли Ветхий Завет как предвозвестие Нового. Тем не менее в средневековых изображениях еврейской пасхальной трапезы мог быть заложен и обличительный, зловещий посыл. Ведь жертвенный агнец в христианской традиции – это символ Христа, который сам принес себя в жертву во имя спасения человечества (Ин. 1:29). Потому сцену, в которой иудеи жарят и поедают агнца, порой толковали не (только) как ветхозаветную префигурацию евхаристии, но и как символ Страстей – мук, которым богоубийцы подвергли тело Богочеловека. Важно то, как именно на изображении выстроены отношения иудеев с агнцем и есть ли какие-то знаки того, что художник хотел показать насилие над Христом.

Историк Дебра Стриклэнд в обзоре средневековой антииудейской иконографии привела одну сцену из литургического манускрипта, известного как Кодекс Гизелы (Вестфалия, начало XIV в.). На странице с текстом и музыкой к пасхальному богослужению в инициале «P» изображены шестеро иудеев в юденхутах (трое из них вооружены длинными дубинами), которые обступают висящую тушу белого агнца. Они хватают его и разевают на него рты – поскольку стремятся откусить кусок его плоти (или на него кричат?). Приведенный на листе текст песнопения подсказывает, что они угрожают Агнцу-Христу: «Аллилуйя! Христос, наш пасхальный агнец, заклан» (1 Кор. 5:7)⁸⁷.

Как толковать такие образы – это почти всегда вопрос оттенков. В средневековой иконографии еврейская Пасха может представать как предвозвестие христианской и в то же время противопоставляться ей, впитывая и транслируя юдофобские стереотипы. В роттердамском Музее Бойманса – ван Бёнингена хранится алтарная панель с изображением Тайной вечери, созданная в начале XVI в. Йоргом Ратгебом или каким-то неизвестным художником из южногерманских земель. На ней, как и на множестве аналогичных образов, последняя трапеза Христа и апостолов предстает как первая евхаристия. Эта панель некогда была центральной частью триптиха. А его правая створка хранилась в берлинском Музее кайзера Фридриха. В 1945 г. она была уничтожена, но сохранилась ее фотография. Мы видим ротонду, украшенную фигурой пророка Моисея – она олицетворяла Ветхий Завет и еврейский закон. Внутри разворачивается еврейская пасхальная трапеза, которая скорее напоминает раблезианское пиршество, торжество обжорства и пьянства.

На стене выписана загадочная формула, смысл которой пока никто из исследователей не сумел разгадать (вероятно, она ничего не значит и просто указывает, что действие происходит в до- или нехристианском пространстве). Историк Митчелл Мёрбэк обратил внимание на то, насколько карикатурно уродливыми выведены все собравшиеся за столом. На земле везде валяются луковые и чесночные головки. Жирные и тощие едоки хищно пожирают агнца, который тоже завален чесноком. Изображая греховную приземленность и плотские пороки древних израильтян, итальянские и североевропейские художники часто совмещали экзотические ориентальные мотивы с современными сценами из грубого крестьянского быта.

Однако здесь дело не только в этом. Вездесущий чеснок явно означал «горькие травы» (марор) – одно из блюд, которое евреи, вспоминая об исходе их предков из Египта, ели и до сих пор едят во время пасхальной трапезы (седера)⁸⁸. Кроме того, важно, что во время странствия по Синайской пустыне древние израильтяне, как рассказывалось в Книге Чисел (11:5), возроптали на Моисея за то, что в Египте они вдоволь ели «огурцы и дыни, и лук, и репчатый лук и чеснок», а теперь им приходится питаться одной манной. Средневековые христианские богословы толковали пристрастие евреев к луку и чесноку (дурно пахнущей и тяжелой пище, которая, как считалось, вызывает кожные болезни) как очередной знак их духовного помрачения, напоминание о том, что они дорожат горечью слез и сами тянутся к вони греха.

Потому у немецких художников XV–XVI вв. чеснок порой появлялся в сценах Страстей. Например, на одном из рисунков Йорга Брея две проросшие головки чеснока лежат на земле перед Иисусом, которого коронуют терновым венцом. Справа от них кем-то из мучителей брошен пояс с большим кошелем. Соседство пахучего чеснока и денег, видимо, следует воспринимать как очередной выпад в адрес иудеев, их алчности и духовного разложения. Потому на алтарной панели из Музея Бойманса – ван Бёнингена еврейская пасхальная трапеза, по трактовке Мёрбака, предстает как ветхозаветное предвозвестие евхаристии и в то же время явно противопоставляется ей – как плотская трапеза духовной⁸⁹.

В юденхуте или чаще под знаменем с юденхутом регулярно изображали Синагогу – персонификацию ветхозаветного закона в облике женской фигуры (I.1.16). История этого образа отражает постепенное ужесточение церковного дискурса об иудаизме. Олицетворения Церкви и Синагоги, Нового Завета и Завета Ветхого, истинной веры и заблудшей веры отцов появились с двух сторон от креста, на котором распяли Иисуса, уже в IX–X вв. Не признав Христа Мессией, которого обещали пророки, Синагога обычно отходит от Христа, но в целом похожа на Церковь и никак не демонизирована. Однако со временем отношение к этой фигуре изменилось. Ее лишили знаков достоинства: стяг в ее руках сломался, а корона упала. С начала XI в. Синагогу стали изображать «незрячей»: с повязкой на глазах или с вуалью, спускающейся на лицо, а позже со змеей, обвивающейся вокруг головы, или с демоном, который кладет ей лапы поверх глаз или стреляет в глаз из лука. Она блуждает в духовной тьме и не желает идти к свету⁹⁰.

Однако такие же флаги с юденхутом на средневековых изображениях можно было увидеть и у праведных ветхозаветных героев: праотца Авраама, вышедшего встречать царя-священника Мелхиседека, или Иуды Маккавея, сражающегося с греками-язычниками, которые осквернили Иерусалимский храм⁹¹. На многочисленных сценах битв древних израильтян с их противниками (аммонитянами, филистимлянами и др.) обе стороны чаще всего представали в облике средневековых рыцарей: в кольчугах или доспехах, в открытых конических или в тяжелых закрытых шлемах – в зависимости от того, когда создано конкретное изображение. На иллюстрациях к хроникам Крестовых походов христианские мастера применяли много приемов, призванных противопоставить праведную и неправедную армии: воинов Христовых и проклятых сарацин – клевретов дьявола.

I.1.16. Слева: По правую руку Христа коронованная Невеста-Церковь собирает его кровь в чашу, напоминающую о евхаристии. По левую руку понуро стоит отвергшая его и отвергнутая им Синагога с упавшей короной и завязанными глазами. В руках Церкви – крест, у Синагоги – сломанное древко с флагом, на котором нарисован юденхут.

Историческая Библия. Эльзас. Вторая четверть XV в.

München. Bayerische Staatsbibliothek. Ms. Cgm 1101. Fol. 241v

Справа: Это изображение Синагоги объединяет большинство маркеров «иудейскости», которые применялись в позднесредневековой иконографии: закрытые глаза и повязку, символизирующие ее духовную слепоту; скрижали с псевдоеврейскими письменами, олицетворявшие еврейский закон; одеяние желтого цвета, который ассоциировался с иудаизмом и иноверием. В руке Синагоги маленький красный флаг с двумя черными юденхутами.

Конрад Витц. Синагога. Ок. 1435 г.

Basel. Kunstmuseum

Для этого крестоносцев представляли со светлой, а магометан – с темной кожей. На щиты христиан помещали благородные и благочестивые символы, а мусульманам доставались «твари» с плохой репутацией: змеи, драконы, вепри и т. д.⁹² Большинство из них встречалось в реальных гербах европейской знати. Однако в поляризованном мире иконографических условностей они служили маркерами злодейства и иноверия. Ярким и хорошо различимым расцветкам рыцарских гербов противопоставлялись глухие гаммы, какие редко использовали в европейской геральдике. Христианские изображения мусульман – арабов, а позже турок – сочетали документальную точность (реальные черты их облика, детали костюма или военной экипировки, символика, которую они действительно применяли) с вымыслом.

I.1.17. Рудольф фон Эмс. Всемирная хроника. Бавария. Первая половина XIV в.

Stuttgart. Landesbibliothek. Cod. HB XIII 6. Fol. 122

На иллюстрациях к ветхозаветным книгам, где описывались бесконечные сражения между избранным народом израильским и его противниками-язычниками, тоже требовалось зримо противопоставить праведную и неправедную стороны. Но тут средневековые западные мастера, которые не знали и не могли знать, как выглядели, во что были одеты и чем сражались эти древние народы, могли опереться только на собственную фантазию, представления о восточной экзотике и различные знаки, которые давно применяли в иконографии, чтобы отличить «своих» и «чужих».

I.1.18. Израильтяне, которых Моисей переводит через Красное море, одеты в воронкообразные юденхуты с шаром наверху, а преследующие их египтяне – в колпаки других конструкций (в том числе с закрученной вперед или назад верхней частью). Правда, всадник, который рулит повозкой, почему-то экипирован таким же юденхутом, как у израильтян.

Николай де Лира. Буквальный комментарий на Книгу Бытия и Исход. Фрайбург. 1396 г.

Basel. Universitätsbibliothek. Ms. A II 1. Fol. 127

На миниатюре из «Всемирной хроники» Рудольфа фон Эмса, созданной в Баварии в первой половине XIV в., древние израильтяне победоносно сражаются с мадианитянами (Чис. 31) (I.1.17). Еврейские всадники одеты в закрытые «большие шлемы», но у двух первых воинов, чтобы зритель узнал в них израильтян, поверх (!) шлемов водружены юденхуты. А на щитах у них, как у праведного христианского войска, вовсе начертаны кресты! Напротив, их враги-язычники сражаются с открытыми лицами, в фантастических шлемах-колпаках, слега загнутых вперед. А на щите у воина, который расположен ближе всего к зрителю, изображена морда дракона с высунутым языком – знак явно демонического толка. Если не знать, что написано в тексте хроники и убрать с миниатюры юденхуты, эту битву легко можно было бы принять за сражение между крестоносцами и сарацинами. Историк Даниэль Санси верно подметила, что в средневековой иконографии иноверцы, иноземцы и другие инаковые персонажи часто предстают в островерхих головных уборах самых разных конструкций. Потому в сценах противостояния между израильтянами, которых можно было узнать по высоким юденхутам, и их врагами-язычниками последних нередко одевали в еще более высокие колпаки (I.1.18)⁹³.

антихрист и 30 сребреников

Отношение христиан к иудеям во многом было опосредовано эсхатологическими ожиданиями и апокалиптическими страхами перед бедствиями последних времен. В них иудеям отводилась важная и при том зловещая роль. Конечно, существовало представление о том, что перед концом света евреи массово обратятся в христианство. Это было предречено апостолом Павлом в Послании к Римлянам (11:25-26): «Ибо не хочу оставить вас, братия, в неведении о тайне сей, – чтобы вы не мечтали о себе, – что ожесточение произошло в Израиле отчасти, до времени, пока войдет полное число язычников; и так весь Израиль спасется, как написано: придет от Сиона Избавитель, и отвратит нечестие от Иакова». Тем не менее к позднему Средневековью в христианской картине последних времен евреи чаще всего играли другую роль – клевретов Антихриста.

Как и Христос, родившийся от девы-еврейки, Антихрист – его дьявольский антипод, лжемессия, мнимый чудотворец и гонитель христиан, тоже, как повторяло множество текстов, будет евреем. Одним из главных источников сведений о биографии Сына погибели в Средние века служила «Книжица о рождении и временах Антихриста», которую в середине X в. аббат Адсон из Монтье-ан-Дера составил для западнофранкской королевы Герберги. В этом тексте можно прочесть, что Сын погибели появится на свет в еврейском колене Дановом⁹⁴. В XIII в. его биография была емко изложена в популярнейшем «Компендиуме богословской истины» страсбургского доминиканца Гуго Рипелена: «Родится в Вавилоне в колене Дановом… После этого отправится в Иерусалим, примет обрезание и скажет иудеям, что он и есть обещанный им Христос [т. е. «помазанник». – М. М.], и потому чернь Иудеи будет ему особенно предана»⁹⁵.

С XIII в. на иллюстрациях к Откровению Иоанна Богослова иудеи становятся вездесущи. Причем художники или, скорее, их заказчики и клирики-«консультанты» явно обостряли антиеврейский посыл Откровения. И изображали иудеев там, где в тексте упоминались абстрактные грешники или отступники, которые, отринув Христа, поступят на службу к Антихристу.

То, как это происходило, хорошо видно по иллюстрациям к Апокалипсису с толкованием немецкого францисканца Александра Бременского (ум. 1271 г.). Его комментарий отличался от многих других тем, что он видел в Откровении Иоанна Богослова ключ не только к последним временам, но и ко всей истории Церкви, а потому идентифицировал различных персонажей Апокалипсиса с конкретными императорами, ересиархами, королями, епископами и аббатами. Например, в битве между архангелом Михаилом и драконом, описанной в 12-й главе Откровения, он нашел указание на войну между византийским императором Ираклием и персидским шахом Хосровом в VII в., а в двурогом звере из 13-й главы – (лже) пророка Мухаммеда⁹⁶.

Одна из старейших рукописей этого комментария, снабженная множеством иллюстраций, хранится в библиотеке Кембриджского университета⁹⁷. Взглянем на строки «И когда Он снял третью печать, я слышал третье животное, говорящее: иди и смотри. Я взглянул, и вот, конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей. И слышал я голос посреди четырех животных, говорящий: хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий; елея же и вина не повреждай» (Откр. 6:5-6) (I.1.19). Александр Бременский отождествлял третьего всадника с римским императором Титом, который в 70 г. н. э. взял Иерусалим и разрушил иудейский храм⁹⁸. На миниатюре мы видим императора, восседающего на черном коне. В его руках – колоссальные весы. Слева – шесть чаш. В каждой из них сидят по пять иудеев в юденхутах, т. е. всего их тридцать. С правой стороны всего одна чаша. В ней лежит динарий с крестом, который уравновешивает их всех (монета похожа на гостию – и это совсем неспроста). Эта сцена, как сказано в комментарии, напоминает о наказании иудеев, которых Тит, завоевав Палестину, стал продавать в рабство по цене в один динарий за 30 человек. Рядом с динарием также изображены виноградная лоза и масличное дерево образы, связанные с Христом.

I.1.19. Александр Бременский. Комментарий к Откровению Иоанна Богослова. Кёльн или Нижняя Саксония. Ок. 1270–1275 гг.

Cambridge. University Library. Ms. Mm. 5.31. Fol. 25v – 26

Перед нами эпизод из апокрифа «Кара Спасителя» (Vindicta Salvatoris), в котором рассказывается о наказании Пилата и иудеев⁹⁹. В соответствии с этим преданием, император Клавдий (или Тиберий) был болен проказой. В надежде на исцеление он отправил Веспасиана, отца Тита, в Иерусалим, чтобы тот привез к нему Христа. Однако выяснилось, что иудеи его уже погубили. Веспасиан нашел образ распятого под названием Veronica (от Vera icon – «истинная икона»). Его отвезли в Рим, и он чудесным образом излечил императора. Тогда Клавдий вновь послал Веспасиана в Палестину с указанием покарать иудеев. Поскольку Христос был продан Иудой за 30 сребреников, римский полководец стал продавать их в рабство по 30 человек за одну монету. В 1255 г. английский король Генрих III за 5000 фунтов продал своему брату Ричарду Корнуоллскому право в течение одного года взимать налоги со всех английских евреев. Потому хронист Мэтью Пэрис назвал этого короля как продавца евреев «вторым Веспасианом»¹⁰⁰.

