Kitobni o'qish: «Приключения английского языка»

Shrift:

Переводчики Наталья Мацкевич, Андрей Гришин

Редактор Тамара Казакова

Руководитель проекта И. Серёгина

Корректоры М. Миловидова, С. Мозалёва

Компьютерная верстка А. Фоминов

Дизайнер обложки О. Белорус

© Melvyn Bragg, 2003

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2016

Издано по лицензии Sheil Land Associates и Synopsis Literary Agency

Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ).

* * *

Посвящается моим хорошим друзьям Грегу и Сью


Предисловие к русскому изданию

Русская литература несказанно обогатила меня и многих моих друзей. Я всерьез обратился к ней примерно лет в семнадцать. Начал с пьес Чехова, потом перешел к Толстому, Пушкину, Достоевскому, Гоголю и другим классикам, а также к авторам XX столетия. Я читал эти книги в английских переводах и глубоко благодарен тем людям, которые взяли на себя этот труд.

Вот почему перевод этой книги на русский язык – большая честь для меня, и меня радует, что этот рассказ о становлении английского языка во всей его многоликости и разнообразии кому-то поможет лучше понять его. Впрочем, я уверен, что по богатой истории, выразительности и многогранности русский язык нисколько не уступает английскому, а в чем-то даже и превосходит его – благодаря взаимодействию с множеством других языков и диалектов и на таком огромном пространстве!

Но эта повесть написана на английском языке об английском языке.

Она берет свое начало около двадцати лет назад, когда я подготовил для радио Би-би-си получасовую программу о языке моих детских лет, сильно отличавшемся от нормативного английского языка того времени, можно даже сказать, имевшем с ним очень мало общего. Не то чтобы это был совсем иной язык, как, допустим, валлийский или гэльский, но ничуть не более понятный для «образованных». Не менее примечательно и то, что еще пятьдесят – шестьдесят лет назад язык моего детства воспринимался высокообразованными людьми как грубое просторечие, не заслуживающее высокого звания английского языка.

Однако обратившись к речи далеких школьных лет, я обнаружил, что пренебрежительное отношение к ней со стороны «образованных» было, по большей части, ошибочным или предвзятым. Многие из тех слов имели почтенную и древнюю родословную. Часть из них пришла в страну в V веке вместе с нашествием германских племен с севера нынешней Голландии. Другие имеют еще более древние, кельтские корни. Много слов появилось во времена великого вторжения викингов в VIII и IX веках. Кроме того, в моем родном городе языковая обстановка складывалась еще причудливее. Зимой там располагались таборами цыгане, чей язык включал много слов санскритского происхождения, пришедших из прародины цыган – Индии. Сюда же следует добавить слова из лексикона опубликованной в 1611 году Библии короля Якова, знакомой каждому жителю нашего небольшого городка, где на 5000 человек населения имелось двенадцать церквей разных конфессий. Прибавьте сюда еще и наследие французов-нормандцев, завоевавших Англию в 1066 году, и вы получите чрезвычайно сложное «переплетение словес».

Мы, чумазые оборвыши из простых рабочих семей – в особенности мальчишки! – сами того не подозревая, представляли собой ходячие лингвистические энциклопедии. В 1940-е годы нашу речь вообще никто не удостаивал внимания. Одной из причин было все еще сохранявшееся сословное деление общества, согласно которому человек низкого происхождения или уровня доходов не обладает развитым умом и не способен к пониманию высоких материй. Была и другая причина: мы не просто употребляли забытые или отвергнутые «образованными» слова, но и произносили их с сильнейшим акцентом. Вообще-то мы были твердо убеждены: люди из «высшего общества» и не должны понимать нас! Наш язык был нашей собственностью, и те, кто не владел им и презирал его, не имел права понимать его и истолковывать.

За получасовой программой на радио Би-би-си последовал цикл из двадцати пяти передач, где рассматривались различные диалекты и говоры английского языка за 1500 лет. Эти передачи так заинтересовали слушателей, что их повторяли трижды – случай для Би-би-си, по-моему, уникальный. После этого я подготовил для телевидения цикл из восьми передач под общим названием «Приключения английского языка» и в конце концов, окруженный кипами собранных материалов, казалось, готовых в любой момент обрушиться и похоронить меня, решил написать на их основе книгу.

