Kitobni o'qish: «Легендарные герои военной разведки»

К читателю

Дорогие друзья! Уважаемые читатели!

О чем я хотел рассказать вам в этой книге? О разведке. О трудных и опасных тайных делах людей этой профессии. Разве этого мало? На сей раз, оказалось, мало. Мне очень хотелось собрать воедино, под общей обложкой редкие, во многом даже уникальные судьбы бойцов разведки, и поведать о них. Собирал долго. Как получилось, судить вам.

Мне было интересно с этими удивительными людьми. Капитан Михаил Иванов вместе со своим коллегой Германом Сергеевым, первыми из иностранцев приехали в испепеленные атомными взрывами Хиросиму и Нагасаки. В Москве хотели понять, какое невиданное оружие применили американцы. Станционный служащий, встретивший их на пустом перроне отговаривал от хождения по городским руинам: «Города нет. Здесь самая страшная на свете болезнь…»

Офицеры Иванов и Сергеев не были специалистами-ядерщиками и о «самой страшной болезни» ничего не знали. Они выполняли приказ: собирали образцы грунта, камни, куски оплавленного металла, потом сложили их в чемодан и отправили в Москву.

Вскоре Герман Сергеев скончался от лучевой болезни, а Михаил Иванов прожил долгую жизнь. Работал в Турции, еще раз в Японии, в Китае. Михаил Иванович умер в XXI веке, в 2014 году в возрасте 101 года.

Следует добавить, что в Японию в 1940 году Иванов приехал, чтобы принять на связь резидентуру «Рамзая» – Рихарда Зорге. Он был последним на этой земле, кто лично знал легендарного разведчика.

Удивительная судьба, не правда ли? Другие герои книги не менее интересны.

Пять лет потратил я на разгадку фотографии 1941 года. На ней одно отделение военной академии связи им. С.М. Буденного. Всего 15 человек. Но называлось оно «отделением особого назначения». И, судя по всему, это название определило его судьбу. Семеро из пятнадцати стали генералами. Но дело даже не в высоких званиях. Маленький, по армейским меркам, крошечный коллектив (одна академическая группа) внес огромный вклад в дело обороноспособности нашей страны – в развитие радио- и космической разведки, средств радиоэлектронной борьбы, оборонно-промышленного комплекса и науку.

Это «особое отделение» дало нашему Отечеству будущего создателя и организатора советской космической разведки, руководителей радиоэлектронной разведки и службы специальной радиосвязи ГРУ, главу Государственной технической инспекции, заместителя Генерального директора научно-производственного объединения «Торий», начальника 1-го европейского управления ГРУ, заместителя начальника 8-го Главного управления КГБ СССР, командиров частей, преподавателей военных академий.

Они стали крупными организаторами, учеными, создателями новых видов вооружения.

Откуда такая интеллектуальная мощь? Как провинциальные мальчишки, собравшиеся со всей нашей необъятной страны от далекого Вилюйского уезда в Якутии до села Иванино в Курской области, смогли подняться до таких научных, конструкторских, организаторских, военных вершин? Обо всем этом повествуется в книге.

Герой Советского Союза Иван Лезжов в Великую Отечественную войну был воздушным разведчиком, совершил 238 дальних вылетов, дважды ранен, контужен. После войны окончил академию ВВС и Военно-дипломатическую академию. Служил в стратегической разведке – помощником военно-воздушного атташе в Вашингтоне и начальником советской военной миссии связи при главкоме сухопутных войск США в Германии. Госдепартамент США дважды предупреждал МИД СССР о слишком «активной» деятельности Ивана Ивановича в Америке. Что это за деятельность? Читайте.

Полковник Евгений Пешков годится в сыновья Михаилу Иванову и Ивану Лезжову. Но у сыновей фронтовиков были свои войны. Например, в Афганистане. Первый начопер первого разведпункта военной разведки прибыл в Кабул зимой 1980 года. Он был на той войне девять лет. Ровно столько, сколько длилась война. В январе 1989-го Пешков прилетел в Москву «из-за речки». А через месяц генерал Борис Громов доложит, что он последний советский солдат, покинувший Афганистан. Сколько всего было за эти девять лет. Разве расскажешь. Но кое-что интересное удалось узнать и поведать вам.

Впрочем, куда только не заносило наших разведчиков. Порой на родине едва ли слышали о боевых действиях в далекой Анголе или в Эфиопии. А они там работали, служили, рисковали жизнями…

Полковник Михаил Коноваленко воевал в Афганистане, потом передавал боевой опыт курсантам учебных лагерей Африканского национального конгресса в Анголе. Полковника Александра Ерохина, к счастью, обошла афганская эпопея, но ему хватило и других войн – в Эфиопии, в Таджикистане, на Балканах.

Вот такие не простые судьбы у моих героев. Их я изучил хорошо. Хотелось бы и вас познакомить с ними. Поверьте, оно того стоит. Ибо мы должны знать этих людей. Должны гордиться ими.

С уважением автор.

Сверхзадача для «Рамзая»

Июль 1940 года выдался жарким. В салоне представительского ЗИСа было душно, не помогали открытые окна. Капитан Михаил Иванов краем глаза следил за сидящим слева, на заднем сиденье полковником Петром Поповым. Полковник то и дело вытирал лоб и шею скомканным носовым платком. По всему чувствовалось, Петр Акимович волновался. Еще бы, они ехали на встречу с предателем майором Михаилом Сироткиным, который к тому же был и однокурсником Попова по академии имени М.В. Фрунзе.

Иванов пытался представить, что в эти минуты переживал его начальник. Он сам всего два месяца назад окончил академию и пришел в Разведывательное управление Генштаба Красной армии. Но чтоб кто-то из его товарищей по факультету мог стать предателем, такого не могло присниться даже в самом жутком сне. А тут все наяву.

Михаила Сироткина, как одного из лучших слушателей, послали на стажировку в Японию. По возвращении в Москву его назначили начальником японского отделения Разведывательного управления. Однако пробыл он на этой должности всего несколько месяцев. В ноябре 1938 года его уволили из армии и арестовали.

Майору Сироткину предъявили тяжелое обвинение, якобы он предал нашего резидента в Токио Рихарда Зорге. Об этом с Лубянки сообщили начальнику Разведывательного управления комдиву Ивану Проскурову. Тот договорился с руководством НКВД об очной ставке с подследственным Сироткиным и послал начальника японского отделения полковника Петра Попова выяснить подробности предательства. Петр Акимович в качестве «секретаря» взял с собой капитана Иванова. Тем более что капитан с первого дня своего прихода в отделение занимался резидентурой «Рамзай».

Словом, Иванов, как модно говорить сегодня, был в теме. Да и самому ему, откровенно говоря, очень хотелось взглянуть в глаза предателю, услышать, что тот скажет в свое оправдание.

Впрочем, очная ставка вышла совсем иной, чем представлял себе капитан. У входа их встретил сержант НКВД. Он подозрительно осмотрел Попова и Иванова с ног до головы и приказал следовать за ним. При этом сержант все время держал руку на кобуре, которая была расстегнута. Создавалось впечатление, что он опасался неожиданного нападения. Но по сумеречному коридору Лубянки шли только они втроем. Стало быть, напасть на сержанта могли только полковник Попов и капитан Иванов.

Камера, куда их привел сержант, оказалась затхлой и мрачной. Под низким потолком поблескивали дневным светом два маленьких, зарешеченных окошка. Иванов разглядел три стола – один перед дверью, два других слева и справа у стен.

Ровно в одиннадцать ввели Сироткина. Следователь прочитал несколько строк из дела, представляя подследственного. Тут же металлическим голосом, уже обращаясь к работникам Разведуправления, он сообщил, что очная ставка продлится полчаса, вопросы задавать только по заранее оговоренной теме, записи вести в отдельной тетради.

НКВДшник взглянул на Иванова и уточнил, что написанное проверит. Дальше он озвучил запреты общего порядка: в камере не курить, не пользоваться зажигалкой и спичками, нельзя пить напитки и горячий чай, вставать с места и кричать. Наконец, после долгой тирады, следователь разрешил задавать вопросы.

– Здравствуй, Сироткин. Узнаешь ли меня? – спросил Попов.

Майор с трудом поднял голову, взглянул на задающего вопрос. Потом закашлялся. Плечи его тряслись, голова опустилась на грудь.

– Извините, – сказал он сквозь кашель. – Я вас не знаю.

– Ну как же? Я Попов Петр Акимович. Помнишь, мы вместе учились в академии.

– Я сейчас ничего не помню… – тяжело дыша, ответил Сироткин. – Плохо себя чувствую. Простудился…

– Скажи, ты предал Зорге? Рихарда Зорге?

– Не знаю… Никакого Рихарда не знаю…

В разговор тут же вмешался следователь. Он нервно обрывает подследственного и наставляет на путь истинный, предлагает подтвердить показания, данные на предварительных допросах.

Попов все-таки пытается хоть что-то узнать от Сироткина.

– Ну что, Сироткин? Предал Зорге, или как?..

Майор молчит, долго исподлобья рассматривает настырного однокурсника, мотает головой, словно упрекает Петра Акимовича: «Эх, Попов, Попов…» Потом выдавливает из себя:

– Ну, предал… Что еще?

Следователь опять указывает подследственному, что тот не может задавать дополнительные вопросы.

Полковник Попов устало оглядывает камеру, отрешенного Сироткина. О чем его еще спрашивать? О многом бы хотелось, да обстановка и состояние подследственного как-то не располагают к задушевной беседе.

Очная ставка закончена. Их ведет тот же сержант, не снимающий руку с кобуры, тем же душным мрачным коридором. На улице они хватают ртом жаркий московский воздух, подставляют лицо солнечным лучам. Говорить не о чем, да и не хочется. Молча, садятся в ЗИС, и едут на Знаменский, 19. Комдив Иван Проскуров ждет их письменный отчет.

Полковник Попов и капитан Иванов подробно описывают ход очной ставки в следственной тюрьме на Лубянке и делают вывод: судя по всему, показания о предательстве даны под давлением следствия и Сироткин ни в чем не виновен. После ознакомления с отчетом, начальник Разведывательного управления приказывает держать все изложенное в строжайшем секрете.

Потом Иванов часто будет возвращаться к той очной ставке: вспомнит измученное лицо Сироткина, удушающий кашель, и вновь всплывут бесконечные вопросы, на которые нет ответов. Если Сироткин предал Зорге, то кому? Японцам? Но резидент «Рамзай» по-прежнему находится в Стране восходящего солнца, и успешно работает. Он не арестован, и Центр не торопится его отзывать. Тогда почему майор сидит в мрачных подвалах Лубянки?

Это потом, через много лет Михаил Иванович узнает, что в 1937–1938 годах офицеры военной разведки, которые стажировались в Японии, были отозваны на родину. Их ждала незавидная судьба. Вслед за Михаилом Сироткиным арестовали Владимира Константинова. Его приговорили к смертной казни. К счастью, высшая мера была заменена 20 годами лишения свободы.

Владимира Михайловича этапировали в Хабаровск. Как специалиста по японскому языку, истории и литературе, его использовали для перевода секретных японских документов, добытых советской разведкой. Участвовал Константинов и в подготовке Хабаровского процесса над японскими военными преступниками 1949 года. Освободили его в 1954 году, через два года реабилитировали. До своей смерти в 1967 году он работал научным сотрудником Института востоковедения АН СССР.

Артемий Федоров, также выпускник восточного факультета Академии им. М. Фрунзе, работавший в Японии секретарем советского военного атташе, в 1939 году неожиданно оказался в Саратове, преподавателем кафедры военных дисциплин при местном мединституте. Правда, Артемию Федоровичу повезло больше, чем Сироткину и Константинову, позже его вернули в Москву, в Разведывательное управление, он стал генерал-майором, а после войны послом СССР в Афганистане.

Сослали в «ссылку» и еще одного стажера в Японии – Михаила Шалина. В 1938-м он отправился в Сибирь, начальником отдела штаба округа. Только после войны его вернут в ГРУ.

На поверхности лежал и самый главный аргумент. Зорге был особо ценным агентом, у него свое радио с Центром, из состава токийского разведаппарата в целях безопасности с ним поддерживал связь всего один сотрудник. При этом встречи их были крайне редки и готовились самым тщательным образом. Тогда какой же безумец вдруг решил познакомить стажера Сироткина с Рихардом Зорге? С какой целью это было сделано? Разумеется, на Лубянке никто подобными вопросами не заморачивался.

Впрочем, вскоре и сама жизнь подтвердила сомнения капитана Иванова. Случилось это через несколько дней после их поездки на Лубянку. Начальник отделения полковник Попов убыл в командировку во Львов. Дел было невпроворот. Прибалтийские республики и Бессарабия только что вошли в состав СССР, и там срочно разворачивались органы военной разведки. Этим и занимался Петр Акимович.

Его заместитель майор Виктор Зайцев готовился к отъезду в Токио, чтобы принять на связь резидентуру Зорге. В отделении оставался только Иванов да переводчик-референт Люба Фейгинова.

Зазвонил телефон, и порученец комдива Проскурова приказал срочно доставить к начальнику разведки «дело номер один». Так в своих кругах сотрудники называли досье Зорге.

Подхватив папку, Иванов поспешил в приемную. Вспомнилась встреча с Проскуровым в академии на государственном экзамене по оперативно-тактическому искусству. Он докладывал по теме: «Особенности связи ВВС с пехотой в наступлении». Ответил, и в качестве иллюстрации привел примеры боевых действий в Испании, когда наши летчики умело взаимодействовали с наземными частями. Ответ понравился председателю комиссии и сидящему рядом с ним Герою Советского Союза комдиву Проскурову.

– Товарищ капитан, а мы с вами раньше не встречались? – спросил комдив.

– Так точно! В Испании, в Альбасете, на базе формирования советских летчиков.

Комдив широко улыбнулся:

– Что ж, будем работать вместе.

Так Иванов оказался в Разведывательном управлении.

…Проскуров поднялся со своего кресла и, выйдя из-за стола протянул руку:

– Здравствуйте, товарищ Иванов, – сказал он. – Звонил товарищ Поскребышев. «Хозяин» интересуется, что там выдумал наш немец в Токио. К ночи ждет моего доклада.

Комдив взял папку с досье, а капитану предложил присесть. Листая страницы, спрашивал:

– Кто с Поповым ездил на Лубянку? Зайцев или вы?

Наконец, закончив работу с личным делом, Проскуров внимательно посмотрел на Михаила Ивановича:

– Скажите товарищ Иванов, вы лично верите Зорге?

Вопрос был не простой. В Разведуправлении существовали разные мнения относительно работы «Рамзая». Сотрудники Сергей Будкевич, Александр Рогов, лично знавшие Зорге, говорили о нем как о человеке преданном, глубоко порядочном, в высшей степени профессиональном. Однако были и другие мнения. Не доверяли «Рамзаю» начальник политотдела Разведуправления бригадный комиссар Иван Ильичев и прибывший вскоре на смену Проскурову генерал-лейтенант Филипп Голиков.

С одной стороны, Зорге многие годы работая в Китае, потом в Японии, давал ценную информацию, с другой, находились клеветники наподобие Якова Бронина (Лихтенштейна), которые строчили в Центр докладные о якобы недостойном поведении Зорге, его высказываниях в адрес Коминтерна, Сталина и ВКП(б).

Правда, через 30 лет тот же Бронин, под псевдонимом Я. Горев, напишет книгу о Рихарде Зорге, захлебываясь в похвалах и давая совсем иные оценки деятельности разведчика.

Весьма показательным является доклад И. Сталину исполняющего обязанности начальника Разведывательного управления майора государственной безопасности Семена Гендина в 1937 году. Он точно отражает настроения руководства и некоторых сотрудников военной разведки по отношению к Зорге.

«Представляю донесение нашего источника, – пишет Гендин, – близкого к немецким кругам в Токио». И тут же следует примечание: «источник не пользуется полным нашим доверием, однако некоторые его данные заслуживают внимания».

Вот такая интересная формулировка. Тем не менее Сталин тоже хочет узнать, «что выдумал наш немец в Токио». А «выдумал» он весьма важную информацию, прислал шифровку, в которой сообщал, что после завершения боевых действий во Франции, главные силы Германии будут переориентированы на Восток, против Советского Союза.

Однако вопрос начальником Разведуправления поставлен прямо и недвусмыленно: верит ли он Зорге? «Да, верит!» «Почему?» – хочет знать Проскуров.

– Потому, – отвечает Иванов, – что информация «Рамзая» подтверждается жизнью, то есть сведения, которые он передает, правдивы.

Возьмите сообщение о заключении «Антикоминтерновского пакта», а упреждающие данные о начале войны Японии в Китае в 1937 году, о событиях в Монголии летом 1939 года.