христос остановился в эммаусе

Мог ли Христос в католической иконографии носить юденхут, который напоминал о его еврействе? Это важный вопрос. Никто не отрицал, что Иисус во плоти был одним из сынов Израиля. Множество текстов и изображений напоминало о том, что его род через Иосифа и/или через Марию восходил к царю Давиду, а от него к Аврааму (см.: Мф.1:1). Однако его как Мессию, отвергнутого и убитого иудеями, им всегда противопоставляли. Если не считать обрезания, в средневековой иконографии Нового Завета не найти сцен, которые указывали бы на еврейство Иисуса. Это касалось не только его, но и апостолов. Хотя они были евреями, жившими среди евреев, их почти никогда не изображали в юденхутах. Ученики Христа воспринимались исключительно как христиане, основатели Церкви. Более удивительно, что в юденхуте не представляли даже Иуду – предателя, который в церковной проповеди и иконографии превратился в олицетворение иудейства. Видимо, дело в том, что, в отличие от фарисеев или первосвященника Каиафы, он как апостол воплощал отступничество от христианства, внутреннюю, а не внешнюю инаковость¹⁰¹.

Однако был один сюжет, в котором Христа и двоих апостолов порой одевали в шапки, похожие на еврейские. Речь идет о евангельском эпизоде, известном как встреча в Эммаусе. После того как Христос воскрес, он предстал перед двумя учениками, которые шли в это селение, но они его не узнали. Дело было к вечеру, и ученики позвали его переночевать на том же постоялом дворе, где сами собирались остановиться. «И когда Он возлежал с ними, то, взяв хлеб, благословил, преломил и подал им. Тогда открылись у них глаза, и они узнали Его. Но Он стал невидим для них. И они сказали друг другу: не горело ли в нас сердце наше, когда Он говорил нам на дороге и когда изъяснял нам Писание?» (Лк. 24:30-32).

I.1.20. Христос и двое переглядывающихся учеников в широкополых шляпах. В этой рукописи в точно такой же шляпе изображен Иосиф, ведущий Марию с Иисусом в Египет, чтобы спасти их от царя Ирода. Христа чаще всего представляли с крещатым нимбом. Здесь, поскольку он одет в шапку, роль креста выполняют ее поля и верхняя часть, выступающая из тульи.

Житие Христа. Англия. Ок. 1190–1200 гг.

Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. Ms. 101. Fol. 87

На некоторых изображениях этого ужина, созданных в XII – начале XIII в., и воскресший Иисус, и двое апостолов одеты в юденхуты (I.1.20). По словам Дебры Стриклэнд, такой головной убор напоминал верующим о том, что Богочеловек был евреем¹⁰². Возможно, и так. Однако чаще всего воскресший Спаситель и его ученики представали с непокрытыми головами либо были облачены в шапки другого покроя – какие носили путники и пилигримы (I.1.21)¹⁰³. На позднесредневековых изображениях встречи в Эммаусе к шапкам даже нередко пришиты ракушки. Это был атрибут паломников, побывавших в Сантьяго-де-Компостела, и олицетворение паломничества как такового¹⁰⁴.

Сам по себе юденхут долго оставался нейтральным знаком. В нем могли изображать как ветхозаветных пророков и праотцев, так и новозаветных богоубийц. Однако по мере того, как образ еврея в христианском сознании и искусстве становился все более зловещим и враждебным, он, вероятно, впитал негативные ассоциации. А потому Иисуса и апостолов, встретившихся в Эммаусе, с XIII в. в нем изображать перестали¹⁰⁵. У разных персонажей Нового Завета была своя мера допустимого «иудейства». Скажем, на одеждах Христа и его учеников в средневековой иконографии почти не встретить еврейских или псевдоеврейских надписей. Однако они появлялись у праведных персонажей, которых воспринимали скорее не как христиан, а как иудеев, уверовавших во Христа, например у Иосифа Аримафейского, который забрал у римлян и похоронил его тело¹⁰⁶.

I.1.21. Слева: Дорожные шляпы на головах двух апостолов, которые встретили воскресшего Христа по пути в Эммаус. Справа: Юденхуты на головах иудеев, приносящих кровавую жертву и поклоняющихся золотому тельцу.

Морализованная Библия. Париж. Ок. 1225 г.

Wien. Österreichische Nationalbibliothek. Cod. Vindobonensis 1179. Fol. 186

юдофобский знак в еврейских рукописях?

Интересно, что юденхут как знак иудейства применялся не только в католической, но и в еврейской иконографии¹⁰⁷. В течение многих веков евреи, жившие в христианских королевствах, в силу жесткого толкования второй заповеди «Не делай себе кумира» сторонились изображений людских фигур, не создавали их сами и не заказывали у иноверцев. Однако в XIII в. и у евреев-ашкеназов в Германии, и у евреев-сефардов в Испании появились рукописи с иллюстрациями, посвященными библейской истории, праздникам и ритуалам. И в них, как на похожих католических изображениях, Авраам, Моисей или простые евреи, сидящие за пасхальным столом, регулярно предстают в юденхутах (I.1.22).

Хотя в богатых еврейских домах появились рукописи с изображениями ангелов, людей и животных, сомнения и споры по поводу того, не нарушают ли они вторую заповедь, никуда не исчезли. Видимо, поэтому в германских землях во многих манускриптах людей стали представлять с пустыми, недорисованными лицами; с лицами, закрытыми волосами или шапками; со странными, деформированными чертами; с головами зверей и птиц и т. д. Как по фигуре с зооморфной головой понять, кто это: иудей или язычник, иноверец? В дело тоже шел юденхут. Например, в Птицеголовой Агаде (ок. 1300 г.) Моисей с птичьим клювом и в такой шапке вручает израильтянам (тоже с птичьими головами) пять скрижалей, символизирующих книги Пятикнижия, а на других миниатюрах птицеголовые евреи в юденхутах заняты подготовкой к Пасхе (I.1.23)¹⁰⁸.

I.1.22. Господь вручает Моисею скрижали с заповедями. За ним стоит его брат Аарон – на его голове митра, словно у католического епископа. Моисей одет в остроконечную шапку с широкими зелеными полями. У других израильтян на голове классические юденхуты. Если мужчины изображены с человеческими лицами, женщины на этой миниатюре и на других листах этой рукописи чаще всего предстают со звериными или птичьими головами.

Трехчастный Махзор. Южная Германия. Ок. 1322 г.

London. British Library. Ms. Add. 22413. Fol. 3

Но кто был автором этих изображений? Историки предполагают, что миниатюры, украшающие многие еврейские рукописи, были созданы мастерами-христианами или евреями, которые учились у христиан, были знакомы с церковной иконографией и заимствовали из нее различные приемы и визуальные формулы¹⁰⁹. Поэтому американская исследовательница Рут Меллинкофф в свое время предположила, что, работая на еврейских заказчиков, христианские мастера применяли те же «антисемитские знаки ненависти», которые привыкли использовать, исполняя церковные заказы. А заказчики-евреи, не знакомые с этими приемами, были не в состоянии их распознать и не понимали, что их продолжают изобличать¹¹⁰. Эта идея выглядит не слишком правдоподобно.

I.1.23. Приготовление мацы для пасхальной трапезы. Все персонажи изображены с птичьими головами. Взрослые мужчины (их можно узнать по бородам) еще и в юденхутах.

Птицеголовая Агада. Южная Германия. Ок. 1300 г.

Jerusalem. Israel Museum. Ms. 180/57. Fol. 25v – 26

Видимо, сами иудеи в XIII–XIV вв. не видели в ношении юденхута ничего унизительного или настолько к нему привыкли, что перестали его воспринимать как навязанный им знак. На личной печати раввина и знатока галахи Моше бен Менахема из Цюриха, которая сохранилась на одном документе 1329 г., были изображены три юденхута, соединенных «макушками» в треугольник¹¹¹. Юденхуты помещали и на символику крупных еврейских общин. На знамени еврейской общины Будапешта, которое точно применялось уже в 1475 г., был изображен юденхут с пятиконечной звездой. А на «флаге царя Давида», которым с 1354 г. пользовалась еврейская община Праги, судя по всему, был изображен юденхут, вписанный в звезду с шестью лучами¹¹².

еретики как «новые иудеи»

В христианской иконографии не всякий персонаж в юденхуте – иудей, и не все изображения иудеев обличают иудаизм. Это хорошо видно в Морализованных Библиях – роскошных рукописях, которые появились в начале XIII в. Первые из них создавали в Париже для членов королевского семейства. Эти манускрипты представляли ветхо- и новозаветную историю в виде череды иллюстраций – небольших сцен, заключенных в одинаковые круги. Каждая из них сопровождалась краткой подписью: в одних рукописях – на латыни, в других – на старофранцузском.

Отличие этого типа книг от других «Библий в картинках», каких было немало в Средневековье, состояло в том, что каждая сцена в них сопровождалась «морализацией». Это был комментарий, который извлекал из нее урок, значимый для понимания судеб Церкви или спасения души человека. Например, в Синайской пустыне израильтяне возроптали на Моисея за то, что им приходится питаться одной манной (Числ. 11). В «морализации» объяснялось, что ропчущие олицетворяют неправедных ученых, которые стремятся к мирскому, нехристианскому знанию и богатству¹¹³. На каждом листе таких рукописей воспроизводилась одна и та же схема: в верхнем круге изображен эпизод из Библии, а рядом – подпись. Ниже – круг со сценой-морализацией и своей подписью. Всего на одном листе помещали по четыре ветхо- или новозаветных эпизода и четыре сцены-морализации.

Интерпретируя Ветхий и Новый Заветы, составители Морализованных Библий откликались на самые острые вопросы, которые тогда волновали Церковь: соотношение мирской и духовной власти, легитимное и нелегитимное богатство, отношение клириков к светским наукам, борьба с ересью, место иноверцев в христианском обществе… В мире, который представляют сцены-морализации, добро постоянно противопоставляется злу: человека осаждают искушения и пороки (гордыня, алчность, сластолюбие и т. д.), праведники противостоят грешникам, благочестивые клирики сражаются с еретиками и иноверцами, прежде всего иудеями, Антихрист восстает против Христа. На значительной части иллюстраций силы зла атакуют Церковь или, напротив, терпят поражение и летят в геенну огненную – истинная вера торжествует.

Кто угрожает христианскому обществу? В кратких подписях к морализациям составители этих рукописей постоянно обличают иудеев (iudei на латыни/gieux по-французски), еретиков (publicani/populicanz), неверных (infidels/miscreanz) или злодеев без конкретных характеристик (pravi или iniqui / malegentа)¹¹⁴. Однако во множестве мест, где текст говорит, скажем, о «неверных и врагах Господа», критикует языческих философов, бичует скупцов или просто напоминает о коварстве дьявола и его клевретов, на иллюстрациях появляются бородатые мужчины в юденхутах, словно за каждым проявлением зла составители Морализованных Библий все равно видели иудеев¹¹⁵.

Например, в рукописи, которая была изготовлена для юного короля Людовика IX, а сейчас хранится в сокровищнице собора в Толедо, есть сцена, где Стефатон протягивает Христу губку, пропитанную уксусом¹¹⁶. На голове у последнего мучителя Христа закреплены (или растут?) два крылышка. Эта странная деталь явно восходит к античным изображениям Меркурия или Персея с небольшими крыльями на голове. В XIII–XIV вв. такие крылья нередко встречались во французской, английской, фламандской и немецкой иконографии. Как правило, они указывали на принадлежность их обладателя к миру зла. С такими крылышками порой изображали демонов, но чаще – древних врагов избранного народа (например, филистимлян) и дьявольски жестоких палачей Христа или христианских мучеников¹¹⁷.

В комментарии к сцене со Стефатоном было сказано, что губка, которую он протянул Христу, олицетворяет лживые и тщеславные сердца иудеев, а уксус – «доктрину закона», т. е. иудаизм. Еврейская вера предстает как дьявольский оппонент и противоположность христианства. Поэтому на иллюстрации к этому толкованию смиренный Христос терпит удары плети, которые ему наносит бородатый иудей в юденхуте, а рядом стоит группа из трех иудеев в юденхутах немного другой формы. Они держат в руках агнца – напоминание о жертвоприношении, которое совершалось на Пасху в Иерусалимском храме; свиток – олицетворение Ветхого Завета в противоположность Новому, который обычно изображали как кодекс – книгу привычной нам формы из сброшюрованных тетрадей; и кошель с монетами – столь же вездесущее напоминание об иудейской алчности и занятиях ростовщичеством. Иначе говоря, комментарий превращает нечестивого Стефатона в олицетворение иудаизма, а юденхуты, в которые одеты враги Господни, прямо соотносятся с демоническими крыльями на его голове¹¹⁸.

В истории со Стефатоном антииудейское послание вводится уже на уровне текста-морализации, а изображение лишь его визуализирует и развивает. Однако, как уже было сказано, во многих случаях мужчины с бородами и в юденхутах появлялись на иллюстрациях к комментариям, где ни об иудеях, ни о ветхозаветном законе не говорилось ни слова. Например, в Морализованной Библии, созданной в Англии в 1280–1295 гг., было сказано, что свара (rixa) между пастухами Авраама и пастухами Лота (Быт. 13:7) олицетворяет противостояние между «добрыми и злыми» (bonos et malos) (I.1.24)¹¹⁹. На миниатюре сверху мы видим пастухов, которые бьют друг друга палками. В сцене-морализации, которая расположена ниже, «добрые» изображены как монахи, а «злые» – как группа мирян в юденхутах (правда, на этом листе в таком же головном уборе предстает и праведный Авраам). Первый из них вдобавок держит кошель с деньгами – привычный символ алчности и (еврейского) ростовщичества. Хотя в комментарии ни слова не говорится ни о каких иноверцах, художник, стремясь представить противостояние добра и зла, изображает сцену, напоминающую религиозный диспут между христианскими монахами и иудеями.

I.1.24. Морализованная Библия. Англия. 1280–1295 гг.

London. British Library. Ms. Add. 18719. Fol. 6v

Такие изображения можно интерпретировать двумя способами. Первый подразумевает, что перед нами антиеврейский образ, который представляет сынов Израиля как архетип всех злодейств, эталон моральной слепоты и религиозной инаковости. Потому еретики, даже если они не имели никакого отношения к иудаизму, все равно нередко изображались как бородачи в юденхутах. Фигура иудея вбирает в себя все мыслимые грехи, даже те, что творят христиане. Тут действует простая логика: скажем, христианин, одержимый алчностью, или христианин, который дает деньги под проценты, тем самым уподобляет себя иудеям – «иудействует». Потому Бернард Клервоский использовал глагол judaizare в значении «давать деньги в рост»¹²⁰.

Однако возможна и другая трактовка: не зная, как на столь схематичном рисунке изобразить зло, слишком абстрактную моральную категорию, художник водрузил на головы злодеям «еврейские» шапки, которые олицетворяли враждебную инаковость в целом¹²¹. Этот образ не столько изобличал иудеев, сколько использовал их для обличения других «неверных» и любых пороков. На практике эти два объяснения без труда сходятся. Каковы бы ни были мотивы мастера (или скорее клирика, который его консультировал и направлял), изображая абстрактных злодеев как иудеев, он все равно транслировал и поддерживал юдофобские стереотипы и страхи.

