Kitobni o'qish: «Нашествие Батыя на Северо-Восточную Русь»
© Елисеев М.Б., 2017
© ООО «Издательство «Вече», 2017
* * *
Посвящается памяти Елисеева Николая Акимовича, сержанта, командира отделения 51-го особого разведывательного батальона 20-й армии, Елисеева Валентина Акимовича, курсанта Псковской артиллерийской школы, Нархуноса Бронислава Антоновича, лейтенанта, командира роты 666-го стрелкового полка – моих родственников, павших на фронтах Великой Отечественной в 1941 году
Предисловие
Монгольское нашествие – это, пожалуй, самая страшная и кровавая страница в нашей истории, за исключением Великой Отечественной войны. И если в Смутное время народ нашёл в себе силы собраться и справиться с иноземной угрозой, то в XIII веке этого не произошло. Именно тогда случилась катастрофа, последствия которой сказываются до наших дней. Мощнейшая держава, которой в то время являлась Владимиро-Суздальская Русь, чья культура вознеслась на невиданную высоту, а дружины могли «Волгу вёслами расплескать, а Дон шеломами вычерпать», рухнула в течение трёх месяцев под копыта диких монгольских орд. Не только для простых людей того времени, но и для элиты, как духовной, так и светской, подобное крушение основ, казавшихся незыблемыми, требовало переосмысления и понимания. Привычный мир рухнул, и рухнул навсегда. Это воспринималось как конец света, как гнев Божий на Русскую землю, посланный свыше за многочисленные грехи не только князей, но и всего народа. Жизнь русских людей чётко разделилась на ДО и ПОСЛЕ нашествия.
О причинах такой невиданной катастрофы историки спорят до сих пор. Версии выдвигаются самые разные, но не все они верно отражают положение дел. Например, прочно въевшийся в сознание миф о княжеских междоусобицах, как о причинах поражения русских войск, явно не состоятелен. Это особенно заметно при внимательном изучении материала. После битвы на Липице в 1216 году до нашествия Батыя прошло 20 лет, и за это время на территории Владимиро-Суздальской земли не было ни одной усобицы. Там вообще выросло поколение, которое не знало, что это такое.
С другой стороны, объяснять всё численным преимуществом орды тоже не корректно. Просто Батый и его полководцы очень грамотно спланировали вторжение и всегда могли в нужное время и в нужном месте обеспечить превосходство в живой силе. И бить русские войска по частям.
Нельзя сбрасывать со счета и техническое превосходство монголов. Их осадной технике русские ничего не могли противопоставить. Поэтому бревенчатые укрепления городов были не в состоянии выдержать массированных атак кочевников. Военные инженеры, сокрушившие каменные цитадели Хорезма, не испытывали проблем при штурме деревянных городов Северо-Восточной Руси.
Немалое значение имели тактические и стратегические ошибки, которые были допущены русским командованием. Непродуманное и эмоциональное решение рязанского князя атаковать орду Батыя не дождавшись суздальских полков, имело катастрофические последствия для всей Северо-Восточной Руси. Остальное было только следствием этой роковой ошибки.
В данной работе я постарался как можно подробнее осветить картину похода Батыя на Северо-Восточную Русь, опираясь на свидетельства как отечественных, так и зарубежных письменных источников. Привлекая при этом археологические данные и где возможно те сведения, которые сообщают местные краеведы. Ведь и в народных преданьях сохранилась масса интереснейшей информации по данной теме.
I. «Пришел безбожный царь Батый на Русскую землю…»
1. «Князья грозные»
О, светло светлая
и прекрасно украшенная,
земля Русская!
Многими красотами прославлена ты:
озерами многими славишься, реками
и источниками местночтимыми, горами,
крутыми холмами, высокими дубравами,
чистыми полями, дивными зверями,
разнообразными птицами,
бесчисленными городами великими,
селениями славными, садами монастырскими,
храмами Божьими и князьями грозными,
боярами честными, вельможами многими.
Всем ты преисполнена, земля Русская,
о правоверная вера христианская!
Повесть о погибели Русской земли
На северо-востоке Русской земли, «за лесами на полночь» раскинулись обширные земли Рязанского княжества. Граничила на западе Рязань с Черниговом, на севере с владениями суздальских князей, на востоке с мордовскими племенами, а на юге со степью. Именно это соседство и сказалось на характере жителей Рязанской земли, поскольку были они воинственные и бесстрашные, опытные в ратном деле, «удальцы, и резвецы, узорочье рязанское». Именно так именует их «Повесть о разорении Рязани Батыем». Дружины у местных князей были в битвах и сечах испытанные, к бою всегда готовые, поскольку именно на них лежала охрана рязанских рубежей от набегов из степи. Жители княжества знали, как бороться против этой угрозы, знали, что и как надо делать во время половецких набегов. Поэтому постоянное напряжение, в котором по идее они должны были бы пребывать, практически не сказывалось на их жизни, ибо были эти люди ко всему привычные.
Некогда Рязанская земля входила в состав Черниговского княжества, но в XII веке начала постепенно освобождаться от этой зависимости. У сына Ярослава Мудрого, черниговского князя Святослава было пять сыновей – Глеб, Роман, Давыд, Олег и Ярослав, названный так в честь деда. Глеб, будучи новгородским князем, погиб во время похода на чудь, Роман был убит половцами, а оставшиеся три брата разделили между собой земли отца. Давыд как старший получил Чернигов, Олег, прозванный Гориславичем, Новгород-Северский, а самый младший, Ярослав, Муромское княжество, находившееся в Богом забытых местах. Рязань тогда была небольшим городком, а столицей земли считался древний Муром.
Со временем именно Рязань вышла на первые роли, а Муром ушел в тень. В Муроме и в Рязани княжили потомки Ярослава Святославича, в каждом городе утвердилась своя династия – в Рязани стали править потомки Ростислава Ярославича, а в Муроме Святослава Ярославича. Несмотря на то что это были два разных княжества, в исторической науке за ним утвердилось название Муромо-Рязанского. Но Муромское княжество было зависимым от Рязанского только номинально, и очень часто муромские князья конфликтовали со своими рязанскими родичами и в пику им поддерживали суздальцев. Но постепенно и эти два княжества стали дробиться на более мелкие уделы, особенно этот процесс усилился в последней четверти XII века. Первым уделом, который выделился из Рязанского княжества, был Пронский, поскольку о его князьях Никоновская летопись упоминает под 1131 годом: «Того же лета князи Рязанстии, и Пронстии и Муромстии много Половець побиша»1 (т. 9, с. 157).
Около 1180 г. появляется свой князь в Коломне. На рубеже XII–XIII вв. возникает ещё один удел со столицей в Переяславле-Рязанском (современная Рязань). Таким образом, наиболее крупными городами княжества являлись Рязань, Переяславль-Рязанский, Пронск, Коломна. Помимо них были городки и крепости гораздо меньшие по размерам – Белгород, Ростиславль, Ижеславец, Дубок, Перевитск, Зарайск (Красное), Ожск, Ольгов, Борисов-Глебов. Несмотря на внешнеполитические сложности, на рубеже XII–XIII вв., население Рязанского княжества начинает осваивать незаселенные пограничные пространства бассейна верхнего Дона. Те самые места, в которые зимой 1237 года придет монгольская орда.

Современная Рязань, бывший Переяславль-Рязанский.
На переднем плане земляные валы Кремля
Фото автора
В начале XIII века рязанские властители окончательно обособились от Чернигова. Однако теперь они находились практически в вассальной зависимости от владимиро-суздальских князей. Этому предшествовала серия кровопролитных войн, завершившаяся грандиозной битвой на реке Колокше зимой 1177 года. В плен тогда попал рязанский князь Глеб Ростиславич и его сын Роман, многие бояре и воеводы. Глеб так и сгинул во владимирском порубе, а Романа со временем выпустил из заключения Всеволод Большое Гнездо. Впрочем, участь отца ничему Романа не научила, и он продолжал интриговать против суздальцев. Всеволод ему этого не простил, и Роман Глебович в компании пятерых родственников снова оказался в темнице, где и умер в 1212 году. Что же касается Рязанской земли, то она подверглась тотальному разгрому, а её столица была сожжена дотла. Со временем город возродился и отстроился, но Роман этого так и не увидел.
Вскоре число претендентов на волости и уделы в Рязанской земле резко сократилось. 20 июля 1217 года князь Глеб Владимирович и его брат Константин пригласили своего брата Изяслава и пятерых двоюродных братьев на совет в село Исады, которое находилось недалеко от Рязани. Как повествует «Рассказ о преступлении Рязанских князей»2, когда гости вошли в приготовленные шатры и там начался пир, Глеб и Константин Владимировичи рванули из ножен мечи и бросились на родичей. С помощью наёмных половцев они перебили всех присутствующих. Были изрублены не только родственники убийц, но и множество бояр, слуг и дружинников.
Это убийство лиходеям впрок не пошло. Родственники убитых жаждали мести, собрали войска и нанесли Глебу с Константином ряд поражений. В итоге князь Глеб всё потерял и бежал к половцам, а затем сошёл с ума. Достойная кара за совершенное злодеяние. Между тем «Рассказ о преступлении Рязанских князей» конкретно называет имена погибших на том злополучном пиру. А заодно и тех, кого тоже хотели убить, но не сумели. Это «Изяслав, Кир Михаил, Ростислав, Святослав, Глеб, Роман; Ингварь же не смог приехать к ним: не пришел еще час его». И здесь присутствует один очень любопытный момент.
В Галицко-Волынской летописи, которая входит в Ипатьевский летописный свод, один из убитых князей вдруг воскресает самым чудесным образом. И не просто воскресает, а принимает самое активное участие в событиях Батыева нашествия. Этот кто-то – Кир Михаил, которого галицкий летописец называет Кир Михайлович, путая тем самым крестильное имя с отчеством. Беда Галицко-Волынской летописи в том, что о событиях монгольского вторжения на Северо-Восточную Русь она, мягко говоря, сообщает не совсем точно. К тому же южнорусские летописцы были настроены явно негативно по отношению к князьям Северо-Восточной Руси. По этому поводу высказался английский историк Джон Феннел: «С идеологической точки зрения эта летопись представляет интерес лишь постольку, поскольку явно пытается очернить князей Суздальской земли, по отношению к которым летописец-южанин вряд ли мог питать какие-либо добрые чувства»3.
Поэтому к тем сведениям, которые сообщает Ипатьевский летописный свод, надо относиться очень осторожно. Очень часто они путаны, противоречивы и идут вразрез с общеизвестными фактами, которые подтверждаются другими летописями. И история с «Киром Михайловичем» тому наглядный пример.
Имя Кир на Руси очень редкое, экзотическое и практически эксклюзивное. Если бы с таким чудным именем в Рязани появился ещё какой-либо князь, то это явление обязательно было бы отмечено летописцами, поскольку Рязанская земля это не держава Ахеменидов, где подобное имя не редкость. Но Кир II в Рязани так и не объявился. Поэтому сообщение Галицко-Волынской летописи о том, что «Кир Михайлович убежал со своими людьми в Суздаль и рассказал великому князю Юрию о приходе и нашествии безбожных агарян»4, явно не соответствует действительности. Кто поведал князю Георгию о появлении монголов, мы узнаем в дальнейшем, а пока отметим лишь тот факт, что человек, которого убили в Исадах в 1217 году, этого сделать не мог. С нелепостями, которые сообщает Галицко-Волынская летопись, мы ещё не раз столкнёмся, а пока продолжим рассказ о Рязанском княжестве и его отношениях с северным соседом.
Как уже отмечалось, после резни в Исадах случайно уцелевший Ингварь Игоревич становится рязанским князем. Впрочем, столь массовое убийство родственников пошло ему на пользу, потому что власть у нового князя теперь никто не оспаривал. Сократилось количество мелких уделов, ибо многие его родичи были либо убиты, либо бежали и умерли в изгнанье. Воистину не было бы счастья, да несчастье помогло, поскольку в Рязанской земле, наконец, наступила тишина. Поэтому после смерти князя Ингваря в 1235 году власть без всяких усобиц перешла к его сыну Юрию: «а по Ингваре княжиста дети его Роман, Юрьи, Олег» (Воскресенская летопись, т. 7, с. 243). При нем ситуация в княжестве тоже оставалась достаточно стабильной. То, что мы знаем о Юрии Ингваревиче, позволят характеризовать его с самой положительной стороны. Это был человек умный, пользовавшийся большим влиянием и уважением среди родственников, обладающий талантом военачальника и огромным личным мужеством. Юрий очень любил свою семью, был глубоко верующим человеком и уделял много внимания религии – строил храмы, привлекал в свои земли святые реликвии и т. д.
Жизнь Юрия Ингваревича до того времени, как он стал рязанским князем, нельзя было назвать лёгкой. По воле Всеволода Большое Гнездо с 1207 по 1213 год он сидел в заключении вместе с Романом Глебовичем и другими родичами. И только после смерти Всеволода Юрий оказался на свободе. Новый великий князь Георгий Всеволодович отпустил на волю всех рязанских князей, которые томились в суздальских темницах. Поэтому вряд ли Юрий мог испытывать к князю Георгию какое-либо другое чувство, кроме благодарности, поскольку не сын Всеволода его в тюрьму сажал и не он его там морил. И как это ни парадоксально прозвучит, учитывая тюремное заключение в Суздальской земле, у Юрия Ингваревича были хорошие отношения с великим князем владимирским, который его из этого самого заключения и выпустил. Князь Юрий был признателен Георгию Всеволодовичу и никаких интриг против своего соседа плести не собирался. Молчаливо признавая его главенство, рязанский князь предпочитал опираться на военную мощь Владимира – Суздальского.
К тому времени, когда у рязанских границ появились первые монгольские разъезды, ситуация в княжестве была следующей: в Рязани правил Юрий Ингваревич, а в Коломне сидел на княжении его брат Роман. Это был человек редкой храбрости, хорошо знающий ратное дело. Коломна находилась на самой границе с Суздальской землей, и в силу этого Роман чаще остальных своих родственников общался с могущественными соседями. Князя хорошо знали в стольном Владимире. Кто княжил в Пронске и Переяславле-Рязанском, неизвестно. Возможно, что Переяславль был уделом Олега Красного.
Была среди рязанских князей ещё одна загадочная личность, как будто одного Кира было мало. Речь идет об Ингваре Ингваревиче, который является одним из главных действующих лиц в «Повести о разорении Рязани Батыем». Дело в том, что в летописях упоминания об этом персонаже отсутствуют. Мы помним, что в Воскресенской летописи конкретно прописано, что у Ингваря Игоревича было трое сыновей: Юрий, Роман и Олег. Никакой Ингварь Ингваревич не присутствует. В.Н. Татищев при описании нашествия Батыя упоминает некоего князя Игоря Ингваревича, однако этим дело и заканчивается. Некоторая информация о нём есть у Н.М. Карамзина, историк, ссылаясь на «Русский временник», говорит о том, что это был «Ингорь (сын Ингварев)»5 (с. 638).
Проблема заключается в том, что до наших дней не дошли рязанские летописи. Частично они представлены в некоторых других летописных сводах, например новгородских, но не более того. Между тем в «Повести о разорении Рязани Батыем» помимо народных преданий могли сохраниться и некоторые свидетельства местных летописей. Ещё один момент. Дело в том, что у нас совершенно нет информации о том, кто же княжил в Рязани после взятия города ордой в декабре 1237 года. Юрий будет убит в битве с монголами на подступах к Рязани, Олега захватят в плен, а Роман погибнет во время Коломенского сражения в начале января 1238 года. Причем Олега Батый отпустит на Русь только в 1252 году: «пустиша Татарове изо Орды князя Олга Рязанскаго Ингваровичя, внука Игорева, правнука Глебова, на его отчину» (Никоновская летопись, т. 10, с. 139). Но ведь кто-то же в Рязани должен был всё это время править! Поэтому не исключено, что это и мог быть князь Ингвар. Другое дело, что он мог быть представителем боковой ветви княжеского дома, а не обязательно приходиться родным братом Юрию, Роману и Олегу. Ведь автор «Повести о разорении Рязани Батыем» мог и напутать с отчеством князя, благо, что в его произведении давно умершие князья принимают активное участие в отражении монгольского нашествия на Рязань. С уверенностью можно утверждать одно – не все рязанские князья пали на поле боя или попали в плен, кто-то из них уцелел и восстанавливал княжество из руин.
Муромский князь Юрий Давыдович был давним союзником Георгия Всеволодовича. Он продолжал политику своего отца, Давыда Юрьевича, не раз воевавшего под стягом великого князя. В знаменитой битве на Липице муромская дружина рубилась плечом к плечу с гриднями князя Георгия. В 1228 и 1232 гг. Юрий Давыдович ходил с владимирскими полками на мордву, и вряд ли у него могли быть какие-либо разногласия с властелином Суздальской земли. Поэтому, в свете изложенного, можно говорить о том, что накануне монгольского вторжения у рязанских и муромских князей никаких оснований для конфликта с Георгием Всеволодовичем не было. Так же как и у великого князя не было причин для недовольства соседями. Наоборот, несмотря на прошлые обиды и то, что Рязань находилась в некоторой зависимости от стольного Владимира, на данном этапе взаимоотношения между двумя княжествами были неплохие. Мало того, рязанцы имели все основания рассчитывать на поддержку со стороны князей Суздальской земли. Ведь в 1219 году, когда убийца братьев Глеб Владимирович повел на Рязань половецкую орду, Георгий Всеволодович отправил на помощь Ингварю Игоревичу и его сыновьям великокняжеские полки (Воскресенская летопись, с. 126). Рязанские князья попросили о военной поддержке и получили её. Данный факт очень часто обходят вниманием, а между тем он имеет принципиальное значение для понимания дальнейших событий.