– Верно, товарищ Иванов, – сказал Проскуров. – Будем защищать Зорге.

…Той ночью начальник военной разведки вернулся из Кремля под утро. Выглядел усталым и расстроенным. Иванов, принимая личное дело «Рамзая», вопросительно посмотрел в глаза комдиву. Проскуров ничего не сказал, только развел руками. Что это означало, капитан в ту минуту спросить не решился, а потом уже не было возможности. Руководитель Разведуправления приступил к передаче дел генерал-лейтенанту Филиппу Голикову.

Вскоре Проскуров убыл на Дальний Восток. Дальше его судьба сложилась трагически. 27 июня 1941 года он был расстрелян.

До свидания, Москва!

Дел у капитана Михаила Иванова было невпроворот. В его обязанности входили встречи и проводы убывающих за границу офицеров зарубежных аппаратов, подача заявок на изготовление паспортной документации, денежные переводы, поддержание связей с различными административными, транспортными, гостиничными учреждениями, работа с семьями разведчиков, оставшихся в Москве.

На дворе стоял август, и ему предстояло познакомиться с женой Рихарда Зорге Екатериной Максимовой. Она жила в общежитии политэмигрантов на Софийской набережной. Отдельную комнату, вместо полуподвала в Нижнекисловском переулке, Катя получила с помощью Разведуправления. И вот теперь Михаил Иванов и Люба Фейгина шли в гости к Максимовой.

«Екатерина Александровна, – будет воспоминать позже Михаил Иванович, – встретила нас на входе в общежитие. Я увидел красивую женщину лет тридцати, ничуть не «французистую», как любил выражаться писатель Виктор Астафьев. Открытое русское лицо, большие внимательные глаза свидетельствовали об искренности и приветливости хозяйки. На ней была черная юбка и светлая с длинным рукавом блузка. Она поспешила к нам навстречу, и чуть прильнув щекой к Любе, как давней знакомой, подала мне руку: «Катя!» Через секунду она уже тащила нас на верхний этаж…»

В последующие месяцы Михаил Иванович несколько раз посетит квартиру Максимовой – передаст письма от мужа, деньги, продовольственные пайки.

Иногда их встречи будут проходить на бульваре у памятника Гоголю. «Мы двигались по хрупкому льду полуофициальных, полудружеских отношений, – скажет он. – Я чувствовал, что Катя хотела о многом меня расспросить, но делала это крайне осторожно. Естественно, что и я не мог особенно распространяться».

В середине декабря 1940 года Зорге обратился к начальнику Разведывательного управления с просьбой разрешить ему приезд в Москву, на лечение. Он напомнил, что с 1935 года не был в отпуске, а в 1938-м попал в автомобильную аварию и сейчас нуждался в квалифицированной медицинской помощи в условиях стационара.

Зорге так же заметил, что в отдыхе и лечении нуждаются и другие сотрудники резидентуры – Макс Клаузен и Бранко Вукелич.

Справедливость просьб «Рамзая» понимали в Разведуправлении. И потому генерал Голиков, в соответствии с заведенным порядком, направил обращения наркому обороны Семену Тимошенко и начальнику Генерального штаба Константину Мерецкову, а также уведомляющие письма в НКВД и в ЦК ВКП(б). Руководство военной разведки просило разрешения дать отпуск Рихарду Зорге на шесть месяцев.

Но комиссариат внутренних дел собирался устроить «Рамзаю» совсем иной отдых и лечение. К счастью, «лекари из НКВД» не скрывали своих намерений. Начальник Иностранного отдела комиссар госбезопасности Павел Фитин сообщил: «По нашим данным, немецкий журналист Зорге Рихард является немецким и японским шпионом, поэтому после пересечения государственной границы СССР сразу будет арестован советскими органами».

В такой обстановке Разведуправление не собиралось рисковать своим особо ценным агентом. Поэтому «Рамзай» получил отказ. Разумеется, причина была найдена вполне убедительная: в условиях резкого обострения международной обстановки резидентуре следует усилить работу по предупреждению военного нападения на Советский Союз.

Зорге воспринял приказ как должное. Он больше не упоминал об отдыхе и лечении, а лишь выразил готовность «работать для СССР столько, сколько нужно будет».

Капитан Иванов, прежде чем подшить шифрограмму в папку, перечитал ответ «Рамзая» несколько раз. А как бы в этой ситуации поступил он? Наверное, обиделся бы. Во всяком случае, по-человечески было бы досадно после стольких лет упорной деятельности получить отказ. Возможно, и Рихард испытывал такие же чувства, но эмоциям не поддался. Это еще раз говорило в пользу Зорге.

В то же время, чтобы поддержать и облегчить работу резидентуры «Рамзай», в Центре было принято решение усилить разведаппарат в Японии. В Токио убыл Виктор Зайцев на должность генконсула. Вскоре поступил приказ начать подготовку к командировке в Страну восходящего солнца и капитану Михаилу Иванову. Отъезд был намечен на январь 1941 года.

Однако до января еще было время. Михаил Иванович несколько раз побывал у Екатерины Максимовой. Он понимал, что там, в Токио, при встрече Зорге будет расспрашивать о жене. Что он мог рассказать Рихарду о Екатерине? Она очень тосковала по мужу, порой задавая наивные, женские вопросы: «Неужели Рихард такая личность, что без него не могут обойтись?»

А иногда она советовалась с Михаилом Ивановичем. «Рихард рекомендовал мне, – спрашивала она, – изучать немецкий или какой-либо еще европейский язык. Может, когда-нибудь я смогу стать его помощницей?»

Что на это мог ответить Иванов? Ткнуть пальцем в потолок и сказать, мол, подобные вопросы в руках начальства.

«В последний раз, – вспоминал Михаил Иванович, – я был у Екатерины Максимовой на Софийской набережной перед Новым годом. Встреча затянулась, говорили о разном. Тогда я сообщил, что на определенное время вынужден покинуть Москву. Видимо она обо всем догадалась. Как-то погрустнела, а в широко открытых глазах застыл немой вопрос. Катя тихо спросила: «Туда?» Я молча кивнул.

В этот раз Екатерина Александровна меня не провожала вниз. Перед тем как уйти в квартиру, подняла руку и осенила крестным знамением, как издавна провожали на Руси в далекий путь».

Новый 1941 год Иванов встретил в семье товарища по академии майора Афанасия Колесова. Вместе они «грызли гранит науки», а теперь служили в Разведывательном управлении. Афанасий получил назначение на должность офицера для поручений у генерала Филиппа Голикова.

После праздничных новогодних дней Михаилу Ивановичу предоставят краткосрочный отпуск. Куда ехать, вопроса не было. Конечно же к родителям в родной городок Гусь-Хрустальный, что на Владимирщине.

Многое у него связано с этими милыми его сердцу краями. После окончания педагогического техникума с дипломом инструктора по резке оконного стекла он приехал в Гусь-Хрустальный на стеклозавод им. Ф.Э. Дзержинского. За два с половиной года работы дорос до мастера раскройки и сортировки стекла, возглавил цеховую комсомольскую организацию.

Весной 1932 года по партийной мобилизации его направили на учебу в военное училище связи в город Ленинград. Курс обучения был рассчитан на два года. Программа сжата и насыщена до предела. Преподавали военные дисциплины, а также строевую и физическую подготовку. Но главное внимание специальным предметам – телеграфии, телефонии, радиоделу. Приходилось также нести службу в карауле и во внутреннем наряде.

По выпуску из училища лейтенант Иванов получил назначение во 2-й полк связи Ленинградского военного округа на должность командира роты. Надо сказать, что своим подразделением Михаил Иванович командовал умело. Рота неизменно занимала ведущие места в соревнованиях по специальной и стрелковой подготовке, была лучшей по дисциплине. «Это было время творческих дерзаний», – скажет Иванов.

И действительно, молодой ротный показывал замечательные результаты. Так, осенью 1935 года на инспекторской проверке один из взводов его роты проложил кабель со скоростью 15 км в час, при нормативе 4 км в час. В следующем учебном периоде подразделение связистов при работе на ключе выдает скорость 25–30 групп в минуту, что в два раза больше нормативного.

Усердие и профессионализм командира роты Иванова не осталось незамеченным. Он единственный в полку представлен к высокой государственной награде. Вскоре на его груди уже сверкает орден «Знак Почета».

А в ноябре 1936 года его вызывают в Москву. С ним беседует начальник управления по командно-начальствующему составу РККА комкор Борис Фельдман.

– Мне сообщили, что вы связист и знаете немецкий язык? – спрашивает комкор.

Иванов признается, что с языком у него слабовато. Учил, конечно, и в педагогическом техникуме и в военном училище, но практики не было. Тем не менее начальник управления начинает спрашивать на немецком: расскажите о себе, о родителях, семье.

Михаил старается, хотя получается не очень. Но Фельдман не унимается, спрашивает о радиосвязи. Наконец, он переходит на русский и задает главный вопрос:

– Товарищ Иванов вы сможете уехать от семьи на год-два за пределы СССР для важной работы?

Лейтенант, не задумываясь, соглашается.

Дальше его путь лежал на улицу Знаменскую, в Разведуправление. Здесь шло комплектование и подготовка офицеров, уезжающих в Испанию. Занимались радио и телефонно-телеграфным делом, учили немецкий и испанский языки.

В середине декабря 1936 года, группа из пяти человек в штатской форме погрузилась на пароход, который шел по маршруту Ленинград – Гамбург – Дувр, во Франции, и далее через сухопутную границу в Испанию, в Барселону.

Связистов вскоре направили дальше в Картахену, куда должны были прибыть средства полевой связи, с которыми предстояло работать и обучать испанских товарищей.

На аэродроме в Альбасете он впервые встретился с майором Иваном Проскуровым, не подозревая, что через несколько лет тот станет начальником Разведуправления.

В январе 1937 года в предместьях Мадрида Михаил будет выполнять важную боевую задачу – подключаться к линиям связи противника и прослушивать переговоры фашистских мятежников. Эти перехваты давали обильную развединформацию командованию республиканцев в период боев на реке Харама и при разгроме итальянского корпуса под Гвадалахарой.

А вскоре по дороге из Мадрида в Картахену, лейтенант Михаил Иванов попал под бомбардировку. Получил ранение ноги, контузию, сломал два ребра. Военный атташе комдив Владимир Горев и комендант Картахены приняли решение эвакуировать раненого офицера-связиста на родину, в Севастополь. После лечения и восстановления ему предлагают поступить в Военную академию им. М.В. Фрунзе. А дальше обучение, после окончания которого он назначен в Разведуправление помощником начальника японского отделения.

Теперь ему предстоит командировка в Японию, и об этом надо как-то помягче, подипломатичнее сказать родителям.

Отцу скоро исполнится 70 лет, однако он по-прежнему по фабричному гудку, каждое утро спешит на свой комбинат «Красный Профинтерн». Мама хлопочет по дому.

Усадив сына, как говорится, в «красный угол», родители не спеша начинают разговор. Мать сердцем чувствует, что неспроста Миша среди зимы прикатил в отпуск.

– Мы ждали тебя летом. Да не одного…

Отец, усмехаясь, лукаво замечает:

– Каждое лето ждали, да видимо государственные дела не отпускают. Мать уже сама хотела к тебе заявиться в Москву, да поездом ездить боится.

Михаил смотрит в родные лица, и спазм перехватывает горло: да, давно он не был в родном доме, вон как старики сдали, поседели, прибавилось морщин на лицах. Как объяснишь, что после ранения в Испании не хотел их расстраивать, а в академии, то поездка на озеро Хасан, то на Халхин-Гол. Так и вышло, что все больше писал письма да посылал денежные переводы.

Он беседует о том, о сем, а сам все думает: как же сказать отцу и матери о командировке. Говорит, что время беспокойное, приходится выезжать в разные районы, вот и теперь предстоит поездка на Дальний Восток.

Отец, видимо, смекает, о чем идет речь, и советует не летать самолетом. А мать почему-то вспоминает расстрелянного в тридцать седьмом зятя, парторга ЦК в Кузнецке. Вместе с ним арестовали и его жену, сестру Михаила Антонину.

Михаил, как может, успокаивает родителей. Он еще не знает, что это его последняя встреча с родной матерью. Зимой 1943 года мама умрет…

…В день отъезда Иванов в новенькой форме капитана прибыл к начальнику отдела. Доложил. Полковник придирчиво оглядел офицера, нахмурился и заметил:

– Перед отъездом на гражданские должности надо представляться в штатской одежде.

Они вдвоем спускаются на третий этаж в приемную начальника Разведуправления. Иванов понимает: беседа предстоит не долгая. И пусть в будущем у него ответственная задача – принять на связь резидентуру «Рамзай», но сегодня он всего лишь капитан, и для генерала Голикова это только эпизод в работе. Поэтому разговор проходит официально: строгий вопрос – короткий ответ. Уточнены оперативные задачи, должность, знание обстановки. Иногда генерал обращается к начальнику отдела.

Наконец, наступает момент подписания приказа на командировку. В пробел между словами карандашом вписан будущий псевдоним Иванова. Его должен утвердить Голиков. Но генералу что-то не нравится.

– Почему «Дуглас»? – спрашивает начальник Разведуправления. – Какая-то аристократическая кличка.

Не иначе он вспоминает об американском актере Дугласе Фэрбенксе, фильмы, с участием которого показывали в нашей стране. Нет, не хорошо.

– Он же все-таки дипломат, – говорит Филипп Иванович. – Придумаем ему что-нибудь дипломатическое. Например, «Иден».

Начальник отдела соглашается. Ему все равно, «Иден» так «Иден».

Голиков захлопывает папку и поднимает глаза на капитана:

– Скажите товарищ Иванов, вас не смущает, что вы едете в страну с жестким режимом? Может статься так, что в Генштаб вы уже не вернетесь.

Иванов молчит, хотя ему очень хочется задать закономерный вопрос: почему не вернусь?

– Видите ли, товарищ капитан, у нас действует ленинская формула: пусть пострадают девять невинных, чем один негодяй, принесет несчастье в дом…

Михаил Иванович и вовсе потерян. Кто он? Из девятки невинных или тот самый негодяй? Так, теряясь в догадках, он и покидает кабинет генерала Голикова. Вот так напутствие перед дальней дорогой. Что это, желание искать врага везде, как учит товарищ Сталин? Или это из области недоверия к Зорге. Но он тут при чем? Зачем посылать офицера в логово врага, если не веришь ему? В общем, оставалось только гадать, что имел в виду «большой шеф».

18 января 1941 года – день отъезда. Все волнения позади. Служебная «эмка» мчит Иванова и его семью по заснеженной Москве на «Площадь трех вокзалов». Уже осталась позади Большая Калужская и Полянка. У кинотеатра «Ударник» толпятся москвичи, спешат увидеть фильм «Большая жизнь» с Борисом Андреевым и Петром Алейниковым. Иванов с сожалением отмечает: из-за занятости по службе не увидел многие кинокартины. Жаль.

Миновали Большой Каменный мост, Манежную площадь, Охотный ряд. Впереди площадь Дзержинского. А там уже и до вокзала недалеко.

Провожать в загранпоездку на вокзале, тогда было не принято. Прощание проходило накануне дома. Ибо считалось, что с получением загранпаспорта с визой наш сотрудник попадает в поле зрения иностранной разведки. Глупость, конечно, несусветная. Но что было, то было.

И тем не менее, прежде чем войти с мороза в теплый вагон Михаил окинул взглядом провожающую публику и на соседней платформе увидел две знакомые фигуры – Любу Фейгинову и Катю Максимову. Женщины прощальным взмахом рук провожали его в дальнюю и опасную дорогу. Счастливого пути, Михаил!

До свидания, Москва!

«Россия есть страна Ивановых…»

Транссибирский экспресс «Москва – Владивосток», набирая скорость, отошел от платформы Ярославского вокзала и устремился на восток. Михаил Иванов ехал этим поездом уже не в первый раз. Летом 1935 года в составе группы слушателей академии он выезжал на рекогносцировку границы от Хабаровска до залива Посьета. Их командировка закончилась участием в боях против японцев у озера Хасан.

Теперь тем же путем он едет на работу в Японию. Только статус у него другой – Михаил Иванович Иванов – советский дипломат, со служебным загранпаспортом в кармане. Вагон у него купейный. Никаких случайных знакомств, особенно с иностранцами. С другими пассажирами разговоры на общие, отвлеченные темы – о природе, о погоде…

Цель его поездки во Владивосток не знает никто.