Во многих случаях островерхая шапка позволяла показать не только статус персонажей на шкале веры-неверия или добра-зла, но и их религиозное преображение, не только статику, но и динамику. Например, в одной из Морализованных Библий эпизод, где старый слепой Товит радостно поспешил навстречу сыну Товии и его жене (Тов. 11:9), предстает как указание на то, что в конце времен «верные» (fideles) с огромной радостью обратятся в веру Христову. В круге с морализацией сам процесс обращения показан как постепенное избавление от юденхутов, т. е., видимо, от еврейства, или «неверия» в целом. Перед Христом собралась группа мужчин. Те, кто стоит дальше всех от него, одеты в высокие шапки. Один из тех, кто чуть поближе, начинает ее снимать, а следующий уже снял и держит в руке за лямки. У первых двух, которые уже опустились на колени перед Спасителем, головы не покрыты вовсе (I.1.25)¹²².

I.1.25. Морализованная Библия. Париж. Ок. 1225 г.

Wien. Österreichische Nationalbibliothek. Cod. Vindobonensis 1179. Fol. 181v

Существуют свидетельства о том, что в позднее Средневековье еврейские шапки порой использовались как знак позора для неевреев не только в мире воображаемого, но и в реальности. Так, в Цюрихе и Констанце в них одевали христианских женщин, вступивших в связь с иудеями, в Зелигенштадте, недалеко от Гессена (1391 г.), – христиан-ростовщиков, а в венгерском городе Офен (1421 г.) – колдунов. Всех их проводили по церкви или по городу, надев на головы юденхуты – привычный маркер бесчестья¹²³.

язычники в юденхутах: от франков к монголам

Как мы видим, юденхут в католической иконографии не был зарезервирован за иудеями. В таких же головных уборах порой можно увидеть язычников, причем даже врагов избранного народа Израилева или Нового Израиля – Церкви¹²⁴. Например, на иллюстрации в одной из рукописей «Зерцала человеческого спасения» Самсон побивает ослиной челюстью филистимлян (Суд. 15:15). Как ни странно, у одного из них на плече закреплен желтый щиток с изображением юденхута, который мы скорее ожидали бы увидеть у самого еврейского силача (I.1.26).

В ветхозаветной Книге Исход (7:8-13) рассказывается о том, как Моисей и его брат Аарон пытались убедить египетского фараона отпустить евреев из рабства. Для этого Господь повелел им испугать его чудом. «И бросил Аарон жезл свой пред фараоном и пред рабами его, и он сделался змеем. И призвал фараон мудрецов и чародеев; и эти волхвы Египетские сделали то же своими чарами: каждый из них бросил свой жезл, и они сделались змеями, но жезл Ааронов поглотил их жезлы. Сердце фараоново ожесточилось, и он не послушал их, как и говорил Господь».

I.1.26. Зерцало человеческого спасения. Пфальц. XIV в.

München. Bayerische Staatsbibliothek. Ms. Clm 3003. Fol. 16v

Историк Сара Липтон обратила внимание на то, как эта история представлена в одной из Морализованных Библий (I.1.27)¹²⁵. Как и в других рукописях этого типа, она разделена на два круга. Сверху Моисей и Аарон с непокрытыми головами стоят перед жрецами фараона. Они одеты в низкие шапки, похожие на один из вариантов юденхута. Снизу визуализируется комментарий. Он гласит, что Моисей и Аарон означают добрых прелатов. Разъясняя смысл Писания, они «пожирают» ложные словеса иудеев – как посох Аарона пожрал их посохи. Верхнее и нижнее изображения соотносятся друг с другом по диагонали: вместо Моисея и Аарона внизу изображена группа монахов с книгами, а вместо фараона и его магов – двое иудеев в высоких юденхутах. Выронив свиток (символ ветхозаветного закона), жертвенного агнца и нож, они отшатываются от Евангелия. Иначе говоря, для средневекового христианского комментатора язычники-египтяне символизируют современных евреев, а древние евреи – современных христиан.

I.1.27. Морализованная Библия. Париж. Вторая четверть XIII в.

Oxford. Bodleian Library. Ms. Bodley 270b. Fol. 43v

Откроем «Большие французские хроники» – официальный исторический свод, прославлявший королей Франции, их славные троянские корни и непрерывную преемственность трех династий: Меровингов, Каролингов и Капетингов. Подлинной точкой отсчета в истории христианнейшего королевства, конечно, считали крещение франкского вождя Хлодвига (481/482–511) в Реймсе. В одной из иллюминированных рукописей, которая была создана в Париже в первой четверти XIV в., на голову Хильдеберта I (511–558), сына Хлодвига, вместе возлагают корону стоящие с двух сторон прелаты в митрах и магнаты с непокрытыми головами. Однако на предыдущих миниатюрах, где изображены коронации франкских вождей, еще не принявших крещение, мизансцена выглядит иначе. Короли-язычники Фарамон, Хлодион, Меровей, Хильдерик и сам Хлодвиг (он вступил на престол еще до крещения) окружены придворными, одетыми в конические шапки с широкими полями, которые похожи на юденхуты. После того как франки приняли крещение, в таких головных уборах их больше не изображали¹²⁶.

В Национальном музее в Варшаве хранятся створки алтарного образа, посвященного св. Ядвиге (ум. 1243 г.) – благочестивой графине Силезии, которая после смерти мужа ушла жить при монастыре. Это изображение было создано около 1430–1440 гг., видимо для одной из церквей Вроцлава – бывшей силезской столицы¹²⁷. Ядвига была женой графа Генриха I Бородатого и матерью графа Генриха II Благочестивого. Последний в 1241 г. погиб в битве с монголами на Легницком поле.

После курултая 1235 г. армии степняков под командованием Батыя двинулись в Великий поход на Запад. В следующем году они покорили волжских булгар, в 1237–1240 гг. – большую часть русских княжеств, а в 1241 г. вторглись на католический Запад: в Польшу, Моравию, Венгрию. Коалиция силезских, польских и тевтонских рыцарей, которая встретила их под Легницей, была разгромлена. В 1242 г. кочевники подступили на опасно близкое расстояние к Вене. Однако в том же году внезапно остановили дальнейшее наступление и повернули назад – в степные глубины Азии.

На алтарном образе св. Ядвиги три из шестнадцати сцен посвящены их вторжению. В двух из них изображена сама битва, закончившаяся катастрофическим поражением коалиции, собранной против завоевателей, а на третьей «татары» осаждают Легницу (I.1.28). Души погибших христиан ангелы возносят в небеса, а души погибших монголов-«нехристей» низвергаются в пасть преисподней.

На этом изображении монголы по своему облику не отличаются от западных рыцарей. Неизвестный мастер, живший в XV в., не пытался придать степнякам, вторгшимся в пределы Европы за двести лет до того, ориентальных черт. Единственное, что противопоставляет христиан и «татар», – это различия в форме мечей и символика на щитах и флагах.

Западные рыцари идут в бой под знаменем силезской династии Пястов с черным орлом на золотом фоне. Над монгольским войском реет красное знамя, на котором, как ни странно, нарисован золотой юденхут¹²⁸. В многочисленных сценах Страстей – в том числе тех, что создавались в польских, чешских и германских землях в XV в., – похожие флаги часто несут еврейские стражники, которые ведут Христа на Голгофу или присутствуют при его Распятии.

Взглянем, например, на сцену голгофской казни, написанную в 1460–1470 гг. художником из Баварии, известным как Кемптенский мастер (I.1.29)¹²⁹. По правую руку от Христа (т. е. для нас слева) стоит сотник Лонгин, который пронзает копьем бок распятого. Поскольку он (полу) слеп, его удар направляет закованный в доспех всадник. За его спиной высится трость или копье – на него надета губка, которую Стефатон пропитал уксусом и желчью. Дальше изображен бородатый человек в высокой митре – один из еврейских старейшин. На его свитке написана фраза, которая соединяет реплики, приписанные в Евангелии от Марка (15:35–36) кому-то из толпы и воину, который дал распятому губку: «Вот, Илию зовет. Посмотрим, придет ли Илия снять Его».

По левую руку Христа (т. е. для нас справа) на белом коне восседает безымянный сотник, который, после того как Христос умер, а земля затряслась, возгласил: «Воистину Он был Сын Божий» (Мф. 27:54). За ним – двое еврейских первосвященников или старейшин, которые, искушая распятого, призывают его сотворить чудо: «Других спасал, а Себя Самого не может спасти; если Он Царь Израилев, пусть теперь сойдет с креста, и уверуем в Него» (Мф. 27:42). Один из них держит копье с сине-зеленым знаменем, на котором изображен красный юденхут. Если сотник в христианской традиции воплощал язычника, уверовавшего в Христа, эти персонажи олицетворяли неверие и слепоту иудеев, отказавшихся признать в распятом Мессию, обещанного их пророками.

I.1.28. Створки алтаря св. Ядвиги Силезской. Силезия. Ок. 1430–1440 гг.

Warsawa. Museum Narodowe. № Śr.28/1–2 MNW

I.1.29. Мастер Кемптенского распятия. Распятие. Ок. 1460–1470 гг.

München. Germanisches Nationalmuseum. № Gm 879

Важно, что форма юденхута, изображенного на флаге, явно перекликается с формой губки, расположенной с противоположной стороны от креста – на такой же высоте и почти на таком же расстоянии от крестного древа. Если Лонгин, по апокрифическим преданиям, благодаря крови, полившейся из бока Христа, прозрел и уверовал, Стефатон, как считалось, был обречен на погибель. Нередко его одевали в юденхут и тем самым «превращали» в иудея.

Вернемся к битве под Легницей. Шапка, изображенная на флаге монголов, вдобавок похожа на островерхие шлемы с широкими полями, в какие одеты монголы, а в соседних сценах – некоторые из христиан (ср. I.1.30). Единственное различие состоит в том, что на знамени у этого головного убора острие вертикально, а на шлемах – чуть загнуто вперед. Такие шлемы, похожие на металлические колпаки с полями, действительно существовали и были очень популярны в Европе в XV в. Их называли каппелины или шапели¹³⁰.

I.1.30. Армия Иисуса Навина ночью атакует пять царей Аморрейских (Ис. Нав. 10:1-10). Израильтяне одеты в шлемы-юденхуты (и три таких шлема изображены на их красном знамени), а проигравшие ханаанеи, т. е. враги избранного народа, – в остроконечные (у многих – изогнутые назад) шлемы (а на их флаге в центре изображен идол с маленьким флажком в руке).

Рудольф фон Эмс. Всемирная хроника. Регенсбург. Ок. 1400–1410 гг.

Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. Ms. 33. Fol. 118v

Скорее всего, мастер, создавший алтарный образ св. Ядвиги, намеренно поместил на флаг безбожных «татар» головной убор, похожий одновременно и на их шлемы, и на юденхуты. В католической иконографии того времени островерхие шапки и колпаки разных покроев служили универсальным знаком этнической и религиозной инаковости. В этом искусство отчасти ориентировалось на этнографические реалии. У степняков, которые периодически вторгались в пределы западнохристианского мира или жили недалеко от его окраин, были распространены высокие островерхие шапки или колпаки. Например, куманы (половцы), осевшие на территории Венгерского королевства, какое-то время продолжали носить свой традиционный костюм: штаны, кафтан и высокую шапку¹³¹. Похожие головные уборы европейцы могли видеть и на головах турок. Видимо, поэтому и степняков из далекого прошлого тоже нередко представляли в таких головных уборах. Это хорошо видно на фреске со сценами из Жития св. Урсулы, которую в 1410–1420 гг. написали в церкви св. Валентина в Термено (Южный Тироль). Урсула, принцесса-христианка из Британии, по легенде, вместе с 11 000 дев в 383 г. была убита гуннами в Кёльне. На этой фреске гунны одеты в изогнутые колпаки, возвышающиеся из тюрбанов, а на их флаге изображена шапка с широкими полями и заостренным верхом, которая тоже напоминает юденхут¹³².

I.1.31. Совет во дворце троянского царя Приама. Его сыновья Деифоб и Элен, а также придворные одеты в высокие шапки разных цветов.

Гвидо де Колумна. История разрушения Трои. Венеция. Ок. 1370 г.

Cologny. Fondation Martin Bodmer. Cod. Bodmer 78. Fol. 18

Средневековый Запад был увлечен преданиями о древней Трое. Римляне возводили свою предысторию к троянцу Энею, предку Ромула и Рема, который после гибели родного города спасся в Италии. Вслед за ними многие династии и королевства средневековой Европы тоже претендовали на то, что их основателями были троянцы. Тем не менее Троя – как держава, с которой сражались греки, – на Западе могла ассоциироваться с Востоком. Например, на миниатюрах в одной из рукописей «Троянской истории» Гвидо де Колумны, которая была создана в Венеции около 1370 г., греки чаще всего одеты на псевдоантичный, западноевропейский или византийский манер (скажем, в широкополые палеологовские шляпы), а противостоящие им троянцы – по-восточному: в кафтаны и высокие, изогнутые колпаки (I.1.31). Этот экзотический наряд, который мог быть знаком венецианцам, торговавшим в Восточном Средиземноморье и на берегах Черного моря, указывал на то, что действие происходит в далеких землях и в далекие времена¹³³. Правда, визуальная дистанция между троянцами и греками почти исчезала в многочисленных сценах битв, где обе стороны были экипированы в одинаковые западноевропейские доспехи и шлемы. В этом случае их можно было отличить друг от друга только по символике на щитах. Скажем, в некоторых сценах у греков там нарисована буква «G», а у троянцев – «T».

Многие знаки инаковости, которые применялись в позднесредневековой иконографии, легко и безо всякой заботы о том, что мы сегодня назвали бы этнографической достоверностью, мигрировали от одних «врагов» к другим. В 1451 г. та же битва под Легницей была изображена на миниатюрах в Хорниговском кодексе. Только там вместо юденхута на знамена монголов помещен другой универсальный знак иноверия – голова мавра (I.1.32)¹³⁴. Этот символ, как, впрочем, и юденхут, не имел никакого отношения к реальным монголам. Однако на Западе он ассоциировался с исламом и религиозной инаковостью в целом. Такие же флаги нередко появлялись и в сценах Страстей – на знаменах и флагах, которые держат богоубийцы: римляне или иудеи (см. ниже)¹³⁵.

Представляя монголов с флагом, на котором был изображен юденхут, мастер, создавший алтарный образ св. Ядвиги, вероятнее всего, не соотносил их с иудеями, а напоминал о том, что они иноверцы, «нехристи». Тем не менее возможно и другое объяснение. Дело в том, что в средневековом воображении между монголами и иудеями все же существовала связка. Откроем, к примеру, «Большую хронику» Мэтью Пэриса (ок. 1200–1259 гг.). До его монастыря Сент-Олбанс доходили известия о зверствах «татар» в Центральной Европе¹³⁶.

