Kitobni o'qish: «Белый лама. Книга I»

Человек – мера всех вещей

Философ Протагор

Ок. 490 до н.э. – ок 420 до н.э.

Вместо предисловия

Бессмысленно барахтаться у берега

и утверждать при этом, что в море нет жемчуга.

Нужно заплыть подальше и нырнуть поглубже.

Мифическая, таинственная страна Шамбала, обитель духовных мудрецов, в нее люди стремились с древнейших времен. Ее обитателей, мудрейших из мудрых, народы, в жизни которых они оставили след, называли по-разному: махатмами, ману, риши, буддами, аватарами, бодхисаттвами, адептами Белых Братьев¹. Попасть в Шамбалу могли только избранные, наделенные особой мудростью люди, заслужившие такое приглашение своей благочестивой и богоугодной жизнью. Часто, когда народам и странам нужна была помощь для того, чтобы выжить, они вставали рядом с людьми и творили добро ради добра, а не ради славы – именно в этом проявлялись их мудрость, любовь и милосердие.

В наше время люди, во всяком случае просвещенная их часть, уже пришли к осознанию того, что Вселенная вечна, а человечество – преходяще, оно, словно выполняя заданную из Космоса программу, то покидает эту грешную землю, то вновь на нее возвращается. Для нашей цивилизации невидимые Веды перевели с потустороннего языка на санскрит и записали их в тысячах видимых книг великие мудрецы – Риши. Вот некоторые их имена: Нанди Девар, Агастьяр (Гермес), Тирумулар, Боганатар (Лао-Цзы), Конканавар, Мачьямуни, Горакнат (Бабаджи). Эти ученики Шивы с незапамятных времен живут на земле в своих недостижимых для простых смертных ашрамах. Риши, как и махатмы Шамбалы, помогают наземному человечеству своими мысленными подсказками-посланиями. Так вот, согласно ведическим книгам, переписанным с «Хроник Акаши», Шамбала – это высокоразвитая духовная страна, существующая одновременно в трех мирах: астральном, эфирном и физическом.

В Шамбалу никто не попадает без приглашения. Мало и тех, что были приглашены и попали туда в форме тонких тел². Еще меньше тех, кто в плотной физической форме вступил в духовную страну Шамбалу. Самые известные, опытные и просвещенные исследователи не смогли проникнуть туда и были вынуждены довольствоваться лишь беседой с теми, кому выпала честь узреть эту невидимую страну. А таких исследователей было много, среди них россияне Николай Рерих³ и Елена Блаватская⁴.

Одним из тех, кому повезло путешествовать в этой недосягаемой стране, был китайский исследователь, ученый, доктор Лао-Дзин, который, как оказалось впоследствии, нарушил-таки обет молчания, данный им обитателям Шамбалы, и приоткрыл, правда лишь частично, тайну местонахождения одного из ашрамов братства. Частично, вероятно, потому, что, во-первых, видел все лишь мельком, поскольку не был посвященным, а во-вторых, даже если бы и увидел больше, то передать все равно бы не смог – его бы сразу остановили, возможно и навсегда, невидимые силы.

На основании рассказов доктора Лао-Дзина несколько восточных газет, в том числе The Shanghai Times, а затем и западная пресса, опубликовали несколько статей. Рассказывая о своем путешествии в Шамбалу, доктор поведал, как вместе с непальским проводником-йогой, они вышли из монгольской пустыни, пересекли суровые горные массивы и набрели на поселение людей, занятых постижением высшей мудрости. Он описывает увиденную там библиотеку, лабораторию, хранилище, чудесную Башню Шамбалы. Причем его описания этого величественного поселения абсолютно соответствуют описаниям из других малоизвестных источников. Лао-Дзин рассказывает о проводящихся в Шамбале блестящих научных исследованиях, о телепатических посланиях на большие расстояния, об использовании магнитных полей и различных лучей. Эта информация вызвала сенсацию во всем мире, что и неудивительно. Это путешествие в Тибет оказалось очень трудным. В своей статье Лао-Дзин описывает его так:

«После двух месяцев пути по пустыне Гоби и труднопроходимым горным хребтам Северного Тибета мы наконец достигли какого-то заснеженного нагорья, высотой приблизительно 15 тысяч футов (примерно 4570 метров. – Прим. ред.) над уровнем моря. Велико было наше изумление, когда вдруг далеко внизу мы увидели зеленеющую долину, плодородная природа и тепло которой являли разительный контраст с пустынными снежными горами, среди которых мы находились. По одну сторону долины мы увидели мощную группу красивых зданий, которые возвышались над верхушками деревьев. Именно здесь, как я узнал позже, и находился часто упоминаемый «Храм Жизни», вместе со зданием библиотеки, астрологической башней (наподобие тех, что строились древними халдейскими мудрецами), зданиями лабораторий и другими строениями. Эти здания, сложенные из черного базальта и серого гранита, стоят сейчас так же, как они стояли еще во времена Чингисхана. Они древнее Великой Китайской стены, древнее самых старинных индийских пагод и, возможно, древнее даже египетских пирамид». (Забегая вперед, отмечу, что описание этой башни и зданий очень напоминает башни и строения поселения Пхови и Сванетии, до сих пор сохранившиеся в Грузии).

По утверждению доктора Лао-Дзин, братство Шамбалы расположено в цветущей, плодородной долине Северного Тибета, которая окружена непроходимыми горами. Там он и его спутник встретили около двухсот мудрецов и их учеников, принадлежавших к двадцати различным народам. Большинство из них были тибетцы, индусы и китайцы. Но также и шесть русских, несколько иранцев и немцев, один француз, один бельгиец и один голландец.

Доктор Лао-Дзин писал, что все подвижники, жившие в этом месте, давали обет молчания, свято храня тайну своей обители. И потому это загадочное место до наших дней остается одной из величайших тайн мира. «Случайные путники, которые достигали этого священного места, или оставались там навсегда, или умирали от трудностей и лишений на обратном пути. Те немногие, которым суждено было вернуться, были связаны клятвой не разглашать ничего из того, что они видели и слышали». Китайский ученый писал о том, что назначение «Храма Жизни» состояло в исследовании возможностей человеческого духа: «Может быть, это единственное место на земле, где люди различных религиозных верований могут встретиться, объединенные общими устремлениями, и сосредоточить все свои силы на решении проблем, имеющих величайшее значение для блага всего человечества».

Доктор Лао-Дзин отмечал также, что обитатели чудесной долины жили совершенно обособленно и независимо от остального мира. Что все необходимое для жизни и работы они создавали своим собственным трудом. Вместе со своими учениками сами обрабатывают землю, выращивая овощи и фрукты. Они сами ткут необходимые для производства одежды ткани. Питаются отшельники исключительно растительной пищей. Благодаря горячим подземным источникам, вытекающим на поверхность, в этой долине всегда тепло. Почва долины очень плодородна и способна прокормить несколько сот человек.

Самой большой ценностью обители является огромная библиотека со множеством рукописей, а также карт и различных приборов, используемых в их научных исследованиях.

Китайскому ученому Лао-Дзину разрешено было прожить в долине Шамбалы три месяца. За это время он стал непосредственным свидетелем необычных психоэнергетических феноменов. Доктор Лао-Дзин побывал в одном из книгохранилищ Братства, где были представлены уникальные манускрипты на древнейших языках мира. С большинством этих рукописей Лао-Дзин не смог познакомиться, так как владел только китайским, монгольским и русским языками. Китайскому ученому было также разрешено осмотреть различные лаборатории с удивительными приборами и инструментами. Китайский путешественник посетил обсерваторию и знаменитую башню, описанную и другими авторами, побывавшими в Шамбале.

Описывая свои впечатления, китайский ученый останавливался в основном на внешних деталях, подчеркивая, что о различных духовных феноменах, свидетелем которых он был, ему не позволено рассказывать.