Дорога дальняя. Иванов коротает время за чтением книги Александра Степанова «Порт-Артур», повторяет по словарю японские слова, а иногда, глядя в замерзшее окно, вспоминает бои на озере Хасан, встречи с комкором Григорием Штерном, пограничниками на реке Уссури, защитниками высоты Заозерная.

В нынешнем году зима в Сибири с обильными снегопадами, морозами. Проехали уже Уральский хребет, Барабинские степи, миновали сибирские города Омск и Томск. А дальше – Новосибирск, Красноярск, Иркутск.

…Во Владивосток прибыли на восемнадцатые сутки. Поезд, конечно, не каменоломня, но почти три недели в дороге утомительно. Московский экспресс прибывал утром. Пассажиров встречали, развозили по гостиницам и общежитиям.

Приехавших в купейном вагоне иностранцев, загранработников встречают представители местного отделения «Интуриста» и развозят на машинах в гостиницу «Золотой Рог» либо в дипломатическое агентство. Беженцев из Германии, Польши, Прибалтики, в основном евреев, временно размещают в общежитиях или везут сразу в порт и определяют на корабли, отплывающие в Японию, Австралию, Латинскую Америку.

Иванова и его семью приютил у себя дипагент Семен Дюкарев, его старый знакомый. Завтра Михаил Иванович погрузится на теплоход «Кейхи-мару», а сегодня за накрытым столом они вспоминают Москву, новости в наркомате, отставки, назначения.

После отставки с поста наркома Максима Литвинова старые кадры отозваны из-за границы, на их места пришли новые люди. Вместо опытного дипломата постпреда СССР в Японии Константина Юренева послом был назначен бывший директор Всероссийского научно-исследовательского института рыбного хозяйства и океанографии Константин Сметанин.

«Достаточно прилично разбиравшийся в вопросах промыслового рыболовства, – скажет Иванов, – Сметанин был новичком в дипломатии. Под стать ему и советники: Яков Малик и Дмитрий Жуков, случайно оказавшиеся в этой роли».

Справедливости ради надо сказать, что Малик и Жуков, с годами вырастут в крупных дипломатов, но тогда они были весьма далеки от этой профессии. И если Яков Малик до назначения в Японию успел некоторое время поработать в наркомате, то Дмитрий Жуков получил назначение с должности заведующего лабораторией центрального котлотурбинного института им. Ползунова.

В общем, засиделись они допоздна. Улеглись спать уже далеко за полночь. А назавтра Михаил Иванов, жена и сын погрузились на пароход «Кейхи-мару», который отправился в японский порт Цуруга.

Шли несколько дней по Японскому морю, далеко не спокойному в эти зимние месяцы.

Утром в день прибытия Иванов с супругой поднялись на верхнюю палубу. Вокруг была серая предутренняя мгла. Тщетно они пытались рассмотреть в тумане очертания берега. Михаил Иванович волновался. Какая она, Япония? Что ждет его в Стране восходящего солнца?

Пароход, несмотря на туман, уверенно двигался в лабиринте прибрежных скал.

«Вежливые и всегда улыбающиеся во Владивостоке и во время рейса, – вспоминал Иванов, – члены команды по мере приближения к берегам Японии становились неузнаваемыми. Куда девалась их деликатность? Матросы смотрели на нас неприветливо, с холодными лицами суетились вокруг.

Мешая японские, английские и русские слова бой-японец настойчиво требовал покинуть палубу и спуститься в душные каюты. Пришлось возвращаться. Что поделаешь, таков, видимо, судовой порядок».

Берег вскоре появился, пароход сбросил обороты и остановился, пришвартовавшись к причальной стенке. На борт с подчеркнутой важностью поднялись представители портовых властей. Чиновники приступили к проверке документов и опросу пассажиров. Однако впечатление было такое, словно они делали не свое, обычное дело, а искали преступника или международного шпиона.

Пассажиры притихли. Иванову и его семье бояться было нечего, они официальные диппредставители Советского Союза. А вот с еврейскими переселенцами из фашистской Германии, которые следовали через Японию, чиновники поступали совсем иначе: грубили, угрожали тюрьмой, заставляли выворачивать карманы, вспарывать подкладки пальто, снимать обувь. Напряжение усиливалось из-за того, что японские чиновники не говорили на немецком языке, переселенцы не знали японского и английского.

Проверка паспортов проводилась в салоне парохода, потом Иванову, его жене и сыну, приказали вернуться в каюту. Следом за ними в каюту без стука ворвался бой-японец, который обслуживал их в пути следования. Он небрежно бросил на кровать бланки деклараций и буквально вцепился глазами в открытый чемодан и книгу на столе.

Еще Семен Дюкарев во Владивостоке предупреждал, что портовые власти тщательно следят за провозом советских газет и книг, запрещают иметь фотоаппараты и бинокли. Так, он рассказал, что за обнаруженную у пятнадцатилетнего сына нашего дипломата книгу Фадеева «Разгром» их втроем продержали в порту Цуруга весь день.

В общем, появление хамоватых чиновников и бой-японца, который совал свой нос всюду, заставляло волноваться и нервничать.

Дальнейшие события лишь усилили эту нервозность.

Маленький, с желтушным лицом чиновник, долго вертел в руках паспорт Михаила Ивановича:

– Как фамилия? – прозвучал вопрос.

– Иванов!

Чиновник скалится в самодовольной улыбке, обнажая неровный ряд зубов.

– Очень приятно! Все вы Ивановы… Ха, ха, ха!

Он притворно улыбается, хотя глаза ледяные, наполненные ненавистью.

– Россия есть страна Ивановых…

Внешне безобидная шутка прикрывает провокационный намек, мол, русские приезжают в Японию под вымышленными именами. Михаил Иванович старался быть спокойным.

Отложив в сторону паспорт, чиновник берет в руки заполненную анкету.

– Скажите, господин Иванов, – где вы учились и работали в Москве: на улице Горького, на Арбате или на Лубянке?

«Желтолицый», не мигая, смотрит в глаза Михаила Ивановича, видимо надеясь, что вопрос вызовет замешательство. Вполне ясен подтекст провокации: на Арбате находится Генеральный штаб, а на Лубянке – НКВД.

Иванов, выдержав паузу, отвечает коротко и ясно:

– Я работал в Наркомате иностранных дел на Кузнецком Мосту.

Ответ явно не нравится чиновнику. Он снова вглядывается в анкету, фальшиво ухмыляется, спрашивает:

– Господин Иванов, а как здоровье профессоров Спальвина, Неверова, Конрада. Это очень известные профессора японского языка… Ведь вы у них учились?

Да, уж, чиновник знатный провокатор, учитывая, что Неверов и Спальвин давно ушли в мир иной. Надоело терпеть издевки, и Михаил Иванович резко отвечает:

– Я учился у профессора Попова! Еще будут вопросы?

А чиновник, видимо не сумев спровоцировать советского дипломата, хихикает:

– В России одни Ивановы…

Так, выводя из равновесия, японец старается прощупать въезжающего дипломата. Тем временем бой-японец крутится возле жены и сына: авось там что-то удастся выловить.

После паспортного контроля их опрашивали пограничники, таможенники, чиновники санитарной, валютной служб. И каждый не скупился на провокации. Впрочем, когда пассажиры парохода покидали его борт, провокации не прекращались. Одним из таких умелых изощренных провокаторов являлся японец Номура, до 1941 года работавший переводчиком в консульстве в Цуруге. Однако в связи с ухудшением отношений между Японией и СССР консульство в Цуруге было закрыто. Но Номура продолжал выдавать себя за сотрудника советского консульства и всячески старался добыть необходимую информацию.

Порою он сам делился такой «ценной» информацией. В сентябре 1941 года, когда группа советских дипломатов возвращалась в Токио, Номура вручая им железнодорожные билеты, посоветовал ехать до столицы северным маршрутом. И добавил, мол, японское командование готовится к войне на южных морях и ведет переброску войск и техники по южной дороге. Очень кому-то в японской контрразведке хотелось донести эти данные до ушей советских дипломатов.

«На всякого впервые прибывшего в страну советского человека, – утверждал Иванов, – Япония весной 1941 года производила противоречивое впечатление. Глубокая, вековая старина резко контрастировала с современным укладом жизни. Культурная отсталость народа, особенно в сельской местности, соседствовала с цивилизацией крупных городов.

На фоне беспросветной бедности большинства населения в глаза бросались сказочные феодальные замки императорского дома, богатства храмов Киото, Нары, Никко, роскошь правящей знати. Уже в те годы наряду с многочисленным двухколесным транспортом на широких улицах столицы Японии можно было видеть многоместные лимузины богатых домов Мицуи, Кухара, Мицудайра, уже мчались экспрессы из Токио в Осаку. Но самое большое впечатление на всех нас произвело чрезвычайное скопление людей на крошечной территории города. Казалось, что огромная масса людей спешит, разливаясь, подобно вырвавшемуся из берегов потоку».

В первые месяцы после приезда в Токио Михаилу Ивановичу с семьей пришлось арендовать частную квартиру невдалеке от посольства. Платили за две комнаты, размером в восемь татами (16 метров) 100 иен, что составляло четверть месячного оклада Иванова.

Хозяин, старик Судзуки, всю жизнь проработал рикшей. Хозяйство вела его жена. Она вставала рано утром, чтобы объехать район и купить самые дешевые продукты. К завтраку хозяйка подавала одно яйцо и маленькую чашечку кофе. «После такой скудной трапезы, – признавался Михаил Иванович, – моя семья обычно отправлялась в посольство и там дополняла японский завтрак чем-нибудь существенным».

Токио к началу ХХ столетия стал одной из крупнейших столиц мира с населением более 4,5 млн человек. В 1923 году город подвергся крупному землетрясению. Однако ко времени приезда Иванова столица уже отстроилась.

…Весна 1941 года стояла на редкость теплая и солнечная. Каждое утро хозяйка квартиры встречала семью Ивановых приветствием: «С хорошей вас погодой». Японцы любят весну и пробуждение природы, встречают с радостью. Семьями они отправляются за город, чтобы полюбоваться цветением сакуры, посетить кладбища и храмы.

Конечно, и весенняя погода и цветение сакуры поднимали настроение, но жизнь японцев в те предвоенные годы была тяжела: сказывались последствия войны с Китаем, росло число безработных, людей изматывал непосильный труд на заводах и в рудниках, разорялись безземельные крестьяне, пополнявшие города дешевой рабочей силой.

Такова была реальная обстановка в стране пребывания.

«Война… неизбежна»

Официально капитан Михаил Иванов занял должность секретаря консульского отдела посольства. Он отвечал за паспортные и визовые дела, вел переписку с советскими гражданами в Японии, Шанхае, Гонконге, поддерживал постоянные контакты с муниципалитетом Токио по вопросам снабжения, проживания, прописки.

Положение обязывало знать японский и английский языки, и Иванов усердно ими занимался, посещал школу профессора Мацумия для иностранцев. Выступал в роли этакого консульского «фигаро». Михаил Иванович занимался множеством дел и чаще всего одновременно. Но такая роль давала и свои преимущества: он не вызывая подозрений, мог появляться там где «дворнику недоступно, а послу неудобно».

Конечно же, Иванов был молодым, неопытным разведчиком, и делал на этом поприще свои первые шаги. Решение будущих оперативных задач требовало соответствующего профессионального уровня, и потому капитану до конца 1941 года предписывалось повысить свои языковые навыки, дабы иметь возможность работать с иностранцами. Он должен был изучать столицу, обстановку и контрразведывательный режим, подобрать места встреч и явок, тайники, сигналы, в общем, все, что называется средствами агентурной связи.

С этой целью, под прикрытием служебных консульских дел, Иванов несколько раз в неделю на машине, но, чаще всего на велосипеде или пешком, выходил в город. Откровенно говоря, агентам наружного наблюдения полиции («токко кейсатцу») с ним было нелегко.

Так он выполнял главную задачу Центра – подготовиться к самостоятельной оперативной работе в условиях столицы – Токио.

«Все это время, – будет рассказывать Иванов, – я помнил, о Зорге. Мой интерес, возникший к нему еще в Москве, не ослабевал. Но пока общение наше было невозможным. Впрочем, вскоре в этом направлении я сделал первый шаг».

В апреле 1941 года в Токио из поездки в Берлин и Москву возвращался министр иностранных дел Японии Иосуке Мацуока.

Консул Виктор Зайцев приказал Иванову собираться.

– Мы едем встречать Мацуоку. Есть дело и для тебя.

Михаил Иванович по военной привычке не любил задавать лишних вопросов. Это потом он поймет – Зайцев, который принял на связь «Рамзая» и провел с ним несколько встреч, решил, что пришло время показать молодому оперативнику их особо ценного агента – Зорге.

На аэродроме Ханеда министра встречали высокопоставленные японские чиновники, дипломаты, военные. Иванов находился в группе советских дипломатов вместе с советником Дмитрием Жуковым и консулом Виктором Зайцевым.

Выбрав удобный момент, Зайцев обратил внимание Иванова на немецкого журналиста Рихарда Зорге. Он стоял невдалеке с коллегами-журналистами.

Самолет совершил посадку и подрулил к зданию аэровокзала. В открытых дверях появилась характерная фигура Мацуоки. Толпа встречавших пришла в движение, защелкали затворы фотоаппаратов, засверкали вспышки. Корреспонденты устремились к самолету. Зорге задержался, а потом не спеша, слегка прихрамывая, зашагал к лайнеру.

Он прошел рядом с советскими дипломатами, не обращая на них никакого внимания. Иванов увидел по-европейски одетого человека, средних лет, без головного убора. Прядь темных волос спадала на лоб. Он был оживлен, шутил с шагавшими рядом коллегами.

Возвращение Мацуоки из европейского вояжа внесло оживление в журналистские и дипломатические круги. Японские газеты вовсю расхваливали дипломатическое мастерство и политическую дальновидность министра.

«Через два дня после возвращения Мацуока, – вспоминал Иванов, – я уже шифровал донесение Зорге в Москву, полученное через тайник. Сообщение содержало краткий отчет о переговорах Мацуока с Гитлером и Риббентропом в Германии, со Сталиным и Молотовым в Москве, не оставляя ни малейшего сомнения в том, что оно готовилось на основе анализа и обобщения достоверных материалов.

Я без труда уловил из текста сообщения, что Мацуока осведомлен о предстоящей войне Германии против Советского Союза, а подписание пакта о нейтралитете – не более, как дымовая завеса для русских.

В данном случае Зорге, скорее всего, хотел подчеркнуть скрытый характер миссии Мацуока в Берлин и в Москву, и указать, что японская дипломатия ведет накануне «большой войны» игру с высокими ставками.

Меня, откровенно говоря, покорил жесткий тон доклада Зорге об опасности войны, его анализ позиции Риббентропа и Мацуока».

Действительно, доклад «Рамзая» резко контрастировал с тоном японской прессы, которая много писала об «особом расположении» И. Сталина к японскому гостю, о «теплых проводах» и «горячих рукопожатиях» на Ярославском вокзале, что советский руководитель позволял себе крайне редко.

Иванов хорошо помнит настроения тех месяцев. После вспышки военной активности 1939–1940 годов – событий на Халхин-Голе, нападения Германии на Польшу, советско-финской войны, поражения Франции, казалось, наступила «оперативная пауза», некоторое затишье. Создавалась видимость, что Германия нуждается в передышке. Так оно и было, она нуждалась в передышке, но только для того, чтобы подготовиться к новой войне против СССР.

Япония тоже не отставала от своего старшего союзника. Она провела переговоры с СССР, США и Китаем, завершила разработку плана боевых действий Квантунской армии («Кантоку-эн») против Советского Союза.

Военно-морское министерство Японии готовило внезапный удар по главным силам США на Тихом океане.

Между различными политическими и военно-промышленными силами страны существовали разные взгляды на варианты ведения будущей войны. Но по главному вопросу – быть или не быть войне – разногласий не существовало. В Японии возобладал милитаристский дух «бусидо».

Второй раз капитан Иванов встретил Рихарда Зорге на приеме, устроенном одним из японских дипломатов в отеле «Нью-Гранд», который располагался невдалеке от театра Такарадзука. Хозяином был первый секретарь МИДа Такеучи, недавно приехавший из Москвы. Кроме представителей дипкорпуса здесь было много иностранных журналистов. Все возбужденно обсуждали недавнее поражение англичан под Дюнкером.

В группе представителей зарубежной прессы Михаил Иванович заметил и Рихарда Зорге. Он что-то весело говорил французу из агентства «Гавас». К ним присоединились другие участники приема. Слышался смех. Это Зорге рассказывал анекдоты. Похоже, на подобных собраниях Рихард был душой компании и с удовольствием исполнял эту роль.