В этой книге два героя – сама Британия и ее язык. Язык отражает ее характер, выявляет или скрывает ее особенности, и именно в языке страны в наибольшей степени выражается ее сущность.

Однако я с самого начала, учитывая собственный опыт, знал, что имею дело не с одним-единственным языком. Когда я одиннадцати лет от роду поступил в классическую гимназию, где от нас требовали, чтобы мы говорили на благопристойном английском языке, используя нормативное произношение (как это было принято называть), я пересек границу двух сословий и в результате говорил на двух языках. Один был предназначен для дома и улицы, второй – для школы, моего собственного литературного творчества, а затем для университета и для Лондона, где я работал на Би-би-си.

Владение этими двумя языками, выросшими из одного корня, оказалось чрезвычайно полезным, когда я задумал разобрать, а затем сложить воедино жизнь английского языка за 1500 лет. Попытавшись понять, каким образом диалект одного из мелких германских племен, на котором в V веке говорили от силы 100 000 жителей Британии, за полтора тысячелетия превратился в язык, на котором устно и письменно общаются свыше 2 млрд человек по всему миру, я пришел к двоякому объяснению.

У этого превращения есть любопытная особенность: исходные диалекты английского языка до сих пор хорошо сохраняются в городах и весях и передаются не менее успешно, чем язык литературный, «цивилизованный». Скажем, в Вест-Индии существует множество «английских» диалектов, образовавшихся путем скрещивания с другими языками, занесенными туда в свое время. Но эти креольские диалекты очень мало отличаются от того сельского диалекта в самой Англии, на котором писали свои стихи Т. Харди и Д. Лоуренс.

Кроме того, существует и другой английский язык (точнее, английские языки), язык улиц – нечто вроде местного наречия. Свое наречие есть и в Чикаго (Северная Америка), и в Сиднее (Австралия), и в Ньюкасле (Англия), и во многих других местах.

Да и сам литературный английский язык тоже постоянно совершенствуется, причем не только там, где он является основным средством общения – в Англии, в Америке, Австралии и Канаде, – но также, например, в Индии, где многие писатели, от Нараяна до Рушди, пользуясь английским языком, придают ему богатый колорит при помощи ритмики и слов из различных языков Индии. В целом развитие английского языка происходит в двух направлениях. Иногда уличный язык подхватывает новые слова, приходящие из английского языка, но не чурается и заимствований из других источников, и чаще всего это происходит на стыке двух культур. В этом можно убедиться как в Лондоне, так и едва ли не во всех уголках мира.

Существует еще и «авторизованный» английский язык, который, если можно так выразиться, обитает в «Оксфордском английском словаре». Прежде чем слово с улицы, или поля, или необжитых пустошей, или из глухих лесов попадет в этот великий лексический канон, чтобы остаться там до тех пор, покуда бумага не истлеет, должно пройти немало лет, накопиться множество примеров его употребления. Каждое издание словаря фиксирует очередной шаг, сделанный языком в своем развитии.

Полагаю, именно динамическому активному взаимодействию этих источников английский язык в значительной степени обязан феерическим успехом своего распространения по миру.

Есть, конечно, более очевидные и приземленные объяснения. Во-первых, существование Британской, а затем и американской империй, которые разнесли английский язык по земному шару. Протестантские миссионеры, ведомые верой в силу Слова, с Библией короля Якова в руках проникли во все закоулки мира, и писатели многих стран восприняли английский как второй язык, вполне пригодный для выражения их мыслей и опыта. Достаточно назвать в качестве примера писателя-мариниста Джозефа Конрада, родившегося и выросшего в Польше.