* * *
Русь Залесская – так называли жители Южной и Юго-Западной Руси земли Руси Северо-Восточной. Начиная с Юрия Долгорукого местные князья играют всё большую роль в политической жизни страны и наконец становятся самыми могущественными правителями в Русской земле. Походы на Киев, Новгород и Рязань привели к тому, что теперь судьба Руси решалась не на берегах Днепра, а на берегах Клязьмы. Пользуясь тем, что от набегов степняков их земли были защищены Рязанским княжеством, владимиро-суздальские князья вели активную внешнюю политику на востоке. Ряд успешных войн против Волжской Болгарии и походы против мордвы привели к стабилизации ситуации на восточных рубежах. Это в свою очередь позволило великим князьям вмешаться на стороне новгородцев в прибалтийские дела. Начиная с Юрия Долгорукого они обладали огромными ресурсами и мощнейшим военным потенциалом, недаром, по словам автора «Слова о полку Игореве», полки и дружины Всеволода Большое Гнездо могли «Волгу веслами расплескать, а Дон вычерпать шеломами».
После смерти Всеволода Юрьевича положение Суздальской земли пошатнулась, поскольку в ней началась ожесточенная борьба за власть между братьями Константином и Георгием Всеволодовичами. Это противостояние закончилось 21 апреля 1216 года грандиозным побоищем на Липице, где Константин победил, а Георгий потерпел поражение. Но хотелось бы обратить внимание вот на какой момент. Дело в том, что в усобице, которая началась в суздальской земле после смерти Всеволода Большое Гнездо, были виноваты совершенно другие люди, а не князь Георгий. Виновны были три человека – великий князь владимирский Всеволод III, его старший сын ростовский князь Константин и Мстислав Удатный, возмутитель спокойствия и поджигатель княжеских усобиц на Руси.
Перед смертью Всеволод разделил княжество между сыновьями, дав Константину как старшему стольный Владимир, а Георгию Ростов. Однако Константин этому решению воспротивился и заявил, что ему нужны оба города. А Георгий пусть идет в Суздаль. По большому счету, в данной ситуации прав был именно Константин, поскольку мыслил как государственный муж. Он резонно полагал, что сохранив в одних руках два крупнейших города княжества, тем самым сумеет избежать дробления Владимиро-Суздальской земли на более мелкие уделы. Сохранив свою власть в Ростове и Владимире, Константин изначально становился сильнее всех своих остальных братьев, вместе взятых, и при любом конфликте мог легко подавить их выступления.
Всеволод с сыном не согласился. Судя по всему, князь на старости лет свято уверовал в собственную непогрешимость, но с другой стороны, считал, что только он имеет право распоряжаться судьбой великого княжения. Всё, чего Всеволод достиг в жизни, он достиг сам, потом и кровью добиваясь поставленных целей. В юности будущий властелин Северо-Восточной Руси даже побывал в роли изгоя, поскольку на Руси ему места не нашлось. Изгнанный своим братом Андреем Боголюбским, он некоторое время был вынужден вместе с матерью жить в Византии. Поэтому Всеволод на Суздальскую землю смотрел как на личную вотчину, которой только он может распоряжаться по своему усмотрению. Константин этого не понял и пошел на обострение конфликта. За что и поплатился.
Всеволод был очень жестоким человеком и никогда не гнушался пролить кровь близких родственников. В свое время он велел ослепить племянников Мстислава и Ярополка. Но Константин был ему сыном, и поэтому старый князь поступил по-другому – он объявил своим наследником второго сына, Георгия. Чем и спровоцировал грядущую междоусобицу. Хотя Константин знал, на что шёл, когда противился воле Всеволода и раздувал с ним конфликт.
Георгий Всеволодович стал великим князем в обход старшего брата по воле отца своего, а не по старшинству. Поэтому, вполне естественно, что после смерти Всеволода Константин решил стать великим князем. Но и Георгий, который получил власть абсолютно законным путём, не видел теперь оснований с ней расставаться. Вялотекущая борьба шла с переменным успехом, и казалось, что ей не будет конца, но внезапно всё изменилось. Конфликт вспыхнул с новой силой, когда в него вмешался Мстислав Удатный, знаменитый воин и смутьян, большой любитель поправить свои дела за чужой счет. Затем грянула битва на Липице. Именно Мстислав и Константин несут персональную ответственность за 10 000 суздальских ратников, убитых в этой битве. Князья могли остановить бойню и отозвать своих озверевших дружинников, которые рубили беглецов и резали пленных. Но Константин с Мстиславом этого не сделали.
В результате столь сокрушительного поражения Георгий Всеволодович оказался на княжении в Городце, что подразумевало ссылку. Однако Константин, чувствуя, что его земной путь подходит к концу, вскоре вызвал брата, дал ему Суздаль и назначил своим наследником. Константин Всеволодович прекрасно понимал, что как только он отойдёт в мир иной, то его малолетние сыновья Василько, Всеволод и Владимир верховной власти не удержат. Поэтому поступил очень мудро, назначив своим преемником Георгия и отказавшись навсегда за своих детей от великого княжения. Этим он сумел сохранить за потомками Ростовский удел. Правда, с мечтой о едином и неделимом княжестве пришлось расстаться, но иного выхода у Константина уже не было.
После смерти старшего брата Георгий Всеволодович снова стал великим князем. Судя по всему, он заботился о племянниках, и они в свою очередь относились к дяде с уважением. Недаром в страшную годину нашествия Батыя князья Константиновичи как один встали под его стяги. Единственный конфликт между великим князем и племянниками произошёл в 1229 году, причем главным провокатором здесь оказался младший брат Георгия, Ярослав, известный на всю Русь своим неуживчивым и склочным характером. Но Георгию Всеволодовичу удалось задушить смуту в самом зародыше и, не прибегая к силе, убедить родственников в их неправоте. Константиновичи покаялись, а Ярослав притих, опасаясь открытого вооруженного противостояния.
Во время своего правления князь Георгий держал родню крепко, и даже его поднаторевший в интригах брат Ярослав предпочитал давать выход своей неуёмной энергии в других землях и княжествах. В отношениях с соседями Георгий Всеволодович с одинаковым успехом использовал как мирные средства, так и грубую силу, и при нём Владимиро-Суздальское княжество достигло наивысшего расцвета. После страшной битвы на Липице в апреле 1216 года и до самого монгольского нашествия Суздальская земля оставалась самым спокойным регионом Руси. Именно там выросло целое поколение, которое понятия не имело о том, что такое княжеские усобицы. В то время, когда в Южной и Юго-Западной Руси князья сражались друг с другом за волости и уделы, гибли люди, горели города и сёла, на Руси Северо-Восточной стояла тишина. Крестьяне пахали землю, торговля процветала, строились новые города, возводились белокаменные соборы. По воле Георгия Всеволодовича на Волге были основаны города Юрьевец и Нижний Новгород, причём основание последнего явилось воистину судьбоносным событием. Уже за одно это деяние потомки должны быть благодарны князю Георгию. За годы его правления люди забыли о войнах, и лишь иногда княжеские дружины ходили войной на Волжскую Болгарию, мордву и в Прибалтику. И всегда возвращались с победой.
В походы владимиро-суздальские дружины водили два человека, которые пользовались исключительным доверием великого князя – его младший брат Святослав и племянник Василько Константинович. Помимо того, что были они хорошими воинами, их объединяло ещё кое-что общее. Дело в том, что тот и другой, в меру возможностей, украшали главные города своих уделов: Святослав – Юрьев-Польской, а Василько – Ростов. В 1230–1234 годах князь Святослав Всеволодович построил в столице своего княжества Георгиевский собор, ставший последним белокаменным строением на Руси перед монгольским нашествием. Что же касается Василька Константиновича, то при нем в Ростове было закончено строительство белокаменного Успенского собора, которое продолжалось целых 17 лет.
Василько удостоился от летописцев самых восторженных отзывов: «Был же Василек лицом красив, очами светел и грозен, храбр безмерно на охоте, сердцем легок, с боярами ласков. Кто из бояр ему служил, и хлеб его ел, и пил из его чаши, и дары получал, тот из-за преданности Васильку никакому другому князю уже не мог служить. Крепко любил Василек слуг своих, мужество и ум в нем жили, правда и истина с ним ходили. Был он сведущ во всем и искусен, и княжил он мудро на отцовском и дедовском столе» (Из Лаврентьевской летописи6).
Не менее ярко нарисовал образ этого легендарного князя и другой ученый книжник: «Был же Василек лицом красив, очами светел, грозен взглядом, необыкновенно храбр, а сердцем легок» (Из Тверской летописи). Ещё более восторженным панегириком разражаются составители Никоновского летописного свода: «Василко Констянтиновичь Ростовский храбр зело, и лицем красен, и очима светел, и телом велик, и мужествен и крепок зело, и к священником много почитателен, и иноком любезен и советен, и к всем милостив, и щедр и даровит, и к боаром и слугам ласков, и бе всякому рукоделию изучен и хитр зело, и бе отнуд памятозлобен, и к согрешающим прощателен, и никто же по животе его можаше служити иному князю, не могуще забыти любви и ласки его» (т. 10, с. 112).
Недалеко ушел от летописцев и В.Н. Татищев: «Сей князь Василько был телом велик, лицом красив, очи светлые, храбр в воинстве и силен, весьма знающим был многие писания, рукоделия и хитрости, милостив ко всем и незлопамятен, виновных, наказуя словами, прощал»7 (с. 730). Что и говорить, все характеристики сугубо положительные, и далеко не каждый князь на Руси столь лестных слов удостоился. В Ростове Василька действительно очень любили, и это особенно проявилось после его трагической гибели, когда скорбел весь город. Перед нами образ рыцаря без страха и упрека, щедрого князя и храброго воина. А ростовская дружина всегда была одной из лучших в Северо-Восточной Руси, недаром в ней служили такие прославленные воины, как Александр Попович.
К началу 1237 года Владимиро-Суздальское княжество находилось на вершине могущества как в военно-политическом, так и экономическом плане. Но все эти успехи не пришли сами по себе, а напрямую были связаны с именем того, кто стоял во главе государства – великого князя Георгия Всеволодовича. «Был Юрий милостив безмерно, помня слово господа: “Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут”. Поэтому он не дорожил своим имуществом, раздавая его нуждающимся; он строил церкви, украшая их иконами бесценными и книгами, и много городов основал, прежде всего Новгород второй на Волге в устье Оки, и многие церкви воздвиг и монастырь святой Богородицы в Новгороде. Особенно же почитал он иноков и священников, наделяя их всем необходимым. Поэтому и бог выполнял его просьбы, и было мудро правление его» (Из Лаврентьевской летописи). Но самое главное заключается в том, что возразить против этого абсолютно нечего, поскольку двадцатипятилетние правление князя Георгия действительно было временем наивысшего расцвета и подъёма Владимиро-Суздальского княжества. Однако…
Однако всегда находятся люди, которые по определенным причинам стараются исказить реальное положение дел. Как это не покажется странным, но Георгию Всеволодовичу очень не повезло в историографии. С лёгкой руки историков XIX века за ним утвердилась слава человека недалекого, обуянного гордыней и с пренебрежением смотрящего на весь белый свет: «Великий Князь, надменный своим могуществом» (Н.М. Карамзин, с. 507). В дальнейшем Николай Михайлович, опять-таки подразумевая Георгия, отметит, что «Провидение, готовое наказать людей, ослепляет их разум» (с. 507). Говоря современным языком, налицо головокружение от успехов. Впрочем, и В.Н. Татищев именно Георгия Всеволодовича считал главным виновником постигшей Северо-Восточную Русь катастрофы. Получалось, что историки решили назначить князя ответственным за все беды Руси во время монгольского нашествия.
Досталось владимирскому князю и от Н.И. Костомарова. У Николая Ивановича подход к проблеме вообще интересный, поскольку Мстислав Удатный, главный виновник страшного разгрома на Калке, по его мнению, «лучший человек своего времени». С другой стороны, говоря об обороне Северо-Восточной Руси от полчищ Батыя, историк отмечает, что «защита эта была бестолковая и потому совсем безуспешная»8 (с. 113). Рассказывая о гибели Рязанского княжества, Николай Иванович пишет, что «все города этой земли были истреблены дотла; страна обезлюдела, а между тем суздальско-ростовская земля не выручала её из беды и вслед за нею подверглась тому же жребию» (с. 113). А кто стоял во главе Владимиро-Суздальского княжества и, соответственно, нес персональную ответственность за случившееся, понятно и без комментариев.
В советское время эта негативная тенденция была продолжена. Основной причиной успеха монголов была объявлена феодальная раздробленность, а князь Георгий был назначен главным поджигателем междоусобиц на Руси и единственным виновником кровопролития на Липице. Зато фигура главного смутьяна и крамольника Мстислава Удатного выпала из поля зрения историков. Исходя из реалий советской эпохи, именно личность Георгия Всеволодовича должна была служить наглядным примером того, как алчность и эгоистичность князей, не думающих о благе простого народа, а заботящихся только о собственных корыстных интересах, привели Русь к катастрофе. Что нашло отражение и в художественной литературе, достаточно вспомнить замечательный роман Василия Яна «Батый». В наши дни некоторые продвинутые исследователи также не дают князю покоя. То изобразят наивным дурачком, которого мудрые монголы легко обводят вокруг пальца, то нарисуют образ трусливого и подлого человека, бросившего страну на растерзание врагам и убежавшим в глухие леса. Всех глупостей не перечислишь, да честно говоря, и не хочется.
Потому что со страниц летописей перед нами предстает совсем другой образ. Мудрого правителя и рачительного хозяина. Градостроителя и устроителя земли. Всё остальное есть лишь фантазии и домыслы, не более.
* * *
Летом 1237 года на Руси было страшное знамение, предвещающее великую беду. «Августа 3-го около полудня начало солнце темнеть от запада, а на востоке осталось его, как луна пяти дней, и была тьма: потом с запада показался свет, а к югу потемнилось все. И после долгого часа просветилось все. От сего был страх и трепет видевшим и слышавшим людям по всей Русской земле» (В.Н. Татищев, с. 723).
И выведет в своей келье летописец следующую запись: «Того же лета погибе солнце по всей земли» (Львовская летопись, т. 20, с. 156).
2. «Пришли безбожные измаильтяне, которые раньше бились с русскими князьями на Калке…» Осень 1237 г.
В то лето придоша иноплеменьници,
глаголемии Татарове, на землю Рязаньскую,
множьство бещисла, акы прузи.
Новгородская I летопись старшего извода
О том, что монголы готовят вторжение на Русь, Георгий Всеволодович знал. Для князя весь вопрос заключался лишь в том, куда они повернут своих коней. По логике вещей, главный удар степняков должен был быть направлен по Южной Руси. В пользу этого говорил тот факт, что в этом случае монголам не требовалось залезать в лесные дебри Руси Северо-Восточной, поскольку по степям они могли дойти до Днепра. Правда, в этом случае им пришлось бы воевать с половцами. Но, во-первых, воевать с ними Батыю пришлось бы в любом случае, и в данной ситуации не имело значения, раньше это произойдет или позже. Во-вторых, монгольские военачальники были привычны к боевым действиям в степи и вряд ли сомневались в успехе. Но была и другая сторона медали. Дело в том, что именно с князьями Южной и Юго-Западной Руси рубился на Калке корпус Джебе и Субудая, а это имело большое значение. Князь Руси Северо-Восточной с монголами тогда в военный конфликт не вступил, и по большому счету, претензий у сторон друг к другу не было. Поэтому была большая вероятность того, что орда Батыя пойдет на запад, а не на север. По крайней мере, до 1236 года в стольном Владимире и Рязани могли на это надеяться.
Завоевание Волжской Болгарии меняло картину в корне, поскольку теперь монгольские войска выходили прямо на рубежи Суздальских и Рязанских земель. «Тое же осени придоша отъ восточные страны в Болгарьскую землю безбожнии Татари, и взяша славный Великый город Болгарьскый, и избиша оружьем от старца и до уного и до сущаго младенца, и взяша товара множество, а город их пожгоша огнем, и всю землю их плениша» (Лаврентьевская летопись9, с 437). Операциями против Волжской Болгарии руководил лично Субудай, и данный факт говорит о том, какое значение придавал Батый победе над «серебряными болгарами». Что же касается старого полководца, то у него был свой счет к этому врагу. Когда в 1223 году корпус Субудая и Джебе после победы на Калке вторгся в земли Волжской Болгарии, для монголов всё закончилось очень плохо. Болгарские военачальники перехитрили полководцев Чингисхана и заманили их в ловушку. Лучники из засад расстреливали степняков, а тяжелая конница местных феодалов изрубила мечами и растоптала конями доселе непобедимых монгольских нукеров. Сам старый лис Субудай еле ноги унес после такого разгрома! И вот теперь у него появился шанс сполна отплатить за свой давний позор.
Пока тумены Субудая громили Волжскую Болгарию, сам Батый начал наступление на земли мокшы, мордвы и буртасов. Об этом сообщает Рашид Ад-Дин: «В год курицы, соответствующий 634 г. х. (4 сентября 1236–23 августа 1237 г.), сыновья Джучи – Бату, Орда и Берке, сын Угедей-каакна – Кадан, внук Чагатая – Бури и сын Чингиз-хана – Кулкан занялись войной с мокшей, буртасами и арджанами10 и в короткое время завладели ими»11 (с. 38). Но успех на этом участке фронта ещё не означал, что боевые действия против народов Прикамья и Поволжья закончились. Отчаянно сражались башкиры. И хотя Батый считал, что Башкирия уже завоевана, это было не так: «Несмотря на то, что монголы тогда завоевали её, жители её снова восстали, и она ещё не вполне покорена» (Рашид Ад-Дин, с. 37). В Волжской Болгарии продолжали сопротивление захватчикам местные князья Баян и Джику.
Одновременно в степях развернулась грандиозная по своим масштабам война с половцами. Тумены чингизидов двинулись от берега Каспийского моря на запад и, опрокидывая во встречных боях половецкие отряды, погнали врага к Дону. Хан Менгу разбил на Волге половецкого хана Бачмана, который вел против завоевателей партизанскую войну, захватил в плен и казнил.