Лао-Дзин ограничился лишь кратким упоминанием о паранормальных психодуховных возможностях, свойственных служителям обители, – ясновидении, яснослышании, телепатии и других сверхъестественных способностях. Упоминает доктор Лао-Дзин и о необычных экспериментах, при которых ему было разрешено присутствовать. Во время этих экспериментов он видел, как адепты не только левитировали, свободно поднимаясь в воздух, но и становились невидимыми для физического зрения. Доктор Лао-Дзин упоминает также о том, что срок жизни адептов, населяющих чудесную долину, исчислялся столетиями, хотя все они выглядели как люди средних лет.

Исследователем подобных удивительных вещей был мой хороший знакомый Георгий Бязирев, который за годы исследований приоткрыл завесу над многими странными и неразгаданными явлениями. Я был очень опечален, когда узнал, что в 2010 году, будучи еще молодым человеком, он скончался. И мне вспомнилось одно его высказывание: «Самая большая честь для человека – это когда его вспоминают после смерти». Действительно, оставшиеся в памяти слова и образы от нас ушедших важны, как для нас, живых, так и для умерших, поскольку, пока мы живы и храним эту память, живы и те, кто уже покинул эту грешную землю. Так вот, когда я узнал о смерти Георгия, я постарался восстановить в памяти рассказанную им мне много лет назад историю про одного посвященного, адепта Белых Братьев – грузина по национальности, который прожил необычную и в то же время увлекательную жизнь длиною более чем в век. Необычную потому, что материальная сторона жизни для него была мало важна, он отказался от всего бренного, многому сам научился и научил других. Он выдержал и преодолел такие удары и издевки судьбы, что на его месте обычный смертный был бы обречен.

Георгий познакомился с ним в тибетском монастыре в 90-е годы, и уже тогда этому человеку было более ста лет. В монастыре его называли «Белый лама» и относились к нему как к святому. Белый лама был один из тех немногих, кто не только побывал в таинственной Шамбале, но и некоторое время, семь или восемь месяцев, учился в ашраме Белого Братства. Он был единственным адептом Белого Братства не только в том монастыре, но и во всем Тибете. Ему выпала особая честь – после перехода в Атман⁵, его астральное тело должно было переселиться в духовную страну Шамбалу.

О национальности и происхождении Белого ламы мало кто знал, поскольку всех, кто был родом из Российской империи или, позднее, из Советского Союза, называли русскими, хотя в то время, когда Георгий с ним познакомился, этот человек был гражданином Тибета, в дальнейшем КНР и Великобритании. Как выяснил Георгий, именно в то время, когда доктор Лао-Дзин вместе со своим непальским проводником достиг ашрама Белого Братства и провел в нем три месяца, одним из молодых посвященных в нем был будущий Белый лама, которого Лао-Дзин упомянул среди «русских». И Белый лама подтвердил это Георгию во время их встречи в монастыре Ташилумпо: да, Лао-Дзин гостил у них в то время в ашраме.

Для того чтобы точнее восстановить в памяти рассказ Георгия, я разыскал его труды, что открыло мне путь к написанию этого романа. Поступая так, я не нарушаю какие–либо этические правила: Георгий сам хотел написать книгу об этом человеке, для чего собирался приехать в Грузию для сбора дополнительной информации и поисков его близких. Понятно, что и эту историю он рассказал мне потому, что тот старик был моим соотечественником, и я мог бы как-то помочь ему в его поисках. Однако Георгий не успел выполнить задуманное, но я уверен, что столь талантливый человек наверняка написал бы замечательную книгу. Поэтому, берясь за перо, я в чем-то исполняю его желание.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Нинико не радовалась, когда шла в школу, и никогда не спешила, но не потому, что не любила учиться или ей было трудно, наоборот, она была лучшей ученицей в классе и считалась самой способной. По сравнению с другими учениками на нее обращали большее внимание, наверное, и это создавало неловкость, но причина все-таки была в другом: она не хотела терять времени на школу. Ей не о чем было разговаривать с девочками. Как только звенел звонок, она бежала домой. Деревенские сплетни, пересказ вчерашних новостей, увиденных по телевизору, и обсуждение городских жителей ее не привлекало.

Нинико жила с дедушкой в высокогорном хевсурском селе Барисахо. Раньше их семья была многочисленной, известной во всем Хевсурети. Родители Нинико погибли в дороге, когда ехали на автобусе в Тбилиси. До этого умер старший брат. Тогда она еще не ходила в школу. Один дядя, младший брат отца, погиб в Афганистане, второй – старший – жил в Тбилиси. Он был врач, и, по словам дедушки, этот сытый горожанин не походил на хевсура. Он изредка приезжал летом со своей семьей на две-три недели отдохнуть и заодно исполнить сыновний долг. Этим все и кончалось. Больше он не показывался. Деньги, правда, посылал, но разве этого было достаточно, чтобы старый отец и осиротевшая племянница почувствовали семейное тепло? У нее была и тетя по материнской линии, ее тезка, она проявляла к девочке поистине материнское тепло и старалась не обделить вниманием. Однако у нее была своя семья, да и здоровье не позволяло делать больше, поэтому Нинико сама управляла домом. Переваливший за семьдесят дедушка, несмотря на превратности судьбы, выглядел бодро. Он оплакал всех, но сам не давал остыть дому предков.

– Мой долг до конца нести ношу, потом меня заменит внучка!

Так говорил старик. Держался он очень бодро, так, как подобало его роду. Все же возраст о себе напоминал, и Нинико выпадала забота о дедушке.

На радость Нинико, дедушка Ладо болел редко, все еще был полон сил, и трудно было застать его без дела. Если управлялся вовремя с делами, он надевал на нос очки и читал газету или журнал.

Ладо Ликокели был потомком известных хевсурских лекарей. По материнской линии он был потомком знаменитого лекаря Бадзиа Шатилиони. Их семья состояла в родстве со многими благородными семьями Пшав-Хевсурети: Арабули, Чинчараули, Бучукури, Гигаури – и кто сосчитает с кем еще. Все эти семьи чем-то были связаны с врачеванием и передавали друг другу некоторые знания. Как он рассказывал, его предки были из рода Шубани. Его прадед был Мгелика Ликокели, известный во всей Хевсурети и Грузии целитель. Он был вооружен древними знаниями и проводил такие операции, каких не делают даже сегодня. А вот своего деда – Георгия Ликокели – дедушка Ладо хорошо помнил, он тоже был известный целитель и к тому же дипломированный врач.

Дедушка Ладо часто рассказывал о том, что их дальний предок Хогаи Миндиа был героем сказания. Он оставил своим потомкам знания, которые передавались только одному члену семьи. Дедушка Ладо говорил, что Хогаи передал свои знания дочери, и она стала женщиной-жрецом Пхови. Он часто повторял:

– Мы из рода Хогаи, древнейшего из древних, лучшего из лучших. Нашим долгом было хранить пховцев от всех болезней, от всех набегов, чего бы это нам не стоило! В нашем роду были самые образованные люди, и во все села посылали по одному человеку из наших для их поддержки. В Муцо, еще в незапамятные времена, был монастырь, где наши предки еще с тех времен растили целителей. Нашим родом в Пхови построено несколько деревень, в которых хранились знания. А самым образованным человеком, какого когда-либо знали в нашем роду, был мой дед, – с гордостью рассказывал дедушка Ладо.

Фамилия Ликокели происходит от названия деревни, которая до того была стоянкой жрецов и исполняла функцию монастыря, где передавали тайные знания лекарям, а позже превратилась в деревню. Было время, когда по решению жреца лекарь из Ликокели должен был быть во всех долинах. Поэтому часто семьи отдавали своих детей на воспитание в монастырь. Где не было лекаря, селился один из Ликокели. Ликокели были неприкосновенными для всех общин, все были обязаны защищать и помогать им.