Пытаясь объяснить, кто такие монголы и откуда они обрушились на христианский мир, Мэтью сделал уверенное предположение, что они потомки десяти потерянных колен Израилевых. «Считается, что эти ненавистной памяти тартары происходят от десяти племен, которые ушли, отвергнув законы Моисея, вслед за двумя золотыми тельцами. Их также Александр Македонский первым пытался заключить в отвесные Каспийские горы при помощи глыб, скрепленных смолой. И когда он увидел, что такое творение выходило за пределы человеческих способностей, он призвал на помощь Бога Израиля. И сошлись вместе верхи гор, и стало то место недоступным и непроходимым. По этому поводу говорит Иосиф: "Что не сделает для правоверных Бог, кто сделал так много для неверного?" Отсюда становится ясным, что Бог не хотел, чтобы они вышли наружу. Однако, как писалось в "Cхоластической истории", они выйдут в преддверии конца мира, чтобы учинить великое избиение людей. Возникает, однако, сомнение: правда ли, что они – это вышедшие теперь тартары, которые не говорят на еврейском языке, не ведают закона Моисея и у кого правовые институты не используются и не имеют никакого влияния? В ответ на это можно ответить, что тем не менее является правдоподобным то, что они и есть те заключенные народы, о которых коротко упоминалось выше. И как в правление Моисея их мятежные сердца так предались превратному уму, что они пошли за чужими богами и неведомыми ритуалами, так и теперь, еще более чудесным образом, дабы стали они неизвестными любому другому народу, сердца и язык их приведены в смятение и жизнь их обратилась, божественным наказанием, в звериную жестокость и дикое невежество. Однако зовут их тартарами по имени реки Тартар, проистекающей через горы, которые они уже прошли насквозь, подобно тому как река Дамаска зовется Фарфаром»¹³⁷.

I.1.32. Монголы в 1241 г. атакуют Легницу под флагом, на котором изображена голова мавра. В отличие от защитников города, которые одеты в полукруглые или сужающиеся кверху прямые шлемы, у атакующих язычников такие же воронкообразные шлемы с загнутым вперед верхом, как на алтаре св. Ядвиги.

Житие св. Ядвиги Силезской (Хорниговский кодекс). 1451 г.

Wroclaw. Biblioteka Uniwersytecka. Ms. IV F 192. Fol. 6v

В дополнениях к «Большой хронике» Мэтью привел письмо, которое некий венгерский епископ около 1239 г. направил Гийому Овернскому, епископу Парижа. В нем он приводит сведения, которые (якобы) получил от двух пленных монголов: «Решив ждать наступления зимы, они направили вперед себя некоторых лазутчиков на Русь, из которых двое были взяты в плен и отосланы к королю Венгрии. Я их держал под своей защитой и от них узнал новости, которые вам посылаю. Я спросил их, где находится их земля; и они сказали, что она находится за некими горами и располагается рядом с рекой под названием Егог. И я полагаю, что тот народ – это Гог и Магог. Я спросил о вере, и, говоря кратко, они ни во что не верят. И они начали говорить, что вышли для завоевания мира. Буквы у них иудейские, поскольку прежде у них не было своей письменности¹³⁸. Я спросил, кто были те, кто научил их этим буквам. Они сказали, что это были некие бледные люди, которые много постятся, носят длинные одежды и никому не причиняют вреда¹³⁹. И поскольку, говоря о тех людях, они упоминали многие подробности, которые соответствуют суевериям фарисеев и саддукеев, я полагаю, что они фарисеи или саддукеи. Я спросил, есть ли у них разграничения в потребляемой пище. Они сказали, что нет; ибо они едят жаб, собак, змей и все без различия»¹⁴⁰.

Иначе говоря, Мэтью Пэрис вслед за «Схоластической [или Школьной] историей» (ок. 1178 г.) парижского богослова Петра Едока отождествил монголов с Гогом и Магогом – демоническими племенами, которые в конце времен с приходом Антихриста должны обрушиться на христианский мир, а тех – с десятью израильскими коленами, некогда сгинувшими на Востоке.

Считая, что «татары» некогда исповедовали закон Моисеев, Мэтью Пэрис под 1241 г. поведал странную историю о еврейско-монгольском заговоре¹⁴¹. Ее действие происходит за пределами Английского королевства – где-то в Священной Римской империи. Якобы местные иудеи, думая, что монголы – их соплеменники, решили их встретить с зерном, вином и оружием. Для этого они, собрав побольше мечей, кинжалов и доспехов, спрятали их в бочках. А христианским властям сказали, что, поскольку завоеватели их братья по крови и не станут пить вина, сделанного без соблюдения необходимых ритуалов, они отправятся навстречу «татарам» и их отравят. Им дали добро на эту задумку. Однако на одном приграничном мосту у евреев потребовали заплатить пошлину. На это они заявили, что идут спасать всю империю и весь христианский мир. И отказались платить. Смотритель моста решил пробить дыру в одной из бочек, в которых они якобы везли вино. Но оттуда ничего не полилось. Тогда в бочках нашли оружие, а коварных евреев разоблачили. Одних заключили в застенки до конца дней, а других перебили их собственными мечами. Ни одна из немецких хроник того времени не упоминает об этой истории. И вероятнее всего, перед нами вымысел.

Однако, как пишет историк София Менаше, он верно отражает страхи того времени, в том числе мессианские упования иудеев. Существуют указания на то, что в некоторых общинах приход «татар» воспринимали как небесную кару против христиан-угнетателей¹⁴². В 5000 год от сотворения мира (1240 год от рождества Христова) многие иудеи ждали прихода Мессии. В переписке между еврейскими общинами Сицилии, Испании и Германии слышны отзвуки надежд, что монголы посланы Провидением, чтобы освободить сынов Израилевых от тирании иноверцев. В одном еврейском письме, написанном на Сицилии, было сказано, что «татары», как эмиссары от десяти колен, привезли с собой рукопись на древнееврейском языке. Короли Испании, Германии, Венгрии и Франции якобы в страхе собирают золото и армию – на случай, если народы, которые вскоре выйдут из заточения, не ограничатся данью. В Марбахских анналах под 1222 г. рассказывалось о том, что из Персии вышло некое могучее войско, которое покорило ряд окрестных земель, а потом возвратилось назад. Некоторые говорили, что оно собиралось идти походом на Кёльн, где покоятся три волхва, которые были их соплеменниками. Прослышав об этом, иудеи, как писал немецкий хронист, возликовали. Видимо, потому, что ждали от этого войска освобождения, а его короля стали называть «сыном Давидовым»¹⁴³.

В германских землях представления о связи между Антихристом, Гогом с Магогом и десятью еврейскими коленами оформились в миф о так называемых «красных евреях» – воинственном народе, который в конце времен вырвется на свободу и обрушится на христианский мир¹⁴⁴. Как будет показано в главе «Как узнать предателя? Тело Иуды», это кровожадное племя на исходе Средневековья порой изображали как краснолицых бородачей в конических еврейских шапках. Потому существует вероятность того, что монгольский флаг с юденхутом, изображенный на алтарной панели св. Ядвиги Силезской, – это отголосок мифов о «красных евреях».

в мире босха: воронки и юденхуты

Одна из примет, по которым можно сразу узнать работы Иеронима Босха (а заодно его копиистов и подражателей), – это странные головные уборы в форме перевернутой воронки (I.1.33). На его «Искушении святого Антония», хранящемся в Лиссабоне, в таких металлических колпаках разгуливают два демона: птицеголовый вестник в красном плаще, который рассекает по замерзшей реке на коньках, и длинноухий бес, стоящий за монструозным священником с синей книгой¹⁴⁵. На менее известной версии того же сюжета из Художественного музея Нельсона-Аткинса в Канзас-Сити бегает вооруженный демон (?), почти целиком накрытый воронкой, словно броней¹⁴⁶.

Такие головные уборы доставались не только бесам, но и персонажам, олицетворявшим различные пороки. На панели с изображением операции по извлечению камня глупости, которую приписывают то самому Босху, то кому-то из его учеников или подражателей, в воронку одет врач-мошенник. Обещая пациенту сделать его умнее, он извлекает из его головы цветок – возможно, водяную лилию (на старонидерландском слово kei могло означать и «камень», и «цветок»)¹⁴⁷. А вокруг идет подпись: «Мастер, удали камень. Меня зовут Лубберт Дас». Имя Лубберт в нидерландской традиции было нарицательным обозначением глупцов и дурней. А выражение «вырезать/извлечь камень» означало «обвести вокруг пальца». Так что перед нами, видимо, сатира, высмеивающая легковерие пациента и шарлатанство «врача»¹⁴⁸.

I.1.33. Воронки из мира Босха: головные уборы и архитектурные элементы. Фрагменты из «Извлечения камня глупости» (Madrid. Museo del Prado), «Искушения святого Антония» (Kansas City. The Nelson-Atkins Museum of Art), «Искушения святого Антония» (Lisboa. Museu Nacional de Arte Antiga), «Страшного суда» (Brugge. Groeningemuseum) и «Обжорства и похоти» (New Haven. Yale University Art Gallery).

А на маленькой панели, изобличающей обжорство и похоть, в такую же воронку одет толстяк, сидящий на бочке с пивом (раньше эта доска вместе с «Блудным сыном», «Кораблем дураков» и «Смертью скупца» была частью большого триптиха)¹⁴⁹. Наконец, иногда это приспособление используется не как головной убор, а как архитектурный элемент, один из инструментов загробного наказания. На «Страшном суде» (Брюгге) перевернутая воронка, словно крыша с печной трубой, установлена над жерновами, в которых демоны перемалывают грешников¹⁵⁰.

Существует несколько объяснений того, почему Босх так любил воронки и что они у него означали. Историки видят в этом странном уборе напоминание о торжестве зла в мире, где все перевернуто; замену шутовского колпака; знак глупости, безумия и карнавального разгула; символ мошенничества и лжеучености; и даже, наоборот, знания и мудрости. Дирк Бакс, один из самых авторитетных исследователей босхианского визуального языка, предположил, что воронка, из которой все вытекает, олицетворяла нестабильность, ненадежность, забывчивость, невоздержанность, расточительность, распутство, пьянство или обман¹⁵¹.

Лоринда Диксон, пытаясь доказать, что многие образы Босха следует читать как алхимические аллегории, интерпретировала перевернутую воронку на голове врача, извлекающего камень глупости, как насмешку над шарлатанством, профанацией алхимической премудрости. Воронка была стандартным лабораторным инструментом. Водрузив ее себе на голову, хирург тщетно изображал ученого алхимика. Однако, по мысли Диксон, перед нами не критика алхимии – ведь в те времена она была вполне респектабельной наукой, которой занимались многие клирики и университетские интеллектуалы. Это скорее сатира на псевдоалхимиков, мошенников и невежд¹⁵².

I.1.34. Чревоугодие.

Питер ван дер Хейден. Гравюра по рисунку Питера Брейгеля Старшего. 1558 г.

New York. The Metropolitan Museum of Art. № Prints. 28.4 (34)

Правда, не совсем ясно, что в воронке специфически алхимического. Этот простой инструмент явно чаще использовался на кухне и в погребке, чем в лаборатории. В некоторых манускриптах аллегорической поэмы «Паломничество человеческой жизни» Гийома де Дегильвиля огромная воронка служила атрибутом Чревоугодия (Gloutonnerie)¹⁵³. В той же роли она появляется у Питера Брейгеля Старшего в серии, посвященной семи смертным грехам. В сцене, представляющей Чревоугодие (Gula), она лежит рядом с бочкой, из которой зверь в монашеском куколе наливает вино в кувшин (I.1.34). А на одном баварском алтарном образе (ок. 1480 г.), изображающем муки чистилища, воронка превращается в инструмент истязаний. Рогатый бес через нее засыпает в рот грешнику (скупцу или фальшивомонетчику?) раскаленные монеты¹⁵⁴. Однако, возможно, до Босха никто из бесов или узников ада не водружал себе воронку на голову.

I.1.35. Слева: Во время исхода из Египта Моисей передает израильтянам указание Господа, чтобы они собирали манну и тем спаслись от голода (Исх. 16). Эта сцена предстает как один из ветхозаветных прообразов Тайной вечери и таинства евхаристии, которое было на ней установлено. Потому манна на миниатюре изображена в форме гостий. Израильтяне одеты в конические шапки, очень похожие на воронки, которые позже на множестве религиозных образов стал рисовать Иероним Босх.

Библия бедняков. Северные Нидерланды (Гаага?). Ок. 1395–1400 гг.

London. British Library. Ms. King's 5. Fol. 10

Справа: У Иеронима Босха на первом плане в иерусалимской толпе, требующей распять Христа, стоит человек в зеленой шапке, похожей на юденхут, а в глубине – воин в металлическом шлеме-юденхуте, напоминающем перевернутую воронку.

Иероним Босх. Се человек. Ок. 1490 г.

Frankfurt am Main. Das Städel Museum. № 1577

I.1.36. Фрагменты изображений палачей.

Слева: Штефан Лохнер. Мученичества Иоанна Евангелиста, Филиппа, Симона и Иуды. После 1435 г.

Frankfurt am Main. Das Städel Museum. № 830, 824

Справа: Франконский или швабский мастер. Распятие. 1440–1450 гг.

Frankfurt am Main. Das Städel Museum. № 1799

Несмотря на несомненные ассоциации с пьянством и глупостью, трудно отделаться от мысли, что воронка, превратившаяся в головной убор, слишком похожа на юденхут (I.1.35)¹⁵⁵. Это не значит, что Босх, представляя демонов, осаждавших в египетской пустыне св. Антония Великого, в действительности обличал иудеев или что хирург-шарлатан или пьяница, оседлавший бочку, олицетворяли врагов христианства. Скорее, речь не о сути, а о форме. Можно предположить, что Босх, как никто другой умевший превращать простые предметы и домашнюю утварь в атрибуты или даже части тела своих инфернальных созданий, обратил внимание на сходство обычной воронки и юденхута. И, перевернув ее, трансформировал в головной убор. А многие современники, привыкшие к изображениям иудеев в остроконечных шапках, вероятно, считывали эту отсылку¹⁵⁶.

На головах демонов и персонажей, олицетворявших различные пороки, воронка-шапка, вероятнее всего, напоминала не только о пьянстве, глупости или шарлатанстве, но и об иноверии и вообще враждебной инаковости. В XV–XVI вв. многие художники, представляя палачей Христа и святых, одевали их в фантастические головные уборы, напоминавшие по форме и средневековые юденхуты, и шутовские колпаки, и высокие чалмы турок (I.1.36). В католической иконографии юденхуты как знаки инаковости постоянно появлялись не только на головах иудеев и других иноверцев, но и на их щитах или флагах. Поэтому в следующей главе мы поговорим о воображаемой геральдике – одной из интереснейших знаковых систем.

I.2.1. Вверху: Апокалипсис Дауса. Лондон (?). Третья четверть XIII в.

Oxford. Bodleian Library. Ms. Douce 180. P. 87

Внизу: Апокалипсис. Англия. Вторая половина XIII в.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Latin 10474. Fol. 43v

герб дьявола и эмблематика зла

В Бодлианской библиотеке в Оксфорде хранится роскошно иллюминированная рукопись Откровения Иоанна Богослова, которая, по фамилии одного из поздних владельцев, антиквара Фрэнсиса Дауса (1757–1834), известна как Douce Apocalypse. Она была создана в третьей четверти XIII в. для принца Эдуарда, наследника английского короля Генриха III, и его супруги Элеоноры Кастильской. На двух из ее миниатюр изображен дьявол, который держит в руках щит с собственным гербом. Это классический пример так называемой воображаемой, или вымышленной, геральдики (attributed arms или armoiries imaginaires). Речь идет о фигурах на щитах и флагах, которые в Средние века приписывали персонажам, у которых на самом деле не было и не могло быть гербов, потому что они жили в далеком прошлом, принадлежали к неевропейским культурам либо вовсе никогда не существовали, как многие герои рыцарских романов или аллегорических поэм¹⁵⁷.