Все это происходило у самых границ Северо-Восточной Руси, и местные князья должны были обратить на эти события самое пристальное внимание. По сообщению В.Н. Татищева, ещё в 1232 году волжские болгары пытались заключить военный союз с Владимиро-Суздальским княжеством: «Болгары же прислали к великому князю Юрию объявить, что пришел народ неведомый и язык, коего прежде не слыхали, весьма сильный, и просили, чтоб послал к ним помощь, обещая все его убытки заплатить. Князь великий, собрав братьев и племянников, советовался. И слыша, что татар сила велика, а болгар обессилеть полезным полагая, отказали им в помощи» (с. 713). Как видим, великий князь Георгий это решение принимал не один, а собрал на совет своих родственников, поскольку вопрос стоял действительно судьбоносный. И ответ русских князей болгарам был взвешенным и обдуманным, а не принятым под воздействием эмоционального порыва. Потому что одно дело посылать войска на помощь своим соплеменникам, и совсем другое дело народу, с которым регулярно воевали твой дед и отец. К тому же совсем недавно закончилась очередная война между Суздальской землей и Серебряной Болгарией, и в свете этого военный союз между сторонами был невозможен по определению. Даже если бы он был заключен, то вряд ли привел к положительным результатам.
Пример такого неудачного сотрудничества был у всех перед глазами – битва на Калке, где половцы, призвавшие русских на помощь, внесли немалую лепту в общий разгром. А затем вылавливали своих союзников по степи и беззастенчиво грабили. С другой стороны, посылать полки в чужие земли и оставлять в такое тревожное время без защиты свою страну тоже было очень опасно. И наконец, принципиальный момент – религиозный. Мусульмане Серебряной Болгарии с большим недоверием относились к православным жителям Руси и наоборот. Поэтому ни о каком сотрудничестве в военной сфере и речи быть не могло, слишком велики были противоречия, в течение длительного времени копившиеся между двумя державами. Скорее всего, именно из этих соображений и исходили русские князья, когда ответили болгарам отказом.
Вряд ли Георгий Всеволодович с братьями и племянниками испытывал тогда страх перед монголами. Об этом свидетельствует тот факт, что когда в 1236 году Волжская Болгария была разгромлена полководцами Батыя и толпы беженцев хлынули на территорию Владимиро-Суздальского княжества, великий князь беглецов принял и расселил по городам и весям. И при этом ему было абсолютно всё равно, будет Батый его действиями недоволен или нет. Властелин Северо-Восточной Руси чувствовал за собой силу, и мнение хана его абсолютно не интересовало. Были печенеги, были половцы, теперь вот монголы. Справились с теми, одолеем и этих.
Тем не менее, размер опасности был очень велик, и князь Георгий был просто обязан принять меры для подготовки к возможному вражескому вторжению. Под 1236 годом у Татищева следует довольно интересное сообщение: «Тогда многие советовали ему, чтоб города крепить и со всеми князями в согласие войти к сопротивлению, на тот случай, ежели оные нечестивые татары придут на земли его, но он, надеясь на силу свою, как и прежде, оное презрел. О, зависть безумная, по Златоусту, ибо искал, когда татары других победят, великую власть получить, но за то от Бога сам наказан, ибо возгордившийся, по пророку, смирится» (с. 723). Трудно сказать, что имел в виду Василий Никитич, когда говорил, о том, что князь отказался города крепить, поскольку каждый русский город того времени и так являлся крепостью. Усиливать же небольшие города дополнительными укреплениями не имело смысла и вряд ли бы это помогло. Другое дело – столица…

Золотые ворота и земляные валы стольного Владимира
Фото автора
Существует мнение, подтвержденное археологическими раскопками, что земляные валы Ветчаного города, которые прикрывали стольный Владимир с северо-востока, были построены Георгием Всеволодовичем накануне монгольского нашествия. А не при Андрее Боголюбском, как считалось ранее. Скорее всего, при князе Андрее естественным рубежом обороны был берег реки Лыбедь, укрепленный деревянным частоколом. Однако затем всё изменилось. Во время раскопок так называемого Зачатьевского вала, который протянулся с запада на восток вдоль берега Лыбеди и прикрывал столицу с севера, был обнаружен ряд интересных находок, которые можно датировать XII–XIII вв. Это были бытовые предметы, инструменты, керамика. К этому времени от самого вала мало что осталось, за исключением его подножия, где под слоем глины были найдены деревянные конструкции, засыпанные щепой. Причем лежащие в основании вала бревна и плахи, по мнению археологов, раньше уже использовались как при строительстве, так и при мощении улиц. Новые оборонительные сооружения строили, можно сказать, из подручных материалов. При этом строители нарушили технологию возведения земляных укреплений, когда в основание вала ставились рубленные деревянные клети, заполненные утрамбованной землей и камнями. И только после этого вся конструкция засыпалась землей. Так же было высказано предположение, что новый вал проходил прямо по городской застройке.
Археологи пришли к выводу, что эти укрепления Ветчаного города возводились в страшной спешке. Удалось установить, что порубочные сроки используемых в строительстве бревен относятся к 1206–1216 гг., а само возведение крепости происходило осенью. И если всё это действительно так, то можно говорить о том, что Георгий Всеволодович отдавал себе отчет в том, насколько велика опасность, нависшая над Суздальской землей. В этом случае упрек В.Н. Татищева в его адрес относительно бездеятельности несостоятелен. Вполне вероятно, что по приказу великого князя происходило строительство новых оборонительных рубежей в столице либо осенью 1236 года, когда гибла Волжская Болгария, либо осенью 1237-го, когда орда Батыя подошла к рубежам Руси.
Развивая тему о том, как великий князь готовился к войне с монголами, В.Н. Татищев сделал одно интересное замечание. Историк заявил о том, что для победы над врагом надо было Георгию Всеволодовичу «со всеми князями в согласие войти к сопротивлению». Однако возникает закономерный вопрос к Василию Никитичу, – с какими князьями? Если речь идёт о князьях Владимиро-Суздальской земли, то Георгий и так их держал на коротком поводке, и разногласий по поводу войны с общим врагом не предвиделось. В борьбе с ордой великий князь получил поголовную поддержку от всех своих родственников, которые в данный момент находились на территории княжества. Случай сам по себе довольно редкий для Руси той эпохи. Если же Татищев говорил о создании коалиции с князьями Руси Южной и Юго-Западной, то в то время это было просто нереально. Во-первых, расстояния между регионами были слишком велики, а во-вторых, политические интересы этих земель лежали в абсолютно разных плоскостях. Хотя, при определенном раскладе, даже коалиция только из рязанских, муромских и суздальских князей имела шансы остановить нашествие без помощи каких-либо союзников с юга. К тому же нельзя забывать о том, что в эту борьбу мог включиться и Господин Великий Новгород. В этом случае шансы русских на победу возрастали многократно.
* * *
В конце осени 1237 года в Суздале Георгий Всеволодович встретился с венгерским монахом доминиканцем Юлианом, который ходил на Восток в поисках прародины венгров. Именно у Юлиана есть информация о том, в какой тревоге жили русские люди накануне вторжения и что они знали о планах Батыя. «Многие передают за верное, и князь суздальский передал словесно через меня королю венгерскому, что татары днем и ночью совещаются, как бы придти и захватить королевство венгров-христиан. Ибо у них, говорят, есть намерение идти на завоевание Рима и дальнейшего. Поэтому он отправил послов к королю венгерскому. Проезжая через землю суздальскую, они были захвачены князем суздальским, а письмо он у них взял; самих послов даже я видел со спутниками, мне данными»12 (с. 88).
Что можно узнать из текста этого рассказа? Прежде всего то, что именно Венгрия четко обозначена в качестве едва ли не главного приоритета похода Батыя. Однако в этом случае путь монголов опять-таки лежит через Южную Русь, но никак не через Русь Северо-Восточную. Где Венгрия и где Владимир-Суздальский! Опять же, задержав ханских послов, великий князь явно постарался узнать от них максимум информации о планах Батыя и организации монгольской армии. Правда, не исключено, что послы могли снабдить русских заведомо ложными сведениями и сознательно ввести в заблуждение.
В какой-то степени на это указывает сообщение Юлиана о планах монголов: «Они, как передавали нам словесно сами русские, венгры и булгары, бежавшие перед ними, ждут того, чтобы земля, реки и болота с наступлением зимы замерзли, после чего всему множеству монголов легко будет разграбить всю Русь, всю страну русских». Как видим, правящей элите Суздальской земли известны даже сроки вторжения. Однако никакой ответной реакции в виде сбора полков и выдвижения их на оборонительные рубежи княжества не происходит. Почему? На мой взгляд, это называется просто – горе от ума.
С князьями и воеводами дурную шутку сыграл многовековой опыт борьбы Руси со степной угрозой. Знание того, что степняки не воюют зимой, накрепко засело в их головах и мешало в данной ситуации здраво оценить обстановку. Веками длившееся противостояние русских с кочевниками наглядно свидетельствовало о том, что беда из степи зимой не придет. Так было с печенегами, так было и с половцами. Недаром в победоносный поход 1111 года на половцев Владимир Мономах отправился именно зимой.
Можно было бросить клич и собрать все дружины и полки Суздальской земли в один кулак. Но если вторжения не последует, что тогда делать со всей этой огромной массой вооружённых людей, оторванных от своих домов? Содержание такого большого войска удовольствие очень дорогое. На одних поставках продовольствия можно было понести колоссальные убытки, не говоря уже о том, где всех ратников размещать и в какую сторону отправлять. А из этого вытекал следующий пункт – необходимо было точно определить направление главного удара монголов. Здесь тоже возникли проблемы. Свидетельствует доминиканец Юлиан: «Ныне же находясь на границах Руссии, мы близко узнали действительную правду о том, что все войско, идущее в страны Запада, разделено на четыре части. Одна часть у реки Этиль на границах Руси с восточного края подступила к Суздалю. Другая же часть в южном направлении уже нападала на границы Рязани, другого русского княжества. Третья часть остановилась против реки Дон, близ замка Воронеж (Ovcheruch), также княжества русских» (с. 86).
О том, где находится четвёртая часть монгольского войска, учёный монах почему-то не упоминает. Однако через несколько абзацев Юлиан вновь возвращается к этой теме и ещё больше запутывает ситуацию. Рассказывая о великом кагане Угедее, доминиканец отметит, что «другое же многочисленное войско послал он к морю на всех куманов, которые и бежали в венгерские края. Третье войско, как я сказал, осаждает всю Русь» (с. 87). Обращу внимание на то, что здесь речь идет не о действиях Батыя, а именно Угедея, который отправлял войска не только на Запад. На мой взгляд, здесь можно сделать вывод о том, что под третьим войском, которое «осаждает всю Русь», следует подразумевать только те воинские контингенты Батыя, о которых Юлиан рассказал до этого. «Другое же многочисленное войско», которое «воевало против команов», и есть та самая четвёртая часть, о которой доминиканец не упомянул. Оно подчинялось Батыю, но в походе на Северо-Восточную Русь не участвовало. Эти тумены вели боевые действия против половцев, а их командующие приглядывали за Южной Русью, где находился князь Ярослав Всеволодович, брат князя Георгия. В 1236 году Ярослав с помощью новгородских полков захватил Киев, и монгольское командование могло опасаться удара с этого направления.
Рискну высказать ещё одно предположение. Когда Юлиан расписывал дислокацию монгольских войск перед вторжением, он отметил, что «одна часть у реки Этиль на границах Руси с восточного края подступила к Суздалю». Вполне вероятно, что он имел в виду отряд, который нападёт на Суздальскую землю с востока. Но всё дело в том, что с этой стороны земли великого князя никто не атаковал. Вообще. Георгий Всеволодович смело снимал войска с восточного направления и посылал их на южное, что вряд ли бы делал, если б видел там угрозу. Косвенно об этом свидетельствует следующая информация. В Суздальской летописи (по Академическому списку, т. 1, с. 515) говорится о том, что когда сын князя Георгия, Всеволод, выступил с полками к Коломне, то в состав его войск входили и «Новогороци». Говорить о том, что это был отряд из Великого Новгорода, не приходится, поскольку вряд ли бы правящая верхушка города успела в столь короткий срок собрать и отправить рать на юг. С другой стороны, господам-новгородцам не было абсолютно никакого дела до того, что творится в Рязанских и Суздальских землях. Да и новгородские летописцы, рассказывающие о битве под Коломной, не упоминают среди её участников своих земляков. Но если предположить, что это был отряд ратников из Нижнего Новгорода, то ситуация становится легко объяснимой. Появиться в рядах великокняжеской рати эти воины могли только в одном случае – если с восточной границы никакой угрозы не было. Поэтому можно предположить, что находившееся там монгольское войско было незначительным и просто выполняло отвлекающий маневр. А затем Батый и вовсе перебросил его на юг. Распылять свои силы перед вторжением монгольские военачальники не хотели и стянули большую часть своих сил на направление главного удара.
* * *
Река Калка находится далеко от Рязани, от столицы Рязанской земли до неё будет примерно километров 800. В битве с монголами, которая там произошла в 1223 году, рязанские полки не участвовали, поскольку расстояние очень велико, а времени на сборы в обрез. Да и уводить войска на битву с «неведомым племенем», оставляя при этом собственные границы открытыми для половецких набегов, было глупо. Многие на Руси это понимали, но были и такие, которые смотрели на проблему иначе. Например, Михаил Всеволодович Черниговский. Хоть он и приходился рязанским князьям дальним родственником, но, тем не менее, ставил им в вину, что «рязанские с ними на Калку не пошли» (В.Н. Татищев, с. 725). Михаил Всеволодович был участником той роковой битвы и в отличие от многих других князей сумел выбраться из этой мясорубки живым. Будучи по складу характера человеком заносчивым, самовлюбленным и неуравновешенным, черниговский князь считал, что виноваты сокрушительном поражении русских войск не Мстислав Удатный и иже с ним, а совершенно другие люди. Например, те же рязанские князья, которые «на Калку не пошли». Хотя, по большому счету, русских войск собралось для этого злосчастного похода в Половецкую степь столько, что если бы ими правильно распорядились, то монголов можно было разбить несколько раз подряд.
Корить рязанцев в том, что они «на Калку не пошли», было неразумно, с таким же успехам этот упрёк можно адресовать псковичам и новгородцам. При этом упуская из виду тот момент, что когда тумены Субудая и Джебе после своей великой победы над русскими и половцами шли на Волжскую Болгарию, то они проходили вдоль рязанского рубежа. И кто знает, если бы ушли рязанские дружины на Калку и полегли там вместе с остальными русскими полками, вполне возможно, что монголы завернули бы в земли княжества. А так завоеватели прошли мимо и вторглись в земли серебряных болгар, где потерпели сокрушительное поражение. Ещё раз отмечу, что обвинять рязанских князей в том, что они не ходили на Калку биться с монголами, неправильно. В летописях информация о том, что их звали в поход, отсутствует, она есть только у В.Н. Татищева. И то озвучивает её Михаил Черниговский. Так ему вольно было говорить разные глупости, благо к ответу князя никто не призывал.
Проблема заключалась в том, что для рязанцев монголы так и остались «народом незнаемым». Рязанские воеводы не были знакомы ни с организацией их войска, ни с тактическими приемами. Кое-что они конечно могли случайно узнать от заезжих купцов или от участников битвы на Калке, с которыми могли общаться доверенные люди рязанских князей в Южной Руси. Но не более. Информация о том, как поставлено военное дело у монголов, могла бы иметь решающее значение при выработке планов по отражению вторжения.
Главным военным советником у Батыя был Субудай, тот самый, который разбил на Калке русских и половцев. Старый воин неплохо знал своих врагов и был хорошо осведомлен об их тактике и вооружении. Это в свою очередь давало монголам неоспоримое преимущество перед русскими, которые подобными знаниями не располагали. Поэтому и приняли ряд ошибочных решений.
* * *
Спустя 14 лет после битвы на Калке монголы вернулись и встали станами на границе рязанских земель, на реке Воронеже. Как уже отмечалось, то, что орда Батыя готовится напасть на Русь, тайной ни для кого не было. Но, как мы помним, их не ждали зимой. Ещё раз обращу внимание на принципиальный момент, который имел решающее значение: весь многовековой опыт борьбы Руси против кочевников говорил об одном – ЗИМОЙ СТЕПНЯКИ НЕ ВОЮЮТ! Это знали абсолютно все: и князья, и бояре, и воеводы с дружинниками, и простые люди. Особенно хорошо эта истина была известна в Рязанском княжестве, которое граничило со Степью. Да и откуда было русским людям знать, что для монголов боевые действия зимой не являются чем-то из ряда вон, что морозы в Монголии доходят до –30 °С, и русская зима, пугало всех завоевателей, им нипочём!
Мы знаем, что монах Юлиан очень подробно расписал дислокацию вражеских войск накануне вторжения на Русь. Но раз это было известно монаху, соответственно, это было известно и Георгию Всеволодовичу и рязанскому князю Юрию Ингваревичу. Однако летописец пишет следующее: «Окаянные татары зимовали около Черного леса и отсюда пришли тайком лесами на Рязанскую землю во главе с царем их Батыем» (Из Тверской летописи). Аналогичную информацию приводит и Устюжская летопись: «Прииде с восточныя страны царь Батыи на Рускую землю ратью со многими силами лесом, без вести» (т. 37, с. 30). Об этом свидетельствует и Н.М. Карамзин: «Россияне едва имели время узнать о том, когда Моголы, сквозь густые леса, вступили в южную часть Рязанской области» (с. 507).
В приведенных выше фактах прежде всего бросается в глаза то, что враг оказался на рязанском порубежье неожиданно для русских. Сумел сконцентрировать все свои силы на направлении главного удара незаметно от врага. Судя по всему, все те войска, о расположении которых рассказывал монах Юлиан, были скрытно переброшены в одно место. Поэтому никто и не нападал на Суздальскую землю с востока. Причем русским летописцам со временем стал известен примерный маршрут движения к месту сосредоточения орды: «пришли из восточных стран на Рязанскую землю лесом безбожные татары» (Из Лаврентьевской летописи), «приидоша от восточныя страны на Резанскую землю лесом» (Софийская I летопись, т. 5, с. 211). На этот момент монгольского похода на Русь обратил внимание и В.Н. Татищев: «пришли с восточной стороны чрез леса на область Рязанскую» (с. 724). Для русских неожиданностью был не сам факт монгольского вторжения, для них неожиданностью стало то, что в конце осени 1237 года тумены Батыя оказались собранными в одном месте и полностью готовыми к боевым действиям. Андрей Лызлов очень тонко подметил этот момент внезапности, когда монголы «яко молниина стрела безвестно притече чрез лесы к Резанским пределом»13.