Нинико тогда исполнилось четырнадцать лет.

Она росла прелестной девушкой. Как говорили ее односельчане, она была такой нежной и воздушной, что не оставляла на земле следов. Внешне девочка была похожа на отца, но дедушка Ладо говорил, что она в его деда – Георгия. Но на кого бы она ни была похожа, Нинико отличалась от всех своими чудными глазами. Первый же взгляд на нее поражал постороннего, поскольку у нее один глаз был зеленый, а другой медового цвета. Красоту этих глаз невозможно было забыть. К этим глазам очень шла белизна ее лица и очень правильные утонченные черты. Изящные, чуть оттопыренные уши делали ее лицо еще более красивым. Ее красота была увенчана густыми волосами цвета спелой пшеницы, с короткой челкой на лбу и косой толщиной с запястье.

Одеждой она особенно не отличалась, но что бы она ни надела, все было ей к лицу. Есть люди, которым все подходит, и этим они еще больше отличаются от окружающих. Именно к числу таких людей относилась и Нинико. А традиционное хевсурское платье, которое было у нее с детства, поразительно шло ей. Сначала платья ей шила мама, потом тетя. И так, сменяя друг друга, они одевали ее как куколку. А когда она выросла, то научилась шить сама и украшала свой наряд все новыми и новыми вышивками, которые находила на старых хевсурских фотографиях. Она узнала значение многих орнаментов и очень бережно сохраняла их рисунок во время вышивания. Нинико умела многое помимо шитья и вышивания. Все могла и умела, что требовалось в семье.

Во время всех праздников девочка, одетая в хевсурское платье, появлялась в деревне. Если другие стеснялись надевать традиционную одежду, она, наоборот, с гордостью носила ее. Всем нравилась ее верность традициям, но особенно это любил в ней дедушка. Он радовался, когда видел ее в традиционном наряде, и всегда говорил:

– Ты мне и внук и внучка, ты радость дедушкина и единственная надежда.

Вот уже год, как Нинико очень изменилась. Ее переходный период и становление прошли быстрее, чем обычно бывает у девочек ее возраста. Она и раньше хорошо училась, но теперь проявляла прекрасные способности. Одни учителя объясняли это старательностью, другие говорили о хороших генах ее семьи.

И правда, все ее предки – и с материнской и с отцовской стороны – были особенными, образованными и выдающимися людьми. Она и сама слышала от близких множество интересных рассказов о своих предках и чтила их память. Но все-таки в последний год она сильно изменилась.

Эта история произошла почти год назад, и все началось, когда в один выходной день Нинико проводила уборку дома и двора. Когда очередь дошла до кладовки во дворе, в глаза ей бросился большой старинный сундук, окованный железными обручами и запертый на замок. Он стоял в углу и использовался только как подставка. Нет, она и раньше знала об этом сундуке, но поскольку на нем всегда что-нибудь лежало, она не обращала на него внимания. Сейчас почему-то она остановила на нем взгляд. Попробовала открыть, но тщетно. Ни один ключ из найденных в доме не подошел. У дедушки она не спросила. Прошло несколько дней, и дедушка сам завел разговор о сундуке:

– Ты хорошо убрала кладовку, и сундук моего деда так почистила, что он выглядит как новый.

Вот тогда вспомнила Нинико о замке и спросила у дедушки про ключ.

Дедушка сказал:

– Когда в тридцать восьмом году, осенью, моего деда Георгия арестовали, ключ должен был быть у него, поскольку он его никому не доверял. Второй вроде должен был быть дома, но мы не смогли его найти. А отец сказал нам: «Внутри сундука дух Гуданского Святого Георгия, и кто попытается открыть сундук без разрешения деда Георгия, будет поражен, как дракон. Раз мой отец не доверял нам ключи, значит, нам его открывать не полагается, поэтому даже не пытайтесь открывать или взламывать его без ключа!»

Ну, мы и не прикасались к нему. Я ведь тебе и раньше говорил, что мой отец тоже был очень странным, не говоря о дедушке. Он тоже верил в знаки и никогда не прекословил отцу, поэтому и мы не ослушались его и не притрагивались к сундуку. А потом мы о нем и забыли. Стоит себе и стоит как семейная реликвия, много места он не занимает, так пусть стоит в память о нем. Пусть его душа здесь живет, в его семье. Ученым человеком был мой дед, глубоко образованным, сильным, породистым, весь мир повидал, не то что мы, его сын и внуки, которые вон дальше Тбилиси не выходили. Ему было всего сорок пять, когда его увели люди из большевистского Энкаведе, а потом он пропал. Насколько мы знали, его сослали в Сибирь, но он оттуда сбежал. После этого его искали, несколько раз и сюда приходили из милиции. Я был маленьким, но хорошо помню. Когда прошло немного времени, наш тбилисский родственник рассказал моему отцу, что в Сибири он, оказывается, убил конвоира и бежал в сторону Китая. Возле китайской границы тоже кого-то убили, какого-то военного, и обвиняли в этом моего деда, а после этого его и след простыл.

Так закончил рассказ дедушка Ладо.

После того, как дедушка рассказал эту историю, прошло два дня. Ночью Нинико приснился прадед, которого она никогда не видела, а знала только по фотографии. Сон был очень ясным, прадедушка точно указал ей, где находится ключ от сундука. И к тому же предупредил, чтобы она осторожно относилась к тому, что там увидит.

– Порошок не трогай, ты еще маленькая, и к тому же девочка, поэтому остерегайся. Когда все изучишь и достигнешь совершеннолетия, сама решишь, использовать его или нет, – сказал ей дедушка Георгий во сне.

Когда Нинико проснулась, было уже светло. Дедушки нигде не было видно, в тот день он собирался ехать в город, а до того должен был зайти в магазин. Девочка сразу вскочила с постели, оделась и спустилась в кладовку. Как подсказал ей прадед, она оттащила сундук в сторону. Он показался ей тяжелым, но она чувствовала в себе такую бьющую через край энергию и интерес, что легко с ним справилась. Под сундуком она увидела крышку, на которой была спрессованная земля. На высохшей земле вдоль крышки была видна трещина. Сначала она думала, что это квеври (зарытый в землю большой кувшин для вина). Девочка взяла лопату, осторожно вставила ее в трещину и осторожно нажала вниз. Крышка со скрежетом поддалась. Она легко отодвинула крышку в сторону и внутри увидела маленькую деревянную кадушку, в которой была запыленная белая фарфоровая баночка. Она осторожно достала ее, вытерла пыль и открыла. В ней лежал пожелтевший лист бумаги и ключ, который предварительно был завернут в промасленную бумагу, а потом еще и в ткань. С трудом отделив ключ от бумаги, девочка вставила его в замок. Она долго мучилась и наконец открыла замок. От волнения учащенно билось сердце, случившееся она сама считала чудом. Она не стала сразу открывать сундук, а сначала покрыла крышкой тайник и с трудом пододвинула сундук на место. Это оказалось сложнее, чем отодвинуть его. После этого она перевела дух и села рядом с сундуком на табурет с тремя ножками. Девочка развернула пожелтевший лист бумаги и стала читать написанный химическим карандашом, местами не поврежденный текст. Почерк трудно было разобрать, но она все же смогла вычитать все важное.

«Гига, сынок, если тебе предстоит открыть этот сундук, отнесись к нему очень бережно, как к матери, как к нашей святыне, оставшемуся от предков знанию. Ты должен очень внимательно изучить все сам и затем тайно передать сыну, а то черт не дремлет… Пока хорошо не разберешься и не познаешь все, ничего не делай, а к порошку даже не прикасайся… Если кто-либо другой найдет оставленное мною, пусть уважает кости предков и сохранит это учение в тайне… Да хранит тебя Гуданский крест!