Иванов вспомнил недавнюю шифровку Зорге и подумал, что он знает о «Рамзае» многое, а вот тот о нем – ничего. Впрочем, Михаил Иванович не был самолюбив, и свято исполнял наставления руководства: никоим образом не проявлять какого бы то ни было любопытства к агенту, держаться подальше от него.

Это требование относилось и к членам резидентуры Зорге. Он знал всех заочно, но никого лично. Правда, однажды жизнь свела его случайно с четой Клаузенов, Максом и Анной.

Как-то группа сотрудников советского посольства выезжала на экскурсию для осмотра жемчужины храмовых ансамблей Никко. В Японии бытовала поговорка: «Не говори красиво, если не видел Никко!»

Впрочем, для разведчиков посещение праздников и знакомство с местными обычаями, осмотр исторических памятников, это еще одна возможность изучения страны и установление знакомств как с японцами, так и с иностранцами. Именно там он и встретил Клаузенов. Они находились в другой туристической группе, и их окликнули перед посадкой в автобус.

История радиста резидентуры Клаузена и его жены была весьма не простой. В 1933 году после работы в Шанхае Рихард Зорге возвратился в Москву, поселился в гостинице «Новомосковской» и с удовольствием диктовал на машинку страницы своей новой книги о Китае. А вот у Клаузена с возвращением в Советский Союз возникли немалые трудности. У Анны Жданковой, дочери русского эмигранта, на которой женился Макс, не было загранпаспорта. А ведь, по легенде, немецкий коммерсант возвращался в Германию. Уладить сложности удалось с помощью старых связей в германском посольстве.

Казалось бы, все волнения позади. Возвращение в Советский Союз принесет радость и облегчение. Но не тут-то было. Радисту-разведчику припомнят женитьбу на эмигрантке. Хотя она помогала Максу в его трудной разведработе, рисковала. Это не в счет. И отправилась чета Клаузенов в «ссылку», в российскую глубинку, в Республику немцев Поволжья, что в Саратовской области.

Макс, теперь он уже не Клаузен, а Раутман, стал механиком в городке Красный Кут, а Анна завела свое хозяйство – кур, коз.

Иванов вспомнил фотографию из личного дела Клаузенов той поры: он – в телогрейке, сапогах, она – хозяйка большого подворья в окружении домашний живности. Теперь эта чета выглядела совсем иначе. На Максе была модная стеганая куртка, сумка через плечо, на груди дорогой японский фотоаппарат. На Анне короткая меховая шубка, шапочка-картузик, темные очки. Они заботливо помогали друг другу при посадке в автобус.

«Что ж, в этом и есть талант разведчика, – подумал тогда Иванов, – дабы в нужных обстоятельствах быть естественным и в роли провинциального механика и его жены, и в роли респектабельных немецких коммерсантов в Японии».

Все большую тревогу в умы и сердца людей вселяла Германия. Мир облетела поразительная новость – в Великобританию сбежал Рудольф Гесс, по сути, второе лицо в Германском рейхе. Шла усиленная концентрация войск на юго-востоке Европы, угроза нависла над Балканами, активно действовала директива о возвращении немцев со всего мира в родной фатерлянд.

Иванов, как секретарь консульского отдела посольства, на собственной шкуре ощутил этот поток немцев, возвращающихся в Германию из Северной и Латинской Америки. В иные дни в отдел обращались по 50–60 человек. В период с марта по июнь консульство выдало более 6 тысяч транзитных виз. Впрочем, и сами немцы не скрывали, что Третий рейх играет «сбор».

Министр Мацуока ведет переговоры с США. В Вашингтон в качестве посла направляется адмирал Китисабуро Номура. Японские войска захватывают французский Индокитай. Готовится вторжение в Сингапур.

Мацуока принимает советского посла Константина Сметанина, а вечером того же дня в Германию отправляется генерал Томоюки Ямасинта, чтобы согласовать план военных действий против СССР. Вот и попробуй, разберись в этом несусветном политическом хаосе.

А разобраться крайне необходимо. И Зорге передает в Центр через разведаппарат в Токио отснятую фотопленку. Операцию по передаче пленки проводят Анна Клаузен и супруга консула Виктора Зайцева. Они «случайно» оказываются в одно время на приеме у врача-гинеколога. Жену сопровождает сам консул. Интересно, что опытный оперативник Зайцев, даже не успел заметить момент передачи пленки. Потом в разговоре с Ивановым он сокрушался по этому поводу.

Тогда еще ни Зайцев, ни Иванов не знали, что фотопленка, так искусно переданная Анной, сильно взволнует Москву. Опять в очередной раз, данные Зорге, его анализ и выводы резко контрастировали с мнением начальника Разведуправления. Так что же встревожило генерала Голикова? «Рамзай» сообщал, что после возвращения посла Отта из Берлина, стало известно о неизбежной предвоенной ситуации между Германией и СССР. Он утверждал: Гитлер завершает создание стратегической группировки на границе с Советским Союзом. Цель одна: мощным ударом в короткие сроки разгромить советское государство. Указывались направления ударов, имена командующих.

Центр был явно раздражен таким сообщением. Военному атташе полковнику Ивану Гущенко в достаточно жестком тоне предложили подтвердить или опровергнуть эти сведения. Москва явно не доверяла Зорге. Шифрограмма из Центра изобиловала словами «якобы», когда говорилось о сообщении «Рамзая», а также указанием: проверьте, так ли это?

Гущенко собрал на совещание офицеров резидентуры. Настроения Москвы были понятны. Однако решили на них не оглядываться, а подтвердить правильность доклада Зорге. В Центр сообщили: об усилении потока немцев, следующих через Советский Союз в Германию из стран Тихоокеанского региона. Назвали впечатляющие цифры количества выданных консульством виз.

Обратили внимание на то, что в Японии, да и на всем Дальнем Востоке, резко сократилась деловая активность немцев. Они закрывали счета в банках, распродавали имущество, активизировались их биржевые операции в Японии и в Шанхае.

Увеличилось количество беженцев и, в особенности евреев, уезжающих из Германии и Польши в страны Латинской Америки. Многие из них открыто говорили о готовящейся войне против Советского Союза.

Михаилу Иванову, как секретарю консульского отдела, приходилось много общаться с немцами. Подавляющее большинство из них были уверены, что русские и их фюрер Сталин готовят войну против Германии, с целью захвата Восточной Европы, поэтому из Берлина пришла директива, всем немцам, живущим за рубежом возвратиться на родину. Все следующие через территорию Советского Союза получали инструкции: вести себя скрытно, воздерживаться от переписи во время следования по СССР, тщательно хранить документы. Так же надлежало докладывать старшим групп свои наблюдения.

Все эти полученные данные Иванов, разумеется, докладывал своим старшим начальникам.

Словом, уже во второй половине мая благодушие, навеянное цветущей сакурой и солнечной весенней погодой, отошло на второй план и сменилось чувством тревоги.

14 июня 1941 года вышло сообщение ТАСС. Уже на следующий день японские газеты и радио выступали с подробными комментариями. Японцы извратили суть сообщения, обвинили Советский Союз в сосредоточении войск на границе, что якобы привело к нарушению спокойствия в мире.

Среди дипломатов заявление Москвы вызвало неоднозначную реакцию. Кто-то считал, что Сталин ведет с Гитлером сложную дипломатическую игру. У многих этот документ вызвал искреннее недоумение.

…Заканчивалась последняя предвоенная неделя. 21 июня 1941 года Рихард Зорге после беседы с послом Оттом передал в Центр радиограмму: «…По мнению посла Отта, война Германии с Советским Союзом неизбежна».

Стратегия «спелой хурмы»

22 июня 1941 года. Нападение фашистской Германии на Советский Союз стало реальностью. Началась Великая Отечественная война.

В советском посольстве в Токио слушали обращение Вячеслава Молотова к советскому народу.

«Не скрою, – напишет позже Михаил Иванов, – мы ждали чуда из Кремля. Но услышали в прямом эфире, как принято ныне говорить, покашливающий, неуверенный голос второго лица в государстве. Молотов был подавлен, его речь звучала невыразительно, тускло. Не услышали мы и ответа на главный вопрос: как это могло случиться?

Возможно, такая неудовлетворенность возникла потому, что в самый ответственный час истории выступал не сам Сталин, а Молотов. А что же Сталин? Где он, что с ним?»

Вечерние выпуски новостей газет «Асахи», «Майнити» на первых полосах поместили огромные иероглифы, означавшие «советско-германская война». Торжествующий голос диктора токийского радио под аккомпанемент японской патриотической мелодии «Кими га иб» сообщал о наступлении немецких войск, бомбардировках советских городов. Официальный Токио ликовал.

«Все мы в тот вечер ложились спать с большой тревогой за нашу великую страну, с тяжелым чувством: случилось что-то непоправимое», – признается Иванов.

Многие сотрудники диппредставительства положили на стол посла рапорта и заявления, с просьбой откомандировать их на родину с последующей отправкой на фронт. Москва ответила: пока оставаться на своих местах. Особенно настойчивые получили предупреждения, что при очередных обращениях их поведение будет рассматриваться как «дезертирство на фронт». Так и написано, черным по белому.

С первых дней войны правящие круги Японии повели себя как верные союзники фашистской Германии.

25 июня советский посол Константин Сметанин посетил министра иностранных дел Японии Иосука Мацуока. По заданию правительства он хотел выяснить, каково отношение Японии к войне, развязанной фашистской Германией.

Министр повел себя более чем бестактно. Развалясь на диване, ерничая и зубоскаля, он заявил: «Япония будет действовать в новой обстановке исходя из собственных интересов».

Тем временем обстановка в стране ухудшалась. Была развернута антисоветская пропаганда. Полиция ужесточила режим пребывания советских представителей. Наружная слежка за сотрудниками посольства и консульства стала навязчивой и постоянной. Японцы, которые еще вчера держались дружески, теперь, проходя мимо домов, где жили советские, выкрикивали ругательства, сквернословили.

Участились акты насилия в отношении наших дипломатов. Работникам консульств в Хакодате и Цуруге ограничили выход в город за продуктами. Секретаря посольства Михаила Привалова выдворили из вагона на станции Сендай и оставили на платформе, советника Якова Малика продержали в полицейском участке города Иокогамы шесть часов, якобы за нарушение правил дорожного движения, военного атташе Ивана Гущенко не выпускали из машины продолжительное время.

Иностранные дипломаты в Токио разделились на два лагеря. В одном из них были союзники Японии – немцы, итальянцы, финны, испанцы, венгры, румыны, в другом – советские представители, американцы, англичане.

Особенно враждебно к нашим дипломатам относились немцы и итальянцы. Они отказывались останавливаться в одном отеле с советскими, ехать в транспорте, посещать совместные приемы. Представители стран-сателлитов Германии старались во всем подражать своим хозяевам.

Весьма странно вели себя и союзники СССР. Как-то на одном из приемов, в хорошем подпитии, британский советник с издевкой, добивался ответа у Якова Малика и Михаила Иванова, сколько, мол, Красная армия продержится в борьбе с Гитлером – неделю, две, месяц? Правда, проспавшись, он принес извинения за «непротокольное поведение», но, как говорят, что у пьяного на языке…

Такова была обстановка в Японии первых недель войны. А что же Зорге? Что происходило с ним в эти дни? Да, собственно, то же, что и с остальными советскими людьми.

После капитуляции Японии нашим разведчикам удалось разыскать в Токио Макса и Анну Клаузенов и увезти их из-под носа контрразведчиков американского генерала Уиллоугби. Беседа состоялась между Ивановым и Клаузеном на конспиративной квартире во Владивостоке.

Макс рассказал, что Зорге после нападения фашистов на Советский Союз заметно сник. Несколько дней не выходил из дома. Видимо, он мучительно пытался найти объяснение случившемуся.

Судя по всему, «Рамзая» в чувство привел окрик из Центра: «Почему молчите?» Резидентура получила его через неделю после начала войны. Зорге ответил: «Японцы объявили мобилизацию ряда возрастов».

2 июля Виктор Зайцев по указанию Центра провел оперативную встречу с Рихардом Зорге. Михаилу Иванову было поручено обеспечение безопасности встречи, получение материалов и доставка их в резидентуру.

Вот как вспоминал об этом событии сам майор Зайцев: «Я встретился с Зорге в одном из захолустных ресторанчиков между Гинзой и станцией Симбаси. Рихард появился с опозданием на несколько минут и сам подошел к моему столику. Внешне ничто не говорило о его состоянии. Он был спокоен, как всегда собран, однако первым разговор не начинал. Внимательно смотрел, словно изучая меня.

На мои слова о том, что руководство в Москве высоко оценивает его деятельность в последние месяцы и ходатайствует перед ЦК о высокой награде, Зорге смутился и с улыбкой сказал: «Дорогой Серж, разве награда для коммуниста и разведчика имеет какое-либо серьезное значение? Главное в том, что мы с вами не сумели предотвратить войну. Теперь за это будет заплачено большой кровью. Я уверен, что в Москве это хорошо понимают».

Рихард замолчал, словно подбирая слова.

«Теперь нельзя допустить вступления в войну самураев на стороне Германии», – сказал он.

Я слушал Рихарда и видел перед собой нашего боевого товарища, твердого, уверенного, энергичного, каким мы его знали всегда.

«Передайте Директору, – обратился Зорге, – война будет тяжелой. Гитлер подготовился к ней тщательно. Нужна умная дипломатическая политика в отношении Англии и США. Что касается нас, то я и мои люди будут работать с полной отдачей сил».

Это была последняя оперативная встреча Зорге со своим руководителем. Они обстоятельно поговорили о работе, о состоянии резидентуры и будущих задачах. Зайцев передал «Рамзаю» определенную сумму денег в американских долларах.

Капитану Михаилу Иванову посчастливилось увидеть Зорге еще раз. Случилось это так. МИД Японии устраивал для дипкорпуса просмотр старинной национальной оперы «НО-о». Пригласительные билеты прислали советскому послу с супругой. Однако Сметанин от посещения этого мероприятия воздержался. Было решено отправить туда первого секретаря посольства и секретаря консульства Иванова в качестве переводчика.

Оперный спектакль проходил в старинном особняке в правительственном районе Токио. Прибывающих гостей встречали и провожали во внутренний двор особняка, где их ждало угощение с легкими напитками. Здесь Михаил Иванович и встретил Зорге. Он, как всегда, был в «боевой» журналистской форме. В легком тропическом костюме Рихард смотрелся весьма элегантно, был оживлен, обходил гостей, любезничал с дамами, перекидывался репликами со знакомыми. С немцами говорил на их родном языке, с другими иностранцами – на английском и французском языках.

«Положение советских дипломатов, – вспоминал Иванов, – на том мероприятии было ужасным. Мы были одиноки, как никогда. Наши враги – немцы, итальянцы, румыны, финны да и японцы уже торжествовали победу. Те, кто вчера протягивал нам руку, проявляя внимание, сегодня демонстративно отворачивались. Зорге, конечно же, видел эту перемену, хотя и не подавал виду.

К нему подошел, кажется, посол Мексики и с расстояния пяти метров громогласно, на английском поздравил доктора Зорге с победой в России и злобно выразил надежду на скорую гибель большевиков. Собравшиеся дипломаты притихли, шокированные выходкой посла. А Зорге нашелся. Показывая на лацкан пиджака, он сказал: «Я уже сделал дырку для железного креста фюрера». Все громко засмеялись».

В те дни самым важным было то, что «Рамзай» сдержал свое обещание, данное Зайцеву. Его люди работали с большим напряжением.

«Через радиостанцию «Висбаден», – признается Иванов, – и проходящие вдоль Японии суда, через резидентуру в посольстве в Токио и в генеральном консульстве в Шанхае из Центра на Зорге обрушился поток в большинстве своем второстепенных заданий с крайне жесткими сроками исполнения».

Добывая сведения, «Рамзай» рисковал. Тем же летом 1941 года он был в шаге от провала. Посол Германии Эйген Отт часто приглашал Зорге ознакомиться с документами перед началом рабочего дня. И в этом не было ничего необычного. В тот раз Отт пригласил Рихарда заодно и позавтракать, но журналист вежливо отказался. Даже поверхностный взгляд на материалы убедил и Зорге в их собой важности.

Посол оставил Рихарда одного с бумагами. Зорге стал фотографировать документы скрытым под одеждой фотоаппаратом «Минокс». Неожиданно Отт возвратился, и Зорге едва успел убрать фотоаппарат. Спасибо подруге Рихарда – жене Отта, Хельма загремела на кухне посудой, предупреждая, что муж спускается по лестнице.

Посол, как показалось Зорге, подозрительно посмотрел на него и сказал: «Что-то ты, Рихард, сегодня долго читаешь?» Он забрал документы и спрятал их в сейф.