Ураган языкотворческих традиций в нашей стране бушует вовсю и по сей день. Говорят, что в Лондоне можно услышать речь на всех языках, какие только существуют в мире (впрочем, я сомневаюсь, что здесь так уж легко встретиться с представителями племен, затерянных в глубинах джунглей Амазонки или кочующих по заполярной Арктике). Тем не менее здесь бурлит водоворот слов и понятий. Стоит мне пройтись по трем-четырем улицам близ Сохо, в центре Лондона, где находится мой офис, ухо различает не только звуки нескольких языков, но и смесь языков, искусно добавленных, как фрукты в салат, в некий новый английский язык, что, вне всякого сомнения, стимулирует развитие английского языка.

Я глубоко признателен Наталье Мацкевич, которая взяла на себя чрезвычайно трудную – с учетом огромного количества использованных источников и колоссального объема лексического материала – задачу перевода этой книги. Мне очень приятно сознавать, что, испытав благотворное влияние переводов с русского, я получил возможность познакомить вас с жизнью моего родного языка.

Предисловие

Путь превращения нескольких локальных племенных германских диалектов, на которых общались всего 150 000 человек, в язык международного общения для 1,5 млрд человек представляет собой захватывающее приключение. Историю превращения мы и поведаем на страницах этой книги. Английский язык зародился около 1500 лет назад. Его первым домом стала Англия.

С самого начала его окружали соперники, опасности и угрозы: он избежал вымирания и пережил попытку удушения; он отважно противостоял грабежу, использовал и упускал возможности; вел и ведет счет достижениям и потерям. Ожесточенные битвы за слова решали, какому наречию победить. Но все же английский язык обладал и обладает величайшими сокровищами: шедеврами литературы, устойчивым строем, и в наши дни обеспечивающими всему миру возможность общаться.

Эта книга о том, с чего начинался и как успешно развивался английский язык. Здесь рассказывается о словах, с помощью которых мы описываем жизнь, мыслим, слагаем песни и ведем беседы. О словах, посредством которых развивается наше воображение и представление о самих себе. Конечно, язык существует для многочисленных пользователей только в устной, мысленной и письменной форме, однако мне представляется, что он живет собственной жизнью и обладает собственным характером. Профессиональные лингвисты могут оспорить подобное утверждение, однако некоторые историки порой утверждают, что Англия живет собственной жизнью, так почему бы автору этой книги тоже не рассматривать наш язык как живой организм.

У людей нет достоверных сведений о времени зарождения человеческого языка. 100 000 лет назад? Или позже? Возможно, он начался со знаков и сигналов, с мимики и жестов, многими из которых человечество пользуется и по сей день. Мы знаем, о чем «говорит» выражение лица. Мы понимаем язык тела, а наши выкрики страха или восторга едва ли отличаются от тех, что издавал Homo sapiens 100 000 лет назад. Потом язык начал развиваться. Нам не дано узнать, кто первым заложил основы. Стивен Пинкер и другие исследователи полагают, что способность к языку – языковой инстинкт – присущи Homo sapiens с рождения. Оставалось только найти способы и возможности, чтобы превратить этот инстинкт в слова.

Но кто же создал первые слова? Кто в наши дни создает новые слова? Известно, что из-под пера Шекспира вышло по крайней мере 2000 новых слов, но большинство слов порождается народом. Какой-нибудь американский первопроходец вроде Дэви Крокетта способен к словотворчеству не меньше главы колледжа в Кембридже.

Первые слова придумали те, кто возделывал землю и за века близости к природе освоил ее вдоль и поперек. Скорее всего, именно они в силу необходимости давали названия увиденному, в первую очередь – предметам обихода и животным, которые представляли для них опасность или источник пищи. Присвоение имен можно считать наиболее демократическим общественным процессом за всю историю человечества. Язык – величайшее достижение культуры, и английский язык, на мой взгляд, является одним из наиболее значительных вкладов нашей родины в мировую культуру.

Несколько лет назад я подготовил для радио Би-би-си 25 выпусков передачи The Routes of English («Пути английского языка»), общей отправной точкой которых стало изменение и развитие английского языка. Моей собственной отправной точкой можно считать детство: тогда я с заметным акцентом говорил на диалекте, основанном на древнескандинавских источниках; чтобы учиться в классической гимназии, мне пришлось освоить нормативный английский язык, широко известный как речь дикторов Би-би-си. В моем говоре также присутствовали отголоски цыганского языка, и сам диалект был прочно связан с миром сельского хозяйства, расположенным вне городских стен.