Твой отец Георгий

1 июня 1938 года».

Девочка вышла во двор, осмотрелась. Не увидев ничего подозрительного, она вернулась назад. Теперь уже смелее открыла сундук. В лицо ей бросился запах древности и кожи, хотя запаха сырости не было. Сундук не был поврежден ни мышами, ни насекомыми. Изнутри он оказался покрытым кожей. Сверху лежал когда-то белый, а теперь пожелтевший от времени холст. Она осторожно отложила в сторону это покрывало, на черной ткани лежал почерневший серебряный кинжал с поясом. Она свободно вытащила кинжал из ножен, он не застревал и не был заржавлен, как будто его только вчера положили. Сначала она проверила его остроту, потом щелкнула, и он зазвенел как колокол. Этот звук был приятен и подбодрил девочку. Затем она положила кинжал с поясом на полку, достала и развернула черную ткань. Это была рубашка, с застежкой на четыре пуговицы, уже поврежденная временем и выцветшая. Ниже лежало бесчисленное количество вещей: с одной стороны – старые книги и связанная стопка бумаг, а под ними связка газет на разных языках. В правом углу сундука был виден инкрустированный ларец, на крышке которого был изображен позолоченный дракон. Она достала ларец и положила на скамью, потом осторожно открыла замочек золотого цвета. Подкладка у него была из бордового бархата. Сверху лежала толстая деревянная лакированная пластина с отделениями, в которых помещались раскладные аптечные весы с гирями, большая кисть с серебряной рукояткой, две тонкие палочки и две потолще, несколько маленьких фарфоровых чашечек, вложенных друг в друга по размеру, в которые могло поместиться не более глотка воды. По бокам деревянной пластины она увидела тонкие серебряные рукоятки и поняла, что ее можно было снять. Она так и сделала: осторожно подняла обеими руками пластину и переложила ее на столик. Под ней она увидела несколько запечатанных эмалированных баночек, на крышках которых были нарисованы цветы. Она заметила также коричневый бархатный кисет и сначала достала его. Он показался ей тяжелым. Девочка развязала узел закрученной тесьмы, и у нее захватило дыхание. Тут же она почувствовала учащение пульса, в ушах слышался шум ускоренно бьющегося сердца. Она высыпала себе на колени золотые червонцы. Девочка забыла обо всем, глаза у нее затуманились, и она ничего вокруг не видела.

Нет, это случилось с ней не от жадности, она не была жадной или любительницей золота. Это был шок от неожиданности. Некоторое время она сидела на треноге пораженная, а когда немного пришла в себя, решила посчитать, но передумала. Такие монеты она видела в музее, поэтому в том, что они настоящие, она не сомневалась. Когда немного успокоилась, вернула монеты на прежнее место. После нескольких неудачных попыток, она все-таки смогла завязать кисет, как было, и положила обратно в ларец. Потом она взяла одну баночку и осторожно открыла ее, в ней до половины была насыпана белая, очень мягкая пудра с нежным ароматом. Она сразу же вспомнила слова дедушки Георгия: не трогай порошок! Нинико сразу закрыла баночку и положила ее на место. Теперь она взяла вторую баночку, на которой сверху была изображена ранее где-то ею виденная кисть руки и незнакомое растение. Она заглянула и увидела желтоватый порошок, похожий на сахар. Девочка сочла это сахаром, любопытство взяло свое, и она мягко ткнула в него пальцем. На пальце почти ничего не осталось, возможно, только крошечная частичка пыли. Приложив палец к языку, она даже не почувствовала вкуса, он не был сладким, ни на что не был похож, и девочка закрыла его. Не заглянув в третью и четвертую баночки, она закрыла шкатулку на замок и положила обратно в сундук. Нинико достала несколько книг. Одна была написана на французском языке, вторая на английском, а третья – на древнегреческом. Четвертая была написана от руки по-грузински, и девочка сразу же подумала, что ее, должно быть, написал дедушка Георгий. Она достала и книгу с красным переплетом, лежавшую под ларцом. Она оказалась тоже грузинской рукописью. Взяв эти две книги, девочка положила остальные в сундук, закрыла его и только тогда заметила, что забыла положить кинжал. Она опять открыла сундук, положила кинжал с поясом и закрыла. Две книги и фарфоровую банку, в которой лежали ключ и письмо, она взяла с собой. Когда Нинико вышла во двор, у калитки она увидела дедушку. Сразу же мелькнула мысль, что дедушка не должен был видеть эти книги. Нинико быстро взбежала по нескольким ступенькам и вошла в дом. Книги и банку она спрятала в шкафу в своей комнате, потом вышла к нему на встречу. Дедушка Ладо возвращался из магазина с продуктами. Она взяла у него сумки и отнесла на кухню, дедушка пошел за ней. Он выпил воды из кувшина и сказал:

– Завтракай без меня, я еду по делу в город, вечером вернусь на автобусе.

Он поцеловал ее в лоб и вышел во двор.

Через некоторое время у Нинико возникло странное чувство, она ощутила недомогание, но не могла объяснить, что с ней было. Болеть вроде ничего не болело, но в глазах был туман, и голова кружилась. Она подумала, что это от волнения. Девочка прилегла на кровать и закрыла глаза. Сразу же в голове все закружилось: потолок, дверь, стол, шкаф, – все кружилось вокруг нее. Испугавшись, она открыла глаза, но ничего не изменилось, все еще кружилось вокруг нее даже быстрее прежнего. Она стала учащенно дышать, началось сильное сердцебиение. Некоторое время она лежала одурманенная, стараясь привыкнуть к этому состоянию. Она уже испытывала нечто похожее, когда у нее была высокая температура, но лишь несколько секунд, а сейчас у нее температуры не было. И к тому же это головокружение началось у нее абсолютно неожиданно. Через некоторое время это прошло, но начались страшные видения, и она в испуге закричала. Она видела маму. Ей ясно виделись ее роды, она видела собственное рождение из утробы матери. Она наблюдала за всем и испытывала боль, которую ощущала вместе с матерью. Она видела, как появлялась из тела матери, и кричала вместе с ней. Она увидела свое рождение и услышала свой еще слабый плач, когда оказалась в руках акушерки. Происходило чудо, но все было видно четко и ясно. Она узнала и эту акушерку, которая первая взяла ее на руки, тетю Дарико, близкую родственницу матери. Она видела, как акушерка и повитуха перерезали пуповину, вытерли и залепили пластырем. На это она смотрела уже более спокойно. Через некоторое время ребенок успокоился, и она тоже успокоилась. Больше ничего не было видно, как будто остановили кадр, и она только плыла в тумане молочного цвета. Она лежала одурманенная, ничего не чувствовала и ничего не видела.

Вдруг у нее снова потемнело в глазах, как будто туннель всосал ее и с огромной скоростью помчал в темную глубину. Она так испугалась, что у нее вырвался крик. Неожиданно из тоннеля она вырвалась на свет и оказалась на дороге, окруженной зеленью, с одной стороны от нее была гора, с другой – овраг. Впереди Нинико увидела маленький автобус, который объехал ее и сорвался в овраг.

– Мамааа! Папааа! – исступленно кричал ребенок.

Она видела, как автобус летит в овраг, видела ошеломленные глаза родителей. Увидела их последние вздохи и смерть. Потом сбежала в овраг, сама вошла в разбитый автобус, прошла между погибшими, подошла, приласкала, попрощалась и вернулась назад. Возле дверцы умирающий соседский мальчик цеплялся за руку матери, которую уже оставила душа. Она и его погладила по голове. Мальчик успокоился, закрыл остолбеневшие от ужаса глаза, и лицо у него успокоилось. Как только она вышла из автобуса, ее вновь окутал мрак, и она оказалась в туннеле, по которому пролетела с огромной скоростью. Она видела лучи света, которые быстро приближались к ней. При каждом ее крике рядом пролетал луч света. Она вновь оказалась окруженной ослепительным светом, теперь у подножья горы, откуда смотрела на долину реки. Она увидела своего брата Миндию. Он отделился от товарищей и бежал по крутому склону. Она ясно видела, как он поскользнулся на камне и сорвался в овраг. Нинико с трепетом последовала за ним. Видела искаженное лицо Миндии, летевшего на камень своей смерти. Он упал на край большой глыбы, и через несколько секунд из его тела вылетела душа цвета сероватого индиго.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Тяжело поднимался он по каменной лестнице и думал о превратностях судьбы.