Заподозрив Отта в провокации, Зорге на время вынужден был свернуть деятельность резидентуры. Однако вскоре все успокоилось. Как оказалось, посол ничего не заметил.

Что ж, приходилось рисковать. «Рамзай» был опытным разведчиком и прекрасно понимал: Центр вскоре поставит перед ним главный вопрос. Помните ответ Мацуока Сметанину – «Япония будет действовать исходя из собственных интересов». А какие у нее на сегодня интересы? Это тоже предстояло выяснить.

Для этого следовало, прежде всего, разобраться в расстановке сил в японском руководстве и военном командовании.

Оказалось, что тут нет единства. Существовало несколько группировок, которые расходились в определении направления агрессии. Министр Мацуока, посол в Москве Татекава, генералы Умедзу, Ямасита, Дайхара, Анами считали, что следует нанести удар на Севере и захватить территории до озера Байкал. Генералы Тодзио, Сугияма, адмирал Ионаи считали, что «нападение должно произойти тогда, когда Советский Союз, подобно спелой хурме, готов будет упасть на землю».

Были и те, кто выступал за войну в южных морях. Адмиралы Ямамото, Топиода, Симада говорили, что США пока не готовы к войне на Тихом океане и сильный японский флот способен в 1941–1942 годах решить проблему Гонконга, Филиппин, Сингапура.

Сторонники северного стратегического направления высказывались крайне жестко и агрессивно. Председатель Тайного Совета генерал Кадо Хара заявил: «Война между Японией и Советским Союзом, действительно, является историческим шансом Японии… Советский Союз должен быть уничтожен…» Разумеется, эти слова, сказанные Хара на императорском совете, как и другие материалы, были добыты и переданы Зорге в Москву.

Поскольку война с Германией стала реальностью, Центр все больше беспокоила позиция Японии. И, конечно же, такая воинственная риторика японских руководителей заставляла склоняться к мысли о том, что Страна восходящего солнца, действительно, воспользуется своим историческим шансом. Но так ли это? Кто лучше других мог знать ответ на столь жизненно важный для Советского Союза вопрос. Только разведчики, работавшие в Японии, т. е. резидентура «Рамзай». И Зорге получил такое задание. Впрочем, и без директивного указания Центра он вполне осознавал огромную важность добывания подобной особо ценной информации.

Москва ждала ясного и конкретного ответа: нападет ли Япония на Советский Союз? Если нападет, то когда? Это была поистине сверхзадача для «Рамзая».

Сложность состояла в том, что и в июне и в июле месяце этого никто не знал. Сама Япония не определилась в направлении нанесения удара и времени начала агрессии.

«В Токио ждали сигнала к наступлению, – вспоминал Михаил Иванов. Таким сигналом должно стать падение Ленинграда и Москвы, выход немцев к Волге. Но что-то там не клеилось. Город на Неве выстоял, судя по всему, не собиралась сдаваться и столица».

Похоже в такой обстановке план «Кантоку-эн» стал головной болью для генерала Тодзио. На словах он выражал готовность выступить на стороне Германии, на деле – дипломатические реверансы и передвижение сроков. Немецкий посол нервничал, торопил японцев.

Зорге, как блестящий аналитик, раньше других раскусил уловки генерала Тодзио, и по-гроссмейстерски точно определил дальнейшее развитие партии. По отдельным мало уловимым признакам он пришел к выводу, что провал блицкрига в России становится для японцев сдерживающим фактором. Зорге уловил тенденцию, пусть пока и незначительную, к пересению сроков нападения на СССР на весну 1942 года.

В середине августа он осторожно поделился с Центром своими догадками. Однако из Москвы тут же последовал грубый окрик. Попало заодно и военному атташе полковнику Ивану Гущенко: «Что там несет ваш Рамзай? Откуда он взял, что японцы откажутся от нападения?»

У Центра в очередной раз словно отшибло память. Он напрочь забыл, сколько сообщений Зорге оказались точны и правдивы, даже если они в корне не совпадали с мнением руководства.

Прошел месяц, и 15 сентября «Рамзай» передаст свою поистине историческую шифрограмму: «Война Японии против Советского Союза до весны 1942 года, повторяю, до весны тысяча девятьсот сорок второго года – исключена».

На этот раз Зорге поверили.

Гибель резидентуры «Рамзай»

В тот же день 15 сентября, когда Зорге отправил в Москву свою шифрограмму, капитан Михаил Иванов ушел в рейс на пароходе «Кейхи-мару», который следовал во Владивосток. Ему было поручено сопровождать группу эвакуируемых жен и детей советских дипломатов. В связи с начавшейся войной и ростом антисоветских настроений, правительство СССР приняло решение о сокращении учреждений в Токио и отправку семей дипломатов на родину.

Первые группы уже были вывезены в июле – августе, а вот с третьей творилось что-то неладное. Дважды назначались сроки отъезда, и оба раза они переносились на более поздний срок.

Наконец, третий рейс назначили на середину сентября. К этому времени новая волна военной истерии прокатилась по городам Японии. О боевых действиях против СССР заговорили газеты и радио. Под звуки патриотического гимна «Кимигаои» по улицам маршировала японская молодежь, в парках и на стадионах устраивались митинги. Порою казалось, что вся страна требует войны с Советским Союзом.

Перед самым отплытием легальная резидентура военной разведки получила оперативную информацию о готовящейся провокации. Японская военщина собиралась потопить пароход «Кейхи-мару», обвинив в трагедии советскую сторону. Якобы судно с женщинами и детьми подорвалось на советской мине.

К счастью, этого не случилось. Однако плавание японцы превратили в кошмар. Ночью, в условиях штормового моря, они поднимали по тревоге женщин и детей и требовали подготовиться к спуску в шлюпки. Тут же на глазах пассажиров якобы обнаруживали советскую мину, демонстративно брали ее на буксир и тащили в ближайший порт. Такие «спектакли» повторялись по нескольку раз в сутки. Естественно, женщины и дети нервничали, плакали, находились в подавленном состоянии. Подобные переживания усиливались морской качкой, кишечными заболеваниями. Все это могло перерасти в панику. Жены дипломатов требовали от Иванова вернуть их к мужьям в Токио, другие женщины просили высадить их в каком-нибудь корейском порту.

Михаилу Иванову стоило немало сил, чтобы успокоить напуганных пассажиров.

Далее он предпринял решительные действия. Заявил протест представителю судовой компании и капитану парохода, направил телеграммы в советское посольство в Токио и в пароходство во Владивостоке. А так же запретил без его согласия поднимать женщин и детей, тем более спускать их на плавсредства.

В ближайшем северокорейском порту Сейсин удалось накормить пассажиров и оказать медицинскую помощь.

22 сентября невдалеке от острова Русский, японский пароход встретило советское спасательное судно. Иванову и части пассажиров было предложено покинуть «Кейхи-мару» и перейти к своим. Однако Михаил Иванович отказался и остался со своими подопечными, пока все они не сошли на берег во Владивостоке.

Побывав в разведуправлении флота, Иванов узнал интересные факты: японское генконсульство во Владивостоке в последнее время сильно активизировалось, его сотрудники ведут сбор информации о военных объектах. В команде парохода «Кейхи-мару» сменили почти весь руководящий состав. Так, старшим помощником капитана назначен морской разведчик Накамура, который теперь, по сути, и руководит кораблем. Коллеги посоветовали Иванову в обратный путь в Токио отправиться по железной дороге через Корею.

Из Владивостока Михаил Иванович возвратился за несколько дней до провала резидентуры «Рамзай». Казалось, ничто не предвещало трагедии. Но это только казалось. Потом всю свою долгую жизнь Иванов будет возвращаться к этим дням, накануне ареста Зорге и членов его резидентуры. Он посвятит не одно десятилетие изучению и анализу деятельности этого военного разведчика. И вот к какому выводу, в конечном итоге, придет генерал Михаил Иванов: «Движущей силой агентурной разведки, особенно в ее стратегических сферах, является, без сомнения, человек, личность. Человеческий фактор – решающее условие успеха или неуспеха этой деятельности.

Я не раз задумывался: можно ли было сберечь Зорге? И всегда приходил к однозначному ответу: да, можно. 15 сентября после огромной проведенной работы приостановить бы на некоторое время тот бешеный темп, осуществить, как говорят в разведке, «временную консервацию». Глядишь Зорге и его люди были бы сохранены. Но этого не сделали. Чаще всего подход был такой: «Победить или умереть!»

Львиная доля вины, безусловно, лежит на Центре, руководящем органе зарубежных аппаратов и резидентур. Да, шла страшная война, гибли миллионы людей. Когда счет жертв идет на миллионы, цена отдельного человека, даже выдающейся личности, обесценивается».

А начался провал с ареста Итоку Мияги, коммуниста, участника антивоенного движения, несколько лет назад приехавшего из США. При групповом задержании «бунтовщиков» он был схвачен полицией. Запаниковал, попытался совершить самоубийство – «харакири», но неудачно. Раненый, в сложном психологическом состоянии, Мияги назвал имена своих друзей – Ходзуми Одзаки и Рихарда Зорге. Случилось это 10 октября 1941 года.

Через пять дней арестовали советника принца Каноэ-Одзаки, а 18 октября утром на своих квартирах взяли Макса Клаузена и Бранко Вукелича.

В этот же день на рассвете полицейские пришли и в дом на улицу Нагадзака-мачи, в районе Адзабу-ку, что в километре от центра столицы. Там в своей квартире жил известный немецкий журналист и советник германского посла Отта – Рихард Зорге. Когда в дверь постучали, он еще находился в постели. «Странно, кто это мог быть в такую рань, – подумал журналист. – Случилось что-то важное. Неужто пала Москва?»

Стук в дверь повторился, и тут же с улицы послышались голоса: «Господин Зорге, откройте. Вас вызывают в посольство».

Рихард поднялся, посмотрел через шторку окна в садик. Там взад-вперед расхаживал какой-то японец в европейском костюме. На полицейского Мацукава, который постоянно следил за ним, не похож.

Накинув халат, Рихард спустился вниз, чтобы открыть двери. На пороге стоял тот самый японец в европейском костюме. Он предложил Зорге одеться и следовать за ним в полицию.

Полицейский вошел в дом и теперь неотступно следовал за журналистом.

Тревожно заныло сердце. Потом в тюрьме в своем дневнике Зорге напишет: «Мыслей о побеге почему-то не возникало. Да и вряд ли это было возможно. Скорее всего, дом, да и весь район улицы Нагадзака-мати, по всей вероятности, был оцеплен нарядом японской полиции».

Рихард умылся, надел рубашку, повязал галстук. На улице их ожидала полицейская машина. Он прекрасно осознавал: это арест. В голове возникало множество вопросов. Взяли только его или еще кого-то? Где сейчас Макс, Анна, Бранко? От ответов на них зависело его поведение в полиции.

Прокашлявшись, Рихард, будто между прочим, спросил: «Будем заезжать еще куда-либо?» Полицейский оскалился: «Не волнуйтесь, ваших уже отвезли…»

Автомобиль затормозил у ворот главного полицейского управления. Лифт в здании не работал. Они поднялись на третий этаж и вошли в приемную начальника иностранного отдела. Зорге предложили присесть, сопровождающие покинули его. Начальник отдела Агата предъявляет первое обвинение:

– Японская полиция располагает неопровержимыми свидетельствами о том, что вы занимаетесь противоправными действиями на территории нашей страны, или иначе – шпионажем.

Зорге пытается отвечать спокойно и уверенно.

– Вы грубо нарушили мой статус гражданина и дипломата Германии. Вам придется иметь дело с немецким послом Оттом и правительством Третьего рейха.

Однако слова Рихарда никакого впечатления на начальника иностранного отдела не произвели:

– Это нас не пугает… У нас есть показания ваших людей, улики. Кстати, ваш радист Клаузен уже охотно дает подробные показания в отделе полиции Торриидзака.

Агата знал свое дело. Он сразу раскрыл карты. Значит, провал охватил всю резидентуру. Это было больно и тяжело слышать.

Аресты и первые допросы «Рамзая» и его соратников произошли в самые сложные для Москвы дни. В середине октября, после прорыва фашистскими войсками фронта на Можайском направлении, когда пала Калуга и немцы двинули танки на Волоколамск, в столице произошла паника.

Накануне Государственный Комитет Обороны принял постановление «Об эвакуации столицы СССР г. Москвы». Ее должны были покинуть наркоматы, посольства, Генеральный штаб, военные академии. Крупные заводы, фабрики, учреждения, электростанции, метро предстояло заминировать, рабочим и служащим выдать зарплату.

По дорогам, ведущим на восток и юг, потянулись толпы с чемоданами и узлами. Шоссе Энтузиастов наполнилось шумом и криком. По нему неслись автомобили, груженные барахлом.

По радио звучит сообщение: «Неприятель прорвал линию нашей обороны, страна и правительство в смертельной опасности».

Правда, вскоре порядок был восстановлен. В Москве и прилегающих к ней районах введено особое положение. Сталин не покинул столицу, и этот факт сыграл важную роль в стабилизации ситуации.

Разведуправление жило по тем же законам, что и вся страна. Начальник управления генерал Филипп Голиков, в начале войны командированный сначала в Англию, потом в США, после возвращения из-за границы, по сути, к своим обязанностям уже не приступал. В октябре он убыл на фронт, где принял командование 10-й Резервной армией.

Ему на смену пришел генерал-майор Алексей Панфилов. У Алексея Павловича была пестрая биография. Кем он только не служил – агитатором военкомата, делопроизводителем, казначеем, начальником хозяйственного отделения, военным комиссаром, помощником по политчасти, начальником политотдела, и даже помощником прокурора. В 1938–1940 годах занимал должность помощника начальника автобронетанкового управления, командовал танковой бригадой.

В 1940 году его направили в Разведуправление, а в 1941-м он уже исполнял обязанности начальника, позже был назначен начальником военной разведки.

Говорят, он отличался большой смелостью. Но для руководства таким органом, как Разведуправление, одной смелости маловато.

«Как реагировала Москва на аресты в Токио? – задает вопрос Михаил Иванов и сам же отвечает. – Реакция Центра была очень своеобразной. О провале резидентуры «Рамзай» в столице узнали 20 октября. Вместо четких и совершенно определенных указаний, к нам в легальную резидентуру в Токио пришли капризные, полные упреков вопросы: «Что там у вас происходит?» «Почему не сообщаете об аресте «Рамзая»?», «Что намерены делать в связи с провалом?»

Конечно, Центр можно понять, тогда были тяжелые дни, однако согласиться с его позицией трудно. Задавать вопросы, ничего не предпринимая, далеко не самая лучшая реакция на провал крупнейшей разведорганизации».

Что же касается легальной резидентуры, в состав которой входил и Михаил Иванов, то у нее было немного возможностей, чтобы хоть чем-то помочь Зорге. Узнав об арестах, офицеры попытались предупредить о нависшей опасности остальных, остававшихся на свободе членов резидентуры. Капитану Иванову было поручено разыскать Анну Клаузен. Однако получилось наоборот. Когда Михаил вечером, в сумерках вошел в дом, где жили Макс с женой, он увидел в комнате Анну и еще одну иностранку, сидевшую на тахте.

Иванов, руководствуясь легендой, спросил:

– Верно ли, что здесь освобождается дом для сдачи внаем?

Анна, поняв цель его прихода, взволнованно и быстро проговорила, путая немецкие и японские слова:

– Здесь ничего не сдается. Здесь большое несчастье. Прошу вас, уходите скорее…

Совет был дан своевременно. Едва Иванов вышел из дома и замер в темноте, как услышал скрип калитки, разглядел силуэты трех мужчин-полицейских, которые возвращались из ближайшего кафе. Они сокрушались, что вместо того, чтобы посетить район Асакуса, где были расположены публичные дома, им приходится охранять старых иностранок.

Когда они вошли в дом, Иванов незамеченным покинул двор и поспешил подальше от опасного места.

Весной 1942 года в японской печати появится скупое сообщение о раскрытии международной шпионской организации. Подчеркивалось, что кроме шести главных членов резидентуры по этому делу привлечено около 40 японских подданных.

Японцы явно преувеличивали число «шпионов», занося в списки совершенно случайных людей.

В сообщении для прессы было много неясного: состоялся ли суд над арестованными, определена ли мера наказания? Обо всем этом разведчики телеграфировали в Центр.

В 1943 году Токийский окружной суд приговорил Рихарда Зорге и Ходзуми Одзаки к смертной казни. Бранко Вукелича, Иотоку Мияги и Макса Клаузена – к пожизненному заключению. Анна Клаузен получила три года тюрьмы. Кассации адвокатов отклонили. Наступили долгие месяцы ожидания казни.