Перед нами классическое скрытное выдвижение и сосредоточение войск перед атакой на ничего не подозревающего противника. Монголы далеко не первые и не последние, кто перед вторжением старается скрыть свои истинные намерения. И судя по всему, им это удалось.
Рассмотрим вопрос о том, где Батый производил развертывание своих войск перед вторжением на Северо-Восточную Русь. Летописи и «Повесть о разорении Рязани Батыем» дают привязки к конкретным местам. В Тверской летописи говорится о том, что монголы зимовали около некоего «Черного леса», а затем тайком пришли к Рязанским пределам. О том, что это за лес, сказать сложно. Однако академик В.В. Каргалов высказал следующее предположение: «Темные боры» («Черный лес»), которые были хорошо известны летописцам и представляли собой заметные ориентиры в степях, встречались в то время южнее границ Рязанского княжества только в пойме реки Воронеж или в междуречье рек Воронежа и Дона»14.
Следующий пункт, связанный с подготовкой вторжения орды Батыя на Русь, это Онуза. «Тое же зимы приидоша от восточныя страны на Рязаньскую землю, лесом, безбожнии Татарове съ царем Батыем, и пришедше сташа первое станом ту Онузе, и взяша ю» (Воскресенская летопись, т. 7, с. 139). Симеоновская летопись добавляет немного подробностей о том, что случилось в Онузе: «и взяша ю и пожгоша» (т. 18, с. 54). В Новгородской I летописи старшего извода говорится о том, что после уничтожения Онузы монгольская орда расположилась в её окрестностях: «сташа о Нузле, и взяша ю, и сташа станом ту». Как видим, летописи единодушны в том, откуда началось наступление туменов Батыя на Рязань.
Как и с «Черным лесом», насчет местоположения Онузы ничего наверняка утверждать нельзя. Скорее всего, это был либо небольшой городок, либо маленькая крепость, расположенная на рязанском рубеже. В летописях она частенько называется по-разному – Онуза, Нузла, Нуза, даже Нухля. Исходя из схожести названий, одни исследователи полагали, что она находилась на реке Узе, являющейся притоком Суры, другие утверждали, что в бассейне реки Воронеж. На мой взгляд, именно вторая версия является правильной.
«Повесть о разорении Рязани Батыем» делает существенное дополнение к приведенной выше информации: «Пришел безбожный царь Батый на Русскую землю со множеством воинов татарских и стал станом на реке на Воронеже, близ Рязанской земли»15. Теперь вспомним, что писал монах Юлиан о дислокации монгольских войск: «Третья часть остановилась против реки Дон, близ замка Воронеж (Ovcheruch), также княжества русских». Реку Дон, о которой упоминает Юлиан, при всем желании не свяжешь с рекой Узой, притоком Суры. И тем более реку Воронеж, на который стоял одноименный «замок». С другой стороны, когда монголы поведут наступление на Рязань, то согласно летописным свидетельствам, сначала они захватят Пронск. Что вряд ли бы произошло, если бы они наступали от реки Узы, в этом случае Пронск оставался бы западнее. Поэтому я буду исходить из того, что орда Батыя закончила сосредоточение для похода на Рязань в междуречье Дона и реки Воронеж. Что-то более определенное сказать трудно.
На это обратил внимание и А.Н. Насонов: «И действительно: два сохранившихся известия о “Воронеже” домонгольской эпохи говорят оба о том, что какие-то места по Воронежу входили в состав Рязанской земли. Из летописной повести о нашествии Батыя видно, что под “Вороножом” могли разуметься только места, лежавшие в верховьях Воронежа, так как татары пришли «лесом»16. Однако в дальнейшем историк вынужден констатировать: «К сожалению, местоположение Нузлы неизвестно, и вопрос о том, где татары первоначально остановились, приходится оставить открытым»17.
Как видим, только догадки и предположения…
* * *
Для чего Батый на достаточно длительный срок задержался в районе Онузы, понятно. Надо было привести в порядок тумены, дать отдых нукерам перед предстоящими боями, пополнить конский состав и подлечить раненых. Упорные бои с половцами, «серебряными болгарами», мордвой, мокшей и буртасами не прошли для монголов бесследно. Перед решающим броском нужно было сделать паузу, и Батый с Субудаем её сделали. С другой стороны, как свидетельствует монах Юлиан, монгольские полководцы ждали, когда замерзнут реки, чтобы по ним можно было проникнуть во внутренние области Северо-Восточной Руси. Но чтобы противник до поры до времени ничего не заподозрил, в Рязань было решено отправить посольство.
Автор «Повести о разорении Рязани Батыем» дал очень меткую характеристику этому посольству, назвав его участников «послы безделны». Тем самым сразу же пояснив, что толку для русских от этого посольства не предвиделось изначально, поскольку нападение на Рязанскую землю было уже давно спланировано. На это указывает и состав посольства, которое было отправлено из Онузы монголами: «И оттуда послали своих послов, женщину-чародейку и двух татар с ней, к князьям рязанским в Рязань». Воистину послы были «безделны», поскольку на встречу с Юрием Ингваревичем и его родственниками отправляется некая «женщина-чародейка», а с ней неизвестно кто. Летописцы этих сопровождающих даже знатными людьми не называют, а они такие факты всегда четко фиксировали. Всё это лишний раз говорит о том, что не для переговоров ехали эти чудаки. Ведь их целью было не только дать время монголам приготовиться к вторжению и усыпить бдительность рязанцев, но и попытаться внести в ряды князей смуту и разлад. А заодно и разведать обстановку.
В Рязани оказались не так просты, как казалось Батыю и его окружению. Князь Юрий послов выслушал внимательно и только головой покачал в ответ на их непомерные требования. А требовали монголы от него немало: «каждого десятого из князей, десятого из людей и из коней: десятого из белых коней, десятого из вороных, десятого из бурых, десятого из пегих, и десятой части от всего» (Из Тверской летописи). Юрий Ингваревич понял, что война теперь неизбежна, поскольку Батый ставит ему такие условия, которые выполнить невозможно. Князь не был согласен по ряду вопросов с монгольским ханом, а это грозило закончиться большой кровью. Недаром в Густынской летописи отмечено, что Батый «князей изби, не согласившихся со собою» (т. 40, с. 118).
Понимал Юрий Ингваревич и то, что теперь ему необходимо время, чтобы собрать полки для отпора врагу. Удивительно, но здесь интересы монгольского хана и рязанского князя совпали, поскольку один готовил орду к вторжению, а другой начал стягивать войска для отпора. И драгоценное время требовалось обоим. Вопрос заключался в том, кто раньше будет готов. Что же касается ситуации с посольством, то Юрий Ингваревич решил её очень просто. Сообщив ханским посланцам, что сам он не волен решить столь важный вопрос, поскольку всё в руках великого князя Георгия Всеволодовича, рязанский князь отправил их с глаз долой во Владимир-Суздальский. А сам спешно созвал всех своих родственников в Рязань на совет.
* * *
Вторжение на Русскую землю было тщательно подготовлено и спланировано монголами, остановить его не могло ничто. Даже тот факт, что первоначальный удар планировался по Северо-Восточной Руси, а не по Руси Южной, куда по логике вещей и должны были бы двинуться тумены, говорит о многом. В отличие от Южной и Юго-Западной Руси, которые раздирали княжеские междоусобицы, Суздальская земля выглядела достаточно стабильным и мощным государственным образованием. Это было княжество, обладавшее огромным военным и экономическим потенциалом. Рязанские князья находились в зависимости от своих могущественных соседей и всегда могли рассчитывать на их помощь.
Именно страх заставил Батыя нанести первый удар на север, вместо того чтобы сразу идти на Запад. Страх перед тем, что на фланге остается враг. Хан знал, что в Киеве сидит брат великого князя Ярослав и что существует большая вероятность того, что как только его орда двинется на Южную Русь, Георгий Всеволодович придёт на помощь близкому родственнику. Поэтому монголами было принято стратегическое решение атаковать сначала Северо-Восточную Русь и только потом повернуть своих коней к Днепру. Решение о походе на Рязанское княжество и Суздальскую землю было принято на военном совете чингизидов осенью 1237 года. Об этом нам сообщает Рашид Ад-Дин: «Осенью упомянутого года все находившиеся там царевичи сообща устроили курултай и, по общему соглашению, пошли войной на русских» (с. 38).
* * *
Рассмотрим вопрос, касающийся численности орды Батыя. Информации об этом в русских письменных источниках нет. Летописцы либо просто отделывались общими фразами о том, что пришел Батый «ратью со многими силами» или «в силе тяжце», либо делали красочные сравнения: «В то лето придоша иноплеменьници, глаголемии Татарове, на землю Рязаньскую, множьство бещисла, акы прузи»18 (Новгородская I летопись старшего извода). До аналогичного сопоставления додумался и другой летописец: «Пришло их на Русскую землю бесчисленное множество – как саранча, пожирающая траву» (Из Тверской летописи). Читатель понимал, что врагов очень много, а большего монаху-книжнику было не надо. А с другой стороны, кто монголов тогда на Руси считал? Не до этого было.
Н.М. Карамзин приводит свои данные о численности монгольской армии: «Новый Хан дал 300 000 воинов Батыю, своему племяннику, и велел ему покорить северные берега моря Каспийского с дальнейшими странами» (с. 507). Понятно, что Н.М. Карамзин, как и В.Н. Татищев, пользовался не дошедшими до нас письменными источниками, но вряд ли в них такая чудная цифирь имела место. Но, тем не менее, 300 000 всадников пошли гулять как по трудам дореволюционных историков, так и по страницам художественной литературы. Хотя её нереальность очевидна.
Монах Юлиан в своем письме довольно туманно высказался по поводу численности орды Батыя: «О численности всего их войска не пишут вам ничего, кроме того, что изо всех завоеванных ими царств они гонят перед собой воинов, годных к битве» (с. 88). Как видим, информации по интересующему нас вопросу практически нет.
Обратимся к восточным авторам, которые оставили описание монгольского похода на Северо-Восточную Русь. У них мы найдем очень много информации по интересующей нас теме. Рашид Ад-Дин приводит поименный список чингизидов, участвовавших в великом походе на запад: «Царевичи, которые были назначены на завоевание Кипчакской степи и тех краев, были следующие: из детей Тулуй-хана – старший сын, Менгу-хан, и его брат Бучек; из рода Угедей-каана – старший сын, Гуюк-хан, и его брат Кадан; из детей Чагатая – Бури и Байдар и брат каана Кулкан; сыновья Джучи: Бату, Орда, Шейбани и Тангут; из почтенных эмиров: Субэдай-бахадур и несколько других эмиров» (с. 37).
Итак, одиннадцать царевичей-чингизидов. Согласно завещанию Чингисхана, каган Угедей поставил во главе объединенной армии монгольской империи своего племянника Бату – хана (Батыя) и, как отметил Рашид Ад-Дин: «Все собрались вокруг Бату и отправились на завоевание северных стран» (с. 72). Печальный опыт предыдущих войн с Волжской Болгарией и народами Поволжья и Прикамья подсказывал, что одних сил улуса Джучи для успешного похода на Запад будет недостаточно. В конце зимы – начале весны 1235 года семь царевичей повели свои тумены к Волге. Осенью они соединились с войсками улуса Джучи под командованием Батыя на территории Волжской Болгарии. Что же касается самого Батыя, то для него было необычайно лестно увенчать себя лаврами джихангира19 – Покорителя Вселенной.
Если исходить из того, что каждый чингизид командовал одним туменом, то мы получим цифру в 110 000 воинов. Можно допустить, что свои тумены были у Субудая и Бурундая, хотя, скорее всего, они были военными советниками при чингизидах, которые командовали лишь номинально. Между тем у Рашид Ад-Дина есть подробные сведения о том, какое количество монгольских войск получили наследники Чингисхана после смерти великого завоевателя. Данный раздел труда персидского историка называется: «То, что он разделил между своими сыновьями» исключая Екэ-нойона20, племянниками, младшим братом Отчигин-нойоном и своей матерью Оэлун-экэ, (составило) двадцать восемь тысяч человек». Затем идет подраздел под названием: «То, что он дал своим вышеупомянутым сыновьям, (составило) шестнадцать тысяч человек». На мой взгляд, есть смысл более подробно ознакомиться с той информацией, которую сообщает Рашид Ад-Дин. Благодаря ей мы можем узнать, сколько же чистокровных монголов было в войске Батыя и других царевичей – чингизидов, принявших участие в походе на Закатные страны. Прежде всего, нас интересует улус Джучи.
«Часть старшего сына Джочи-хана (составляла) четыре тысячи человек.
Тысяча Мунгура, бывшего из племени сиджиут. В эпоху Бату он ведал (войском) левой руки. В настоящее время из эмиров Токтая, некто, по имени Черкес, есть один из его сыновей; он идет стезею отца.
Тысяча Кингитая Кутан-нойона, бывшего из племени кингит. Его сын, по имени Хуран, который был у царевича Кулчи, из числа старших эмиров этого улуса.
Тысяча Хушитая, бывшего из эмиров племени хушин, из числа родичей Боорчи-нойона.
Тысяча Байку, также бывшего из племени хушин. Он ведал бараунгаром, т. е. войском правой руки. Этих четырех упомянутых эмиров с четырьмя тысячами войска Чингиз-хан отдал Джочи-хану. В настоящее время большая часть войск Токтая и Баяна есть потомство этих четырех тысяч, а что прибавилось (к ним) за последнее время, то – из войск русских, черкесских, кипчакских, маджарских и прочих, которые присоединились к ним. (Кроме того), во время междоусобиц среди дальних и близких родичей (ала ва ини) часть также должна была уйти туда (во владения Токтая и Баяна). И все!»21.
Затем Рашид Ад-Дин приводит информацию о монгольских войсках, которые поступили в распоряжение других сыновей Чингисхана – Джагатая, Угедея и Кулькана. Каждый из них так же получил по 4000 бойцов.
Особняком стоит младший сын завоевателя, Тулуй, которому отец выделил 101 000 воинов. Примечательно, что назначив каганом Угедея, реальную власть в виде непобедимых монгольских войск Чингисхан оставил Тулую. Остальные 12 000 нукеров были распределены между братом, племянниками и матерью Чингисхана, Оэлун-экэ. Как видим, общее количество собственно монгольских войск составляло 129 000 человек. И если мы знаем, что Батый и Кулькан повели за собой в поход на Запад 8000 монгольских нукеров на двоих, то вопрос о том, сколько чистокровных монголов привели сыновья Джагатая, Угедея и Тулуя, остается открытым. Причем только наследники Тулуя могли позволить себе взять в поход немалое количество воинов, которые достались им от отца.
Именно эти нукеры составляли костяк армии Батыя, остальные отряды набирались из покоренных народов, о чем поведал нам Плано Карпини: «Татары требуют от них: чтобы они шли с ними в войске против всякого человека, когда им угодно»22 (с. 55). В дальнейшем монах францисканец рассказывает о том, как проходил сбор войск на землях Монгольской империи: «Со всякой земли их державы из десяти человек они посылают троих с их слугами» (с. 60). Вот он, источник численного превосходства армий потомков Чингисхана над другими народами. И если сам Великий Завоеватель воевал не числом, а уменьем, то его наследники частенько полагались исключительно на численный перевес. На этот момент Плано Карпини также обратил внимание: «И нет, как нам кажется, ни одной области, которая могла бы сама по себе оказать им сопротивление, если только за ее жителей не пожелает сражаться Бог, потому что, как сказано выше, люди собираются на войну со всякой земли державы Татар» (с. 61).
По идее, спаянное железной монгольской дисциплиной, это разноплеменное войско должно было представлять единый монолит, но так только казалось на первый взгляд. Этот принципиальный момент отметил Плано Карпини: «Вместе с ними бывает также много других народов… Надо также знать, что вместе с ними в войске есть много таких, которые, если улучат удобное время и получат уверенность, что наши не убьют их, будут сражаться с ними, как сами сказали нам, изо всех частей войска, и причинят им больше зла, чем другие, являющиеся их сильными неприятелями» (с. 65).
Единственное, что держало эти орды в узде, был страх. Жуткий страх воинов перед собственным командованием: «Когда же войска находятся на войне, то если из десяти человек бежит один, или двое, или трое, или даже больше, то все они умерщвляются, и если бегут все десять, а не бегут другие сто, то все умерщвляются; и, говоря кратко, если они не отступают сообща, то все бегущие умерщвляются; точно так же, если один или двое, или больше смело вступают в бой, а десять других не следуют, то их также умерщвляют, а если из десяти попадают в плен один или больше, другие же товарищи не освобождают их, то они также умерщвляются» (Плано Карпини, с. 49). Это уже классика и известна нам она со школьной скамьи.
О воинах из подвластных монголам племен писал и монах Юлиан: «Воинам же, которых гонят в бой, если даже они хорошо сражаются и побеждают, благодарность невелика; если погибают в бою, о них нет никакой заботы, но если в бою отступают, то безжалостно умерщвляются татарами. Потому, сражаясь, они предпочитают умереть в бою, чем под мечами татар, и сражаются храбрее, чтобы дольше не жить, а умереть скорее» (с. 87–88).
Вернемся к численности орды Батыя. Исходя из приведенной выше информации, напрашивается вывод о том, что под его командованием было примерно 110 000 воинов. Это очень много, и ни одно государство на пути следования монголов не могло выставить такое количество бойцов. Другое дело, сколько из этого общего количества воинов вторглось в рязанские земли в декабре 1237 года. Согласно сообщению Рашид Ад-Дина, после того как началось монгольское нашествие на Северо-Восточную Русь, «Бату, Орда, Гуюк-хан, Менгу-каан, Кулкан, Кадан и Бури вместе осадили город Арпан» (с. 38). По общепринятому мнению, Арпан – это Рязань. Если исходить из того, что под началом каждого царевича было 10 000 бойцов, то мы получим цифру в 70 000 человек. Для успешного похода на Рязанское княжество семи туменов было более чем достаточно, и на мой взгляд, именно такова была численность орды, вторгшейся на Северо-Восточную Русь. Войска остальных царевичей воевали на других стратегических направлениях, в частности против половцев и на Волге. Иначе персидский историк обязательно упомянул бы ещё кого-либо из чингизидов под Арпаном (Рязанью).