Почему так бывает, что для достижения благополучия, люди часто совершают непристойные поступки, не щадя при этом ни чужих, ни близких? Разве достигнутая таким путем удача кому-то пошла впрок? Наверное, одни рождены для того, чтобы оклеветать других, а другие – чтобы выдержать эту клевету…

Эта желчь тяжким грузом давила на сердце Георгия. Уже неделя, как он очутился в тюрьме НКВД из-за анонимного письма. Однако он знал, что это был только лишь повод. Уже и так недоброжелательно смотрели на человека, побывавшего за границей. Он догадывался, кто мог написать это анонимное письмо. Или кого заставили написать… Хотя какое это имеет значение? Если в самом человеке сидит озлобленность и склонность к клевете, то ему не нужно ни лишнего повода, ни причины для того, чтобы совершить недостойное. А потом оправдать себя тем, что послужил на благо Родины.

И кто же совершил это – хевсур против хевсура, раб Гуданского Джвари?⁹ Кто знает, сколько раз смешана и пролита кровь наших предков в борьбе с врагом? Может быть, его жена даже не знает об этом? Нет, она женщина другого склада, этого бы она не простила. Некоторые женщины мужественнее мужчин. Многие, кто кичатся мужеством, даже близко не подойдут к бабьей стойкости. А если об этом узнают его дети, внуки… Нет, жаль их, тогда им не будет места в Хевсурети.

Однако, какая колдовская сила у этих большевиков, что так с ума сводят людей! Большинство из них полуграмотные невежи, но вертят образованными людьми как хотят. Почему так происходит? Если хоть раз выедешь за границу, на учебу, на заработки или на мир взглянуть, то потом для тебя не остается места на родине. Не дают тебе больше использовать свои возможности и опыт для своего Отечества. Почему вынуждают тебя уехать из страны и служить другому народу? Не дают возможности иметь свое место под своим же солнцем, у себя на родине. Неужели мы, всегда должны так пожирать друг друга.

Они уже дошли до четвертого этажа. Из раздумья его вывел звук отодвигаемой задвижки тяжелой железной двери. На двери было размазанно: камера 95. Было уже восемь часов вечера. Когда его завели в камеру, он сразу же почувствовал резкий смрад, пропитанный запахом махорки и пота. Он был так удручен мыслями этих дней, что этот запах не слишком подействовал на него. В камере, как выяснилось, были люди среднего возраста, в основном арестованные по политическим статьям. Измена Родине, шпионаж, контрреволюционная деятельность или их поддержка, вредительство, антисоветская деятельность и множество других сфабрикованных дел.

Никто его не спрашивал, почему его арестовали, был ли суд, откуда он, как зовут. Никто не задавал этих традиционных вопросов, посмотрели на новозаключенного, оглядели с ног до головы: случайно не знаком ли? И каждый углубился в свои мысли или вернулся к своим нехитрым занятиям. Лишь только один молодой человек подошел к нему, назвался Васо, пожал ему руку и мило улыбнулся. В той темной камере эта улыбка была похожа на светлый луч солнца. И этот светлый луч останется с ним до конца жизни.

– Иди, брат, иди, не удивляйся этим людям. Ты тоже, должно быть, арестован по нашей статье, если тебя привели сюда. Поэтому тебя никто ни о чем не спрашивает. – Так он сказал и рукой указал на верхнюю койку деревянных нар.

Новичок немного освоился и оглядел сокамерников. Было их около тридцати человек. Глаза привыкли к тусклому свету, лучше различались лица. В основном они сидели парами или маленькими группами из трех-четырех человек на нижней койке шпонки. Через некоторое время, тот же молодой человек вывел его из раздумья:

– Георгий, спускайся, чаю попьем.

Когда он спустился и присел, к нему подошли двое мужчин среднего возраста. Один из них, высокий, широкоплечий, ширококостный, представился ему как Сосо Нибладзе, а второй назвался Дмитрием Илуридзе. Он оказался учителем из Каспи.

Никто не спрашивал его за что он был арестован, хотя в их глазах и в разговоре чувствовалось лыбопытство. Но здесь не было принято задавать вопросы. Он сам им сказал:

– Я Георгий Ликокели из Барисахо, меня обвиняют в антисоветской деятельности.

Все ему кивнули: мол, понятно. Во время разговора он узнал много для себя нового. Ему также объяснили нюансы тюремной жизни. А Сосо Нибладзе дал ему и вправду дружеский совет:

– На допросе постарайся показать и четко им объяснить, что политика тебя не интересует и ты далек от всего этого.

Его поддержал и Дмитрий:

– Так будет лучше, чтобы не попасть в расстрельный список.

Георгий подтвердил, что он и в правду далек от политики. Когда они узнали, что он был целителем, да еще и дипломированным врачом, к нему отнеслись еще добрее и уважительнее. После изолятора НКВД, в этой камере им овладело совсем другое чувство. Он сразу же понял, что здесь он сможет восстановить душевное спокойствие. Там ему даже не давали спать многочасовыми нескончаемыми допросами. Следователи НКВД – Рухадзе, Нацвлишвили и Жгенты – через каждые два-три часа сменяли друг друга. Как только заходил следующий, отдохнувший, первыми его словами были:

– А ну-ка не спать, у нас есть разговор, а то позову стражников, они тебя бысто протрезвят!

Георгий в первый же день ареста понял, что ему придется балансировать на грани жизни и смерти, поэтому, пока еще у него была физическая сила, попытался создать психологический барьер следователям, чтобы они не перешли на физическое давление после первой же встречи. Благодаря знаниям и практике он достиг того, что к нему и вправду физически не прикасались. В отличие от других заключенных, его не били, а наоборот – даже побаивались его. Целенаправленно, то по очереди, то одновременно, работали три следователя. Они пытались психологически сломить его бессонницей и постоянным давлением. Так его испытывали на протяжении недели. Их главной целью было, чтобы Георгий Ликокели признался в своей антисоветской деятельности и участии в заговоре. После этого ему приписали бы все, что угодно, положили бы перед ним список невинных людей и заставили дать ложные показания против них. Георгий знал это: он читал их мысли.

А вот бессонница чуть было и вправду не сломала его. После многочасовых допросов его вели в камеру, где стекла были вынуты из рам и не было даже подобия отопления. Спать было невозможно, но Георгий смог это преодолеть благодаря своей подготовке.

Не смотря на то, что камера 95, была камерой политзаключенных, жила по тюремным законам. Неписаный закон, что заключенные должны помогать друг другу, в Грузии всегда строго соблюдался. Поэтому их камера почти со всеми камерами имела связь. Они получали и отправляли почту – малявами и небольшим количеством продуктов – с помощью кабур¹⁰, проделанных в стенах камер. Заключенные знали, что для политических закрыта связь с внешним миром и к ним не допускали «дачку». Многие из них были обречены, но они часто получали от других заключенных чай и табак, что было большим подспорьем. Тюремная «почта» давала неплохую информацию, и если приводили новенького или кого-то отправляли на этап, то их обязательно информировали об этом. Лишь только с камерой смертников у них не было прямого контакта. Информация оттуда была недоступна. Им даже не давали возможности перекликаться. Но все же из спецкамер к смотрителю¹¹ тюрьмы информация доходила. Как этого добивался смотритель, политические не знали. Многие из осужденных на расстрел были именно политзаключенными, поэтому, когда кого-нибудь выводили на расстрел, через несколько минут смотритель уже знал об этом. Из его камеры сразу же отправлялась малява в камеры политзаключенных.