При этом я давно хотел создать еще один цикл передач, посвященный истории английского языка, чтобы в них история, которую я изучал в университете, воссоединилась с английским, который я изучал до, во время и после университетского курса. Канал ITV мое предложение утвердил, и так появилась постоянная программа. Эта книга раскрывает материал гораздо полнее, чем передачи, но придерживается того же принципа, который я предпочел изначально, то есть представляет собой повествование о приключениях.

Я не профессиональный языковед, но мне во многом помогли ученые, которым я отдаю должное в этой книге. В нашей стране во многих областях знаний существует традиция допустимого любительства: многие врачи были биологами и орнитологами; аристократы – физиками, зоологами и историками; много замечательных эрудитов было среди лиц духовного звания… Поэтому смею надеяться, что и меня примут в ряды таких любителей.

Вследствие любительского статуса, несмотря на проведенные мной тщательные исследования, данную книгу нельзя отнести к разряду академических: она рассчитана на широкого читателя. В частности, порой приходилось принимать нелегкие решения о написании отдельных слов, которое столь часто коренным образом менялось со временем: я сохранял изначальное написание там, где это имело решающее значение для сюжета, однако склонялся к более современному написанию там, где, по моему мнению, доводы и примеры более ярко и убедительно звучали именно в современном варианте.

«Саксонско-латинско-датско-нормандский наш язык» – так выглядит известное высказывание Даниеля Дефо об английском языке. В наши дни ему пришлось бы упомянуть еще несколько источников: индийский, вест-индский, всемирно-технический и особенно американский. Американское влияние на английский язык было и остается чрезвычайно важным, и можно считать счастливым стечением обстоятельств нашего приключения то, что именно английский язык (а на его месте мог оказаться французский, испанский или немецкий) был принят в этой новой стране – локомотиве современного мира. Америка привнесла немало слов в сокровищницу языка, хотя при этом ее язык, как и язык Британской империи, преемницей которой она стала, тоже понес свои потери, о каковых говорится и в нашей книге.

Книга приглашает вас совершить путешествие сквозь время и пространство – из Фрисландии V века в Сингапур наших дней, из Уэссекса времен короля Альфреда на Дикий Запад Баффало Билла, с равнин Индии в монастыри Святого острова Линдисфарна, из Вестминстерского дворца к носителям африканского языка гулла (или оромо), живущим в южных штатах США. Вместе с главным героем мы будем возвращаться в прошлое, черпая из латыни, греческого, древнееврейского и санскрита, а попутно позаимствуем кое-что из французского, итальянского, арабского, китайского и многих других языков. Английский язык до сих пор пользуется основным словарным запасом первых завоевателей, но добавил к нему множество новых слов и понятий, подобно тому как возводят башни из кубиков. Благодаря ему наши чувства и мысли расходятся по всей планете. Наш герой и по сей день, где бы ни оказался, снова и снова без устали создает новые «английские языки».

1. Общий язык

С чего же все началось? Как современный английский язык, которым пользуются более миллиарда человек, впервые обрел голос? Где и когда начал он приобретать знакомые нам формы, привычное звучание? Как он, выходец из отдаленного, неправдоподобно малого местечка на карте мира, достиг столь головокружительного успеха?

Если говорить об Англии, язык, ставший впоследствии английским, в V веке привезли на остров из-за моря воинственные германские племена. Приглашенные в качестве наемников для укрепления того, что осталось после распада Римской империи, они задержались, чтобы урвать свою долю добычи, а затем пустили здесь корни. Как утверждали захватчики в своих хвастливых летописях в записи за 449 год, местные народы, кельты или бритты, были «никчемными», а «плодородная земля» притягательна. Запись могла быть сделана и позже, но суть остается та же: это было место изобилия. Англосаксонский историк Беда Достопочтенный в письме к римскому консулу Аэцию отмечает «стоны бриттов», страдающих от притеснений со стороны германских племен: «Варвары теснят нас к морю, море отталкивает обратно к варварам; между этими двумя смертями приходится нам выбирать: либо утонуть, либо быть убитыми».