В одной из последних глав Откровения (20:7) рассказывается о том, как в конце времен Сатана после тысячи лет заключения вновь поднимет бессчетное войско на финальную битву с силами света, «будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли, Гога и Магога, и собирать их на брань; число их как песок морской». На миниатюре, иллюстрирующей эти строки в Апокалипсисе Дауса, мы видим рогатого дьявола-«полководца», который ведет за собой отряд светло- и темнолицых рыцарей, вооруженных мечами, копьями и секирами. В руках у него красный щит с золотым поясом и тремя (по числу лиц Троицы, ведь дьявол – это «обезьяна Бога»?) зелеными жабами. Та же символика повторяется на прямоугольном знамени, которое реет у него над головой (I.2.1). Чуть в глубине изображен узкий золотой флажок с тремя красными стропилами. Сам принц Эдуард и многие его современники явно прекрасно знали, что это геральдические цвета Гилберта де Клера, 7-го графа Глостерского (1243–1295). Он был одним из лидеров баронской оппозиции королю Генриху III. Видимо, приписав его цвета к войску Сатаны, мастер, работавший над рукописью (или, скорее, заказчик, продиктовавший это решение), хотел поквитаться с мятежником. Герб с тремя жабами появляется и на следующей миниатюре, где армия Сатаны, которая атаковала «стан святых и город возлюбленный», погибла в огне с небес, а сам «диавол, прельщавший их», был «ввержен в озеро огненное и серное, где зверь и лжепророк» (Откр. 20:10)¹⁵⁸.

Зеленые жабы на красном щите нарушали один из базовых принципов, действовавших в европейской геральдике. Она исходно признавала лишь несколько цветов. Их подразделяли на два «металла» (золото и серебро, они же – желтый и белый) и четыре эмали: красный (червлень, gueules), черный (sable), синий (лазурь, azur) и зеленый (sinople). Пурпур (pourpre) иногда отождествляли с красным, а иногда считали отдельным цветом. Эмаль не было принято накладывать на эмаль, а металл – на металл. Этот принцип был формально провозглашен (и даже назван «основным правилом геральдики») намного позже, чем был создан Апокалипсис Дауса. Однако, по всей видимости, уже в эпоху становления геральдики он воспринимался как эстетическая норма. Например, в красном поле можно было поместить золотого или серебряного льва, а черный или синий считались бы аномалией. Такие «неправильные» сочетания в последние столетия Средневековья нередко встречались в символике, которую приписывали негативным персонажам (язычникам, сарацинам, предателям и др.)¹⁵⁹. Сейчас трудно сказать, что здесь первично: геральдический запрет накладывать эмаль на эмаль или представление о таких сочетаниях как безобразных.

Воображаемые гербы и флаги, с какими изображали различных чужаков, иноверцев и врагов, нередко уподобляли их дьяволу – «отцу» всякой лжи, а через него соотносили друг с другом. В эпоху, когда геральдика стала главным языком, на котором европейская знать говорила о своих владениях, предках и доблестях, Сатана – словно какой-то английский барон – тоже получил герб, только позорный. В этой главе мы поговорим о том, почему на его щите были изображены именно жабы, как была устроена воображаемая геральдика и как на исходе Средних веков она была поставлена на службу моральной проповеди и религиозной полемике.

перевернутые щиты

Герб дьявола – прекрасный пример того, как в средневековой культуре реалии из современности, которые казались настолько привычными, будто существовали всегда, легко проецировались в далекое прошлое и в мир воображаемого.

Первые гербы – комбинации определенных цветов и фигур, которые помещали на щит, чтобы идентифицировать его владельца, – появились в Западной Европе в первой половине XII в. Они требовались для того, чтобы отличать рыцарей на поле битвы или на турнирной площадке. Однако их роль к этому не сводилась. В новом, все более дробном феодальном обществе, строившемся на множестве сложных и пересекающихся иерархий, был велик запрос на знаки, которые позволяли сразу распознать статус их обладателя. Гербы, которые стали передавать по наследству, помогали понять, кто перед тобой, из какого он рода и чем владеет. Они превратились в ключевой личный знак (ведь их изображали на печатях, которыми подтверждали подлинность документов), воплощение семейной чести и памяти.

Первыми, кто начал обзаводиться гербами, были крупные сеньоры и короли. Век спустя ими активно пользовались уже мелкие бароны и простые рыцари. Вопреки расхожему представлению, право на герб в Средние века вовсе не было зарезервировано за знатью. Со временем свои гербы появились и у многих простолюдинов: состоятельных горожан, ремесленников, а кое-где даже у крестьян. Хотя геральдика зародилась среди воинского сословия, а использовавшиеся в ней фигуры исходно не имели отношения к христианской символике, духовенство тоже, преодолев сомнения, увлеклось геральдикой.

Очень важно, что гербы присваивали не только отдельным людям или семействам, но и различным корпорациям или политическим сообществам: епархиям, городам, ремесленным цехам, религиозным братствам и т. д. К XIII–XIV вв. все европейское общество было пронизано геральдическими образами. Как писал французский медиевист Мишель Пастуро, за несколько столетий геральдика превратилась в матрицу для множества знаковых систем, связанных с обозначением идентичности, демонстрацией родственных связей и определением правил соотношения цветов¹⁶⁰.

Использование гербов ширилось не только в социальном, но и в пространственном отношении. Их стали изображать не только на щитах, знаменах или печатях, но и на стенах замков и городских ратуш, надгробиях, страницах рукописей, кроватях и множестве других предметов. Над городскими вратами или в зале суда герб повелителя символизировал его незримое присутствие и напоминал о том, кто тут власть и чьим именем вершится правосудие. Ведь сам государь не мог постоянно находиться или даже периодически бывать во всех своих владениях. Там, где отсутствует его физическое тело, его заменяют изображения (на монетах, печатях, надгробиях) и геральдические «тела» – гербы¹⁶¹.

На витраже или алтарном образе, который какой-то сеньор или богатый купец пожертвовал церкви, герб указывал на персону дарителя и позволял ему через личный и родовой знак всегда пребывать в освященном пространстве – рядом с алтарем, мощами святых и другими реликвиями. В позднее Средневековье многие храмы были буквально наводнены гербами. Историк Ролан Абло назвал этот процесс «геральдизацией сакрального»¹⁶². В стенах церкви – как средоточия религиозной жизни общины, пространства упокоения умерших и места, где решается их загробная судьба, – роль гербов была многолика. Они демонстрировали высокий социальный статус или политический вес их владельцев, обеспечивали им и их близким вечное присутствие там, где по ним служат заупокойные мессы, и поддерживали родовую память.

Насколько велика была роль герба, хорошо показывает история, которую в «Большой хронике» поведал монах Сент-Олбанского монастыря Мэтью Пэрис. В 1250 г. английский рыцарь Уильям II Лонгспе, отправившийся в Седьмой Крестовый поход, погиб в битве при Эль-Мансуре, где христианское войско было разбито армией египетских Айюбидов. По словам хрониста, в ночь до сражения мать Уильяма Эла, графиня Солсбери и аббатиса Лакока, которая находилась в Англии, увидела пророческое видение. Небеса разверзлись, и ангелы приняли в рай какого-то рыцаря, закованного в доспехи. Она узнала знак на его щите, и небесный глас подтвердил, что это действительно ее сын. Герб как инструмент идентификации его владельца был перенесен воображением в мир иной¹⁶³.

Герб воплощал не только власть, но и честь владельца. Потому покушение на герб означало вызов тому, кому он принадлежал. Например, мятежники сбивали со стен гербы тех господ, которых хотели низвергнуть или уже сбросили с трона. В 1412 г. герцог Лотарингский был осужден Парижским парламентом за оскорбление величества (lèse-majesté). Ведь он вторгся в город Нёфшато (который оспаривал у французского государя), привязал к хвосту своего коня королевский герб с лилиями и протащил его по городу – это был всем понятный ритуал унижения. Войны за территории сопровождались войнами знаков или войнами с чужими знаками. После возвращения Бургундского герцогства под власть французских монархов в 1477 г. на его территории начали централизованно сбивать геральдические эмблемы, напоминавшие о временах независимости¹⁶⁴.

Уничтожение гербов, которые висели или были выбиты в камне на стенах замков, ратуш, над городскими вратами или на частных резиденциях, было обычным делом при смене власти. В Италии это регулярно происходило при переходе города из императорской в папскую партию или обратно¹⁶⁵. Так, в 1311 г. в Падуе коммуна, дабы продемонстрировать, что она поддерживает императора Генриха VII в борьбе с веронскими правителями из рода делла Скала (Скалигеров), приказала установить на стенах Палаццо Комунале гербы с имперским орлом. Однако, когда через несколько недель власти Падуи узнали о том, что этот государь поддержал их врагов, его гербы было велено уничтожить¹⁶⁶.

Кроме того, на исходе Средневековья гербы, чтобы расквитаться с их владельцем или стереть о нем память, не только уничтожали, но и подвергали демонстративному унижению. Когда рыцарь совершал измену сеньору или какое-то еще тяжкое преступление, несовместимое с его достоинством, – например, освободившись из плена, отказывался заплатить обещанный выкуп, его щит могли публично вывесить вверх тормашками. Этот ритуал (subversio armorum) известен с конца XIII в. На полях «Большой хроники» Мэтью Пэриса нарисовано множество перевернутых щитов. Там они означали смерть их владельца или пресечение его рода. Позже переворачивание герба также превратилось в ритуал, призванный обесчестить его хозяина. Речь уже шла не о физической, а о социальной смерти¹⁶⁷.

По свидетельству французского хрониста Жана Фруассара, в 1377 г. лондонцы, недовольные тем, как герцог Ланкастерский управлял королевством при малолетнем короле Ричарде II, «стали переворачивать его гербы вверх ногами, словно он был изменником». А в 1408 г. в Париже прилюдно унизили посланцев папы Бенедикта XIII. Им вручили перевернутые гербы их господина, на повозке отвезли во двор королевского дворца на острове Сите и выставили у позорного столба. При этом на головы им водрузили митры с надписью: Ceulx cy sont desloyaux à l'Église et au Roy («Сии неверны Церкви и королю»)¹⁶⁸.

В германских землях в XV–XVI вв. перевернутый герб нередко рисовали на так называемых «позорных картинках» (Schandbilder). Это были небольшие изображения, которые, к примеру, кредитор, отчаявшийся получить долг от недобросовестного должника, мог повесить ему на дверь, на городской площади и в других публичных местах, чтобы его обесчестить и тем самым принудить к выплате. На таких листовках виновника обычно изображали в какой-то позорной позе: он висел вниз головой на виселице, сидел задом наперед на свинье или прикладывал свою печать к ее смердящему заду. Часто рядом с ним помещали и его перевернутый герб (см. ниже)¹⁶⁹.

воображаемая геральдика

Уже в середине XII в. в литературе, а потом и на изображениях гербы стали присваивать персонажам из далекого либо вовсе мифического прошлого. В первую очередь речь шла о древних воинах и монархах, которым герб, по тогдашним представлениям, полагался по статусу. Историки называют такие гербы «воображаемыми», но в то время они не обязательно воспринимались как нечто фиктивное, плод фантазии.

Одними из первых гербы получили герои рыцарских романов и героических преданий о славных воителях прошлого: король Артур и рыцари Круглого стола; император Карл Великий и его храбрый племянник Роланд и др. Английский историк Гальфрид Монмутский в «Истории бриттов» (ок. 1140 г.) утверждал, что на щите короля Артура, который именовался «Придвен», был помещен лик Богоматери¹⁷⁰. Позже восторжествовала идея, что на гербе этого образцового государя были изображены три золотые короны. Вслед за доблестными христианскими рыцарями из далекого прошлого гербами обзавелись многие персонажи из античной истории (от грека Ахилла и троянца Гектора до Александра Македонского и Юлия Цезаря), а также библейские предводители и государи (Моисей, Давид, Иуда Маккавей и др.) (I.2.2, I.2.3, I.2.4).

Само собой, в воображении средневекового Запада гербы были перенесены и на другие цивилизации, с которыми христианский мир тогда враждовал (как мир ислама), почти не контактировал (как Эфиопия, Индия или Китай) или которые вовсе выдумал (как царство христианского пресвитера Иоанна, якобы находившееся где-то в Азии или в Африке).

I.2.2. С XIV по XVI в. на Западе была популярна тема «девяти доблестных мужей» (neuf preux). Это был своего рода пантеон славных правителей и воителей прошлого. В него вошли три персонажа из античной истории (Гектор Троянский, Александр Македонский и Юлий Цезарь), три древних израильтянина (Иисус Навин, царь Давид и Иуда Маккавей) и три христианских монарха (Артур, Карл Великий и Готфрид Бульонский). Все они – включая крестоносца Готфрида, который в 1099 г. стал первым правителем Иерусалимского королевства, – жили до появления геральдики. Это не помешало на изображениях рыцарственной девятки приписывать им гербы. Например, у Юлия Цезаря в гербовнике Конрада Грюненберга на серебряном поле изображен черный дракон. В поздней Римской империи дракон из ткани служил знаком некоторых когорт, а в IV в. стал императорским знаменем¹⁷¹. Поэтому средневековые изображения Цезаря и римских воинов с щитами или стягами, на которых изображено это мифическое создание, были далекими отголосками реальных практик.

Гербовник Конрада Грюненберга. Ок. 1480 г.

München. Bayerische Staatsbibliothek. Ms. Cgm 145. P. 2

I.2.3. В христианской традиции вавилонский царь Навуходоносор II, который в 597 г. до н. э. разграбил Иерусалимский храм, олицетворял гордыню, бессильную перед величием Господа. Как рассказывается в Книге пророка Даниила (4:30-31), Господь в качестве наказания лишил его разума и обрек на скитания со зверями: «…и отлучен он был от людей, ел траву, как вол, и орошалось тело его росою небесною, так что волосы у него выросли как у льва, и ногти у него – как у птицы». Лишь через семь лет Навуходоносор пришел в себя «и благословил Всевышнего, восхвалил и прославил Присносущего, которого владычество – владычество вечное, и которого царство – в роды и роды». Так он уяснил, что «Всевышний владычествует над царством человеческим, и дает его, кому хочет» (4:14). Вся власть от Бога, а земные владыки – прах. В позднесредневековых гербовниках можно нередко увидеть герб, который приписывали вавилонскому владыке. На нем Навуходоносор представал в облике дикого зверя с человеческой головой или, как здесь, безумца, который жрет траву.

Гербовник Ульриха Рёша, аббата Санкт-Галленского монастыря. XV в.

St. Gallen. Stiftsbibliothek. Cod. Sang. 1084. P. 21

I.2.4. Битва под Рамлой (1105 г.). Иерусалимский король Болдуин I отразил атаку со стороны египетских Фатимидов, которых поддержали турки-сельджуки из Дамаска. На круглых щитах мусульман изображены жабы и змеи.

Гийом Тирский. История деяний в заморских землях. Северная Франция. Первая четверть XIV в

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 2824. Fol. 64

I.2.6. Темнокожие язычники, олицетворявшие Вавилон – пагубный город (Откр. 16:19). У двоих на круглых щитах – головы кабанов.