В декабре 1938 года, спустя месяц после ареста Георгия, из спецкамер зачастила информация. Не проходило и дня, чтобы не пришло несколько сообщений. Некоторые из их сокамерников были переведены в спецкамеры. Их держали там пока не приходил час расстрела.

В одну декабрьскую полночь, один из заключенных, который контролировал «дорогу», принес Васо маляву. В полутемной комнате Васо встал под лампочку. Все, кто не спал, смотрели на него. Васо прочитал маленький листок и скомкал его в руке. Было видно, что он испытывал. Георгий не спал и смотрел на Васо. Он понял, что Васо в шоке и ему нужна помощь. Он подошел к нему, усадил на кровать, нашел нужные точки на его ушах и помассировал их, потом пальцы. Через некоторое время вывел Васо из шока тэтануса. Только одним словом спросил его Георгий:

– Кто?

– Муза Квициани, – шепотом вымолвил Васо.

К ним подошли Сосо Нибладзе и Дмитрий Илуридзе.

– Какого парня сгубили! – боль лавиной вырвалась в словах.

– Здесь он лежал, рядом со мной! – проговорил Васо и указал на соседнюю койку. – Шесть месяцев он был у них в спецкамерах, специально мучили эти сучьи дети, а семье год назад запретили передавать «дачку». А этим сообщали, что он расстрелян. Муза надеялся, когда говорил мне: скоро расстреляют и уже не будут мучить…

Все слушали молча.

– Торопятся, сволочи, чтобы до конца года освободить спецкамеры, – сказал Сосо.

Все, кто не спали, окружили их. Каждый представил себя на месте Музы. Они хорошо знали, что многим присуждали по десять-пятнадцать лет, но все же расстреливали. Случалось и обратное, но это происходило гораздо реже. Проклятая «тройка» многие семьи одела в траур.

Георгия каждый день водили в главный корпус на допрос, чаще вечерами, где несколько часов длилось психологическое давление и злая игра. Они хорошо знали, что никакого преступления он не совершал, однако для них не это было главным. Главное было – каждого авторитетнного человека, кого уважал народ, сломить, унизить и заслать как можно дальше. Если же они не побеждали в этой психологической игре, тогда «тройка» и ее окончательный вердикт – расстрел.

Следователь, майор Жгенты, как один из зубцов репрессивной машины, получал удовольствие от своей работы, с усердием выполнял свои обязанности и в этом был бесподобным исполнителем. Был он человеком ограниченного ума, и все проведенные им допросы и составленные акты походили друг на друга, как две половинки яблока. Что тут удивительного, ведь работа на конвеере вырабатывает в человеке привычку рефлекторно, автоматически совершать несколько операций, а разум его совсем притупляется. Майору доставляла удовольствие психологическая игра с несчастным человеком в наручниках, который знает, что его не спасут ни справедливость, ни Всевышний. Перед ним в лице следователя стоят и прокурор, и судья, и ангел смерти Микел Габриель.

Георгий читал его мысли и думал: противостоять, переубедить? Нет, это все равно что толочь воду в ступе, он тоже не свободен, ему тоже все наперед определили. Я даже могу предрешить его судьбу. Или придушить его прямо здесь? Но так не годится. Тогда может остолбенеть его или нарушить ему дыхание? Или, может быть, спровоцировать инфаркт? Но тогда ведь я тоже стану таким, как он.

И Георгий со спокойным лицом смотрел на палача.

Его спокойствие, как красная тряпка, действовало на майора. И вдруг майор потерял дерзость и высокомерие. Уже механически повторял одно и то же, нервно шагал по кабинету, садился, вновь вскакивал и вышагивал от одной стены к другой.

Может, он споткнется? Пусть споткнется! Пусть сядет и успокоится, а то у меня уже рябь появилась в глазах, столько он ходит.

И вправду, майор споткнулся, пошатнулся и прислонился к столу. Удивленный, он застенчиво посмотрел на заключенного. Не мог понять, почему у него нарушилось спокойствие, почему он так взволновался? Он ненавидел заключенного и боялся его. Ему же рассказывали, что тот совершает чудеса, но это не цирковые номера. Оказывается, он сильный целитель. Нельзя доверять этим целителям, их только расстрел остановит. Уже несколько раз майору приходила в голову эта фраза, еще до встречи с Георгием, когда он знакомился с его делом, но сейчас эта фраза уже преследовала его, и он часто ее повторял, будто убеждал самого себя, что это единственный выход.

«Маги и колдуны не нужны нашей стране рабочих и крестьян, это тоже буржуазное наследство. Что он делал четырнадцать лет за границей? Чему его там могли научить полезному для нашей страны?» – думал майор.

Георгий спокойно смотрел на следователя, и мысли майора лежали раскрытой книгой перед ним. Он уже знал все его замыслы и шаги. Майор хотел усугубить дело и закончить его расстрелом.

«Не получится, майор, я не дам тебе возможности погубить меня и других. Я должен избавиться от этого палача», – так думал Георгий.

После этого дня, его не вызывали на допрос целый месяц. Новогодние праздники уже прошли, когда его привели в следственную часть. Встретил его уже другой следователь, совсем молодой парень. Георгий хорошо знал, что случилось с майором, но все же спросил:

– А где майор?

Лейтенант ответил:

– Уже месяц, как он лежит в больнице, поэтому я продолжу ваше дело.

После ознакомления со сфабрикованным делом Георгия Ликокели, молодой офицер был растерян. Понимал, что бессилен. На третий день «тройка» все же вынесла приговор – десять лет тюрьмы. Все, кто прошли через этого следователя, спаслись от расстрела.

Этот юноша стал спасителем обреченных. Никто не знал, какая звезда зажглась им на счастье.

После приговора Георгий еще больше успокоился. Он ни в грош не ставил ожидаемые испытания. Думал: если суждено спастись, спасусь.

После Нового года число заключенных в камере убавилось, в основном оставались те люди, которые так или иначе уже знали друг друга и друг другу доверяли. И Георгия лучше узнали, чувствовали его внутреннюю силу и глубину. Старались с ним быть поближе. Разговоры тоже стали более свободными, особенно после того, как многим из них вынесли приговор и одарили под Новый год многолетними сроками. Часто садились они вокруг Георгия, опытного и повидавшего жизнь человека, и, как правило, чаепитие сопровождала интересная беседа. Шпионы, вредители и предатели почему-то все время думали и рассуждали о судьбе своей Родины. Но что в этом удивительного? Для грузинской интеллигенции это было нормально, где бы эти люди ни находились: в тюрьме, в эмиграции или дома.

– Георгий, ты же был в Египте?

Георгий кивнул головой.

– Меня интересует, какую функцию выполняют эти громадные сооружения в середине пустыни? Поверить, что это была только гробница фараона? Как я читал, у других, более могущественных фараонов, во времена которых Египет был более развит, имелись относительно скромные гробницы? – спросил Сосо.

– Интересный вопрос, – сказал Георгий. – Да, у других, более значимых фараонов были относительно маленькие гробницы, подтверждение этому – Долина царей в окрестностях древней столицы – Фив, которую я видел своими глазами. Однако предназначением пирамид не было только захоронение фараонов. Люди до сих пор не смогли выявить их суть, а эзотерическое учение традиционно остается под сомнением, это однозначно ограничивает научное мышление, что не дает возможности выйти из однажды установленных рамок. Это определенным образом связано и с нашим воспитанием. Рамки, которые нам определили с детства, не дают нам возможности перемен, а вдруг на нас посмотрят другими глазами, посчитают нас ненормальными, а это односторонне ограничивает и мешает нашему личному и духовному росту. Если наше сознание втиснуто в узкие рамки в течение определенного времени, оно каменеет и его изменение становится невозможным.