Через много лет корреспондент газеты «Правда» Владимир Чертков спросит генерал-майора Михаила Иванова: «А Зорге могли спасти?» «Могли», – ответит он.

«6 ноября 1944 года, – расскажет Иванов, – на торжественный прием в советском посольстве в Токио по случаю 27-й годовщины Октября впервые за всю войну приедет министр иностранных дел Японии Мамору Сигемицу. Он говорил о положении на фронтах, подчеркивал дружеские отношения между СССР и Японией, сохранивших нейтралитет на протяжении всех тяжелых лет войны. Даже распространялся о каких-то симпатиях к людям России, их стойкости и способности сопротивляться невзгодам.

Мы чувствовали, что он ждал инициативы с нашей стороны. Возможно, скажи посол Яков Малик или я какие-то фразы о судьбе Зорге и его друзей – появилась бы надежда спасти их жизнь…

Но на любую инициативу каждый из нас мог пойти только с письменного разрешения Центра. Ни я, ни посол таких указаний не имели.

Сигемицу озадаченно потоптался и раскланялся. На следующее утро – 7 ноября 1944 года Зорге и Одзаки были казнены в тюрьме Сугамо».

Слов из песни не выбросишь

2 сентября 1945 года на борту американского линкора «Миссури», который находился в водах Токийского залива, должно состояться подписание акта о капитуляции Японии.

В то утро члены советской делегации во главе с генерал-лейтенантом Кузьмой Деревянко поднялись на палубу корабля, чтобы принять участие в церемонии подписания. В их числе был и Михаил Иванов.

Американскую делегацию возглавляет генерал Дуглас Макартур.

На палубе устанавливается стол, покрытый зеленым сукном, два стула, один против другого.

По трапу поднимается японская делегация. Впереди, весь в черном министр иностранных дел Японии Мамору Сигемицу. За ним следует начальник Генерального штаба генерал Умэдзу и дальше дипломаты и военные.

Дуглас Макартур обращается с речью к присутствующим. Потом скупым жестом предлагает японским делегатам подойти к столу. Сигемицу, за ним генерал Умэдзу выполняют свою тяжелую обязанность.

К столу подходит Макартур. После него акт подписывают китайские представители, английский адмирал Фрэзер, советский генерал Деревянко.

Пока идет церемония подписания, Михаил Иванов внимательно наблюдает, как рядом с Макартуром, словно тень, перемещается начальник разведки генерал Чарльз Уиллоугби. Еще не высохли чернила на акте о капитуляции и подписи американского адмирала и советского генерала стоят рядом, а Уиллоугби уже начал свою тайную войну. Он успел захватить у японцев следственные дела раскрытой в 1941 году резидентуры «Рамзай» и спешно отправил их самолетом в США. Сейчас же генерал озабочен поиском оставшихся в живых соратников Зорге.

…Вслед за генералом Деревянко следует австралийский генерал Блэми, канадский генерал Грейв, представители Франции, Голландии, Новой Зеландии.

Акт подписан всеми. Макартур приглашает делегации проследовать в салон адмирала Уильяма Нимица. Здесь адмирал предлагает поднять бокалы с шампанским и произносит тост: «За вечный мир между союзниками!»

Однако, перефразируя слова известного поэта, можно сказать: «мир нам только снится». И это прекрасно знает разведчик Иванов и потому продолжает работу: ведь Центру и резидентуре совсем не хотелось, чтобы Макс и Анна Клаузены попали в руки Уиллоугби.

Вскоре деятельность советских разведчиков дала свои результаты. Удалось узнать, что американская полиция в тюрьме Сендае обнаружила радиста Зорге. Он был истощен и болен. Резидентура подготовила и провела спецоперацию по спасению Клаузенов. Разыскали сначала Макса, потом Анну, сделали несколько ложных перемещений по разным оперативным адресам и, наконец, вывезли на советском самолете во Владивосток.

После того как американцы обнаружили исчезнование Клаузенов, в японской прессе поднялась шумиха. Одни газеты писали о том, что «исчезли люди разведчика Зорге», другие предлагали вознаграждение за любую информацию, связанную с ними. Однако Макс и Анна были уже в Москве, где решалась их дальнейшая судьба.

В поисках советских разведчиков спецслужбы задействовали подругу Зорге Исии Ханако. Примерно через неделю после отправки Клаузенов в Советский Союз на пороге посольства появилась женщина-японка, которая представилась женой Зорге. Побеседовать с ней поручили теперь уже старожилу резидентуры Михаилу Иванову. Ее очень интересовал вопрос, где сейчас находятся Макс и Анна. Разумеется, Михаил Иванович ничего не мог рассказать женщине, которую видел впервые.

Несмотря на то что американцы полностью завладели следственными делами, документами и материалами о деятельности резидентуры «Рамзай», в их руках находились полицейские, работавшие с арестованными, они продолжали поиск выживших сотрудников Зорге.

Интерес разведчиков США был столь велик, что занимались этим не только подчиненные генерала Уиллоугби, но и он сам. Так Уиллоугби проявил интерес и большое внимание к адъютанту генерала Деревянко, молодому офицеру, старшему лейтенанту Николаю Тулинову.

Оказалось, что адъютант весьма талантливый теннисист. И этот талант, по счастливой случайности, раскрыл именно Уиллоугби. Он постоянно давал мастер-классы советскому офицеру, а в перерыве между партиями интересовался: остался ли кто в посольстве, знавший Зорге и его соратников? Куда исчез и где находится сегодня связник «Рамзая» консул Зайцев?

Пришлось Иванову подробно проинструктировать старшего лейтенанта Тулинова, как себя вести с матерым разведчиком Уиллоугби.

Кстати, надо сказать, что генерал Уиллоугби одним из первых сумел оценить высочайший профессионализм разведгруппы «Рамзай». Он написал доклад, в котором проанализировал опыт работы советских разведчиков. Доклад был направлен в Вашингтон с рекомендациями использовать его для изучения в военных училищах США.

Позже, в 1948 году группа экспертов Пентагона на протяжении полугода работала с документами резидентуры «Рамзай». В феврале 1949 года она опубликовала меморандум, в котором говорилось: «Мощная организация советских разведчиков была раскрыта в Японии как раз перед нападением на Перл-Харбор. Вероятно, никогда в истории не существовало столь смелой и столь успешной организации… В течение восьми напряженных лет дерзкая и искусная группа разведчиков работала в Японии на свою духовную родину – Советскую Россию».

Генерал Дуглас Макартур, командующий американскими войсками на Дальнем Востоке, отмечал: «Рихард Зорге… обладал всеми качествами великого человека – силой духа, даром остроумно оценивать события, смелостью, соединенной с осторожностью и непоколебимой решимостью».

Однако вернемся в послевоенную Японию. 3 мая 1946 года приступил к работе Токийский международный трибунал. Пробил час возмездия для японских агрессоров. Суду были преданы 28 человек. Приговор вынесли для 25 человек, в том числе для 4 бывших премьер-министров – Тодзио, Харанума, Хорота, Койсо, для 11 министров, 2 послов, 8 высших генералов.

Иванов посещал пленарные заседания трибунала. Он видел этих людей прежде, когда они были властителями – заносчивыми и наглыми. Теперь лица их потускнели, изменилась походка.

Откровенно говоря, Михаила Иванова волновал главный вопрос и его можно выразить двумя словами: трибунал и Зорге. По прибытии из Москвы в Токио членов советской делегации международного трибунала дипломаты и разведчики пытались прояснить ситуацию: какую позицию займут наши представители по отношению к организации Зорге? Как будет квалифицироваться его деятельность? Станут ли использоваться материалы и документы резидентуры «Рамзай» в ходе трибунала?

Глава делегации посол Сергей Голунский сослался на указание шефа – руководителя МИДа Вячеслава Молотова – вопрос о деятельности Зорге в ходе заседаний трибунала не поднимать. Почему не поднимать? Ответа не последовало.

«Тем не менее, как и следовало ожидать, – вспоминает Михаил Иванов, – Зорге «всплыл» на токийском процессе. Советское обвинение привлекло к даче показаний свидетеля Фрица Петерсдорфа, подполковника, помощника военного атташе Германии в Токио. Он показал, что слышал в 1942 году беседу премьер-министра Японии Тодзио Хидеки с немецким послом Оттом.

«Япония является кровным врагом России… – сказал тогда Тодзио. – Владивосток представляет постоянную угрозу с фланга для Японии… В ходе данной войны имеется удобная возможность, чтобы устранить эту опасность. Япония предлагает совершить неожиданное нападение на Владивосток с воздуха, моря и с суши…»

Петерсдорф так же подтвердил, что получал от японского генштаба военную информацию об оборонном потенциале Советского Союза, дислокации советских войск на Дальнем Востоке, их численности, перевозках. Эти данные передавались в Берлин и использовались в планировании операции против Красной армии.

В ходе перекрестных допросов американский адвокат Кэнинхэм упорно добивался от Петерсдорфа, чтобы тот сказал, что якобы получал эту информацию от Рихарда Зорге. Советский обвинитель возражал против данного вопроса. Но поскольку адвокат упорствовал, то вмешался председатель трибунала Уэбб.

Таким образом, возобладала линия Москвы на «не признание» Зорге».

«Но слава Рихарда Зорге, – говорил Иванов, – опережали время. К сожалению, в первые годы после войны, мы, дипломаты, в Японии не то что посетить могилу великого разведчика, но и произнести слова благодарности в его адрес боялись».

Вот такие горькие признания. Но что было, то было. Как говорят в народе, из песни слов не выбросишь.

* * *

…В середине 1946 года завершилась длительная командировка Михаила Иванова в Японию. Он возвратился на Родину. Долго лечился от неизвестной тогда болезни – лучевого облучения, которое получил при посещении Хиросимы и Нагасаки, после американской атомной бомбардировки. Его товарищ и коллега, с которым они обследовали хиросимские развалины, Герман Сергеев вскоре умер, а с Михаилом Ивановичем произошло чудо – он прожил долгую и насыщенную жизнь и скончался в возрасте 101 года, в 2014 году.

Он долго работал за границей – в Турции, вновь в Японии, в Китае, передавал опыт молодым разведчикам, преподавал, возглавлял кафедру в родной Военно-дипломатической академии, стал кандидатом наук, генералом. Однако сколько бы лет ни прошло, какие бы события ни свершились, он никогда не забывал свою первую загранкомандировку. Всю последующую жизнь Михаил Иванович посвятил изучению деятельности великого разведчика Рихарда Зорге и его боевых друзей. Он собирал документальные материалы, встречался с теми, кто знал Зорге, подготовил и опубликовал много исследований на эту тему.

Генерал-майор Михаил Иванов был последним из живущих на этой земле, кто знал гениального разведчика.

На взлет, разведчик…

Командир авиационного разведывательного полка Иван Лезжов, признаться, такого «теплого» приема не ожидал. Командующий армией генерал-лейтенант Борис Сиднев всегда внимательный, доброжелательный, теперь отчитывал комполка, как провинившегося школьника. Он вспомнил, как заботился о его воинской части, помогал материально, а главное, не жалея сил, растил его настоящим командиром.

Лезжов, слушая упреки генерала, пытался сообразить, что же вывело из себя командарма. В полку все нормально, летных происшествий нет, на земле – полный порядок. Но тогда за что же его дерут как сидорову козу?

Когда генерал Сиднев выдохся и умолк, Иван Иванович откровенно спросил:

– Товарищ командующий, разрешите узнать, что случилось? За что мне такая выволочка?

– Как за что? Не прикидывайся, Лезжов. А военно-дипломатическая академия?

Теперь все стало ясно. Три недели назад у него в полку побывал «представитель Генерального штаба», как именовали его кадровики, генерал Патрахальцев. Он подбирал кандидатов для поступления в Военно-дипломатическую академию. Предложил войти в число кандидатов и ему, Ивану Лезжову. Иван Иванович отказался. Генерал не стал настаивать, только попросил написать автобиографию и отпечатать выписку из личного дела о прохождении военной службы. Что ж, как просил, так и сделали. На том и попрощались. И Лезжов продолжал служить, не ожидая подвоха.

– Товарищ командующий, я не хочу уходить с летной работы. Согласия своего не давал.

Иван Иванович чувствовал, как его накрывает волна возмущения.

– Этот представитель Генштаба меня просто обманул. Позвоните главкому и все объясните.

Генерал Сиднев долго, испытывающе смотрел на командира полка, потом снял трубку, доложил о случившемся в штаб ВВС.

Закончив разговор, он сказал:

– Главком во всем разберется. Приказал перезвонить мне через полчаса.

Тридцать минут ожидания тянулись мучительно долго. А потом был разговор командарма с Москвой. Генерал Сиднев в основном молчал, слушал, иногда отвечал: «Да, товарищ главнокомандующий». Положив трубку, он с досадой махнул рукой:

– Удружил ты мне, Иван! А я надеялся на тебя. Они там тоже не дураки. Твою кандидатуру очень быстро провели через ЦК.

Сиднев тяжело вздохнул и посмотрел на Лезжова. Вид у того был хуже некуда. Видимо генералу его стало жалко.

– Да, просил я, просил, чтобы главком походатайствовал перед ЦК, – сказал Борис Арсентьевич. – Маршал мне ответил: «В Центральный комитет обращаться не буду». Так что испортил ты свою летную карьеру, Иван. А в академии самолетов нет, наврал тебе представитель.

Так оно и вышло. В беседе с Лезжовым это подтвердил и начальник академии генерал-лейтенант Славин.

– Видимо, представитель ошибочно информировал вас о летной подготовке. После окончания академии вам предстоит заниматься иного рода деятельностью, а именно работать за рубежом.

После генерала Славина с Иваном Ивановичем беседовал начальник курса. Объявился и «представитель Генштаба» генерал Патрахальцев. Он извинился и объяснил, что по разнарядке должен был отобрать в академию трех офицеров с высшим образованием. Только где ж их возьмешь? А у Лезжова за плечами оказалось Тамбовская летная школа, фронт с 1942 года, два тяжелых ранения и контузия, 238 боевых вылетов на дальнюю разведку, звезда Героя Советского Союза, а после войны учеба на командном факультете академии ВВС.

Ну какой же представитель пройдет мимо такого кандидата? Не прошел и генерал Патрахальцев. Теперь вот извинялся. Но Лезжову от этого не легче. Он упрямо хотел вернуться на летную работу.

Судя по всему, о неоднозначном поведении Ивана Ивановича стало известно и в ЦК партии. Его вызвали на беседу на Старую площадь.

«Удивительно было, – вспоминал в беседе со мной Лезжов, – что работник ЦК начал откровенно грубить, грозя разными карами, вплоть до увольнения из армии, исключения из партии. Я ответил, что увольнения не боюсь, без дела не останусь, а партийный билет мне вручали на фронте. В общем, беседа у нас не получилась».

Во второй раз в кабинете на Старой площади с ним уже беседовал не один работник ЦК, а двое. Никто не грубил Лезжову и не запугивал. Теперь партийные чиновники скорее уговаривали Лезжова. Они сулили ему прекрасные перспективы в военной дипломатии, мол, увидишь мир, будешь работать за рубежом. А что в авиации, дальше гарнизона не уедешь.

Иван Иванович по-прежнему упирался.

– Должен сообщить, что я пробыл четыре года в кандидатах партии. Мне приписывали шовинистические взгляды, хотя это не так. Несколько раз задерживали представление на звание Героя Советского Союза. Так что боюсь, что я не достоин учиться в академии, а потом работать за рубежом.

Однако работники ЦК подготовились к беседе с Лезжовым основательно.

– Ни в одной из ваших характеристик нет даже намека на шовинизм, – ответил один из них. – А идиотов встречается не мало. Любой ярлык привесить могут. Так что идите и учитесь.

«Такая товарищеская беседа, – рассказывал Лезжов, – сбила с меня авиационную спесь, и я, понурив голову, окунулся в новую для меня среду. Поняв, что возврат в авиацию для меня полностью отрезан, я направил свои устремления на освоение новой профессии – военной дипломатии».

В 1955 году подполковник Иван Лезжов окончил Военно-дипломатическую академию и был назначен офицером 2-го управления Главного разведывательного управления. В ту пору управление возглавлял генерал Всеволод Соколов, по прозвищу «Железный».

Он принял Лезжова, провел с ним беседу, тщательно и детально вникая во все подробности его предыдущей службы. В свою очередь, Иван Иванович доложил начальнику управления о фактах, не отмеченных в личном деле. Прежде всего, о том, что родился он в 1923 году, а не в 1921-м. Убегая из дома, чтобы поступить на работу в вагоноремонтный завод в Мытищах, они с товарищем исправили его метрику.