Какой яркий образ! Английский язык прибывает на место действия, подобно адской фурии, привезенной на тихие берега заброшенного имперского аванпоста бесстрашными и воинственными язычниками, бороздящими китовый путь на своих «морских скакунах». На протяжении 1500 лет жизненность этого образа, рисующего распространение английского языка по миру (порой его приход сопровождался поистине варварским насилием), неоднократно подтверждалась действительностью. Эта грандиозная колонизация стала со временем одной из наиболее примечательных особенностей языка.

Но было в этой истории и другое. Многие пришельцы явились на эти берега с миром, как крестьяне в поисках лучшей доли; они обрели здесь дом и относительное спокойствие, сменили уныние и холод приморских равнин материка на богатство пастбищ. Благодаря этим поселенцам семя английского языка попало в плодородную почву. Способность глубоко укореняться на чужой земле стала другой сильной стороной английского языка.

А еще были многочисленные племена или крошечные королевства – одно время их насчитывалась целая дюжина, – которые в разное время появлялись на сцене и отличались по силе и численности: преимущественно саксы, англы и юты, разрозненные группы, говорившие на разных диалектах. Они понимали речь соседей, но нередко враждовали с ними. Эта ситуация тоже стала частью общей истории, проявившись не только в местных диалектах на родине, но и во множестве разновидностей языка за ее пределами.

Несмотря на «стоны бриттов», без боя они не сдавались. Борьба с британскими кельтами продолжалась более ста лет; оборонительные, преимущественно арьергардные бои, подарившие британцам величайшего мифологического героя, Артура, все же увенчались успехом: кельтский язык, находившийся под угрозой исчезновения под натиском германских племен, удалось спасти; он сохранился в неприкосновенности в Уэльсе, в Корнуолле, на севере Шотландии, в гэльском языке. И это тоже часть нашего приключения: язык, как ненасытное существо, требовал все больше и больше подданных, то теряя, то приобретая.

Английскому языку понадобилось два-три столетия, чтобы стать чем-то большим, чем первый среди равных. С самого рождения он закалялся в сражениях, осваивая тактики и стратегии выживания и захвата. Когда прибыли первые племена, нельзя было предугадать, чей диалект станет господствующим и станет ли вообще. Из-за неорганизованности территории, большинство населения которой было носителями кельтского, порой слегка приправленного латынью, английский становился общим языком лишь постепенно; особенно много времени заняло его распространение там, где племена жестко оберегали свою независимость и сохраняли контроль над территорией. Тут имели место удача, хитрость и еще истоки наиболее изощренного и беспощадного свойства английского языка – способности поглощать другие языки.

Если отправиться в нидерландскую промышленную провинцию Фрисландию на Северном море, там можно услышать речь, которую специалисты считают по произношению наиболее близкой к праязыку современных англичан. Вот где остро ощущается ограниченность печатного слова по сравнению с радио и телевидением, где уши уловят и поймут слова, которые глаза воспримут как чужеродные! Глаза боятся, а уши, так сказать, понимают. Если, не зная языка, послушать местного синоптика Пита Паулюсмана, сообщающего, что En as we dan Maart noch even besjoche, Maart hawwe we toch in oantal dajan om de froast en friezen diet it toch sa'n njoggen dagen dat foaral oan'e grun, и выхватить из его речи такие слова, как trije (ср. англ. three, три) и fjour (four, четыре), froast (frost, мороз) и frieze (freeze, замерзать), mist (туман) и blau (blue, голубой), мы можем что-то уловить, будто эхо, но общий смысл все еще ускользает. Если же в момент произношения слов одновременно читать их с экрана, скоро некоторые из них становятся знакомыми. Стоит вслушаться внимательнее, и мы совершим путешествие во времени к языку предков. Если бы норманны не завоевали Англию, англичане тоже говорили бы в наши дни не Also there's a chance of mist, and then tomorrow quite a bit of sun, blue in the sky (возможен также туман, а затем завтра будет довольно солнечно, небо ясное, безоблачное), а En fierders, de kais op mist. En dan moarn, en dan mei flink wat sinne, blau yn'e loft en dat betsjut dat.