Я делаю такое большое вступление для того, чтобы высказать вам совершенно другое соображение, которое основывается на эзотерическом учении. Пирамиды, мой Сосо как энергетические усилители совершали энергоинформационный обмен с космическим разумом.

Сокамерники удивленно слушали, у них появилось множество вопросов, но они ждали, когда он закончит рассказ, а Георгий продолжал:

– Возраст пирамид, может быть, вдвое, втрое больше того, что им приписывают. Многие ученые знают это, но привычные рамки не дают им возможности пойти дальше. Если они об этом открыто заявят и подтвердят, многое в науке встанет как бы с ног на голову. В течении веков новые поколения придавали пирамидам новые функции, в том числе они стали гробницами фараонов. Придет время, и в Грузии поведает нам свою тайну один из холмов, под покровом которого мы обнаружим пирамиду.

– В Грузии? – удивленно спросил Дмитрий.

– Да, мой Дмитрий, именно в Грузии. В мире много пирамид – везде, где имелась связь с высшим разумом. В Египте они сохранились потому, что природа и местоположение способствовали этому, а в других местах они оказались под покровом земли.

– А мы имели какую-нибудь связь с египетскими пирамидами? – спросил Сосо.

– Да, имели. И притом прямую, учитывая, что фараоны первых и последующих династий были родом из древней Колхиды. Все развитые страны и народы, которые имели связь с высшим разумом, были связаны между собой.

В наш язык и письмо вложена эта связь – как с высшим разумом, так и с другими народами. Мы плохо знаем нашу историю, особенно древнюю. Хотя у этого есть и объективные причины. Знаем ли мы истинные значения слов, характерных для нашего языка? Откуда слово произошло? Почему оно сохранилось у нас, а не у других племен? Вот, например, слово «генацвале», которое мы часто используем, откуда оно идет и что означает? Или знаете ли вы, что означает слово «химера»? Для нас это что-то неопознанное.

Древние хеты рисовали химеру как неопознанное существо, с лицом и верхней частью тела женщины, остальная часть тела была львиной, а хвост – змея с разинутой пастью. Тысячелетиями до того, как сформировалась грузинская нация, эта пиктограмма для древних хетов означала судьбу, так же как и «ген» у этруссков означало женщину, «ац» – змею, «вале» – льва.

Хеты разговаривали на подобном этрусскому языке, то был родственным языку колхов. Хеты это слово произносили как «кинасэфале», этрусски – «генацвале». Это означает только то, что у колхов и иберийцев с ними была не только генетическая, но и языковая связь.

– Значит, химера означало генацвале? – удивленно спросил Дмитрий.

– Именно так и было. Химера была космическим существом, которого хеты так изображали. Грузины химеру рисовали по-другому, часто с головой орла, но это было также зашифровано и имело то же значение. Было найдено много пиктограмм с таким изображением химеры, которые удостоверяют эту связь.

– Георгий, хочу тебя спросить, – опять продолжил Сосо Нибладзе. Георгий ему кивнул. – Как ты думаешь, почему мы не справились с проблемами? Будто у нас был такой шанс, но мы его не использовали. Мы страна такой большой и древней культуры, но благодаря нашей нетерпимости друг к другу нам трудно найти общий язык, и мы снова оказались в чужих когтях, причем под более жестоком и деспотичном правлением!

– Тихо, Сосо, все же не надо, ты же знаешь… черт не спит. – Приглушенно сказал Димитри.

– Сейчас хочешь тише, хочешь нет, и все равно у всех Сибирь на спине висит, – улыбаясь парировал Сосо.

– А разве в этом есть что-нибудь удивительное? Вся история только обличает человечество в человеконенавистничестве. Исключением не является и история Грузии. Насколько больно общество, настолько оно получает объем и масштабы собственных проблем. Так повелось изпокон веков и так будет. Неисправимы человек и то общество, когда для своих эфемерных и мизерных успехов – которые только временны, как и насыщение человека, – готовы разрушить и испепелить все то, на чем основано развитие человека и нации. Исцеление такого больного будет трудно. Фундаментом нации являются любовь, добродетельность и единостояние. Без этих трех принципов, не были бы возможны ни эволюция человечества, ни создание нашей нации еще в древние времена. Ведь наша нация и ее культура созданы еще до того, как она стала именоваться картвелской, то есть грузинской нацией. Как бы вас ни удивляло, это было еще до Иберии и Колхиды. И дело тут не в собственном имени, а в тех фундаментальных принципах, о которых я уже упоминал. Именно эти принципы определили становление нашей нации. Именно это обусловило нашу сплоченность в единый кулак.

– Тогда что же произошло с нашей культурой и нацией? – вновь спросил Сосо.

Остальные внимательно слушали.

– Наша культура осталась в прошлом. Ею уже питается человечество, оно успело трансформировать ее и добавило свое. Однако для себя мы ничего не оставили, поэтому для нашей нации уже давно настал новый этап. Мы теперь нация без пути. Наверное, еще долго будем блуждать в поисках своего пути. Это сложная и долгая дорога поиска. По этой дороге должны пройти, может быть, еще десятки поколений. И в этом нам никто не поможет, кроме собственной исторической памяти и генетического кода. Все остальное только собьет нас с пути. Когда-то мы были культурной нацией, возможно даже идущей впереди, когда формировался культурный и социальный фундамент нового человечества. Однако сейчас мы далеки от нашей истинной культуры. Именно это делает невыносимым наше совместное существование, какую социально-политическую систему мы бы ни приняли. Этому способствует и наш духовный кризис. И это не так скоро закончится. Возможно, не хватит и века, чтобы мы, грузины, взялись за ум. То, что происходит сегодня, является этому подтверждением. Безграничная жестокость и массовое гонение общества являются несомненным знаком этой болезни. Все думаю, не исполнила ли наша нация свою историческую миссию в биологическом и социальном развитии человечества? Может уже не стоим мы даже ореховой скорлупы? Возможно, это звучит обидно для нашего уха, но если пересмотреть историю человечества, возможно, и не так будет обидно: ведь множество культурных наций брали на себя эту ношу и выполняли ту же миссию, а от них не осталось и следа! Это обыкновенный самообновляемый биологический процесс, перевоплощение одного в другое, что способствует и социальному росту. Однако мое параллельное мышление, которое постоянно оппонирует моему активному, каждодневному житейскому мышлению, диктует мне совсем другое, и эта подсказка опирается именно на наш генетический код: оказывается мы еще не исчерпали нашу биологическую миссию в глобальном процессе, но находимся не в стадии поиска, а в стадии своеобразного сна, хранящего резерв человечества… Однако мы же не знаем, что собирается сделать Творец и что он нам готовит на будущее…

Все были в задумчивости, когда прозвучал грохот задвижки, и тревожно уставились на дверь. Вошел офицер и зачитал список.

– Готовьтесь к этапу. На все 15 минут.

– Ведь я же говорил? Не знаем, что нам готовит Творец, – с улыбкой произнес Георгий и стал собираться.

* * * * *

Уже через два часа осужденный за антисоветскую деятельность Георгий Ликокели, с десятилетним сроком без права переписки, оказался в товарном вагоне эшелона, переделанного для перевозки заключенных в Сибирь. Георгий лежал на нижней полке, а над ним – Васо Маглапери, его первый знакомый в тбилисской тюрьме.