Шла война в Башкирии, продолжали сопротивление «серебряные болгары», неспокойно было и в Половецкой степи. К тому же нельзя сбрасывать со счетов те потери, которые орда Батыя понесла в 1235–1236 гг., поскольку волжские болгары, башкиры и половцы дешево врагу побед не отдавали.
Не подлежит сомнению и тот факт, что существенные потери были у монголов и в конском составе. Как серебряные болгары, так и половцы обладали великолепной конницей и в развернувшихся кавалерийских боях нанесли немалый урон врагу. Так же необходимо учитывать и то, что половецкие ханы, видя невозможность остановить продвижение монголов, стали угонять свои многочисленные табуны сначала за Дон, а потом и на правый берег Днепра. Создавая тем самым врагу серьезные проблемы с пополнением конского состава. Поэтому говорить о том, что во время вторжения на Северо-Восточную Русь у каждого нукера было три коня, как об этом говорится в источниках, возможным не представляется. Три коня – это в идеале, а жизнь намного сложнее. Достаточно вспомнить, как в канун Великой Отечественной войны многие танковые корпуса существовали лишь на бумаге, а в реальности не имели никакой ударной мощи. У Батыя было просто очень мало времени, чтобы решить все эти проблемы. Поэтому соотношение один воин – один конь или в лучшем случае два, к моменту вторжения монгольской орды на Северо-Восточную Русь, вполне приемлемо.
Посмотрим, что собирались противопоставить вражескому нашествию русские князья.
3. «То же, братья, не на добро, на зло». Декабрь 1237 г.
И мы, видя это, должны устрашиться
и оплакивать свои грехи с покаянием
денно и нощно; а мы поступаем по-другому,
заботимся о своем имуществе
и ненавидим братьев.
Из Тверской летописи
В Рязани, в тереме князя Юрия Ингваревича заседал княжеский совет. Как только монгольские послы уехали в стольный Владимир, так Юрий спешно отправил гонцов к рязанским удельным князьям и своим ближайшим родственникам. Вопрос, который предстояло обсудить, был воистину судьбоносный – что делать в сложившейся ситуации? От того, какое решение здесь будет принято, зависела участь тысяч людей и всего Рязанского княжества. Это понимали все, собравшиеся на совет.
«Повесть о разорении Рязани Батыем» приводит список присутствующих на нем лиц, и согласно ему, Юрий Ингваревич послал «за князем Давыдом Ингоревичем Муромским, и за князем Глебом Ингоревичем Коломенским, и за Олегом Красным, и за Всеволодом Пронским и за другими князьями».
Здесь начинаются несуразности. Например, Давыд Ингваревич Муромский вовсе не Ингваревич, а Юрьевич, и скончался он в 1228 году, о чем есть соответствующая запись в Лаврентьевской летописи. Присутствовать в Рязани в канун Батыева нашествия не мог определенно. Князь Всеволод Пронский также умер задолго до описываемых событий, в 1207 году, что тоже зафиксировано в Лаврентьевской летописи: «Всеволод бяше умерл в Проньске» (с. 209). Существование Глеба Ингваревича Коломенского вообще больше не подтверждается никакими другими письменными источниками, да и княжил в это время Коломне совершенно другой человек. Звали его Роман Ингваревич, и приходился он братом князю Юрию. Хотя есть большая вероятность того, что автор «Повести» просто напутал и вместо Романа вписал Глеба. На это наталкивает тот факт, что один из главных действующих персонажей разворачивающейся трагедии, князь Роман, не упомянут вовсе.
В действительности же состав участников княжеского совета в Рязани выглядел так: Юрий Ингваревич Рязанский, Юрий Давыдович Муромский, Роман Ингваревич Коломенский, Олег Ингваревич Красный и Ингварь Ингваревич. Присутствовал также сын и наследник рязанского князя, Федор Юрьевич. Примечательно, что в летописях упоминается как один из активных участников событий и Пронский князь, однако имя его не называется, а потому определить, кто же это был, возможным не представляется.
Совещание началось, однако мнения присутствующих неожиданно разделись и начались жаркие дебаты. Против мнения большинства, настроенного на решительную борьбу с монголами, выступил князь Юрий Муромский. А сказал он следующее: «И ныне не стыдно нам помириться и дань, сколько упросит, можем им дать, не отречемся, а потом, как они куда отойдут, узрим, что нам далее делать. И так не разоримся вконец, как болгары, обезы, хвалисы, половцы и прочие, не рассудив о силе, воспротивились и погибли» (В.Н. Татищев, с. 726). Правда, есть здесь один интересный момент. Дело в том, что у Василия Никитича эти слова князь произносит перед битвой с монголами. Но в действительности это не так. Потому что, во-первых, говорить такие слова надо было не на поле боя, а в княжеской думе, а во-вторых, отвечает князю Юрию Давыдовичу Ингварь Ингваревич, который на поле боя присутствовать не мог. По причине своего нахождения в данный момент в Чернигове. Но для нас важнее сам факт, что единой позиции среди рязанских князей по монголам не было.
Как и следовало ожидать, возобладало мнение большинства, и было решено дать бой Батыю. Однако князья понимали всё неравенство сил, недаром разведчики и дозорные с порубежья уже рассказали о том, какая огромная рать стоит на рязанских границах. Поэтому было решено послать за помощью в Чернигов и Владимир-Суздальский. Черниговские князья рязанским ближайшие родственники, и Юрий Ингваревич наделся, что они оценят размер монгольской угрозы и придут на выручку. Что же касается Георгия Всеволодовича, то он сильнейший князь в Русской земле и кому как не ему поддержать своих верных рязанских союзников. Договорились, что в Чернигов поедет Ингварь Ингваревич, а к великому князю Георгию Роман Коломенский. Он суздальцам ближайший сосед, вот пусть с ними и договаривается, в стольном Владимире его знают хорошо. Очевидно, что именно этот факт и подразумевался в Особой редакции «Повести о разорении Рязани Батыем»: «Князь же Роман убеже в Володимер»23.
Пока же идут переговоры с Михаилом Черниговским и великим князем Георгием, Юрию Ингваревичу надо немедленно начинать собирать войска со всей рязанской земли. И княжеские дружины, и городовые полки, и крестьянское ополчение. Рать стягивать к Рязани и там дожидаться суздальских и черниговских полков, а затем совместными усилиями выгнать ворогов из рязанских пределов. Навалиться всем миром на супостата.
Между тем вариантов дальнейших действий рязанских князей было несколько. Можно было отправить всё гражданское население Рязани на север княжества, в Коломну и Ростиславль, а со всей ратью засесть за валами столицы, и если монголы атакуют, то опираясь на городские укрепления, сражаться с ними до прихода союзников. В другом варианте – надо было оставить в Рязани сильный гарнизон, а главные силы отвести на север, к Коломне. Коломна – идеальное место для сбора объединённых войск Северо-Восточной Руси и черниговских дружин, поскольку она находится на стыке всех трёх княжеств. Но помимо этого она имела и важнейшее стратегическое значение, являясь ключом в земли Владимиро-Суздальского княжества: «Прямых путей от старой Рязани, от Оки к Клязьме, во Владимир-Залесский через леса Мещерской стороны не существовало. От старой Рязани попадали во Владимир или через Коломну, или через Муром»24 (А.Н. Насонов). Однако на Муром во время нашествия 1237–1238 гг. монголы не пошли, все их усилия были сосредоточены на центральном направлении. Именно ось Рязань – Коломна становилась местом решающих столкновений.
По большому счёту, рязанские князья и воеводы рассудили правильно. Объединённых сил Георгия Всеволодовича, черниговских, рязанских и муромских князей вполне могло хватить для того, чтобы остановить нашествие. В целом обошлись бы и без помощи из Чернигова. Но для выполнения этого стратегического плана требовалось только одно – время. И чтобы его выиграть, в Рязани было принято ещё одно решение, которое имело далеко идущие и роковые последствия.
Дело в том, что рязанские князья решили сами отправить к Батыю посольство. Решили, что в ханскую ставку поедет Фёдор Юрьевич, любимый сын и наследник Юрия Ингваревича, и постарается путём переговоров потянуть время. А заодно всё подробно разузнать о неведомом противнике. Риск был страшный. Но князь Юрий, очевидно, исходил из того, что увидев столь представительный состав посольства, Батый уверится в искреннем намерении Рязани решить дело миром. Хан вступит с переговорщиками в прения, и в итоге удастся выиграть время, необходимое для сбора полков. Только вот не ведал рязанский князь, что Батый всё давно уже решил и что, посылая своего сына на реку Воронеж, он совершает самую страшную ошибку в своей жизни.
* * *
Удивительно, насколько оказываются живучи штампы и стереотипы, которые, не имея ничего общего с реальными событиями, продолжают жить в сознании людей. И при этом не просто живут, а обрастают новыми подробностями, кочуют из одной книги в другую и претендуют на истину в последней инстанции. Это я о пресловутых княжеских междоусобицах, которые, согласно расхожему мнению, явились причиной погибели Северо-Восточной Руси. Уже говорилось о том, что главным виновником этого безобразия был назначен Георгий Всеволодович. Согласно устоявшейся традиции, когда к нему пришли рязанские послы с просьбой о помощи, великий князь ответил им отказом.
Вот что сообщает по данному поводу Новгородская I летопись старшего извода: «Юрьи же сам не поиде, ни послуша князии рязаньскых молбы, но сам хоте особь брань створити». Аналогичную информацию приводит и «Повесть о разорении Рязани Батыем»: «Князь же великий Георгий Всеволодович Владимирский и сам войско не повел, и на помощь воинов не послал, желая сам, в одиночку, сразиться с Батыем». Об этом же свидетельствует Софийская I летопись, Симеоновская и ряд других. Данные цитаты были объявлены каноническими и стали переходить из одного научного труда в другой на протяжении столетий, подтверждая версию о пагубности княжеских междоусобиц для Северо-Восточной Руси. Историки приняли её на веру полностью и безоговорочно, даже не удосужившись проверить – а что же за этой фразой стоит? И вот здесь начинается самое интересное.
В Московском летописном своде конца XV, Воскресенской, Троицкой, Вологодско-Пермской летописях и ряде других князя Георгия упрекают не в том, что он не оказал помощь рязанцам, а в том, что лично не повел полки на выручку соседу: «Князь же Юрьи сам не иде» (Никоновская летопись). А это, заметим, не одно и то же. Ведь помощь Георгий Всеволодович в Рязань отправил!
В тех же летописях, которые обвиняют великого князя в том, что он бросил рязанцев на произвол судьбы, встречаются вопиющие противоречия. Берем наглядный пример. Сначала следует стандартное обвинение в адрес Георгия Всеволодовича: «Но великий князь Юрий не внял мольбе рязанских князей, сам не пошел и не прислал помощи; хотел он сам по себе биться с татарами» (Из Тверской летописи). Из текста следует, что владимирского князя одолели амбиции, и он предал общерусское дело защиты родной земли. Однако буквально через абзац летописец опровергает сам себя, поскольку сообщает следующее: «Великий князь Юрий Всеволодович Владимирский послал передовое войско с воеводой Еремеем, и оно соединилось с Романом Ингваревичем. А татары, захватив Рязань, пошли к Коломне, и здесь вышел против них сын великого князя Юрия Всеволодовича Владимирского и Роман Ингваревич со своими людьми». Роман Ингваревич – это коломенский князь, а Коломна входила в состав Рязанского княжества. Соответственно, посылая полки на помощь Роману, князь Георгий помогал рязанцам. Причем делал это в спешке, потому что сначала в Коломну прибыл передовой полк во главе с воеводой, а затем остальные войска во главе с князем Всеволодом. По-другому данный абзац просто невозможно трактовать! Но тогда получается, что логики в рассказе летописца нет никакой. Однако здесь уже ничего не поделаешь, поскольку стремление выдать желаемое за действительное возобладало над грамотным анализом ситуации. В итоге мы получили то, что получили. Причем такие нестыковки присутствуют не в одной только Тверской летописи.
Как уже отмечалось, к тем сведениям, которые сообщает Ипатьевский летописный свод, надо относиться очень осторожно. Но летописец из Галича, работавший над разделом, который был посвящен нашествию Батыя на Северо-Восточную Русь, о том, что Георгий Всеволодович не откликнулся на призыв рязанцев, не сообщает ни слова. Хотя, казалось бы, очень удобный повод для летописца из Южной Руси уличить суздальских князей в чем-то нехорошем. Наоборот, из текста летописи получается, что как только великий князь узнал о монгольском вторжении, он немедленно собрал полки и отправил их на помощь Рязани: «Услышав об этом, великий князь Юрий послал сына своего Всеволода со всем войском» (Галицко-Волынская летопись). Что в принципе укладывается в общую схему развития событий.
Удивительно, но английский учёный Джон Феннел разобрался в ситуации гораздо лучше многих отечественных историков, начиная с В.Н. Татищева и Н.М. Карамзина. Феннел обратил внимание на то, что обычно предпочитали игнорировать – предвзятость Новгородской I летописи по отношению к суздальским князьям: «В целом версия Новгородской Первой летописи по содержанию, стилю и идеологической направленности резко отличается от описания в Лаврентьевской летописи: многие факты противоречат приводимым в Лаврентьевской летописи; политические оценки, в частности критика великого князя владимирского за то, что он не послал военную помощь сражавшейся Рязани, не имеют ничего общего с позицией летописца Юрия»25. Не в бровь, а в глаз.
Новгородцам любить владимирских князей было действительно не за что. История взаимоотношений Владимиро-Суздальской Руси и Господина Великого Новгорода – это сплошная череда конфликтов, доходивших до открытых вооружённых столкновений. Начиная с Андрея Боголюбского владимирские князья пытались подчинить себе новгородскую вольницу, но процесс этот шел очень и очень тяжело. И только Александр Невский железной рукой на недолгий срок сумеет прихлопнуть новгородскую самостийность. Александр Ярославич настолько сильно прижмет новгородцев, что они со страхом будут вспоминать годы его великого княжения. А после смерти легендарного князя в договорной грамоте с его братом Ярославом сделают специальную оговорку: «А что княже, брат твои Александръ деялъ насилие на Новегороде, а того ся, княже, отступи»26. Так что конфликт интересов налицо. Поэтому с предвзятостью новгородских летописцев мы в дальнейшем будем сталкиваться неоднократно. Пока же отметим, что именно с их легкой руки байка о нежелании Георгия Всеволодовича помогать своим соседям пошла гулять по Руси. Хотя вся прошлая жизнь владимирского князя и его отношения с этим поколением рязанских князей не располагали к тому, что он бросит на произвол судьбы своих союзников. Поскольку именно князь Георгий, в отличие от Михаила Черниговского, имел все основания для помощи Рязани. Что он, собственно говоря, и сделал. Да и в летописях нет даже намека на какой-либо конфликт между Рязанским княжеством и Суздальской землей.
Рязань была тем самым щитом, который прикрывал Владимиро-Суздальское княжество со стороны степи. Так было всегда. И в этом контексте фраза о том, что великий князь «сам хотел особь брань створити», выглядит особенно нелепой. Потому что ни один правитель, будучи в здравом уме, не захочет допустить на свою землю орду диких кочевников, которые выжгут и разграбят все его владения. А ведь из этой фразы прямо вытекает, что Георгий Всеволодович хотел сражаться с монголами на своей территории! Конечно, если допустить, что великий князь был ненормальным, то он мог совершить все те действия, которые ему приписывает новгородский летописец. Беда в том, что князь Георгий был умным и дальновидным политиком, устроителем земли и очень хорошо знал, насколько переменчиво военное счастье. И он не мог не видеть всю пагубность подобного образа действий. Поскольку в случае неудачи все плоды его многолетних трудов по устроению Суздальской земли обратились бы в дым и пепел.
Если есть шанс, объединившись с соседями, чьи земли лежат на пути врага, дать отпор степной орде, побить её на чужой земле и не допустить вторжения кочевников на свою территорию, то какой правитель от этого откажется? Ответ лежит на поверхности.
* * *
Действительно, зимой 1237 года на Руси монголов не ждали. Во Владимиро-Суздальской земле царили спокойствие и тишина, росли города, процветала торговля, украшались храмы: «В год 6745 (1237). При благоверном великом князе Георгии благоверный епископ Митрофан поставил над трапезой в святом соборном храме Богородицы киот и украсил его золотом и серебром. В тот же год был расписан придел церкви святой Богородицы» (Из Лаврентьевской летописи). Ещё в декабре 1236 года столица гуляла на двойной свадьбе сыновей великого князя – Мстислава и Владимира, и никому тогда даже в голову не приходило, что эта размеренная и счастливая жизнь может рухнуть в одно мгновенье.

Великий князь Георгий Всеволодович
Фрагмент памятника князю Владимиру Святославичу и святителю Федору в городе Владимире.
Фото автора
Идиллия закончилась, когда в стольный Владимир прискакал коломенский князь Роман и сообщил о появлении монгольской орды у рязанского порубежья. Рассказал о княжеском совете в Рязани, о намерении Юрия Ингваревича защищать свою землю, а в конце монолога попросил у Георгия Всеволодовича помощи против степняков. По приказу великого князя был срочно созван совет, на котором присутствовали княжеские сыновья, ближние бояре и главные воеводы. Вопрос на повестке стоял один – что делать, как отразить вражеское нашествие, готовое вот-вот обрушиться на земли Северо-Восточной Руси? Главная проблема заключалась в том, что в данный момент под рукой князя Георгия не было каких-либо значительных воинских контингентов. Стояла зима, и дружинники разъехались по своим усадьбам да деревням. Кто-то бока грел на печи, кто-то с луком и рогатиной бродил по окрестным лесам в поисках зверя, а кто-то пил меды с брагой да дворовых девок тискал. Попробуй, собери их всех теперь, да ещё быстро! На всё было нужно время, а вот его-то как раз катастрофически и не хватало.