Апокалипсис. Льеж. 1313 г.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 13096. Fol. 52v

I.2.5. Противостояние между крестоносцами и сарацинами во времена Первого и Второго Крестовых походов. Мусульманские воины изображены с темными лицами и в тюрбанах. На их щитах – головы мавров, кабаньи морды, драконы и леопарды.

Гийом Тирский. История деяний в заморских землях. Париж. 1337 г.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 22495. Fol. 19, 154v, 235v

На иллюстрациях к хроникам Крестовых походов гербы в XIII в. появились не только у христианских воинов («франков»), но и у их врагов – сарацин, которые на самом деле такой символики не использовали. Воображаемые гербы мусульман требовались в первую очередь для того, чтобы изобличать иноверие, противопоставить доблестных воинов Христовых и презренных сынов Магомета. В отличие от гербов крестоносцев, на которые помещали христианские (в первую очередь крест) и благородно-доблестные символы (орлов, львов и т. д.), на щитах мусульман стали изображать фигуры, которые в европейской геральдике пользовались дурной репутацией или прямо ассоциировались с силами тьмы: змей, жаб (I.2.4), скорпионов, обезьян, леопардов, котов, кабанов (I.2.5, I.2.6)¹⁷² или драконов (I.2.7, I.2.8); яблоко, напоминавшее о грехопадении; звезды и полумесяц, ассоциировавшиеся с Востоком, исламом, ересью и иноверием; головы мавров, символизировавшие радикальную расовую, а заодно и религиозную инаковость¹⁷³. Те же фигуры изображали на щитах и других негативных персонажей: от филистимлян и прочих врагов избранного народа Израилева на иллюстрациях к Ветхому Завету до стражников иудейских первосвященников, которые издеваются над Христом, на иллюстрациях к Завету Новому; от римских воинов, которые истязают раннехристианских мучеников, до гуннов, монголов и турок, которые с Востока вторгаются в пределы Запада.

I.2.7. На иллюстрации к немецкой переработке «Песни о Роланде» Карл Великий (слева в короне) побеждает и убивает языческого короля Паллигана (в самой «Песне» это Балиган – эмир Вавилона). На его белом (т. е. в геральдических категориях – серебряном) щите нарисован черный дракон. На этой и соседних миниатюрах его воины отличаются от христианских рыцарей Карла длинными бородами и высокими шлемами.

Штрикер. Поход Карла Великого в Испанию. Цюрих. Ок. 1300 г.

St. Gallen. Kantonsbibliothek. Vadianische Sammlung. Ms. VadSlg 302. Fol. II.66

Нередко всю поверхность щита у сарацин занимает звериная (часто с высунутым языком) или антропоморфная морда¹⁷⁴. Такие же личины нетрудно найти на щитах, с какими изображали языческих идолов, язычников-идолопоклонников и других иноверцев: от Голиафа, повергнутого Давидом¹⁷⁵, и ханаанеев, сражающихся с израильтянами¹⁷⁶, до диких народов, противостоящих Александру Македонскому¹⁷⁷. Одна французская рукопись XV в. с сочинениями Августина открывается сценой Распятия, где по левую руку Христа, перед римским сотником, признавшим его Сыном Божьим, и иудейскими старейшинами стоит мавр. В одной руке у него красный флаг, на котором изображен скорпион, а в другой – красный щит, целиком занятый личиной с большим острым носом (I.2.9 справа внизу)¹⁷⁸.

В зверином варианте такие морды чаще всего напоминают львиные. А в средневековой геральдике льва, развернутого не в профиль, а анфас, было принято называть леопардом. В интерпретациях некоторых Отцов Церкви леопард выступал как образ дьявола или грешника, запятнанного грехами – точно так же, как усеяна пятнами шкура этого зверя. На страницах бестиариев его описывали как вероломное животное – антипода благородного льва. Наконец, в chansons de geste леопард порой ассоциировался с сарацинами. А это наводит на мысль, что звериные морды на щитах язычников и других негативных персонажей могли означать именно этого зверя¹⁷⁹.

I.2.8. По преданию, св. Урсула в 383 г. была убита в Кёльне захватчиками-гуннами. На первом плане у воина-кочевника на спине висит желтый щит с черным драконом.

Мученичество св. Урсулы и 11 000 дев. Кёльн. 1450-е гг.

Алтарная панель, проданная на торгах Sotheby's в 2015 г.

I.2.9. Морды на щитах Голиафа, сарацин, диких людей и чернокожего воина (язычника?), стоящего на Голгофе. Фрагменты книжных миниатюр XIV–XV вв.

Однако более вероятно, что перед нами далекие отзвуки античных изображений Медузы Горгоны – чудовища, способного убить одним взглядом¹⁸⁰. В соответствии с греческим мифом, Персей, который ее убил, подарил ее голову богине Афине, а она прикрепила ее на свою накидку (эгиду) или на щит. Уже в архаическую эпоху в Древней Греции личины Горгоны (они известны как горгонейоны) со свирепым взором, хищно-зубастым ртом и высунутым языком использовали как защитные амулеты. Их изображали на монетах, вазах, винных бокалах, фасадах зданий, черепицах, воинских шлемах и щитах (I.2.10). Агрессивная морда должна была защитить от видимых и невидимых врагов¹⁸¹. Возможно, ту же роль она продолжала играть и на средневековых зданиях и точно на амулетах, которые воспроизводили еще античные образцы¹⁸². В христианской иконографии агрессивная (человеческая или звериная) голова на щите превратилась в один из маркеров язычества, иноверия и демонического начала.

I.2.10. Терракотовый сосуд (для ароматического масла?) в форме головы воина. На его шлеме изображена голова Горгоны.

Греция. Ок. 600–575 гг. до н. э.

New York. The Metropolitan Museum of Art. № 41.162.74

Это не значит, что гербы, которые на иллюстрациях к западным хроникам и другим текстам, посвященным Крестовым походам, приписывали магометанам, всегда были пронизаны негативной символикой. Конечно, существовали фигуры, которые можно было увидеть только на «праведной» или только на «неправедной» стороне. Так, сарацин не изображали с крестами, а крестоносцев – с головами мавров. Однако было немало фигур (круги, звезды и пр.), которые появлялись и с той и с другой стороны. Они принадлежали к общему геральдическому репертуару, у которого не было религиозной привязки. Даже с полумесяцем не все так просто. В христианском воображаемом он, по крайней мере с XIII в., ассоциировался с Востоком и исламом, а потому часто использовался в символике, которую приписывали мусульманам и другим иноверцам. Однако тот же полумесяц порой можно увидеть на щитах и флагах крестоносцев или попонах их боевых коней.

Контраст геральдики «праведной» и «неправедной» встречался не только на иллюстрациях к историям о противостоянии христиан и иноверцев. Его легко переносили и в дохристианское прошлое. Достаточно взглянуть на миниатюры, украшавшие популярнейшие «романы», посвященные завоеваниям Александра Македонского. Как и других древних государей и воителей, его обычно представляли в облике средневекового короля. А на гербах и флагах, которые ему приписывали, мог красоваться восстающий лев или орел, напоминавший о величии построенной им империи и соотносивший его с Римом, а через него – со Священной Римской империей. При этом его восточные противники – индийский царь Пор или «эмир Вавилона» – получали экзотические или презренные символы: головы кабанов, головы мавров и т. д. (I.2.11) На многих изображениях Александр представал как прообраз крестоносца, а врагов македонского владыки соотносили с сарацинами. Как можно было прочесть в «Романе об Александре», во дворце Пора была устроена «магометня» (mahomerie) c идолами, а вавилонский эмир взывал к помощи Аполлона и Магомета (Mahon) (см. далее)¹⁸³.

С XIII в. гербы стали активно использовать в различных аллегорических сюжетах, в которых силы света противостояли силам тьмы. Борьбу пороков и добродетелей за душу человека издавна описывали и изображали как настоящую битву – «психомахию». Теперь же к старым воинским метафорам (мечам, копьям, шлемам) прибавились и аллегорические гербы¹⁸⁴.

I.2.11. Лев (Запад) против дракона (Восток). Александр Македонский (слева) под флагом с короной и с красным щитом, на котором нарисован серебряный восстающий лев, сражается с персами. Над их войском реет красно-зеленый флаг с золотым драконом, а вдали у одного из воинов на красном щите (в нарушение геральдических правил сочетания цветов) нарисован черный дракон.

Роман об Александре Великом (фрагмент сборника поэм и романов Talbot Shrewsbury Book). Руан. 1444–1445 гг.

London. British Library. Ms. Royal 15 E VI. Fol. 12

На южном фасаде Шартрского собора в нишах вырезаны из камня фигурки добродетелей в облике женщин в длинных одеяниях. Каждая из них держит в руках щит со своим атрибутом: Вера – с чашей для евхаристии; Любовь – с жертвенным агнцем; Мудрость – со змеей; Смирение – с голубем; Послушание – с опустившимся на колени верблюдом (поскольку он покорно склоняется, чтобы хозяин закрепил на его спине груз). Храбрость – единственная из добродетелей предстает не в женском, а в мужском обличье – как рыцарь с мечом. На его щите изображен лев – зверь, олицетворявший силу и власть¹⁸⁵. Щиты добродетелей не только их визитные карточки, но и напоминание о том, что с их помощью верующий может противостоять врагу рода людского – дьяволу. У пороков в Шартре собственных гербов нет. Их суть передана через действие: Идолопоклонство – мужчина встает на колени перед демоном, стоящим на пьедестале; Отчаяние – женщина пронзает себя мечом; Сладострастие – юноша с улыбкой приобнимает девушку и т. д.

Однако на других средневековых изображениях собственные аллегорические гербы появились и у персонификаций пороков. В начале XIV в. в Австрии был написан трактат под названием «Этимахия». В нем семь пороков и семь противостоящих им добродетелей олицетворены в облике воинов. Природа каждого их них раскрывается через зверя или птицу, на которых он восседает, а также через фигуры, изображенные на их нашлемниках, щитах, флагах и туниках. Например, Гордыня появляется верхом на верблюде. На ее шлем водружен павлин, на щите нарисован орел, а на тунике – лев. В таком контексте эти создания олицетворяли тщеславие, агрессивную хищность и другие черты, свойственные гордецам¹⁸⁶.

мавр на щите

Одним из главных знаков инаковости, который на исходе Средних веков приписывали различным «врагам», служила фигура или голова мавра (эфиопа) (I.2.12). Ее можно увидеть на флагах или гербах римлян, которые распяли Христа на Голгофе, персидского царя Хосрова II, разбитого в VII в. византийским императором Ираклием I, или монголов, которые в XIII в. вторглись в Европу¹⁸⁷.

Однако фигуры чернокожих столь же активно применялись и в реальной геральдике. С XIII в. они появляются на гербах королевских домов, знатных семейств, городов или купеческих гильдий (I.2.13). И там у них, конечно, не было никаких негативных и тем более демонических ассоциаций. Их помещали на сам щит, на венчающий его шлем (такие фигуры принято называть «нашлемниками» – cimier, crest) или избирали на роль щитодержателей¹⁸⁸. К примеру, в «Книге владений», составленной в 1316 г. по приказу Конрада III, епископа Фрайзингского, на его гербе изображена голова африканца в короне. Ту же фигуру можно увидеть и в Цюрихском гербовнике (ок. 1330–1345 гг.)¹⁸⁹. С 1281 г. герб в виде креста, окруженного четырьмя головами мавров, известен в Арагонском королевстве. Только у них вместо корон на головах белые повязки, с какими привыкли изображать мусульман¹⁹⁰. В XV в. такая же черная голова была помещена на герб таллинского Братства Черноголовых, названного так в честь св. Маврикия – командира фиваидского легиона. Оно объединяло неженатых и еще не сделавших себе имя молодых купцов (по традиции после женитьбы его члены переходили в более престижную Большую гильдию). Герб Братства Черноголовых в двух местах изображен на алтарном образе, созданном в 1481 г. мастером Германом Роде для таллинской церкви св. Николая¹⁹¹.

I.2.12. На щите дьявола нередко изображали самого дьявола, а на щитах сарацин – самих сарацин. Такая автореферентность, видимо, подчеркивала их гордыню и была характерна для иконографии зла. В знаменитой Псалтири, созданной в 1325–1340 гг. для английского джентльмена Джеффри Латтрелла, под строками 41-го псалма на полях помещена батальная сцена: христианский рыцарь скрещивает копья с синелицым сарацином с крючковатым носом. Его облик напоминает многочисленные изображения темноликих воинов, которые высмеивают или бичуют Христа. Некоторые историки предполагают, что противники из Псалтири Латтрелла – это английский король-крестоносец Ричард Львиное Сердце (1189–1199) и его заклятый, но благородный враг – египетский султан Салах-ад-Дин (1174–1193). На щите и попоне коня, на котором скачет христианский рыцарь, изображены королевские леопарды. На треугольном щите сарацина – голова мавра с точно таким же, как у него, осклабленным ртом.

Псалтирь Латтрелла. Англия. 1325–1340 гг.

London. British Library. Ms. Add. 42130. Fol. 82

I.2.13. Герб баварского семейства Паппенхайм. По крайней мере с XIV в. его нашлемником служила фигура мавра, которую затем заменили на чернокожую королеву.

Гербовник Шайблеров. Южная Германия. Ок. 1450 г.

München. Bayerische Staatsbibliothek. Cod.icon. 312c. P. 160

I.2.14. Гельдернский гербовник. Ок. 1370–1395 гг.

Bruxelles. Koninklijke Bibliotheek van België. Ms. 15625–5. Fol. 28v

Откуда на стольких гербах появились мавры? Часто изображения чернокожих украшали щиты тех семей, предки которых сражались с сарацинами во время Крестовых походов. У других в имени был корень «черный» (как у рода Negri из Виченцы) или какие-то отсылки к маврам и сарацинам (как у сиенского семейства Saraceni или Morese из Болоньи). Третьи были каким-то образом связаны с Магдебургом, где особо почитали св. Маврикия или уповали на заступничество этого имперского патрона. Четвертые избирали своим геральдическим символом чернокожих из интереса к экзотике. В средиземноморской Европе на исходе Средневековья африканские рабы и рабыни вовсе не были редкостью. Их дарили и держали не только как рабочую силу, но и как «предмет» роскоши, подтверждение высокого статуса¹⁹².

Если вернуться в мир воображаемого, то и там фигура или голова мавра не всегда была связана с миром зла. С конца XIV в. она превратилась в геральдический атрибут одного из трех волхвов – добродетельных язычников, пришедших поклониться новорожденному Христу. В гербовнике, составленном в 1370–1395 гг. Клаасом Хейненом, герольдом герцога Гельдернского, среди множества настоящих гербов были приведены и воображаемые гербы трех «королей». У последнего из них, Бальтазара, которого в ту эпоху стали все чаще представлять чернокожим, на щите помещен его alter ego – мавр в красной тунике, а нашлемником служит голова мавра c плотной копной курчавых волос и крупным вздернутым носом (I.2.14)¹⁹³.

знаки-перебежчики

Иллюстрируя тексты хроник, средневековые мастера уделяли особое внимание сценам битв. Ведь они, как правило, работали на королей и сеньоров, которые сами вели войска в бой. Для них война была одним из главных занятий. Они любили слушать или читать о ней и видели в ней возможность доказать свою доблесть, обогатиться, расширить владения или послужить Богу, тесня «неверных».