В вагоне было намного больше заключенных, чем могло поместиться, однако на третий месяц пути вагон практически опустел, когда пятнадцать умирающих и десять покойников вынесли одного за другим. Заключенные уже начинали бунтовать, но опытные люди знали, что это привело бы только к расстрелу на месте. Поэтому и остановили тех, у кого сдали нервы. В вагоне уменьшилось число людей, и воздуха стало больше, но похолодало. Угля давали мало для единственной печки. Все в вагоне болели, непрерывно были слышны кашель и стоны. Георгий не успевал переходить от одного больного к другому. Он старался помочь им без лекарств, многим и вправду помог. Заставлял Васо десять минут дышать в пропитанный соленой водой платок и постоянно носить повязку. Заставлял в день несколько раз делать дыхательные упражнения. Все старались прильнуть друг к другу, укутаться хоть во что-нибудь, постоянно кипятили и пили воду. Только лишь Георгий ходил по вагону в одной рубашке, а свою робу (ватную телогрейку) надел на Васо. Через тонкие стены вагона со всех сторон со свистом врывался ледяной ветер. Чем только не затыкали щели между досками, однако это не помогало. Снаружи было минус сорок. При движении поезда мороз усиливался, а в вагоне становилось еще холоднее.

В течение трех месяцев пути они пережили кошмарные дни. Многие скончались из-за разных болезней, живые висели на волоске, и только Святой Дух держал в руках их души. Почти на каждой остановке из вагонов выносили несколько трупов, а эшелон останавливался часто. Иногда целыми неделями стоял в заснеженной степи, будто специально, чтобы как можно больше людей погибло от голода, холода и болезней. В этом вагоне у человека со слабым здоровьем не было шансов выжить. Большинство заключенных и до этапа были больны, а дорога их вконец доконала.

В Чите почти опустевший эшелон заполнили заключенными из других эшелонов и теперь продолжили путь в юго-восточном направлении, к китайской границе. Через неделю приблизились к реке Аргун. До Маньчжурии и вправду оставалось недалеко, и дорога была перегружена.

Несмотря на то что после конфликта у реки Халхин-Гол и озера Хасан в 1938 году железнодорожную линию Маньчжурского участка Транссибирской магистрали Советский Союз передал японцам, контроль по этому направлению оставался стратегически важным. Китайско-японская война вошла в новую фазу, вдоль линии маньчжурской границы советские войска должны были находиться в боевой готовности, так как от марионеточного правительства Маньчжурии постоянно ожидалась новая провокация. Этот отрезок железнодорожной линии до границы Маньчжурии оставался главной транспортной артерией. Во второй половине дня эшелон опять перешел на запасный путь и остановился. Конвой начинал обход, чтобы вынести из вагонов умирающих или скончавшихся.

Стоял апрель 1939 года. Снег уже начинал таять, хотя до настоящей весны было еще далеко. Находясь в дороге, они узнали много обнадеживающих новостей. Был освобожден от должности комиссар НКВД Николай Ежов, а вместо него был назначен его заместитель Лаврентий Берия. До них дошел и разговор офицеров, что, мол, политика НКВД смягчится и зарплата повысится. А через два дня начались разговоры о том, что Ежова и его бывших заместителей арестовали и, скорее всего, в их рядах начнется чистка. Некоторые с надеждой говорили, что репрессии закончатся и многих освободят. Сталину, дескать, его комиссары подают неверную информацию о происходящем в тюрьмах, колониях и лагерях.

Открылась дверь вагона, и офицер крикнул, чтобы вышел заключенный Ликокели. Это стало обычным явлением, так как он был единственным врачом в эшелоне. Когда кто-нибудь умирал, звали его. И Васо всегда сопровождал Георгия как помощник врача или фельдшер. И вправду, Васо многому научился в пути, чтобы их не разлучили и они вместе справились с этим адом. И на этот раз Васо подошел к двери. Георгий спрыгнул с подножки вагона, а солдат сразу же сказал Васо, что зовут только Ликокели, и перед его носом закрыл дверь. Георгия повели к грузовой машине, которая стояла у железнодорожного шлагбаума. Георгий сразу догадался, что ведут не для осмотра заключенного. Однако ни о чем не спросил. У грузовика стоял начальник эшелона капитан Стручко, а рядом с ним молодой капитан с эмблемой пограничника. Борт машины был откинут, и Георгий сразу же заметил три трупа, прикрытых брезентом. Были видны лишь ноги, а рядом на шинели лежал мужчина средних лет с погонами полковника и тяжело стонал. Капитан НКВД сразу же спросил:

– Ты врач?

– Да.

Он поднялся на борт грузовика, присел на корточки и осмотрел пострадавшего. Тот был весь в крови. Георгий спросил:

– Что с ним произошло?

– Машина перевернулась, и он сильно покалечен.

– Он пограничник?

– Нет, он начальник строительства железной дороги на отрезке Аргун.

– Где у него перелом?

– У него открытый перелом бедра и переломаны рука и плечо. В этой машине погибли трое. Полковник все еще жив, однако… Мы перевязали его как смогли.

Георгий осмотрел пострадавшего. Положение было крайне тяжелым.

– Немедленно надо перевезти его в больницу, может, спасут. Видно, потерял много крови.

– Ближайшая в ста двадцати километрах. Пограничный лазарет – в семидесяти. Здесь ближе всего китайцы.

– Возможно, до больницы не дотянет, – сказал Георгий. – У вас имеются какие-нибудь медикаменты?

– Что-то есть, но не знаю, пригодятся ли они вам…

– Где-то есть хотя бы деревня?

– Да, в десяти километрах маленькая деревня, однако…

Капитан замешкался и посмотрел на начальника эшелона. Тот, сразу же оценив ситуацию, спросил Георгия:

– Ликокели, здесь ничего не сможешь?

– Это невозможно, он умрет у нас на руках. Шансов выжить, может, всего тридцать процентов. Может быть, в деревне как-то поможем…

– Что делать? – капитан обеспокоенно посмотрел на начальника эшелона.

– Ничего не могу сказать, мы скоро тронемся и…

– Я приму заключенных под свою ответственность, а после доставлю их на место. До вашего лагеря отсюда близко. Тем более заключенные будут находиться под началом управления строительства железных дорог. Примите решение, капитан, его жизнь в ваших руках!

– Внештатная ситуация… Вы же понимаете мое положение?

– Да, понимаю, и беру на себя ответственность. Эта территория находится под контролем нашего гарнизона.

Больной сильно стонал. Георгий взял его руку, чтобы немного успокоить. Потом сказал:

– Я один не смогу помочь, мне нужен мой фельдшер. Приведите Маглапери с вещами! Если не поспешим, все теряет смысл, никто ему не поможет.

Офицеры переглянулись.

– Где один, там и второй, – сказал пограничник и посмотрел в глаза начальнику эшелона.

– Хорошо, согласен. Только не подведите, иначе трибунала мне не избежать.

– Слово чести офицера! – коротко сказал пограничник.

Капитан Стручко повернулся к сержанту и приказал:

– Наумов, приведи Маглапери с вещами обоих, скорее! И захвати их анкетные карточки, – добавил он и вновь повернулся к коллеге: – Вы должны дать мне все данные.

– Добро.

– Мне нужен спирт и все медицинские инструменты, все, что у вас есть. Принесите все имеющиеся лекарства, – обратился к обоим Георгий.

– Все, что найдем, все отдадим, только пообещайте, Георгий Алудаевич, что даже не допустите мысли о побеге.

– Для того чтобы десять лет заменить расстрелом? – с саркастической улыбкой ответил Георгий.

Офицер был доволен ответом.

– А ваш друг?

– Что он, маленький несмышленый мальчик? – вернул вопрос Георгий. – Наоборот, у меня появилась надежда, что, если мы спасем этого человека, возможно, нам облегчат наказание…

– Мы позаботимся об этом, – заверил пограничник.

Затем офицеры отошли в сторону и обменялись данными. Привели и Маглапери с вещами. В это время послышался гудок отправляющегося паровоза. Подбежал солдат и принес аптечку, но в ней, кроме перевязочного материала, ничего не было.