Думали долго, но в итоге приняли план, который на первый взгляд казался довольно неплохим. Решили, что великий князь начнет спешно собирать войска в тех регионах, которые находятся в непосредственной близости от столицы и граничат с Рязанским княжеством. На борьбу с врагом поднимут всё суздальское ополье. А это были немалые силы, в состав которых входили великокняжеская и суздальская дружина, большой владимирский полк и суздальский полк. Если успеет, то подойдет и брат Святослав со своими гриднями из Юрьева-Польского. Так же необходимо было собирать ополчение, поскольку одних дружин и городовых полков будет явно недостаточно. И как только эта рать будет собрана и снаряжена на войну, отправить её на помощь Рязани. Поведёт это войско старший сын князя Георгия – Всеволод. А поскольку нет у него большого опыта в делах ратных, хоть и ходил он в 1233 году на мордву, то с ним пойдёт воевода Еремей Глебович, опытный ратоборец. Князь же Роман не мешкая отъедет к себе в Коломну, где будет собирать коломенский полк, готовить припасы и укреплять город. Когда же подойдет великокняжеская рать, совместно выступить к Рязани. А там, соединившись с полками и дружинами рязанскими, пронскими и муромскими, идти против Батыя.
О том, что Георгию Всеволодовичу придется ехать на реку Сить, тогда и помыслить никто не мог. Великий князь с сыном Мстиславом оставался в столице и продолжал собирать полки. Рати должны были подойти из Ростова, Ярославля, Углича и Стародуба, где княжили братья и племянники Георгия Всеволодовича. Это должно было занять немало времени, но как только новые полки будут готовы, князь Георгий лично поведёт их в рязанские земли. На помощь старшему сыну и союзным князьям, которые будут сдерживать натиск орды. Однако у этого плана было два существенных недостатка. Во-первых, приходилось вводить в бой великокняжескую рать по частям. С другой стороны, если ждать сбора войск со всей суздальской земли, то времени уйдёт уйма, и не факт, что к этому времени рязанские полки не потерпят поражение. Это был риск, но иного выхода не было. Во-вторых, многое здесь уже зависело уже не от Георгия Всеволодовича, а от Юрия Ингваревича. От того, насколько рязанскому князю удастся отсрочить вторжение.
Но всего этого великому князю показалось мало. Георгий Всеволодович решил перестраховаться и отправил младшего сына Владимира с малой дружиной в Москву. Поскольку воинский опыт у княжича отсутствовал, то при нем был воевода Филипп Нянька. Георгий Всеволодович прекрасно понимал, что его сыновья в силу своей молодости будут лишь представлять великого князя и не более. Всеми же делами будут заправлять бывалые воеводы, пользовавшиеся безграничным доверием великого князя.
В данной ситуации Москва приобретала важнейшее стратегическое значение, поскольку если под Рязанью что-то пойдет не так, то дальнейший путь орды предсказать было нетрудно – сначала Коломна, затем Москва. Если же крепость будет взята, то откроется прямой путь на столицу. Поэтому Владимир и Филипп Нянька должны были собрать обоз с оружием и продовольствием, а затем спешно выступить на Москву. Прибыв на место, князь и воевода соберут местное ополчение и отправят его в распоряжение Всеволода и Еремея Глебовича. А сами тем временем будут готовить к возможной осаде город, поскольку одному Богу известно, как всё дальше повернётся. Судя по всему, назначение Филиппа Няньки в приграничную крепость Владимиро-Суздальского княжества было событием знаковым, поскольку даже в Новгородской III летописи появилась следующая запись: «А на Москве в то время воевода бысть». То есть раньше не было, а теперь появился. Георгий Всеволодович ничего не хотел пускать на самотек и желал предусмотреть любые неожиданности.
Разберем принципиальный вопрос о численности русских войск. Очень часто можно встретить мнение, что в лучшем случае, даже объединившись, русские княжества смогли бы выставить всего лишь несколько тысяч человек. При этом ссылаются на малочисленность населения в городах и вообще в Северо-Восточной Руси. Посмотрим, так ли это.
Знаменитая фраза автора «Слова о полку Игореве» о том, что войско Всеволода Большое Гнездо может «Волгу веслами расплескать, а Дон шеломами вычерпать», очень красива и поэтична, но суть дела передает верно. За подтверждением обратимся к летописям. Например, когда Андрей Боголюбский повел свою рать на Великий Новгород, потрясенный киевский летописец записал: «и толико бысть множьство вой, яко и числа нетуть» (Ипатьевская летопись, т. 2, с. 105). В этот поход под стягом Боголюбского пошли не только рязанский и муромский князья, но также и смоленские. И хотя конкретная цифра не называется, мы видим главное – на современников производило впечатление то количество бойцов, которые могли выставить владимирские князья. Хотя и выражалось оно в несколько поэтической форме.
Обратимся к цифрам. В Ипатьевском летописном своде приводится список городов, которые послали своих ратников под знамя Андрея Боголюбского в 1174 году. А затем называется численность войска. Судите сами: «и послав собрав вое свое: Ростовце, Сужьдалци, Володмерци, Переяславьци, Белозерце, Муромце и Новгородцее и Рязаньце и сочтав е и обрете в них 50 тысячь» (т. 2, с. 109). Данная цифра впечатляет, даже если из списка исключить новгородские войска. Я не вижу оснований её отвергать. По большому счету, Андрей Юрьевич поднял всю Северо-Восточную Русь и пошел войной на Русь Южную. Так что киевский летописец знал, о чем писал.
В том же Ипатьевском летописном своде мимоходом упоминается, что Юрий Долгорукий в 1146 году прислал на помощь своему союзнику Святославу Ольговичу «тысячю Бренидьець дружины Белозерьское»27. Большинство исследователей склонны считать, что под словом «Бренидьець» подразумеваются воины в тяжелых доспехах. Как видим, летописец не поленился и отметил, что это были не просто дружинники, а бойцы в «бронях».
Белозерск – это не стольный Владимир, и даже не Суздаль с Ростовом. Тем не менее, город может выставить 1000 латников. Так это времена Долгорукого, когда только ещё шел процесс становления Суздальской земли как мощного и стабильного государственного образования. С тех пор много воды утекло и вряд ли мобилизационные возможности княжества снизились. Скорее, наоборот, по мере его развития они должны были увеличиваться. Поэтому цифру в 50 000 воинов, которые к моменту нашествия Батыя могла выставить Северо-Восточная Русь, на мой взгляд, следует принять. Правда, вместо новгородцев пришли бы ратники из Ярославля, Костромы, Углича, Юрьева-Польского…
Что же касается участия новгородской вольницы в отражении монгольского нашествия, то оно вызывало большие вопросы. Дело в том, что единственным человеком, который в данной ситуации мог убедить новгородцев выступить на помощь Суздальской земле, был брат Георгия Всеволодовича, князь Ярослав. Будучи новгородским князем, он в 1236 году собрал полки и пошел добывать себе Киев. Древнюю столицу Ярослав захватил, но был вынужден распустить войска: «и держав новгородцев и новоторжцев одину неделю и одарив я, отпусти проче» (Новгородская I летопись старшего извода). В итоге, Ярослав оказался в Киеве только с дружиной неполного состава, поскольку часть гридней находилась в родовой вотчине князя, Переславле-Залесском, охраняя вотчину. Его положение в Киеве было достаточно шатким, и князю требовалось время для укрепления своих позиций в Южной Руси. Но времени не было, поскольку к границам Руси Северо-Восточной подошла монгольская орда.
Беда была в том, что как князь киевский Ярослав в силу указанных выше причин не мог ничем помочь своим родственникам в Суздальской земле. А княживший в Новгороде его сын Александр, будущий Невский, был ещё молод и не пользовался влиянием у новгородской правящей элиты. Вряд ли бы он заставил отцов города выступить на помощь суздальцам. Вполне возможно, что получив весть от брата Георгия о начале монгольского вторжения, Ярослав призадумался над тем, есть ли ему смысл в данной ситуации держаться за Киев. Под угрозой находился его удел в Переславле-Залесском, а сил, чтобы его защитить, у князя в данный момент не было. Да и брат просил о помощи. Единственным местом, где Ярослав мог взять полки, был Великий Новгород, но для этого надо было оставить Киев. Поэтому выбирать приходилось между плохим вариантом развития событий и очень плохим.
Но и без новгородцев князьям Северо-Восточной Руси было что противопоставить орде Батыя, надо было только объединить свои усилия. Поэтому, быстро согласовав с великим князем и его воеводами дальнейшие действия, Роман Ингваревич отбыл в Коломну, а через пару дней княжич Владимир и воевода Филипп выступили на Москву. Георгий Всеволодович оставался в столице, где развил бурную деятельность. Гонцы сновали по всему суздальскому ополью, поднимали народ, и первые отряды уже начали сходиться во Владимир. В разгар этих приготовлений и явились к великому князю послы «безделны», о которых предупреждал князь Роман.
* * *
Что мог Георгий Всеволодович сказать послам Батыя? Он прекрасно понял, что в данный момент целью монгольского посольства было вбить клин между Рязанью и Суздальской землей и оставить порубежных князей без помощи могущественного соседа. Об этом прямо и недвусмысленно говорит летописец: «Ведь сначала злые эти кровопийцы прислали к нему послов своих, призывая: “Мирись с нами”. Он же не хотел этого, как говорит пророк: “Славная война лучше постыдного мира». Ведь эти безбожники, лживый мир предлагая, великое зло землям творят, и нам они сотворили много зла» (Из Лаврентьевской летописи).
Указание летописца на «лживый мир» конкретно свидетельствует о том, что в стольном Владимире уже знали, что монголы не собирались отказываться от войны. Георгий Всеволодович решил, что помимо всего прочего, послы должны разведать обстановку в русских землях. То, что Батый сознательно тянул время и выжидал, когда мороз скует реки, после чего они превратятся в отличные дороги, ни князю, ни его воеводам даже в голову не пришло.
Из слов князя Георгия о войне прямо вытекали его действия. В это время в Суздальской земле спешно собирались войска для помощи рязанцам. Не желая, чтобы послы «безделны» увидели грандиозный масштаб приготовлений к грядущей войне, сбор дружин и полков в окрестностях столицы, князь их одарил и в сопровождении гридней отпустил с миром. Всё равно, пока они доедут до ханской ставки, времени, которое сейчас работает на монголов, пройдёт много.
Рать под командованием Всеволода выступила на помощь Рязани в конце декабря. Первым ушел передовой отряд под командованием воеводы Еремея Глебовича, за ним выступил большой владимирский полк, великокняжеская и суздальская дружины. Следом потянулись остальные войска, пешие ратники из суздальского ополья и Нижнего Новгорода. Это были все силы, которые к этому времени успел собрать Георгий Всеволодович. Больше ждать было нельзя, ситуация в любой момент могла резко осложниться. Даже автор Галицко-Волынской летописи, входящей в Ипатьевский летописный свод и весьма негативно настроенный по отношению к владимирским князьям, был вынужден признать очевидный факт: «Великий князь Юрья посла сына своего Всеволода со всими людьми». Летописец написал открытым текстом – послал в бой всех, кого только было можно. «В ту же зиму выступил Всеволод, сын Юрия, внук Всеволода, против татар» (Из Лаврентьевской летописи). «В ту же зиму» – это в декабре 1237 года. Таким образом, в сложившейся обстановке Георгий Всеволодович сделал всё возможное, чтобы помочь своим соседям. Остальное теперь зависело не от него.
II. «Только дым, земля и пепел…»
1. «Коли нас не будет всех, то все ваше будет». Декабрь 1237 г.
А благоверный князь Феодор Юрьевич
резанский от безбожного царя Батыя
убит на реке Воронеже
наперед градцкова взятия.
Мазуринский летописец
Отправляясь в ставку Батыя на реке Воронеж, князь Фёдор понимал всю сложность возложенного на него поручения. Молодому князю предстояло не только задержать монгольское вторжение, но и узнать как можно больше сведений о неведомом противнике. В «Повести о разорении Рязани Батыем» говорится об этом так: «И послал сына своего князя Федора Юрьевича Рязанского к безбожному царю Батыю с дарами и мольбами великими, чтобы не ходил войной на Рязанскую землю». Раз «дары и мольбы» были великие, значит, князю Фёдору предлагалось любой ценой выиграть драгоценное время, столь необходимое его отцу. В Рязань стягивались полки со всего княжества, но главным было дождаться прихода суздальцев, которые пообещали помощь и, по слухам, тоже начали собирать рать.
Посольство было представительным, поскольку в его составе автор «Повести» упоминает «других князей и воинов лучших». Трудно сказать, что это были за князья, поскольку их имена даже не называются, а потому можно предположить, что во главе посольства был только один князь – Фёдор Юрьевич. Несомненно, что в помощь ему были даны отцовские бояре, которые знали, как вести себя в подобных ситуациях, и имели опыт хождения послами. Интересно замечание по поводу «воинов лучших». Однозначно, что именно им было велено охранять молодого князя. Но с другой стороны, не дай Бог что случиться, что они смогут сделать против всей монгольской рати? Но если исходить из того, что одной из целей поездки князя Федора к Батыю был сбор информации о неизвестном противнике, то всё становится на свои места. Ибо кто, кроме этих «воинов лучших», мог оценить выучку и вооружение монгольских нукеров, прикинуть их численность, разобраться в расположении войск, подметить сильные и слабые стороны военной организации противника? Подразумевалось, что когда князь с боярами будут решать дипломатические проблемы, «воины лучшие» займутся совсем другими делами. Казалось, всё продумал Юрий Ингваревич, всё точно рассчитал, но только не рязанскому князю было состязаться в коварстве с восточным владыкой. Батый действовал в типичной азиатской манере, а потому полностью переиграл своего русского оппонента.
Едва только хан узнал, что к нему едет русское посольство и кто его возглавляет, как он тут же решил, что князь Фёдор должен умереть – и дело не в том, что хан испытывал к нему особую неприязнь. Просто Батый отдавал себе отчёт в том, что рязанский князь наверняка собирает войска, и послал к соседям за помощью. И если эта помощь придёт, то справиться объединённым русским войском будет очень непросто. Если же он поведёт орду на Русь сейчас, то что помешает рязанскому войску засесть в стольном городе? Выслать оттуда не способное держать оружие население и, опираясь на мощнейшие укрепления, обороняться до подхода суздальской рати? Батыю было нужно решающее сражение. Причем именно с рязанцами и до подхода суздальцев. Перед вторжением на Северо-Восточную Русь хан и его военачальники долго думали над тем, как выманить русские полки в чистое поле и бить войска каждого княжества поодиночке. Субудай помнил, что именно разобщенность южнорусских князей стала главной причиной его решительной победы на Калке. Однако теперь русские такой возможности монголам не предоставили, и Субудаю с соратниками приходилось самим ломать голову над проблемой.
Юрий Ингваревич, отправляя сына в ханскую ставку, монголам этот шанс предоставил. Потому что пошли он только рязанских бояр, и возможно, всё пошло бы по-другому. Но князь допустил ошибку, и Батый ей воспользовался. Хан прекрасно понимал, что если князь Федор будет убит в монгольской ставке, то его отец это без последствий не оставит и, значит, будет шанс выманить рязанское войско из-за городских стен и спровоцировать на битву. Где орда благодаря численному преимуществу и подавляющему превосходству в коннице будет иметь значительный перевес. А как только объединённая рязанская рать будет разбита, можно будет спокойно забирать все города княжества, поскольку защищать их будет некому. Затем придет очередь суздальцев, которые останутся в одиночестве перед силой Монгольской империи.
Именно так мог рассуждать Батый, когда рязанское посольство подъезжало к его ставке. И князь Фёдор ещё не знал, что он уже не жилец на этом свете, и все его усилия бесполезны и ничего не изменят. Однако князь очень серьёзно отнёсся к выполнению своей ответственной мисси и, представ перед ханом, стал задаривать его подарками и улещивать речами. Не подозревая, что всё уже предопределено: «Безбожный же, лживый и немилосердный царь Батый дары принял и во лжи своей притворно обещал не ходить войной на Рязанскую землю, но только похвалялся и грозился повоевать всю Русскую землю». Автор «Повести о разорении Рязани Батыем» конкретно указывает на лживость монгольского хана, который принял дары и даже обещал не воевать Рязань. Хотя для себя уже всё давно решил и просто забавлялся с молодым князем как кот с мышкой. И неслучайно дальнейшие переговоры стали откровенным издевательством Батыя над русским посольством: «И стал у князей рязанских дочерей и сестер к себе на ложе просить». Это уже было откровенной провокацией и глумлением, поскольку хан наверняка знал, как относятся к супружеству русские православные князья, и что большего оскорбления, чем он сейчас им нанёс, придумать было трудно. Но не успокоился Батый и продолжил зубоскальство, на этот раз уже конкретно против Федора: «Царь Батый лукав был и немилостив, в неверии своем распалился в похоти своей и сказал князю Федору Юрьевичу: “Дай мне, княже, изведать красоту жены твоей”».
Князь Фёдор давно себя еле сдерживал, чтобы не оскорбить ответным словом зарвавшегося хана. Понимал, что за ним сейчас стоит целое княжество, за судьбу которого он несёт полную ответственность. Но когда дело коснулось любимой жены, терпение рязанского князя лопнуло, чего, собственно, и добивался Батый. Фёдор Юрьевич был человеком смелым и сильным, с рогатиной хаживал в одиночку на медведя, а потому не было в его сердце страха перед наглым монголом, из которого он при других обстоятельствах просто бы вышиб дух одним ударом кулака. Но ханский шатёр был битком набит вооружённой до зубов стражей, и князь горько пожалел о том, что нет с ним меча, который бы он с удовольствием вонзил в толстый живот монгольского владыки. Поскольку такие оскорбления смываются кровью.