Если походить по фризскому острову Терсхеллинг, можно услышать слова, настолько близкие по звучанию и написанию к английскому, что сомнений не остается: фризский язык послужил предком английскому. В магазинах нам попадется laam (lamb, баранина), goes (goose, гусь), buter (butter, масло), brea (bread, хлеб), tsiis (cheese, сыр); на улицах – see (sea, море), stoarm (storm, шторм), boat (лодка), rein (rain, дождь) и snie (snow, снег), а в домах – miel (meal, пища) и sliepe (sleep, сон, спать). Даже целые фразы, подслушанные где-нибудь на улице, из которых вы не могли бы перевести ни единого слова, кажутся на удивление знакомыми. Полагаю, для многих носителей английского языка за пределами Великобритании звучание этих слов было бы не более понятным, чем один из современных диалектов Англии – джорди, устойчивостью которого гордятся уроженцы Ньюкасла. Эту речь воспринимаешь как родню, которую просто обязан понимать.

Но где истоки фризского языка?

В 1786 году сэр Уильям Джонс, британский судья, филолог-любитель и основатель сравнительно-исторического языкознания, на службе в Индии после тщательного исследования санскрита, существовавшего по меньшей мере с 2000 года до н. э. в ведических гимнах, писал: «И готский, и кельтский языки, хотя и смешанные с совершенно различными наречиями, имели то же происхождение, что и санскрит».

И он был прав. Праиндоевропейский язык – наш общий предок, и санскрит, без сомнения, один из древнейших засвидетельствованных членов языковой семьи, из которой вышли языки европейские (за исключением баскского, эстонского, финского и венгерского) и многие азиатские. Санскрит был флективным языком, в котором доминировало словоизменение при помощи флексий, указывавших на грамматические функции имен существительных (с помощью падежа и числа) и глаголов (с помощью лица, времени и наклонения). Германская группа, подобно кельтской и греческой, образовала подгруппу западной индоевропейской семьи и далее разделилась на три группы: восточную (не сохранившуюся до наших дней), северную (скандинавские языки, в том числе древнеисландский) и западную (нидерландский, немецкий, английский и фризский, причем последний является наиболее близким родственником древнеанглийского).

Сходство некоторых элементов в этих языках поразительно: в санскрите слово, обозначающее отца, – pitar, в греческом и латыни – pater, в немецком – Vater, в английском – father. Брат по-английски – brother, по-нидерландски – breeder, по-немецки – Bruder, на санскрите – bhratar. Мало существует более наглядных примеров распространения и движения языка и взаимосвязей народов.

Значит, откуда-то с равнин Индии более 4000 лет назад началось странствие языка, который впоследствии стал английским. Ему предстояло продвигаться все время на запад, к краю Евразии, в Англию, затем в Америку и далее через Тихий океан, где его встретили освоившие восточно-азиатский регион вплоть до Дальнего Востока британские торговцы. Таким образом круг замкнулся.

По утверждению Беды Достопочтенного, писавшего в начале VIII века, Эссекс, Суссекс и Уэссекс были основаны саксами; Восточная Англия, Мерсия и Нортумбрия – англами; юты заняли Кент и остров Уайт. Порой они бывали беспощадными. Истории известны случаи, когда захватчики убивали без разбору мужчин, женщин и детей. Такая участь постигла, например, обитателей замка Певенси – древнеримской крепости, в которой нашли убежище кельты. То же происходило на территории, ставшей впоследствии Англией, и с кельтским языком в период с 500 года до приблизительно 750 года.

Кельтский язык, язык достойной восхищения цивилизации, почти не оставил следа в английском, несмотря на то что на нем еще до германского завоевания говорило подавляющее большинство населения. Было подсчитано, что язык-завоеватель заимствовал из него не более двух дюжин слов. Это в основном слова, описывающие особенности ландшафта. К примеру, в гористом Озерном крае, где проживает автор этой книги, холм или его вершину до сих пор называют tor и pen, что сохранилось в наименованиях местных деревушек и городов, таких как Торпенхау и Пенрит; название Фрайерс Крэг (Friar's Crag), что в Кесвике, месте основания Национального треста, организации по охране исторических памятников, достопримечательностей и живописных мест, донесло до наших дней слово crag; есть еще luh или lough, обозначающие озеро или бухту. Среди других ярких примеров несколько рек – Темза, Дон, Эск, Уай и Эйвон (от валлийского afon – река); кроме того, кельтские названия носят два значимых английских города – Дувр и Лондон.