Второй факт был весьма неприятным для боевого летчика. 7 марта 1943 года, возвращаясь с боевого задания, Лезжов сбил над Москвой наш истребитель ПВО МиГ-3.

До сих пор тот бой Иван Иванович помнил, словно это случилось вчера. Его экипаж совершал разведывательный полет по маршруту Москва – Смоленск – Орша – Минск – Гомель – Брянск – Москва. Между собой летчики называли его «маршрутом смерти». Все складывалось не плохо, но при подлете к Орлу появилась облачность. Пришлось снизиться и под сильным зенитным огнем провести фотосъемку города и железнодорожного узла.

Были атакованы немецкими истребителями, получили несколько пробоин в фюзеляже, но успели нырнуть в нижнюю кромку облачности и уйти.

Дальше шли в облаках, а когда вынырнули из них, вновь подверглись атаке двух истребителей. Выйдя из-под огня с удивлением обнаружили, что на них напали свои МиГи со звездами на крыльях. Стали подавать сигналы «я свой», запускали сигнальные ракеты, покачивали плоскостями. Однако ничего не помогало. Ведущий МиГ вновь стал заходить в хвост самолету Лезжова и открыл огонь очередями. Иван Иванович понял: надо отвечать, иначе собьют, и дал команду стрелку-радисту. С первой очереди ведущий атакующей пары загорелся и стал падать.

Теперь по всем расчетам самолет Лезжова должен был находится над Москвой. Однако точно определить местонахождение Пе-2 не удавалось. Облачность становилась все темнее и гуще, по остеклению кабины хлестал дождь со снегом.

Лезжов снижает самолет и вдруг внизу видит железную дорогу, дальше появляется город, и, к счастью, пилоты видят аэродром. Заходят на посадку, хотя навстречу им летят красные ракеты. Но выхода нет. Самолет садится. Оказалось, они приземлились в Иваново, что в трехстах километрах от Москвы.

А потом начался разбор полетов: шутка ли, сбили свой МиГ. Но после изучения всех обстоятельств командир полка сообщил Лезжову, что в сложившейся обстановке он действовал правильно. Что же касается истребителей ПВО, то пусть с ними разбирается их командование.

Однако не все думали так, как командир части. Секретарь парткома полка, человек мстительный и злобный, встретив Лезжова в коридоре штаба, сказал:

– Думаешь легко отделался за сбитый МиГ? Ты будешь кровью расплачиваться за это.

Конфликт с секретарем парткома еще не раз аукнется Ивану Ивановичу. Кандидатом в члены партии его примут только в июне 1943 года, а членом КПСС он станет после войны.

Обо всем этом и доложил выпускник академии Иван Лезжов своему начальнику управления. Генерал Соколов, внимательно выслушав подполковника, подвел итог.

– Вы прошли всестороннюю специальную проверку перед беседами в ЦК. А приведенные факты только подчеркивают вашу добросовестность.

Так Герой Советского Союза подполковник Иван Лезжов стал офицером центрального аппарата Главного разведывательного управления.

Америка, Америка…

Главным наставником Ивана Лезжова стал полковник Анатолий Павлов. Они работали в одном кабинете, за соседними столами, и Анатолий Георгиевич делился своим опытом.

«Павлов ежедневно, – напишет потом в своих воспоминаниях Лезжов, – терпеливо и досконально разбирал со мной специфические стороны и оценки поступивших донесений, наставлял меня в процессе исполнения оперативных документов. Имея спокойный и доброжелательный характер, большой опыт работы и светлую голову, Анатолий Георгиевич сумел за короткий срок подготовить меня к выполнению оперативных задач».

Потом Ивану Ивановичу было поручено изучение оперативных дел нелегалов Главного разведывательного управления, завершивших свою работу за границей. Здесь же хранилась документация на тех нелегальных работников, которых отправили в лагеря или расстреляли в ходе репрессий.

Каждый день подполковник Лезжов буквально врастал в судьбы этих мужественных людей. Детство, юность, приход в разведку, сложная, тяжелая работа за рубежом, выполнение опаснейших заданий. Перелистывая страницы дел, Иван Иванович анализировал шифрограммы, направляемые в Центр. Сколько ценных материалов государственной важности с риском для жизни добывали эти люди, дабы Родина знала, слышала, могла противостоять вражеским нападкам. И чем же их отблагодарила Родина?.. Последней страницей в папке было не представление на орден, а представление на расстрел. «Признать виновным в измене Родины и подвергнуть расстрелу». Стандартные строки, леденящие душу.

Лучше бы, конечно, ему, начинающему разведчику, не знать всего этого. Но начальство почему-то решило иначе. Целый год он вчитывался в жуткие расстрельные страницы. Оказалось, что таким образом его готовили к будущей работе в качестве нелегала.

Через много лет, став опытным разведчиком, Иван Иванович так оценит решение своих руководителей:

«Начальником 2-го управления Всеволодом Соколовым была допущена серьезная ошибка. Любой здравомыслящий человек, изучивший несколько десятков оперативных дел нелегалов и увидевший бесчеловечную оценку их труда, да что там труда, – жизни, вряд ли бы хотел повторить трагическую судьбу этих людей».

Не захотел повторить ее и Иван Лезжов. Узнав, что его планируют отправить на подготовку для работы за рубежом в качестве нелегала, он… женился. Тем более что этот важный шаг Иван Иванович собирался сделать и прежде. А тут такое совпадение.

О своей женитьбе он доложил начальству уже после свадьбы. Получил выговор и приказ: сейфы с делами нелегалов передать другому офицеру. А через некоторое время его начали готовить к зарубежной командировке. Лезжову предстояло занять должность помощника военно-воздушного атташе при посольстве СССР в США.

…В сентябре 1957 года с женой и маленькой двухмесячной дочерью подполковник Лезжов отправился по маршруту Москва – Копенгаген – Нью-Йорк – Вашингтон. До Копенгагена, а оттуда до Нью-Йорка они добирались самолетом, а последний отрезок пути до столицы США преодолели на поезде.

Там он впервые столкнулся с обычной бытовой проблемой: попросил в поезде у черного проводника стакан кипяченой воды. Тот ответил не понятной фразой и воды не принес. Хорошо, белый американец из соседнего купе все разъяснил растерявшемуся Ивану Ивановичу. Он сказал, что в Америку в свое время завезли много рабов из Африки и английский язык деформировался: «В Вашингтоне вы быстро освоите его», – успокоил сосед.

Однако, несмотря на объяснения белого попутчика, Лезжов понял: вот она первая проблема – освоение этого самого «деформированного» английского языка. Иначе, как он станет работать. Вскоре ему нужно будет кое-что более существенное, чем стакан кипяченой воды.

Впрочем, с подобной проблемой сталкивался не один он. Поэтому военный аппарат атташе нанимал преподавательницу-англичанку, и начиналось освоение языка. Она рекомендовала побольше смотреть художественных фильмов и слушать радио.

Наряду с этим следовало решить и еще одну задачу – приобрести личный автомобиль, так как проезд в городском транспорте был дорог, да и пешеход на улицах Вашингтона в ту пору оказался редкостью. Разве что на центральных улицах, где размещались магазины. Впрочем, подержанный «шевроле» Лезжов купил в первый же день своего приезда, у коллеги – офицера атташата, убывающего на Родину. Оставалось теперь покататься по улицам столицы, потренироваться, и можно ехать в дорожную инспекцию, чтобы получить разрешение на вождение автомобиля. Впрочем, тут Иван Иванович был уверен в успехе. Еще в Советском Союзе он приобрел автомобиль и опыт вождения имел солидный. Однако, как гласит пословица, не говори гоп…

В инспекции ему выдали тест с несколькими десятками вопросов. Он ответил на них. Лейтенант проверил и удивился. Оказалось, что Лезжов дал сто процентов верных ответов. «Обычно результат от 65 до 80 процентов», – ответил полисмен.

Потом было практическое вождение. И тут он справился успешно. Остались технические моменты: оформление американских прав. Возвратившись в участок, лейтенант сел за печатную машинку. Пытаясь изложить фамилию Лезжова на английском языке, он наконец понял, с кем имеет дело.

– Так вы из советского посольства? Значит, вы не сдали экзамен.

– Это почему же? – удивился Лезжов.

Лейтенант замялся, потом сказал:

– Я не могу вам оформить права, таково указание сверху. Наши дипломаты в Москве пересдают экзамены по три-четыре раза и получают права через несколько месяцев.

– Но ко мне это не имеет никакого отношения. Ваши тупоголовые дипломаты не знают даже, где расположен мотор и где находится заправочная горловина.

Лейтенанту понравилась отповедь Лезжова. Он рассмеялся:

– Да уж, американцы плохо знают авто. Согласен. Оформляю вам права на вождение автомобиля в Америке.

Теперь и автомобильные права были у него в кармане.

Иван Иванович приступил к изучению оперативной обстановки в столице. Побывал в Пентагоне, для входа в который в ту пору не требовался пропуск, совершил несколько поездок по городу. Заметил, что всюду его сопровождали машины ФБР. Правда, вскоре наблюдение прекратилось. Но, как показала практика, расслабляться было рано. Автомобили сопровождения действительно исчезли, а приключилась другая оказия. Один из сотрудников, который занимался радиоперехватом, предупредил Ивана Ивановича, что однажды услышал в эфире его голос. Это, естественно, навело на мысль, что в машине у него установлено подслушивающее устройство.

Пришлось вплотную заняться автомобилем. Пригодился опыт работы, полученной в свое время в ремонтном цехе Мытищинского вагонного завода, и более чем десятилетний водительский стаж.

Вместе с двумя помощниками частично разобрали кузов «шевроле». Труды не пропали даром, под обшивкой, в том месте, где крепилось зеркало заднего вида, нашли маленький микрофон. Провод от микрофона был спрятан под обшивку. Пришлось снять бензобак, распаять две его половинки, и только тогда обнаружили на одной из них припаянное миниатюрное передающее устройство. Вот откуда появился его голос в эфире. Пришлось зарисовать эту хитрую схему, описать, и собрать машину заново, а потом сдать «подарок» контрразведки в компанию подержанных автомобилей.

Вместо «шевроле-сюрприза» Лезжов купил себе «форд». Агенты ФБР, сопровождавшие их, попытались затянуть оформление документов и выдать их только завтра утром. Однако их уловка не удалась.

Так шаг за шагом Иван Иванович входил в жизнь страны. Наряду с сугубо служебными делами, эта жизнь порою подбрасывала и совершенно неожиданные задачи. Летом на пляже Чесапинского залива, в выходные дни часто отдыхали семьи советских дипломатов – загорали, купались, жарили шашлыки, удили рыбу. Рядом отдыхали американцы. Услышав русскую речь, к компании дипломатов стали подходить люди. Они оказались нашими соотечественниками, депортированными в США после войны из западногерманских областей. В большинстве своем это были люди, угнанные в Германию из Советского Союза. Их интересовала послевоенная мирная жизнь в далекой теперь родине. С интересом слушали они рассказы дипломатов. Многие высказывали желание возвратиться домой.

Подполковник Лезжов доложил об этих беседах руководству и вскоре получил приказ: довести до сведения депортированных о возможности возвратиться в СССР, а также заверить их в том, что никаких санкций к ним применено не будет. Разумеется, это не касалось бывших фашистских прислужников, власовцев, предателей.

В итоге все сложилось самым лучшим образом. За время пребывания Ивана Ивановича в стране США покинули несколько сотен семей и выехали в СССР.

Однако главным делом разведчика Лезжова была разведка. Руководитель аппарата ждал от него ценных сведений, образцов вооружения, технической документации и многого другого, в чем был заинтересован Центр. Одна из операций, у истоков которой стоял Иван Иванович, увенчалась успехом. А началась она с обычного знакомства в маленьком ресторане.

«Подарок» от Джеймса

В тот вечер Лезжов не очень был расположен к знакомству. Настроение не лучшее. Он только что вышел к тайнику. Проверился, убедился в отсутствии слежки, однако тайник оказался пуст. Вины его в этом не было, но тщательно подготовленная операция по безличной связи, оказалась нулевой.

По дороге домой Иван Иванович заглянул в ресторанчик. В полупустом зале сидело несколько пар, да за дальним столиком скучал в одиночестве мужчина. Лезжов спросил разрешения присесть за его столик. Тот грустно кивнул:

– Присаживайтесь. Мне будет веселее.

Так началось их знакомство. Под пиво они повели неспешную беседу. Визави Ивана Ивановича представился Джеймсом, сказал, что не любит поздних посещений питейных заведений, но сегодня случай особый – он поссорился с женой. Выяснилось, что он работает в известной компании «Дженерал моторс», в ее Вашингтонском отделении.

Лезжов тоже темнить не стал, признался, что он русский, из советского посольства. На всякий случай напомнил своему американскому визави, что ФБР запрещает «белым воротничкам» встречаться с иностранцами. Но Джеймс оказался не из робкого десятка. Он только отмахнулся, мол, я это знаю, но мне интересно с вами пообщаться. А еще собеседник загадочно улыбнулся:

– Не спешите Айван, я думаю мы найдем общий интерес.

Признаться, Лезжов не обратил внимание на этот намек, но Джеймс в конце их беседы предложил встретиться еще раз через двадцать пять дней. Ибо завтра он улетает в командировку. Иван Иванович после некоторых раздумий согласился, и они условились встретиться в этом же ресторане вечером.

Джеймс еще раз подчеркнул:

– Нам стоит увидеться, поверьте.

На том и расстались.

Утром Лезжов доложил руководителю о пустом тайнике, о встрече и каких-то непонятных намеках Джеймса.

Генерал Александр Иванович Родионов после всестороннего обсуждения принял решение, что знакомство следует продолжить. Непосредственное руководство подготовкой встреч, обеспечением безопасности было возложено на полковника Сергея Едемского.

За несколько последующих месяцев Лезжов четыре раза встречался с Джеймсом. Однако интересные беседы, по существу, заканчивались ничем. И тогда Едемский захотел получить более конкретное обоснование для продолжения знакомства.

Пришлось на очередной встрече намекнуть Джеймсу о практической стороне их общения. И тогда американец неожиданно и вполне открыто сказал:

– Дорогой Айван, в Нью-Йорке я передам вам очень ценный предмет. Только сделать это надо будет без вашего сопровождения агентами ФБР. Скажем, где-нибудь в ресторанчике недалеко от Бродвея?

Вот так предложение! Лезжов задумался, все это было крайне заманчиво. Он согласился на встречу, но сказал что в условиях Нью-Йорка вряд ли у него будет сумма наличных денег.

– Я верю тебе, Айван, – улыбнулся Джеймс. – Думаю, мы найдем возможность оценить эту вещь.

Оставалось только обговорить дату, время и место будущей встречи, а также запасные варианты. Что и было сделано.

Возвратившись в аппарат атташе, Иван Иванович доложил Едемскому детали их контакта с Джеймсом. Сергея Александровича, конечно же, заинтересовало обещание знакомого Лезжова, и он дал согласие на подготовку встречи.

Теперь следовало самым серьезным образом залегендировать поездку помощника военно-воздушного атташе в Нью-Йорк. Решили, что вместе с ним поедет жена и дочь. Тем более супруга неоднократно просила мужа свозить их с дочерью в Нью-Йорк. Поскольку квартира Лезжова прослушивалась контрразведкой, эти женские просьбы оказались кстати.

А тут еще из Москвы, из Генштаба в командировку в США прибыли два офицера. Пентагон дал разрешение на посещение выставки вооружения на авиабазе Эндрюс. Лезжов был назначен их сопровождать.

В назначенное время жена, дочь, сам Иван Иванович и два советских полковника отправились в Нью-Йорк. Они познакомились с достопримечательностями города – побывали в центральном парке, на Бродвее, походили по магазинам.

На следующий день жена, дочь Лезжова и офицеры остались отдыхать на служебной даче, а Ивану Ивановичу предстояла встреча с Джеймсом. Он отправился в Нью-Йорк на городском транспорте. Восемь часов бродил по улицам, заходя в кафе, в кинотеатр, ездил на метро. Наконец убедился, что слежки за ним не было.

В условленное место для встречи он вышел вовремя, и сразу же увидел Джеймса, который двигался ему навстречу. Они, не договариваясь, пошли по улице, удаляясь от Бродвея. По ходу Джеймс сказал:

– Айван, слушай внимательно. Ценный предмет подготовлен для передачи. Когда будет следующая встреча тебе сообщит сотрудник военного атташе Польши и пригласит к себе. Ты получишь предмет и условия оплаты. А сейчас мне надо идти.