И не имея возможности ответить делом на слова одуревшего от своей безнаказанности Батыя, посмотрел князь Фёдор в плоское монгольское лицо хана и сказал, как плюнул: «Негоже нам, русским князьям, вести к тебе поганому своих жён на блуд. Когда нас одолеешь, забирай себе всё!». И развернувшись спиной к опешившему от неслыханной наглости завоевателю, пошёл прочь из шатра. Вся монгольская знать, что присутствовала на переговорах, ахнула от невиданной дерзости, дернулась было стража, чтобы догнать и прикончить наглеца, но взмахом руки хан их остановил – не здесь! Батый сидел красный как свёкла, мучительно переживая унижение, которому перед всеми остальными чингизидами его подверг рязанский князь. А затем подозвал начальника личной охраны и отдал приказ, чтобы дерзкий посол был наказан смертью. Князя Фёдора убили недалеко от шатра, а вместе с ним погибло и всё русское посольство – лишь княжеский пестун Апоница сумел скрыться в суматохе, которая произошла, когда ханские тургауды28 с копьями и мечами кинулись на безоружных рязанцев. «Апоница укрылся и горько плакал, смотря на славное тело честного своего господина. И увидев, что никто его не охраняет, взял возлюбленного своего государя и тайно схоронил его» (Повесть о разорении Рязани Батыем). Скорее всего, монголы сознательно не заметили побега княжеского пестуна, поскольку Батыю надо было, чтобы весть о случившемся дошла до князя Юрия как можно быстрее. И подвигла на необдуманные действия.
В «Повести о разорении Рязани Батыем» ясно сказано, что донёс хану о красоте жены Федора «некто из вельмож рязанских», и он же упомянул о том, что княгиня Евпраксия – родственница византийского императора. Монгольская разведка работала хорошо и где могла, вербовала кадры. Но она не была всемогуща, и с несколькими её проколами мы ещё столкнемся. Пока же отметим, что свои люди у монгольского хана были везде, и вполне возможно, что именно этот вельможа донёс Батыю, с какой целью едет в монгольскую ставку рязанское посольство…
* * *
О судьбе князя Федора и его жены Евпраксии подробно рассказывает «Повесть о Николе Заразском», которая, как и «Повесть о разорении Рязани Батыем», основана как на официальных летописных сведениях, так и на народных преданиях. Начинается эта «Повесть» с того, как в 1225 году из Херсонеса Таврического в земли Рязанского княжества прибыл чудотворный образ Николы Корсунского. Икона осталась во владениях князя Фёдора, в городе Зарайске29, а Юрий Ингваревич построил там храм святого Николая Корсунского. Дальше сообщается, что князь Фёдор «сочетался браком, взяв супругу из царского рода именем Евпраксию. И вскоре и сына родил именем Ивана Постника». Трудно сказать, какого царского рода была Евпраксия, но на Руси в те времена знали только одного царя – византийского императора. Однако Византийская империя в те времена вообще не существовала в природе, поскольку IV Крестовый поход стёр её с политической карты мира. Но правившая в Никее династия Ласкарисов считала себя наследницей славы императоров древнего Константинополя. Вполне возможно, что Евпраксия приходилась родственницей никейскому императору Иоанну III Дуке Ватацу, и в том, что её выдали замуж за наследника Рязанского княжества, нет ничего удивительного. Положение империи было далеко не блестящим, и этот брак выглядел очень престижным как для одной стороны, так и для другой. Времена, когда русские князья брали с боем византийских принцесс, давно канули в Лету. Поэтому в том, что родственница никейского императора, которые сами происходили из незнатного рода, оказалась на Северо-Восточной Руси, нет ничего удивительного.
Так и жили князь Фёдор с женой счастливо до тех пор, пока осенью 1237 года к рязанским рубежам не подошла монгольская орда. Мы уже знаем, как и почему погиб князь Фёдор в ставке Батыя, но не менее трагической была судьба у его жены и малолетнего сына. Страшная беда, которая пришла на Рязанскую землю, уравняла всех – и князя и простого смерда.

Княгиня Евпраксия Рязанская
Худ. Матвеев Н.С.
Дальше можно предположить две версии развития событий. По одной из них, всё происходит так, как описано в «Повести о разорении Рязани Батыем» – узнав от Апоницы о смерти мужа, Евпраксия схватила сына и вместе с ним выбросилась из своего высокого терема в Рязани. По другой версии, можно предположить следующее. Понимая, что война с монголами будет очень трудной и как развернуться события, предсказать невозможно, князь Фёдор отправляет свою семью подальше от возможного театра боевых действий, на северо-запад, в Зарайск. Но монголы добрались и туда. Не желая попасть к ним в руки и отдавая себе отчёт в том, что ждёт её в плену, Евпраксия вместе с сыном на руках бросается на землю с «превысокого своего храма». «Прииде ж весть ко княгине его, яко убиен бысть князь Феодор от царя. Она ж тогда у чюдотворца Николя у заутрени. Егда же князиня услыша князя Феодора убиение, и абие в том часе с крыла церковнаго заразилася на землю, и паде мертва. И от того времени прозвася место то Николае Зараской»30 (Повесть о разорении Рязани Батыем).

Могила князя Федора, его жены Евпраксии и сына Ивана в Зарайске
Фото автора
Академик Д.С. Лихачев так прокомментировал данное свидетельство: «От этого якобы и место, где “заразилась” Евпраксия, стало называться Заразским. Перед нами, следовательно, типичное для средневековой литературы объяснение названия города. На самом деле название Заразска (ныне Зарайска) вряд ли может быть так объясняемо и скорее должно производиться от находящихся близ него “зараз” – оврагов»31. Возможно, так оно и есть, но мне лично легенда про Евпраксию нравится больше, потому что в ней сплелось всё – и великая любовь, и великая ненависть к врагу, и желание княгини даже в последние минуты жизни остаться достойной своих родичей – императоров. Когда же схлынет мутная волна нашествия, то тело князя Фёдора привезут в Зарайск и похоронят вместе с женой и сыном, поставив над их могилами каменные кресты. Пусть и после смерти, но они снова будут вместе. «Благовернаго же князя страстотерпца Феодора Георгиевича многострадалное тело принесе с Воронежа в Зараск и положи с княгинею его и с сыном – князем Иоанном во едином гробе, и постави над ними три кресты каменны близ церкве иже во святых отца нашего Николая архиепископа мирликийских чюдотворца, юже прежде сам созда благоверный князь Феодор» (Повесть о Николе Заразском32).
В наши дни могила князя Федора, его жены Евпраксии и сына Ивана находятся на территории Зарайского кремля, около храма Николая Корсунского.
2. «Удальцы, резвецы, узоречье рязанское». Декабрь 1237 г.
Князи же Рязаньстии, и Муромстии
и Пронстии изшедше противу безбожных,
и сотвориша с ними брань, и бысть сечя зла.
Никоновская летопись
Убивая в своей ставке Фёдора Юрьевича, Батый знал что делал. Он был практически уверен в том, что князь Юрий впадёт в ярость, потеряет осторожность и выступит с войском против орды. От Рязани до реки Воронеж достаточно далеко, и пока князь Фёдор ехал в ставку хана, а затем Апоница добирался обратно, прошёл немалый срок. Реки встали, покрылись крепким льдом, и Батый велел туменам выступать в поход. Двигались не спеша, поскольку джихангир ожидал вестей от своих лазутчиков в Рязани. В данный момент хана интересовало только одно – выступит рязанская рать ему навстречу или нет.
Рязанский князь все это время тоже не сидел сложа руки, а продолжал собирать войска. Пришли дружины из Мурома, Пронска, Зарайска, отряды из Переяславля-Рязанского, Белгорода, Ростиславля, Ижеславца, Перевитска. По деревням и весям княжества собиралось ополчение, ратные люди со всей Рязанской земли сходились к столице. Юрий Ингваревич вооружал всех кого только мог, его тиуны33 опустошали княжеские оружейные и кузницы. Сани, нагруженные ратным снаряжением, выезжали прямо на площадь перед Борисоглебским собором, и там дружинники раздавали оружие рязанцам, расписывая их по десяткам и сотням.
Сила собиралась немалая, однако князь Юрий понимал, что стянув к Рязани всю свою рать, он оставлял без защиты другие города княжества. Трудно сказать, что дальше собирался делать Юрий Ингваревич – засесть в столице и ждать подхода суздальцев, либо выступить к Коломне на соединение с полками Георгия Всеволодовича. Потому что именно в это время пришла скорбная весть о гибели сына.
О том, что произошло дальше, рассказывает «Повесть о разорении Рязани Батыем»: «И плакал город весь много времени. И едва отдохнул князь от великого того плача и рыдания, стал собирать воинство свое и расставлять полки». Как видим, случилось то, к чему так стремился Батый, поскольку потеряв от горя контроль над собой, Юрий Ингваревич решил дать орде полевое сражение. С человеческой точки зрения князя Юрия понять можно, но как государственного деятеля – нельзя. И дело даже не в том, плох или хорош был план его нападения на монголов, а в том, что решив под влиянием эмоций выступить против Батыя только с рязанскими полками, Юрий прямо нарушал договорённость с князем Георгием. Потому что в случае его поражения суздальская рать оставалась на территории Рязанского княжества один на один с монгольской ордой. Правда, на порубежье союзников ожидала дружина князя Романа Ингваревича и коломенский полк, но эти силы были невелики. Появлялась реальная угроза, что и великокняжеская рать обрекается на поражение. Но хуже всего было то, что владимиро-суздальские дружины будут вступать в бой с монголами по частям. Часть у Коломны под командованием князя Всеволода и воеводы Еремея Глебовича, а другая часть под командованием Георгия Всеволодовича. Только где и когда великий князь вступит в битву с ордой, было ведомо одному Богу. Таким образом, одним удачным ходом – убийством князя Федора – Батый вынудил русские войска вступать в бой порознь и в невыгодных условиях. Монгольский хан сделал всё от него зависящее, чтобы облегчить жизнь своим полководцам, и теперь всё дело было за ними. От того, как темники и нойоны распорядятся подарком Батыя, зависел весь успех монгольского вторжения на Северо-Восточную Русь.
Князь Юрий считал, что шансы на успех есть и всё зависит от того, как быстро рязанцы смогут напасть на врага. Вполне возможно, что именно Апоница рассказал князю о том, что монгольские тумены стоят отдельно друг от друга, и у Юрия Ингваревича возникла мысль разбить их поодиночке. В противном случае даже ослепленный горем князь понял бы всю бессмысленность затеянной им авантюры. Правда, вряд ли пестун Фёдора Юрьевича мог сообщить какие-либо сведения о точной численности монгольских войск, поскольку князь Федор и «воины лучшие», которые должны были это выяснить, были убиты. Поэтому Юрий Рязанский в какой-то степени действовал вслепую, хотя его дозорные уже доложили князю о начале движения монгольской орды и снова ускакали в степь.
Пока Рязань оплакивала князя Фёдора, его отец, одержимый жаждой мести, действовал. Он даже не стал посылать за князем Романом в Коломну, поскольку хотел как можно быстрее ударить по монгольским станам. Гонцы из степи доносили о том, что орда резко ускорила движение и идет прямо на Рязань. Князь снова собрал военный совет. Трудно сказать, кто из князей и воевод поддержал решение Юрия Ингваревича атаковать монголов, а кто высказался против. Известно только одно – рязанская рать выступила против степняков. Напасть на монголов было решено в одном переходе от Рязани, используя условия местности и фактор внезапности, там, где лесные массивы вплотную подходят к равнинной местности. Князь Юрий полагал, что в лесах у русских будет преимущество перед степной конницей, а с другой стороны, в случае неудачи в этих самых лесах рязанские полки могли укрыться.
Выступив в поход на Рязань, Батый с удивлением обнаружил, что рязанские полки не идут ему навстречу. Ханские шпионы докладывали, что князь Юрий и рать большую собрал, и по сыну скорбит, но за городские стены пока полки не выводит. Здесь уже Батыю стало не по себе, поскольку он решил, что рязанцы останутся в городе и будут ждать помощи от суздальцев. Хану показалось, что великокняжеская рать вот-вот подойдет к Рязани, и он велел своим полководцам ускорить движение туменов. Батый хотел захватить вражескую столицу до того, как русские князья объединятся. Сделав стремительный бросок вперед, орда остановилась на широкой равнине в 30 верстах от Рязани, хан хотел дать своим воинам небольшой отдых перед тяжелыми боями. Правда, один тумен отделился от главных сил и взял в осаду Пронск, потому что в данной ситуации город оказался у степняков в тылу. А монгольские военачальники хотели исключить все неприятные неожиданности. О том, что Юрий Ингваревич скрытно выступил ему навстречу, Батый до поры до времени так и не узнал. В итоге хан, хотя и ожидал удара рязанских полков, оказался застигнут врасплох – настолько быстро и неожиданно всё произошло.
* * *
Рязанская рать выступила из города под вечер. В последних отблесках вечерней зари из тёмного зева ворот проездной башни сплошным потоком изливались конные дружины и медленно двигались на юго-запад. Гордо реяли рязанские стяги, лес копий покачивался над растянувшейся колонной, ярким блеском вспыхивали в предзакатных лучах солнца панцири и шлемы дружинников. Следом за всадниками шла пешая рать. Впереди, забросив за спину большие червлёные щиты, шли закованные в кольчуги княжеские пешцы, а за ними двигалось ополчение, набранное по городам и весям рязанской земли. В овчинных полушубках, вооружённые тяжёлыми топорами, рогатинами и луками, мужики нестройно топали по дороге. Редко в их рядах мелькали шлем или кольчуга. Весь город высыпал на валы и стены провожать воинство, долго горожане толпились на боевых площадках, невзирая на крепкий мороз. Даже когда ночь окутала землю, они продолжали стоять на стенах, разгоняя ночной мрак светом сотен факелов.
Князь Юрий вёл свои полки с таким расчётом, чтобы достигнуть кромки леса до рассвета и успеть укрыть свою рать в густом лесном массиве. А там уже дать людям передохнуть перед битвой, поскольку сражение обещало быть долгим и жестоким. Шли всю ночь, а на рассвете полки и дружины уже расходились по лесу. Усталые ратники, отложив топоры и рогатины, опускались прямо в снег, гридни слезли с коней, а князья и воеводы, собравшись на опушке, обсуждали предстоящую битву. Костров не разводили, чтобы не обнаружить себя раньше времени. Конные разведчики рыскали по всем направлениям, и вскоре русские знали о том, что орда на подходе. Уже смеркалось, и Юрий Ингваревич предложил выждать ещё немного, чтобы понять, будут монголы разбивать на ночь стан или продолжат движение. Вскоре выяснилось, что противник разбивает станы на противоположном берегу речки Прони, о чем князя Юрия уведомили дозорные. Сначала в сгустившихся зимних сумерках замелькали яркими точками тысячи вражеских костров, а затем по ночному небу багровым пламенем разлились огни ханской ставки. Каждый тумен встал своим лагерем, выдвинув вперед сторожевое охранение.
Князья долго выжидали, когда монголы уснут в своих станах, а затем приказали готовиться к бою. Вперёд ушли рязанские дозоры, которые состояли из местных охотников и знали местность как свои пять пальцев – их задачей было убрать вражеские караулы и позволить русской рати без помех выйти на рубежи для атаки. Монгольские сторожевые посты резали быстро и сноровисто, без лишнего шума и криков, а мёртвые тела оттаскивали в кусты и забрасывали снегом. Получив известие о том, что путь впереди чист, Юрий Ингваревич повёл свою рать несколькими дорогами через лес. Князь распорядился, что если какой из отрядов первый выйдет на лесную окраину, то пусть в поле не выходит, а ждет, когда подойдут остальные полки. Князь видел, что времени у него ещё достаточно, и когда рязанские дружины подошли к кромке леса, он велел всадникам спешиться и немного отдохнуть перед началом атаки.
Выехав на край перелеска, Юрий Ингваревич смотрел на монгольский стан, где быстро тускнели костры и откуда по равнине растекался приглушённый гул. Князь знал от разведчиков, что за этим станом находится ещё один, а за ним другой, и сколько их всего, одному Богу известно. Рязанское войско столь стремительно выступило навстречу врагу, что Юрий так толком и не узнал, сколько же всего степняков пришло в его землю. Понимая, что скоро наступит рассвет, он распорядился выводить из леса войска и идти на врага.
Стараясь не шуметь, из-за деревьев медленно выезжали конные гридни, за ними, уминая ногами снег, выходили пешие ратники, которых, приглушённо ругаясь, десятники и сотники выстраивали в густые шеренги. Закончив построение, рязанское войско медленно двинулось вперед. Туда, где ничего не подозревая, дремали в своих юртах монголы. Рать быстро перешла через скованную льдом Проню и развернулась в боевые порядки. Ярко сверкнул месяц, налетевший ветер погнал прочь затянувшие небо облака, а затем его резкий порыв развернул княжеские стяги и знамена.
И здесь рязанцев заметили. Ночь взорвалась от грохота монгольских барабанов, степняки выбегали из юрт и шатров, хватали оружие, прыгали на коней и мчались к местам построения своих сотен и десятков. Князь Юрий поднял копьё, указал им на видневшийся в глубине поля монгольский стан, и рязанская рать, ускоряя движение, устремилась вперёд. Первыми, постепенно набирая ход, шли конные дружины, за ними, щетинясь копьями и рогатинами, двигались ряды пеших воинов. Взревел княжеский боевой рог, и гридни, пришпорив коней, пошли в атаку. Снег полетел в разные стороны из-под копыт лошадей, а стальная волна русских всадников покатилась навстречу такой же монгольской волне, идущей от лагеря. Бешено неслись по полю кони дружинников, пели рязанские боевые трубы, и гридни опустили копья, целясь в приближающихся степняков и выбирая себе соперника. С лязгом и грохотом две конные лавины столкнулись на заснеженном поле, сотни монгольских всадников вылетели из сёдел, не выдержав прямого копейного удара рязанских гридней. Не меньшее число степняков повалилось на землю вместе с конями, не устояв против таранного натиска дружинников. Большую часть оказавшихся на земле нукеров просто затоптали копытами, а остальных добили пешие ратники, закалывая супостатов рогатинами и засапожными ножами. Боевые порядки монголов рассыпались, уцелевшие степняки стали разворачивать коней и обращаться в повальное бегство. Преследуя противника, рязанцы ворвались во вражеский стан, но князь Юрий запретил своим воинам в нём задерживаться. Он понимал, что залог успеха заключается в быстроте действий и стремительности натиска, и поэтому повёл своих воев дальше. Кто-то подпалил несколько юрт с шатрами, и яркое пламя ударило в тёмное небо, постепенно разбегаясь по всему монгольскому лагерю.

Битва рязанцев с ордой Батыя
Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.