Глядя на сражающиеся армии, читатель/зритель средневековых хроник должен был сразу понять, на чьей стороне правда, где свои (древние израильтяне, римляне, крестоносцы…), а где чужие (филистимляне, карфагеняне, арабы…). Конечно, не во всякой войне моральные или религиозные ставки были столь высоки, как при противостоянии между избранным народом и его врагами-язычниками или между христианами и иноверцами. Изображая очередную битву между королями Англии или Франции либо стычку между двумя баронами, хронист, а вслед за ним художник мог твердо встать на одну из сторон, а мог воздержаться от оценок. Однако, повествуя, скажем, о сражении франков и сарацин в Святой земле, средневековый хронист почти всегда ясно указывал, на чьей стороне Бог, и изобличал врагов Христа и христианства.

Визуализируя текст, художник мог отделить своих от чужих, подчеркнув разницу в их обличье, костюме или военной экипировке. Скажем, лица у крестоносцев были белы, а у магометан – черны; первые были одеты в европейские металлические шлемы и вооружены прямыми мечами, на головах у вторых были тюрбаны, а в их руках – изогнутые сабли и т. д. Какие-то из этих маркеров были перенесены на изображение из известной иллюминатору реальности (крестоносцы экипированы как крестоносцы, а сарацины – как настоящие арабы или тюрки), какие-то – скопированы с более древних изображений, какие-то – придуманы конкретным мастером.

Однако нередко на иллюстрациях к хроникам противники выглядели (практически) одинаково. Текст говорил о том, кто есть кто, но изображение без него, как подчеркивает Роберт Бартлетт в статье «Иллюстрируя этничность в Средние века», оставалось немо. Скажем, сарацины были одеты в такие же западные доспехи, как «франки», которым они противостояли. Художник не стремился передать ни этническую, ни религиозную инаковость магометан. Текст ясно ее подразумевал, но она никак не визуализировалась (эта «слепота» к различиям, безусловно, родственна анахронизму, который так характерен для средневековой иконографии, где, скажем, воины египетского фараона, преследующие древних израильтян, или римские легионеры, сражающиеся с карфагенянами, обычно представали в облике средневековых рыцарей)¹⁹⁴.

И там, где противники различались обликом и одеждой, и тем более там, где они буквально оказывались на одно лицо, зрителю следовало присмотреться к фигурам, нанесенным на их щиты и знамена. В отличие от реальной европейской геральдики, знаки, которые на иллюстрациях к хроникам мастера приписывали персонажам из далекой древности или других культур, часто не были закреплены за конкретными людьми или группами. И в рамках одной рукописи менялись от миниатюры к миниатюре. Видимо, основная задача состояла в том, чтобы в конкретной сцене противопоставить противников и при необходимости показать, на чьей стороне Бог и правда. На следующей иллюстрации у того же войска мог появиться уже другой знак – главное, чтобы не такой, как у его противника¹⁹⁵.

Насколько легко воображаемая символика мигрирует между персонажами, хорошо видно по иллюстрациям к «Цветам историй Восточной земли» (Fleur des histoires de la terre d'Orient). Этот труд, написанный армянским принцем Хетумом (ум. 1310–1314 гг.) по просьбе папы Климента V, повествовал о 14 царствах Азии, истории ислама со времен пророка Мухаммеда, а также «татарах» (монголах) и их походах на запад Евразии. В рукописи, которая была создана в Каталонии в первой четверти XIV в., во множестве батальных сцен монголы, которых Хетум представлял как союзников христиан в борьбе против ислама, сражаются с сарацинами¹⁹⁶. Хотя внешне монголы и магометане четко разведены (монголы – светлокожие и в высоких разноцветных шапках; сарацины – смуглые и в белых тюрбанах), флаги, которые реют над их отрядами, были взаимозаменяемы.

Например, на листе 9v сарацины под красным флагом с черными полумесяцем и звездой сражаются с византийским императором Ираклием I (610–641). На его красном флаге – такая же звезда, но без полумесяца¹⁹⁷. На следующем развороте (л. 10v) сарацины – теперь под полумесяцем без звезды – гонят побежденных персов под такой же звездой, как раньше была у византийцев. На листе 11 сарацины (теперь у них синее знамя с полумесяцем, в который вписано человеческое лицо) вновь противостоят противнику со звездой – на этот раз это уже кочевники-туркоманы. На листе 12 туркоманы, обратившись в ислам, осаждают город под тем же красным знаменем с полумесяцем и звездой, что раньше был у сарацин, и предстают с такими же темными лицами и в таких же тюрбанах, как их былые противники.

Можно было бы подумать, что полумесяц (со звездой или без) закреплен за воинами ислама, а просто звезда и прочие знаки – за их противниками. Однако следующие миниатюры опровергают такую гипотезу. Например, на листе 15v звезда с полумесяцем мигрирует на флаги монголов, а сражающиеся с ними сарацины получают «розу» с семью лепестками. На листе 19 полумесяц и вовсе оказывается на флаге, под которым герцог Австрии принимает бой с монгольским ханом Батыем (у него красный флаг с черным прямоугольником со штриховкой внутри).

Еще один знак, который объединяет противников, – это шестиконечная звезда, сложенная из двух наложенных друга на друга треугольников (как звезда Давида). На листе 26 под ней скачут темноликие сарацины в белых тюрбанах, а на листе 27v две такие звезды изображены на флаге монголов, бегущих от сарацин. Наконец, еще на двух миниатюрах на знамена магометан помещена черепаха. В одной сцене (л. 18) они под синим флагом с черепахой сражаются с монгольским ханом Батыем. У него красное знамя с изображением короля. В другой (л. 25) – султан Египта идет походом в Армению. Над его войском реет красный флаг с черепахой, а в руках у воинов красные же щиты с полумесяцем и короной¹⁹⁸.

Все эти примеры показывают, что большинство знаков, применявшихся в этой рукописи для того, чтобы различить сражающиеся армии, не было привязано к конкретной этноконфессиональной группе и легко мигрировало между ними (I.2.15).

I.2.15. Сверху: Сарацины (под звездой с полумесяцем и в чалмах) гонят греков (под звездой и в европейских шлемах). В центре: «Татары», т. е. монголы (в высоких шапках и под звездой с полумесяцем) сражаются с мусульманами (в чалмах и под «розой»). Снизу: «Татары» (в сине-красных высоких шлемах) преследуют войско сарацин (в чалмах и под шестиконечной звездой).

Цветы историй Восточной земли. Каталония. Первая четверть XIV в.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. NAF 886. Fol. 9v, 15v, 26

какой у сатаны герб?

Как мы уже говорили выше, с собственными гербами на Западе стали изображать не только сарацин и других врагов христианства, но и самого дьявола, считавшегося «отцом лжи», а значит, и всякого иноверия. Особенно часто щит Сатаны можно увидеть на миниатюрах Апокалипсисов, которые в XIII–XIV вв. создавали в Англии и во Франции¹⁹⁹. В большинстве этих рукописей текст Откровения Иоанна Богослова сопровождается комментарием, который приписывался Беренгауду (IX в.) – монаху бенедиктинского монастыря Феррьер (однако в реальности этот текст, видимо, был написан намного позже – в XII в.)²⁰⁰.

В Апокалипсисе Дауса Сатана, который ведет войско нечестивцев осаждать «стан святых и город возлюбленный» (Откр. 20:8), держит щит с тремя жабами. Эта деталь возвращает нас к 16-й главе Откровения. Там Иоанн увидел, как из уст дракона (дьявола), первого зверя (Антихриста) и второго зверя (лжепророка) исходят «три духа нечистых, подобных жабам»²⁰¹. Как сказано в комментарии Беренгауда, жабы, вылетающие из ртов дьявольской троицы, символизируют гибельную проповедь, полную богохульств, а другие средневековые комментаторы видели в жабах символ еретиков²⁰². Можно сказать, что на иллюстрации к 20-й главе, где изображена финальная битва между силами света и силами тьмы, на щите дьявола в виде трех жаб геральдически собрано все его воинство (ср.: I.2.16)²⁰³.

I.2.16. Апокалипсис (Welles Apocalypse). Англия. Первая четверть XIV в.

London. British Library. Ms. Royal 15 D II. Fol. 174v

В церковной иконографии у жаб (и лягушек – их часто отождествляли друг с другом) была самая негативная репутация²⁰⁴. В Ветхом Завете Господь в наказание за то, что египетский фараон не пожелал отпустить народ Израилев из своего царства, обрушил на него нашествие жаб: «И сказал Господь Моисею: скажи Аарону: простри руку твою с жезлом твоим на реки, на потоки и на озера и выведи жаб на землю Египетскую. Аарон простер руку свою на воды Египетские; и вышли жабы и покрыли землю Египетскую» (Исх. 8:5, 6). Из чтения римских авторов – например, Плиния Старшего – можно было узнать, что жабы сильно ядовиты. В Средние века порошок из высушенных жаб или нарезанные куски их тел использовали для изготовления ядовитых настоев (правда, лечебные снадобья из них тоже делали)²⁰⁵.

Как создание, считавшееся нечистым и безобразным, жаба идеально подходила на роль одной из масок, в которых людям являются бесы. В 1233 г. папа Григорий IX в булле Vox in rama («Голос [слышен] в Раме») призвал к Крестовому походу против германских еретиков-«люцифериан», которые, как утверждал инквизитор Конрад Марбургский, поклоняются Сатане. В тексте было сказано, что люди, впервые пришедшие в их сектантскую «школу», видят существо, похожее на лягушку или жабу (Apparet ei species quedam rane, quam «bufonem» consueverunt aliqui nominare). Одни целуют его в зад, другие – в губы, да так, что его язык входит им в рот и они глотают его слюну. Поцелуй в зад дьявола, который означал признание его власти, был известен в средневековой демонологии как оsculum infame («срамной поцелуй»)²⁰⁶. После этого Сатана является им в облике бледного человека с черными глазами. Они тоже его целуют – и после этого сама память о католической вере покидает их сердце. Наконец, они видят черного кота размером с собаку – его зад тоже требуется поцеловать²⁰⁷. Это описание стало важным этапом на пути демонизации ереси (поскольку она предстает не просто как догматическое заблуждение, а как отречение от Бога и переход под власть его антагониста – дьявола). И во многих деталях предвещает всю мифологию шабаша, которая в XV в. стала идейной основой для массовой охоты на ведьм.

Средневековые энциклопедисты относили жаб к «червям» (vermes) – вместе с самими червяками, змеями, черепахами и другими существами, которые, как считалось, живут в земле. Где земля, там разложение, а где разложение тела – там (как метафора) и разложение души. Видимо, поэтому в стольких сценах адских мук грешников осаждают всевозможные «гады»: жабы, змеи и скорпионы. В «Трактате о чистилище св. Патрика» (ок. 1180–1184 гг.) упоминались огромные огненные жабы (buffones), которые взбираются на грудь грешников и прижимают к ним свои отвратительные пасти. А на многих изображениях преисподней обжор заставляют вместо яств, которые они так любили, пожирать мерзких жаб – «пищу адскую»²⁰⁸.

С XII в. жабы превратились в одно из главных наказаний за сладострастие. В декоре романских церквей часто встречается персонификация распутства в облике нагой женщины с распущенными волосами – Luxuria. В ее груди и лоно – средоточие сексуальности и органы, отвечающие за удовольствия, – впиваются змеи и жабы²⁰⁹. Доминиканец Жан Гоби в огромном сборнике «примеров» для проповедников под названием «Небесная лестница» (Scala coeli, ок. 1327–1330 гг.) рассказывал о женщине, которая умерла, не исповедавшись в том, что совершила прелюбодеяние с одним родственником. После смерти она явилась в видении двум монахам. Они увидели, как ее истязают змеи, жабы, ящерицы и псы. Причем, как она объяснила, жабы присосались к ее глазам в качестве наказания за то, что она бросала распутные взгляды²¹⁰.

Связь между жабами и сексом не всегда была негативной. По крайней мере с позднего Средневековья (но, вероятно, намного раньше) жаба в Италии и во многих германских землях, особенно в Баварии и Тироле, ассоциировалась с женским лоном и маткой. Потому женщины – в надежде зачать ребенка или исцелиться от каких-то гинекологических недугов – несли в храмы металлические или восковые вотивы в форме этого земноводного. На одной вотивной табличке, созданной в Баварии в 1769 г., изображена женщина, которая молится перед св. Анной и юной Девой Марией, парящими над ней в небесах. Слева на первом плане нарисована большая жаба. Здесь она символизирует не дьявола, а тот орган, который женщина, принесшая этот вотив, просила исцелить²¹¹.

Кроме того, жабы – как воплощение нечистоты – могли олицетворять неправедные богатства, прежде всего плоды ростовщичества. В Морализованных Библиях, которые во Франции в XIII в. создавали для членов королевской семьи, они нередко появлялись в различных антиеврейских сюжетах (I.2.17). На изображениях преисподней жабы атаковали скупцов и ростовщиков. Похоть и алчность объединяло безудержное вожделение: в одном случае – плотских услад, в другом – денег²¹².

Само собой, жаб применяли и в колдовских ритуалах. В материалах судебного процесса, который в 1391 г. был начат против Масет из города Герар в Бри, сохранились ее признания о том, как она пыталась отомстить мужу за побои и издевательства, наведя на него порчу. Для этого женщина нашла в саду двух жаб (botereaux). Затем она трижды призвала на помощь Люцифера, трижды прочитала наизусть Евангелие от Иоанна (его начало?), а также молитвы «Отче наш» и «Аве, Мария». Она посадила жаб в два горшка, отнесла в спальню и стала кормить их хлебом, женским молоком, которое ей давали местные кормилицы, а когда его не было, молоком коровьим. И чтобы вызвать у мужа тяжкий недуг, время от времени колола жаб иглами. Этот метод Масет в возрасте примерно 12 лет узнала из разговора нескольких соседок. Они делились рецептами, как заставить юношу на себе жениться, а если муж станет жену поколачивать, как его обезвредить болезнью²¹³.

I.2.17. Как гласит толкование, праведный пастух Авель, который принес Богу «от первородных стада своего и от тука их» (Быт. 4:4), означает добрых христиан, дарующих Создателю свои души. А земледелец Каин, сделавший Господу неугодный дар «от плодов земли» (Быт. 4:3), – иудеев, которые даруют ему плоды своей алчности, т. е. ростовщичества. На миниатюре один из евреев в красной треугольной шапке поднимает к небесам жабу. Здесь она, видимо, воплощает его нечестивый заработок.

Морализованная Библия. Париж. 1225–1249 гг.

Wien. Österreichische Nationalbibliothek. Cod. 2554. Fol. 2v

I.2.18. Михаэль Вольгемут. Эпитафия Михаэля Раффаэля. 1489 г.