И он удалился. «Возможно за ним наблюдали», – подумал Лезжов и еще походил по улицам и переулкам. Однако хвоста не заметил.

Возвратившись в Вашингтон, он подробно доложил полковнику Едемскому о ходе их быстротечной встречи. Дальше был доклад генералу Родионову. Тот принял решение, что после звонка из польского атташата Лезжову следует поехать туда вместе с генералом Костюком.

Ждать пришлось не долго. Поляки позвонили и пригласили советских коллег на дружеское чаепитие.

Во время этого застолья помощник военного атташе Польши вручил Лезжову коробку и написал на листке бумаги стоимость и условия передачи денег.

Возвратившись в аппарат, генерал Костюк и подполковник Лезжов в коробке нашли противоперегрузочный комплект летчика с гермошлемом. Весьма удачное приобретение! Высокую оценку комплекту дал и Центр. Ивану Ивановичу объявили благодарность. Разумеется, он и дальше был готов работать с Джеймсом. Но почему-то поступила неожиданная команда руководства – передать его «соседям» – резидентуре КГБ в Вашингтоне. «С болью и горькой обидой, воспринял я этот приказ», – скажет потом Иван Лезжов.

Что ж, к сожалению, случалось и такое. Пусть и неприятный, но урок на будущее.

Впрочем, следует признать, что это была едва ли не единственная операция, которая прошла без активного противостояния контрразведки США. В остальном, каждый шаг, каждый день, как на войне. Правда, ту войну, называли «холодной». Но им, советским военным разведчикам, было, ох, как жарко.

Мастера провокаций

…Прошел почти год с тех пор, как подполковник Иван Лезжов на самолете авиакомпании «САС» преодолел океан и прибыл на американский континент. В День независимости США 4 июля он сопровождал двух представителей советского Генерального штаба на выставку вооружения, которая была развернута на авиабазе Эндрюс.

«Мы осмотрели образцы военной техники, – вспоминал тот день Иван Иванович, – правда, в сопровождении двух агентов ФБР, державшихся от нас на почтительном расстоянии. В первой половине дня иностранных представителей пригласили подняться на трибуны, чтобы принять участие в презентации нового двухдвигательного реактивного бомбардировщика Б-58.

Самолет прокатился перед трибунами по взлетной полосе, взлетел, произвел два круга над аэродромом и приземлился, зарулив на отведенное место для обозрения публики. Всем присутствовавшим на трибунах предложили по бокалу шампанского и вручили памятные медали с изображением самолета».

Когда бомбардировщик взлетал, пилот явно работал на публику, заложил этакий лихой набор высоты с большим углом. Лезжов сразу отгадал акробатический трюк летчика. Потом, когда ему удалось поговорить с командиром экипажа, тот признался:

– Да, это конечно, показуха для несведущей публики. Вы верно подметили, мы заправили бак всего на пятнадцать процентов. С полной заправкой и боевой нагрузкой так не взлетишь.

После осмотра авиационной техники их пригласили в сектор, где располагались средства ПВО. Здесь у развернутой армейской палатки, Иван Иванович заметил большую красочную схему размещения зенитных средств, в том числе и позиций батарей «Найк», в зоне обороны Вашингтона. Он вскинул фотоаппарат и стал снимать схему. В это время один из агентов ФБР, который неотступно следовал за Лезжовым, забежал вперед и встал перед объективом фотоаппарата. Иван Иванович оттолкнул контрразведчика, да так, что тот споткнулся и упал.

На выходе из палатки к нему вплотную подошли возбужденные агенты, и один из них злобно прошипел:

– Полковник засветите пленку!..

– Это почему? Выставка открыта для общего обозрения. Я так же сопровождаю двух офицеров из советского Генштаба и мне разрешили взять фотоаппарат… Даже в правилах посещения выставки сказано, что снимать не запрещено.

ФБРовцы, насупившись, молчали. Что тут ответишь?

Однако далеко не всегда удавалось поставить американских «контриков» на место. Зачастую они были готовы к различным провокациям, вплоть до применения физических методов воздействия. Нечто подобное испытал на себе и Иван Иванович. ФБРовцы буквально на руках вытаскивали его из библиотеки НАСА. А случилось это так.

Однажды он предпринял поход в названную библиотеку. Привратник у входных дверей не обратил на него никакого внимания. Лезжов взял со стенда несколько журналов и начал читать. Через несколько минут к столу, где сидел Иван Иванович, быстро подошел мужчина и вырвал из рук номер журнала. Двое других подхватили подполковника под руки, подняли со стула и потащили к выходу. На громкие возражения Лезжова кто-то из них с ненавистью процедил:

– Не дергайтесь, полковник. Вам здесь не место.

– Я дипломат! – громко сказал Иван Иванович, пытаясь привлечь внимание присутствующих в зале людей. – Вы не имеете права так обращаться со мною.

Но агенты ФБР упорно тащили его к выходу.

– Вы не можете посещать эту библиотеку.

– А где сказано, что русским сюда вход запрещен?

В конце концов, вытолкав его из библиотеки, они заявили: здесь больше не появляйтесь.

Возвратившись в аппарат атташе, он доложил генералу Родионову о произошедшем инциденте. Александр Иванович позвонил в Пентагон и высказал свое возмущение действиями агентов ФБР. Там пообещали разобраться. Но вразумительного ответа так и не последовало.

Однако чаще всего американские «контрики» старались действовать скрытно, делать гадости исподтишка, не привлекая внимания общественности.

1 мая 1960 года зенитной ракетой одного из подразделений нашего ПВО в районе Свердловска был сбит американский самолет-шпион У-2, пилотируемый летчиком Пауэрсом. Пилот спустился на парашюте и был арестован.

На парижской встрече глав государств СССР, США, Великобритании и Франции Н.С. Хрущев в резкой форме потребовал от американцев извинений, заверений о прекращении разведывательных полетов над советской территорией, наказания виновных. Лишь в этом случае он будет участвовать в работе совещания, поставил такое условие советский руководитель.

Но американская сторона отказалась приносить извинения и наказывать виновных. Эйзенхауэр заявил лишь о прекращении шпионских полетов над СССР. После этого официальная делегация Советского Союза покинула заседание. Конференция была сорвана. Москва отменила визит Эйзенхауэра в СССР.

Все эти политические события, рост напряженности в отношениях двух стран, самым непосредственным образом сказались на работе советских военных дипломатов.

В прессе развернулась широкая антисоветская кампания, агенты ФБР усилили свои провокационные действия. На экранах телевизоров вновь появились предатели, бежавшие из СССР, в бензобаках автомобилей двух сотрудников посольств оказался сахарный песок, на выходе из магазина была задержана жена помощника военно-морского атташе, якобы укравшая четыре фунта говядины. На следующий день американские газеты разразились гневными статьями о том, что русские дипломаты голодают и потому воруют мясо.

Под «каток» провокаций ФБРовцев попал и подполковник Лезжов. Однажды утром по пути следования в аппарат атташе двигатель «шевроле» Ивана Ивановича неожиданно заглох.

Оглядев двигатель и не найдя ничего подозрительного, Лезжов вновь двинулся в путь. Но через несколько минут машина вновь встала. Пришлось вызвать автомобиль для буксировки «шевроле» на техническую станцию. Автомеханик, осмотрев машину, сделал вывод, что двигатель в полном порядке. «Мне кажется, в ваш бензобак что-то подложили», – заключил он.

Пришлось в посольском гараже снять бензобак и внимательно его осмотреть. Оказалось, туда была помещена полиэтиленовая планка. При начале работы мотора она опускалась на дно и перекрывала горловину бака. Вот, собственно, и вся нехитрая механика. Однако, надо признать, придумка по тем временам была оригинальная. Чувствовалось старание и изобретательность контрразведки в деле организации провокаций и мелких гадостей.

Поездки «четырех Иванов»

Важнейшим направлением в разведывательной работе легального аппарата были выезды советских офицеров по штатам США. В ту пору еще не существовало космической разведки, и поэтому выявлять или уточнять нахождение того или иного военного объекта приходилось в ходе таких выездов. Разумеется, ФБРовцы всячески старались помешать работе военных дипломатов.

Первые поездки в города Тампа и Санкт-Питерсбург в штате Флорида, в город Денвер в штате Колорадо и в город Чикаго в штате Иллинойс подполковник Лезжов совершил под руководством старших коллег – генерала Костюка и полковника Едемского.

Потом, получив достаточный опыт, он сам возглавлял такие выезды. Как правило, в дорогу отправлялись вдвоем с офицером военно-морского аппарата Иваном Ивановым. Их так и прозвали в своем кругу – «четыре Ивана». Задачи им ставились серьезные. Например, побывать в районе строительства пусковых шахт баллистических ракет «Титан» или выяснить точное нахождение позиций установок ракет «Минитмен», которые так же вскоре должны были войти в строй. Эти районы, конечно же, запрещалось посещать советским военным дипломатам.

А вот тут уж следовало извернуться так, чтобы и овцы были целы, и волки сыты. То есть и развединформацию добыть, и агентам ФБР не подставиться.

Итак, баллистические ракеты «Титан». О них много и хвастливо писалось в американских газетах, но без указания конкретного района размещения. Лезжов и Иванов вылетели в штат Небраска, потом совершили поездку по штатам Айдахо, Вайоминг, Юта, Невада и Колорадо. В разных городах осмотрели достопримечательности, собрали информационный материал в торговых палатах.

«Поездка проходила в условиях хулиганского (другого слова не подберешь), – вспоминал Лезжов, – поведения агентов ФБР. Были попытки организовать провокацию во время посещения городов, а при движении по маршрутам, сбросить нас с проезжей дороги в кювет. Они выдвигали так же одну из машин агентов вперед перед нами, затем резко тормозили, чтобы мы врезались в их машину.

В течение десяти дней поездка проходила на дотошное испытание нервов. Но самое главное, что беспокоило, мы пока не выполнили задачу по обнаружению строящихся позиции ракет».

И вот однажды разведчикам улыбнулась удача. Проезжая по границе запретной зоны, они увидели примерно в километре, большую стройку. В этот момент со стройки выехало два десятка автомобилей и автобус.

Тут же начали действовать ФБРовцы. Их автомобиль подъехал почти вплотную, и американец крикнул Лезжову:

– Полковник, тут не делай съемку. На вершине горы лучший обзор.

«Контрик» оскалился:

– А потом нам пленку отдашь.

Но разведчики проехали мимо горы и двинулись вперед, словно ракетные позиции их не интересовали. Отъехав на сотню километров, офицеры разработали план дальнейших действий.

Остановившись в местной гостинице, они отдохнули и выехали в город, чтобы изучить режим работы уличных светофоров. Завтра утром решили дать «бой» наглым ФБРовцам: оторваться от «хвоста» (а это означало большие неприятности для старшего группы «контриков») и возвратиться в район строящихся позиций.

«На светофоре, – напишет позже Лезжов, – я разбросал автомашины агентов, выехав из города в перпендикулярном от нашего маршрута направлении. Затем в течение восьми часов мы двигались по второстепенным и даже грунтовым дорогам, прибыв в интересующий нас район после 18 часов местного времени, то есть после отъезда рабочих с объекта».

На удивление стройплощадка, огороженная забором, имела ворота, которые были широко раскрыты. Охраны не было. Разведчики сфотографировали конструкции возводимой ракетной шахты, а на другой площадке – окончание работ.

Ночь Лезжов и Иванов провели рядом с городом, где ушли от «хвоста». Утром, протерев пыль с машины, возвратились в гостиницу. Отдохнули, пообедали и вышли к бассейну. Здесь их уже ждали агенты ФБР. Судя по лицам, они были крайне рассержены.

Переночевав в гостинице, утром офицеры выехали в аэропорт. Удивительно, но агенты не устраивали провокаций, просто следовали за их машиной. Столь мирное поведение «контриков» объяснилось позже. Они сопровождали разведчиков не только до аэропорта, но и летели в самолете до Вашингтона.

Видимо, по их команде по прилете в аэропорту чемоданы Лезжова и Иванова были буквально растерзаны, замки сорваны, содержимое перемешано. Скорее всего, они искали отснятую пленку, но, увы, не нашли.

Еще одна поездка в штат Аризона была осуществлена разведчиками с целью изучения авиационной базы Девис Монтан.

Она интересовала Москву как крупнейший центр хранения снятых с вооружения самолетов. Если у нас такую технику пускали под нож, то американцы очень внимательно и бережно относились к списанным авиалайнерам.

Иван Лезжов и Иван Иванов, переночевав в гостинице города Тюсон, утром ушли от «хвоста» и оказались у авиабазы. Действительно здесь хранилось 7,5 тысячи самолетов. Половина из них времен войны. В бинокль было видно, что истребители и бомбардировщики подняты над землей, их узлы смазаны, колеса покрашены. Обслуживающий персонал базы составлял не одну сотню человек.

После наблюдения за авиабазой офицеры возвратились на разрешенный им маршрут и заночевали в мотеле километрах в сорока от города Тюсон. Утром они решили двинуться дальше в город Эль-Пасо, который располагался у границы с Мексикой. Однако не тут-то было. Выезд их машины заблокировал автомобиль шерифа полиции. В ней сидел напыщенный полицейский, а автомобили агентов ФБР располагались вокруг мотеля. На просьбу Ивана Ивановича дать дорогу для проезда, шериф процедил сквозь зубы:

– Дальше вы никуда не поедете.

– Мы русские дипломаты. У нас есть разрешение на поездку по штатам.

На что услышал то же мычание.

– Никуда не поедете.

Лезжов возмутился:

– Мы что, арестованы? Предъявите документы на право ареста дипломатов.

Но шериф сопел и бормотал:

– Я сказал, дальше не поедете.

– В таком случае мы будем жаловаться в Пентагон.

Возвратившись в мотель, Иван Иванович позвонил в посольство и доложил о случившемся дежурному. Попросил доложить информацию военному атташе. А дальше они смотрели американское телевидение и ждали ответ. Прошло около четырех часов, им позвонил генерал Родионов и сообщил, что протест заявлен в Госдепартамент. А вскоре задвигались машины агентов ФБР, убрался восвояси и шериф, освободив выезд. Группа продолжила свою поездку.

Но главные испытания у «четырех Иванов» были еще впереди. Целью их очередной поездки в штат Флорида, стала авиабаза Энглин. Здесь, в климатическом ангаре, проводились наземные испытания самолетов при температурах от плюс 50 до минус 50 градусов.

Остановившись в одной из гостиниц города Пенсакола, разведчики ранним утром, в четыре часа, собрав свои вещи, покинули отель. Агенты ФБР попросту проспали выезд советских офицеров.

Из Пенсаколы автомобиль разведчиков направился на северо-восток по второстепенным дорогам, чтобы подъехать к базе с тыла. Как и рассчитывали Лезжов с Ивановым, тыловая граница авиабазы не охранялась и даже не была огорожена.

Вместе с попутными местными автомобилями по рулежной дорожке разведчики подъехали к большому ангару, с раскрытыми воротами. Внутри ангара стоял тяжелый бомбардировщик Б-52. Здесь он проходил испытания. Удалось заснять ангар, самолет в нем, другие сооружения авиабазы и незамеченными покинуть территорию.

При движении к Пенсаколе их, наконец, обнаружили агенты ФБР. Даже по движению их автомобилей чувствовалось, как они раздражены. Вскоре одна из машин перекрыла дорогу впереди, другая – сзади, слева остановились три машины, а справа был глубокий кювет.

Тут же подъехал эвакуатор с краном, подцепил автомобиль разведчиков за передок, и кавалькада двинулась в сторону авиабазы. Остановились у штаба. К автомашине Лезжова и Иванова подошел майор и пригласил пройти к командиру авиабазы.

Иван Иванович отказался. Так началось четырехчасовое противостояние. Их вновь приглашали покинуть машину, они отказывались.

Наконец, к ним подошел полковник авиации, судя по всему, командир базы, и вполне примирительно стал уговаривать подняться к нему в кабинет. В ответ так же спокойно Лезжов сказал:

– Мы советские дипломаты. Я сам летчик. В годы войны вместе воевали против общего врага. А сегодня нас силой затащили на территорию базы. За что над нами глумятся агенты ФБР? Какой вред мы нанесли вашей базе? Мне, кажется, о нашем задержании вам надо доложить в Госдепартамент.

Полковник что-то сказал, потоптался у машины и возвратился в штаб. Спустя еще два часа автомобиль с советскими офицерами выпустили с авиабазы.

Были и другие выезды. Случались и иные провокации. Однако несмотря на жесткое противостояние ФБРовцев, наши разведчики выполняли поставленные перед ними задачи. В числе тех, кто добывал разведсведения таким путем, был и герой нашего очерка – Иван Иванович Лезжов.