Выведя свои войска из вражеского стана, рязанский князь вновь развернул дружины и повёл их по направлению к следующему монгольскому лагерю. Навстречу русским под грохот барабанов начала движение построенная в боевые порядки степная конница, которую тысячники сумели вывести в поле. Рязанские гридни сразу же пустили своих коней в галоп, надеясь достичь монгольских рядов прежде, чем кочевники натянут луки. Прибегнуть к своей любимой тактике – выпустить стрелы и обратиться в бегство, степняки не могли, поскольку за их спиной находились юрты, шатры и телеги с добром. Нукеры пустили стрелы, и десятки дружинников запрокинулись в сёдлах, кони же их продолжали мчаться вперёд, волоча за собой зацепившиеся ногой за стремена тела всадников. Второй выстрел кочевники сделать не успели. Рванув из ножен сабли и кривые мечи, они помчались навстречу рязанцам, надеясь остановить их яростный натиск. Но столкнувшись со стальным строем гридней, монгольские ряды разлетелись, словно глиняный горшок от удара о стену, и нукеры как горох рассыпались в разные стороны. Рязанские дружины втоптали в снег передовые шеренги степных наездников и, преследуя беглецов, ворвались в очередное становище. Сметая всё на своём пути, рязанцы прошли его насквозь и вновь оказались в поле, где резко осадили коней, поскольку прямо на них шла туча готовых к бою степняков. Ханские темники оправились от неожиданности и теперь уверенно руководили боем. Ночь подошла к концу, наступило хмурое декабрьское утро, и монгольские полководцы могли увидеть, насколько они превосходят врага в численности.
Князья рязанские поняли, что если они останутся стоять на месте, то враг их просто задавит массой. Поэтому князь Юрий поднял над головой боевой топор и повёл своих всадников в новую атаку. Кони дружинников уже устали и шли значительно медленней, копья гридней были изломаны в предыдущих схватках, и потому шанс с ходу опрокинуть монголов был невелик. Но иного выхода у рязанцев не было, и два войска вновь схлестнулись в рукопашной схватке. Русские воины рубили степняков мечами, били палицами и шестопёрами, а монголы секли гридней саблями, кололи копьями и расстреливали из луков. Какое-то время бой шёл на равных, но к степнякам подходили всё новые и новые отряды, и русский строй дрогнул, а затем поддался назад. Исколотый копьями повалился из седла князь Пронский, а его гридни начали разворачивать коней. Но тут накатил вал пешей рязанской рати и накрыл монголов. Храбрых багатуров34 поднимали на рогатины, били окованными железом дубинами, ударами тяжёлых двуручных топоров разрубали их шлемы и доспехи. С засапожными ножами в руках ратники кидались под монгольских лошадей, вспарывали им брюхо и подсекали ноги, а самих всадников стаскивали с сёдел и добивали на земле. Не выдержав яростной атаки, кочевники развернули коней и бросились наутёк. Натиск пеших рязанских воев был настолько неудержим, что монголы разбежались, а князь Юрий почувствовал вкус победы.
Но до победы было ещё далеко. Справа и слева, не вступая в бой, рязанские полки обходили свежие монгольские тумены, а в глубине равнины темнели густые ряды приближающейся ханской конницы. Юрий Ингваревич начал осознавать, что всё может кончиться очень плохо. Его план разбить монгольскую орду по частям явно не удался, поскольку рязанцам просто не хватило на это сил. Поэтому надо было думать уже о том, как спасти русскую рать от приближающего разгрома.
Князю неожиданно повезло. Серое зимнее небо затянуло тучами, повалил густой, крупный снег, и Юрий Ингваревич решил, что пользуясь непогодой, ему удастся отвести войска к лесу, где монголы не смогут их достать. Рязанская рать стягивалась в кулак, а князья и воеводы пересаживались на запасных коней, чтобы вновь повести полки и дружины в бой. Только на этот раз речь шла уже не о победе, а о собственном спасении. Тело князя Пронского положили поперёк седла и крепко привязали верёвками, надеясь отвезти в Пронск и там достойно захоронить. Многие гридни, потерявшие лошадей, встали в ряды ополченцев, укрепляя передние шеренги, и рязанская рать двинулась через залитое кровью поле, заваленное телами тысяч павших воинов.
Старый Субудай, руководивший у монголов сражением, не собирался выпускать рязанского князя из той ловушки, в которую тот сам себя загнал. Тысячи конных лучников, вынырнув из-за снежной пелены, обрушили на русское войско настоящий ливень стрел. Люди падали десятками на окровавленный снег, потери начали расти с катастрофической быстротой, а до спасительного леса было не близко. Дружинники прикрывались большими миндалевидными и круглыми щитами, стрелы отскакивали от их шлемов и панцирей, зато ополченцам приходилось нелегко. Без кольчуг и доспехов, с одними самодельными щитами, они были обречены на гибель. Длинные монгольские стрелы насквозь прошивали овчинные полушубки, пробивали меховые шапки, раскалывали деревянные, обтянутые шкурами щиты. Но рязанцы упорно продолжали идти к лесу, устилая свой путь телами погибших воинов. Видя, что наскоками конных лучников противника не сломить, Субудай решил изменить тактику, и монгольские всадники скрылись за снежной завесой. Юрий Ингваревич вздохнул с облегчением, но в этот момент земля загудела от ударов копыт, и в атаку пошла тяжёлая ханская кавалерия. Рязанские ратники теснее сомкнули ряды, и их строй мгновенно ощетинился рогатинами и копьями.
Монголы ударили разом и со всех сторон. В страшной рукопашной схватке русские отбросили багатуров, но на смену потрепанным тысячам шла новая волна степняков. За ней готовились вступить в бой другие тумены. Сеча не затихала ни на минуту. Гридни и ополченцы навалили перед строем целый вал из убитых людей и лошадей, но русских воинов становилось всё меньше и меньше, а те, кто ещё сражался, валились с ног от усталости. Под ударами стрел и копий свалился на истоптанный снег Юрий Муромский, а Олега Красного, который изнемогал от многочисленных ран, выдернули арканом из седла и утащили в полон.
Юрий Ингваревич, лишившись коня, стоял в первом ряду и рубился мечом, как простой ратник. Возможно, в эти последние минуты своей жизни он осознал, какую страшную ошибку допустил, решив сразиться с Батыем в чистом поле, один на один, без суздальских полков. Что этим поступком он обрёк на погибель не только себя, князей – родственников и рязанскую рать, а всю свою землю, свой любимый город и, возможно, всю Северо-Восточную Русь. Поскольку теперь владимирские дружины будут биться с Ордой в одиночку. И когда монголам наконец удалось развалить рязанский строй и разбить битву на десятки отдельных схваток и столкновений, для Юрия Ингваревича всё было кончено. Под ударами кривых мечей нукеров рязанский князь пал на поле брани, его стяг рухнул на снег и был затоптан копытами коней торжествующих победителей.
Битва закончилась. Монголы преследовали и рубили тех, кто пытался спастись в лесу. По месту побоища уже ездили многочисленные всадники, высматривали раненых рязанских воинов и добивали их ударами копий. После этой битвы Рязань была обречена.
* * *
При описании боевых действий на подступах к Рязани основным источником мне служила «Повесть о разорении Рязани Батыем». И вот почему. Дело в том, что летописные известия о событиях, которые предшествовали взятию города, довольно скупы и противоречивы. Рязанский летописный свод до наших дней не дошел. Лаврентьевская летопись о битве молчит, и если следовать её тексту, то получается, что князь Юрий погиб во время штурма города вместе со всей своей семьёй, а полевого сражения с монголами как будто и не было. Впрочем, такая же картина наблюдается при изучении большинства летописей, за исключением Никоновского летописного свода, где содержится краткий рассказ о битве (т. 10, с. 106).
Ещё более путаны и невнятны сообщения Ипатьевского летописного свода, описанные в Галицко-Волынской летописи. Галицкий летописец явно не обладал всей полнотой информации о рязанской трагедии, да и к князьям Северо-Восточной Руси, как уже отмечалось, был настроен негативно. То, что убитый в 1217 году Кир Михайлович является активным участником событий, не самое главное. Беда в том, что книжник из Галича создал такую путаницу, что очень трудно найти в его рассказе о гибели Рязани здравое зерно. Судите сами: «Первое их нашествие было на Рязанскую землю, и взяли они приступом город Рязань, выманили обманом князя Юрия и привели к Пронску, ведь княгиня его была в то время в Пронске. Обманом выманили и княгиню, и убили князя Юрия и его княгиню. Кир Михайлович убежал со своими людьми в Суздаль и рассказал великому князю Юрию о приходе и нашествии безбожных агарян» (Галицко-Волынская летопись).
С Киром Михайловичем все понятно, уже привыкли. Но возникает закономерный вопрос – откуда монголы выманили Юрия Ингваревича, если к этому времени взяли Рязань приступом? Он что, ушёл в леса и скрылся там как партизан? А что делала в это страшное время княгиня в Пронске, ведь столицей была Рязань, чьи укрепления были гораздо мощнее! К тому же в других письменных источниках четко указано, что сначала был взят Пронск, а затем Рязань: «начали завоевывать Рязанскую землю, и пленили ее до Пронска, и взяли все Рязанское княжество» (Из Лаврентьевской летописи). В «Повести о разорении Рязани Батыем» нестыковок при описании хода событий, которые делает летописец из Галича, не наблюдается. Там каждое действие поддаётся логическому объяснению. Монгольский хан убийством сына спровоцировал рязанского князя на бой в невыгодных условиях, а уничтожив рязанское войско в чистом поле, уничтожил и намечавшийся военный союз между Рязанью и Суздальской землей.
Это одна сторона медали. Подобно галицкому летописцу, автор «Повести» также занимается тем, что воскрешает давно умерших князей и делает их активными участниками событий. Мы уже отмечали, что это касалось Всеволода Пронского и Давыда Муромского. Князь Роман Ингваревич в числе участников битвы автором «Повести» не назван, зато там присутствует некий Глеб Коломенский, по поводу которого академик Д.С. Лихачёв заметил, что он «упоминается не во всех списках и по летописи неизвестен». Не настолько велик был город Коломна, чтобы там одновременно правило два князя.
Путаница происходит и с князем Олегом Ингваревичем Красным. В «Повести о разорении Рязани Батыем» Олег Красный попадает в плен и принимает лютую смерть от рук монгольских палачей: «Окаянный же Батый и дохнул огнем мерзкого сердца своего и повелел, чтобы Олега рассекли ножами на части». Мало того, когда Ингварь Ингваревич вернется из Чернигова, где пережидал нашествие, то, по версии автора «Повести», захоронит тело брата. Сцена сильная с литературной точки зрения, но с исторической действительностью не имеющая ничего общего. Судите сами: «Князь Ингварь Ингваревич пошел к городу Пронску и собрал рассеченное на части тело брата своего – благоверного и христолюбивого князя Олега Ингваревича, и принес в город Рязань, а славную голову его сам князь великий Ингварь Ингваревич до самого города нес, и целовал ее с любовью. И положил его с великим князем Юрием Ингваревичем в один гроб». Между тем из летописей достоверно известно, что князь Олег находился в плену до 1252 года, вернулся в своё княжество и умер в марте 1258 года, будучи рязанским князем: «Того же лета преставися Олег князь Рязаньскиий, постригся и в схиму» (Воскресенская летопись, т. 7, с. 162).
Но дело не только в летописях. «Повесть о разорении Рязани Батыем» входит в цикл повестей о Николе Заразском и насчитывает 34 списка, классифицированных академиком Д.С. Лихачевым. И между ними встречаются существенные различия. Так вот, в Особой редакции «Повести» о судьбе Олега Красного рассказывается иначе, чем в остальных списках: «А князь Ольга жива яшя, и в полон в Орду сведоша, и бысть в полону в Орде 14 лет»35. В итоге получается, что именно Олег Ингваревич оказался единственным князем, который остался в живых после битвы с Ордой.
Так откуда же в «Повести о разорении Рязани Батыем» столько неточностей в мелких деталях, когда сам ход событий изложен довольно грамотно? Тщательно анализируя повесть, Д.С. Лихачёв сделал очень интересное наблюдение: «Автор имел в своем распоряжении Рязанскую летопись, современную событиям, весьма вероятно, краткую, без упоминания имен защитников Рязани. Отрывки именно этой летописи дошли до нас в составе Новгородской первой летописи. Вот почему между рассказом Новгородской первой летописи о событиях нашествия Батыя и «Повестью о разорении Рязани» имеются буквальные совпадения. Впоследствии эта летопись была утрачена в самой Рязани»36. Раз имена князей в летописи не указывались, а автор «Повести» точными сведениями о них не располагал, понятно, почему возникла путаница.
Другим источником, которым пользовался безымянный автор при написании своего произведения, были народные сказания и местные предания. Академик Лихачёв считал, что сама «Повесть» была составлена в первой половине XIV века, когда все легенды, касающиеся монгольского нашествия, были на слуху: «Именно они-то не только дали автору “Повести” основные сведения, но и определили художественную форму “Повести”, сообщив ей и местный колорит, и глубину настроения, отобрав и художественные средства выражения»37. Именно сочетание народных преданий вместе со сведениями официального летописания и делают «Повесть о разорении Рязани Батыем» самым важным источником по изучению той катастрофы, которая произошла зимой 1237 года на рязанской земле.
Ещё один момент, касающийся князя Романа Ингваревича: «Князь же Юрий Рязанский заперся в городе с жителями, а князь Роман отступил к Коломне со своими людьми» (Из Тверской летописи). Обратим внимание на два обстоятельства. Во-первых, автор заостряет внимание на том, с кем именно рязанский князь заперся в городе – с жителями, а не с дружиной. А это могло произойти только в том случае, если рязанское войско было уничтожено монголами. Рязань обороняли именно её жители, а не воины-профессионалы, о чем свидетельствует тот факт, что большой и очень хорошо укрепленный город был захвачен на пятый день осады. Маленькая Москва, чьи укрепления были значительно слабее, но в состав гарнизона входили дружины князя и воеводы, а также отступившие от Коломны ратники, продержалась столько же. И хотя в Тверской летописи нет информации о битве рязанских полков с ордой Батыя в чистом поле, однако те сведения, которые она сообщает, косвенно сам факт сражения подтверждают.
Во-вторых, мы видим, что Роман Ингваревич со своей дружиной и коломенским полком ни в полевом сражении, ни в обороне Рязани участия не принимал: «а князь Роман отступил к Коломне со своими людьми». Хотя информация подается так, что якобы Роман сначала привел войско к Рязани, а затем в силу определенных причин ушел назад в Коломну. Но тогда зачем приходил? Логики в действиях князя нет никакой, потому что если бы он со своими ратниками засел в столице княжества, то она бы продержалась значительно дольше. Все встанет на свои места, если исходить из того, что Роман со своим воинством Коломну не покидал и действовал согласно прежним договоренностям с Юрием Ингваревичем и Георгием Всеволодовичем. Дожидался в своем уделе великокняжеских полков, чтобы вместе с ними идти выручать Рязань.
О том, что князь Роман со своими войсками не участвовал в боях с монголами ни на подступах к столице княжества, ни при обороне города, свидетельствуют и Новгородские летописи. Там приводится следующая информация: «князь же Рязаньскыи Юрьи затворися в граде с людми; князь же Роман Ингваревич стал биться против них со своими людьми» (Новгородская I летопись старшего извода). Как погиб Юрий Рязанский, при взятии города или в битве с монголами в чистом поле, мы поговорим чуть ниже.
Разберем первое столкновение русских с ордой Батыя. В том, что именно рязанские полки атаковали монголов, сомневаться не приходится, в Никоновском летописном своде об этом написано недвусмысленно: «Князи же Рязаньстии, и Муромстии и Пронстии изшедше противу безбожных, и сотвориша съ ними брань». В «Повести» тоже говорится о том, что князь Юрий «вышел против нечестивого царя Батыя и встретил его близ границ рязанских. И напал на Батыя, и начали биться с упорством и мужеством». Все ясно и понятно.
В большинстве летописей эта битва не упоминается, из чего некоторые делают выводы о том, что её не было. Это не так. Приведём следующий пример: «Князья же рязанские, Юрий Ингваревич, и братья его Олег и Роман Ингваревичи, и муромские князья, и пронские решили сражаться с ними, не пуская их в свою землю. Вышли они против татар на Воронеж и так ответили послам Батыя: “Когда нас всех не будет в живых, то все это ваше будет”» (Из Тверской летописи). Дальше идёт рассказ о том, как Юрий Ингваревич просил помощь у Георгия Всеволодовича, рассуждения летописца о Божьей каре за грехи, а затем описывается осада Рязани. Нелепости данного свидетельства просто бросаются в глаза. Здесь летописец всё свалил в кучу: посольство на реку Воронеж князя Фёдора и его ответ Батыю, совещание рязанских князей и сбор объединённой рати, поход навстречу монголам и…
Но о самом главном – о сражении – нет ни слова, как будто его и не было! Тогда смотрите что получается. Рязанские князья горят желанием сразиться с Ордой и не допустить её во внутренние земли княжества. Собирают полки со всей рязанской земли и идут на реку Воронеж, чтобы дать бой степнякам. Там они оскорбляют монгольского хана, а потом с чувством выполненного долга расходятся по своим уделам: «Князь же Юрий Рязанский заперся в городе с жителями, а князь Роман отступил к Коломне со своими людьми» (Из Тверской летописи). После чего Батый идет на Рязань и берет город штурмом.
В такую глупость поверить невозможно.
Итак, сражение было. Вопрос в том, где оно произошло. Никоновский летописный свод об этом ничего не сообщает, а в «Повести» сказано, что где-то «близ границ рязанских». Очень часто в качестве места битвы называют реку Воронеж, поскольку именно туда, согласно летописным свидетельствам, приехали рязанские князья, чтобы дать свой легендарный ответ на требования Батыя. Однако достаточно просто посмотреть на карту, чтобы понять всю несостоятельность данного предположения. Где Рязань и где река Воронеж! На мой взгляд, нет смысла трактовать «границы рязанские» так, как будто сражение произошло на реке Воронеж, куда его стараются иногда поместить. Да, ставка Батыя была на этой реке, но не более того, вести в такую даль свои полки у князя Юрия нужды не было никакой, в открытой степи монголы просто раздавили бы рязанцев и не заметили.
Bepul matn qismi tugad.