Нюрнберг. Церковь Богоматери (Фрауэнкирхе)

Наконец, с XIII–XIV вв. жабы стали вездесущи на изображениях, которые с помощью отталкивающих образов гниющей плоти напоминали об обманчивости земной красоты, бренности земных радостей и призывали неустанно помышлять о смерти (I.2.18). Как уже было сказано, в Средневековье полагали, что жабы, наряду со змеями, червями и другими хтоническими созданиями, питаются трупами и рождаются из разлагающихся тел и грязи. Гонорий Августодунский (ум. 1137 г.) объяснял, что мертвая плоть частично пожирается червями, а частично трансформируется в них. «Говорят, что костный мозг оборачивается в змей, а мозг – в жаб. Поскольку человек, поддавшись змею, согрешил, справедливо, что после смерти он превращается в змей»²¹⁴. Эти и подобные построения соединяли разложение тела с разложением души, а натурфилософию – с моральной дидактикой. Алан Лилльский (ум. 1203 г.) в «Сумме об искусстве проповеди» каждому из существ, которые зарождаются в разлагающихся трупах, приписал связь с одним из грехов. Из языка родится червь, который означает пороки, связанные с речью, из желудка – аскарида, олицетворяющая обжорство, из позвоночника – скорпион, который напоминает о распутстве, а из мозга – жаба, символизирующая гордыню²¹⁵.

I.2.19. Искуситель. Западный фасад Страсбургского собора. Копия статуи конца XIII в. (оригинал хранится в Музее строительства собора Нотр-Дам).

Strasbourg. Musée de l'Œuvre Notre-Dame. № MOND 66

На западном фасаде собора Нотр-Дам в Страсбурге по одну сторону от врат была установлена статуя Искусителя. Он выглядит как модно одетый юноша, который держит в руке яблоко – символ грехопадения. По другую сторону стоит Христос. Рядом с Искусителем – пять неразумных дев из евангельской притчи (Мф. 25:1-13). Они означают грешников, которые на Страшном суде не удостоятся вечной жизни. Рядом с Христом – пять мудрых дев, которых Жених возьмет на брачный пир, т. е. в Царствие Небесное. Истинная природа Искусителя, который мог означать самого Сатану, скрыта от глаз. Она становится ясна, только если взглянуть на него сзади. Вся его спина покрыта змеями и жабами. Отвратительные гады напоминают одновременно о разложении плоти и об адских муках, которые ожидают грешников на том свете (I.2.19). Этот образ был подхвачен скульпторами, украшавшими другие германские соборы и церкви – в Нюрнберге, Вормсе, Базеле, Регенсбурге. На их фасадах можно увидеть изящную даму (Frau Welt) или благородного юношу (Fürst der Welt), которые олицетворяют преходящие блага и красоты мира сего. Спереди они так же обольстительны и прекрасны, однако их спины напоминают гниющий труп²¹⁶.

За мнимой красотой скрывается разложение – та же идея ясно выражена на многочисленных позднесредневековых надгробиях, созданных в духе макабра²¹⁷. Они зримо противопоставляли бессмертие души (а государи или прелаты, которые заказывали такие роскошные памятники, само собой, уповали на то, что их души отправятся в рай) и безобразие мертвого тела, которое в земле превращается в смрадное месиво. Старейшее из сохранившихся надгробий, где сам умерший предстает в облике разлагающегося трупа (transi), было создано между 1380 и 1400 гг. для Франсуа I (ум. 1363 г.) – сеньора Ла Сарра и Монтрё. Его руки и ноги обвивают змеи, а на лице и в паху сидят по четыре жабы (I.2.20). Они атакуют те органы (глаза, уста, пенис), которые влекут человека к искушениям и которыми он больше всего грешит. Однако здесь, как справедливо подчеркивает французский медиевист Жан Вирт, эти «гады» вряд ли олицетворяли разложение души и муки ада. Ни сам сеньор, ни его потомки не стали бы заказывать надгробие, на котором его отправляют прямиком в преисподнюю²¹⁸.

I.2.20. Надгробие Франсуа I де ла Сарра. Ок. 1380–1400 гг.

Часовня Сент-Антуан в Ла Сарра, кантон Во (Швейцария)

Некоторые из надгробий, созданных в XIV–XV вв., представляют собой двухэтажную конструкцию: сверху умиротворенно лежит покойный со всеми атрибутами своего статуса (рыцарь в доспехах, епископ в митре и с посохом), а снизу – его полуистлевший труп, покрытый жабами, змеями и червями²¹⁹. Телесная красота мимолетна, суетна и мнима, чтобы спастись, следует воспитать в себе смирение и неустанно помышлять о смерти. Это нужно для того, чтобы она не смогла застать тебя врасплох, когда ты еще не готов предстать перед своим Судией, не успел исповедоваться, покаяться и причаститься. Жабы, копошащиеся на разлагающемся трупе, напоминали о ничтожности телесной оболочки, скоротечности земной красоты и мнимости земных благ; жабы, впившиеся в спину страсбургского Искусителя, – о грехе, скрывающемся под мнимой красотой и маской благочестия. Однако эти две темы в церковной проповеди были неразрывно связаны²²⁰.

Помимо Сатаны, со множеством разных гербов на миниатюрах в англо-французских Апокалипсисах XIII–XIV вв. предстает и его «сын» – Антихрист. Чтобы в этом убедиться, достаточно посмотреть на то, как в разных рукописях изображалась битва между Христом и зверем, вышедшим из моря (в нем обычно видели указание на Антихриста), которая описывалась в 19-й главе Откровения Иоанна Богослова. «И увидел я отверстое небо, и вот конь белый, и Сидящий на нем называется Верный и Истинный, Который праведно судит и воинствует. […] Он был облечен в одежду, обагренную кровью. Имя Ему: "Слово Божие". И воинства небесные следовали за Ним на конях белых, облеченные в виссон белый и чистый. Из уст же Его исходит острый меч, чтобы им поражать народы. […] На одежде и на бедре Его написано имя: "Царь царей и Господь господствующих". […] И увидел я зверя и царей земных и воинства их, собранные, чтобы сразиться с Сидящим на коне и с воинством Его. И схвачен был зверь и с ним лжепророк, производивший чудеса пред ним, которыми он обольстил принявших начертание зверя и поклоняющихся его изображению: оба живые брошены в озеро огненное, горящее серою» (Откр. 19:11-20).

К примеру, в Апокалипсисе Каноничи (ок. 1320–1330 гг.) Христос в обагренном кровью хитоне вонзает копье прямо в круглый щит, которым обороняется семиглавый зверь – Антихрист²²¹. Там на красном поле изображена черная распластанная жаба. Точно такая же жаба, только уже на синем поле, помещена на треугольный щит, который держит один из «царей земных», сгрудившихся за спиной своего повелителя. Те же цвета и жабы повторяются на прямоугольных флажках, которые реют на копьях дьявольского войска. Как и в реальной битве тех времен, вассалы выходят в бой под знаменами своего господина.

То, что щит Антихриста именно круглый, видимо, не случайно. Хотя на Западе такие щиты тоже когда-то использовались, ко временам Крестовых походов они уже ушли в прошлое, а в мусульманских армиях, с которыми крестоносцы сражались на Ближнем Востоке, наоборот, были в порядке вещей. Потому в средневековой иконографии форма щита превратилась в одну из деталей, позволявших отличить христианских рыцарей от сарацин: первые обычно изображались с продолговатыми или треугольными щитами, вторые – с круглыми. Видимо, по ассоциации с магометанами как врагами истинной веры с круглыми щитами стали представлять и других иноверцев, предателей, бастардов и прочих изгоев, а тут и самого Антихриста²²².

I.2.21. Апокалипсис Гетти. Англия. Ок. 1255–1260 гг.

Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. Ms. Ludwig III 1. Fol. 41

В других рукописях Апокалипсиса в том же сюжете на щите Антихриста появлялись драконы, василиски, змеи, скорпионы, муравьи и другие «гады» (I.2.21). Все они в средневековой традиции ассоциировались с дьяволом: считалось, что демоны преображаются в этих нечистых существ и насылают их на пустынников, чтобы заставить их отказаться от спасительного уединения. Иначе говоря, на гербе Антихриста красовались разнообразные маски его «отца» Сатаны²²³. А порой изображался он сам – в человеческом или полузверином обличье. Например, одном нормандском Апокалипсисе XIV в. и семиглавый пятнистый зверь (Антихрист), и царь, сражающийся у него за спиной, держат одинаковые круглые щиты, на которые помещена голова рогатого демона с крючковатым носом (I.2.22)²²⁴. Длинный, хищно изогнутый нос был одним из частых атрибутов демонов и тех, кого считали его подручными, – в первую очередь иудеев-«богоубийц».

I.2.22. Апокалипсис (Val-Dieu Apocalypse). Нормандия. Ок. 1320–1330 гг.

London. British Library. Ms. Add. 17333. Fol. 22v

три жабы короля: от язычества к христианству

В позднесредневековой иконографии жаба была одним из главных атрибутов Сатаны. Однако это не значит, что всякий персонаж, у которого на щите или флаге изображалась жаба, автоматически преподносился зрителю как подручный дьявола. Такая символика могла достаться почти любым язычникам – даже тем, к кому церковная традиция в целом благоволила. Жаба на гербе ясно указывала, что его обладатель – не христианин: потому, что жил до воплощения Христа, или потому, что (еще) не принял его учения²²⁵.

Во французской рукописи «Древней истории от сотворения мира до Юлия Цезаря», созданной в конце XIV в., изображен один из эпизодов Третьей Пунической войны (149–146 гг. до н. э.) между римлянами и карфагенянами²²⁶. Оба войска выглядят идентично – как рыцари в тяжелых закрытых шлемах и плащах, одетых поверх доспехов. Единственное, что позволяет их различить, – это флаги. Побежденные римляне уронили стяг с аббревиатурой SPQR («Римский народ и сенат»), которая действительно была одним из важнейших символов их государственности (см. далее). Над победителями-карфагенянами реет флаг с тремя распластанными жабами, какой у них, само собой, никогда не существовал. Эта символика вряд ли представляет противостояние между Римом и Карфагеном как столкновение добра и зла. Однако она точно подчеркивает инаковость Карфагена – далекой африканской державы. Древний Рим, даже если он был языческим, в средневековой Европе все равно воспринимался как «предок» христианской империи, идеальная политическая форма.

Герб с тремя жабами играл огромную роль в легендах об истоках франкской монархии. В конце XII – начале XIII в. на печатях, щитах и флагах французских королей закрепились три золотые лилии (fleurs de lys) на лазоревом фоне. Вокруг этого символа стали множиться всевозможные аллегорические и богословские толкования. В трех лепестках королевского цветка видели олицетворение трех добродетелей (Веры, Мудрости и Рыцарственности) или, позже, отсылку к трем ипостасям Троицы (Отцу, Сыну и Святому Духу), покровительствующей французской монархии. Чтобы придать королевскому гербу особый сакральный статус, с лилиями на лазоревом фоне стали изображать и популярных святых – Дионисия, Радегонду, Юлиана, а также архангела Михаила²²⁷.

В первой половине XIV в. в премонстранском аббатстве Жуайенваль, которое расположено в Шартрской епархии, родилась новая легенда. Она возвела истоки этого герба к самому Хлодвигу – первому франкскому вождю, ставшему христианином²²⁸. Это предание оказалось особо востребовано в период династического кризиса. В 1328 г. род Капетингов пресекся и на престол взошел Филипп Валуа – выходец из младшей ветви королевского дома. Чтобы символически подкрепить свои права на престол, новый род нуждался в легендах, которые продемонстрировали бы его связь с первыми франкскими государями, а также напомнили о древности символов и святынь, на которые опиралась власть королей.

В соответствии с одной из версий жуайенвальской легенды, до того как Хлодвиг стал христианином, на его гербе были изображены три полумесяца. Он враждовал с другим язычником – Конфлаком, предводителем германского племени алеманов. И однажды, отправившись на войну, обнаружил, что на его щите почему-то изображены три лилии. Он одержал верх над противником, и его жена Клотильда, которая к этому времени уже была христианкой, объяснила ему, что победа была дарована Святой Троицей. Тогда Хлодвиг отверг поклонение идолам, уверовал в Христа и отправился в Реймс, где епископ Ремигий его крестил. Далее рассказывается, что неподалеку от места, где позже возник монастырь Жуайенваль, жил отшельник, с которым Клотильда вместе молилась. Ему явился ангел, державший в руках щит с тремя лилиями. Узнав о его видении, королева решила исправить языческий знак на щите мужа на христианский.

В соответствии с другой версией легенды, которая предстает в поэме «Прекрасная Елена Константинопольская» (XIV в.), все случилось в Италии, где Хлодвиг встретился в битве с одним королем сарацин. После того как вождь франков, еще язычник, обратился за помощью к Деве Марии, ангел чудесным образом превратил трех жаб, помещенных на его щит, в три лилии.

В дальнейших вариантах предания, которые множились в позднее Средневековье, фигурируют то полумесяцы, то чаще жабы. Обе фигуры ассоциировались с иноверием и язычеством, дохристианскими временами и антихристианскими силами. Однако негативный потенциал жаб все-таки был сильнее, поскольку эти рептилии прямо принадлежали к дьявольскому бестиарию. В обеих версиях жуайенвальского предания чудесная смена полумесяцев/жаб на лилии олицетворяла обращение франкской монархии в христианство.

В конце XV в. хронист и дипломат Робер Гаген в «Компендиуме о происхождении и деяниях франков», не подвергая легенду о жабах прямому сомнению, пересказал ее уже как народное предание (fama vulgatum). На одной из гравюр, иллюстрирующих французское издание его хроники, мы видим идола, которому поклонялся Хлодвиг; королеву Клотильду, которая показывает мужу-язычнику распятие; отшельника, которому ангел спускает с небес квадратный стяг с тремя лилиями; самого Хлодвига – сначала в сюрко с тремя жабами, а потом – в самый разгар битвы с алеманами – со щитом, на котором уже изображены три лилии. Характерно, что на флаг германцев-алеманов помещен двуглавый орел – герб Священной Римской империи германской нации, могущественной соседки и давнего конкурента Франции (I.2.23).

I.2.23. Гравюра из книги Робера Гагена «Хроники Франции. Превосходные свершения и добродетельные деяния христианнейших королей и князей, которые правили в этой стране» (Париж, 1516).

Символ, опрокинутый в прошлое, начинает жить там собственной жизнью. Если в соответствии с жуайенвальской легендой до крещения Хлодвига на его щите красовались три жабы, закономерно вставал вопрос, от кого он унаследовал этот герб. На исходе Средневековья тех же жаб стали рисовать на щите, который приписывали Фарамону – легендарному предку Хлодвига. Он считался первым королем франков и основателем династии Меровингов. Этот персонаж, якобы правивший в начале V в., принадлежал сразу к двум мирам. О Фарамоне можно было узнать из исторических хроник, посвященных предыстории франкской монархии (самое раннее упоминание о нем восходит к анонимной «Книге франкской истории» (Liber historiae Francorum), написанной в VIII в.), и из романов о рыцарях Круглого стола. Там Фарамон предстает как повелитель Галлии и вассал Утера Пендрагона – короля бриттов и отца Артура. В позднее Средневековье гербы рыцарей Круглого стола стали собирать в специальные гербовники, которые были исследованы Мишелем Пастуро²²⁹. В них было собрано по 150–200 кратких «биографий»; рядом с каждой из них рисовали герб. Среди них всегда фигурировал и герб Фарамона: черное поле с тремя золотыми жабами (I.2.24). И эта символика, настолько похожая на герб Сатаны, не мешала французским хронистам превозносить Фарамона как доблестного государя и основателя королевства.

I.2.24. Гербовник рыцарей Круглого стола. Франция. Ок. 1490–1500 гг.

Paris. Bibliothèque de l'Arsenal. Ms. 4976. Fol. 19v