Почему же так мало кельтских слов проникло в язык, которому суждено было вырасти под знаком проникновения и поглощения?

Возможно, одна из причин кроется в том, что завоеватели презирали покоренных ими туземцев. Они называли кельтов Wealas, что позднее стало Welsh – валлийцы или уэльсцы, а 1500 лет назад означало рабов или чужеземцев, в каковых кельты и превратились в собственной стране. Кроме того, кельты со своим языком населили другие территории, среди которых в первую очередь следует упомянуть Уэльс, а также Корнуолл, Бретань и гэльские земли, где они бережно и ревниво хранили родной язык, уделяя особое внимание культурной преемственности. Рискну предположить, что в поисках самого себя могучий голос английского языка, отделенного морским простором от своих корней и обретшего новый дом, стремился охватить все пространство, на которое претендовал. Покуда английский язык рос и креп, участью остальных стало жестокое истребление: прежде чем обрести уверенность, достаточную, чтобы воспринимать новые слова, ему требовалось собственное место под солнцем. Захватчики поначалу вполне довольствовались словарным запасом собственного языка и укрепляли его позиции на новой земле.

Аналогичная участь постигла римское наследие, хотя захватчики и позаимствовали некоторые слова из речи кельтов. Римляне находились в Англии с 43 года до н. э. по 410 год н. э., и многие кельтские бритты использовали в речи или знали отдельные латинские слова. Однако латинское влияние на английский язык захватчиков в первые полторы сотни лет было малозначительным – не более двух сотен слов: planta (plant, растение), win (wine, вино), catte (cat, кот), cetel (kettle, чайник), candel (candle, свеча), ancor (anchor, якорь), cest (chest, ящик), forca (fork, вилка); несколько слов из строительства: weall (wall, стена), ceaster (camp, лагерь), straet (road, дорога), mortere (mortar, цементный строительный раствор), epistula (letter, письмо), rosa (rose, роза). Латинское влияние возродилось позднее с введением христианства, но англы, саксы и юты, подобно кельтам, перенимали от других очень немногое. Возможно, они отвергли римлян потому, что не хотели склонить головы перед языком, а вместе с ним и перед народом, который исторически притязал на превосходство. Подобно тому как местные народы – кельты – были порабощены, а их язык отвергнут, остатки империи были решительно отвергнуты заодно с ее знаменитыми и ставшими классикой изречениями. Заимствования составляли менее 3 % словарного состава древнеанглийского языка. Захватчики придерживались этого принципа так же строго, как их потомки-пуритане, которые тысячу лет спустя отправились в Америку.

Хотя пуристы и утверждают, что английский язык не существовал по-настоящему до конца IX века, до Альфреда Великого, но вряд ли стоит сомневаться в том, что по мере все возрастающего укрепления и объединения своих многочисленных вариантов один из его ранних диалектов оформился позднее в общий язык.

Это хорошо заметно в английской топонимике: в суффиксе современных географических названий -ing, означающем происхождение, отчество и окружающем англичан повсюду: Илинг, Доркинг (от ing – луг), Уэртинг, Рединг, Гастингс; в -ton, означающем огражденный участок, городок или деревню, как, например, в Уигтоне, где родился автор этой книги, а также Уилтоне, Тонтоне, Бридлингтоне, Аштоне, Бертоне, Кредитоне, Лутоне; в -ham, означающем ферму – Бирмингем, Чиппенхем, Грантем, Фулхэм, Тоттенхем, Ноттингем. Примеров сотни. Это были прямолинейные территориальные притязания. Язык словно говорил: «Это наша земля, мы владеем ей и сами решаем, как она будет называться».

А потом наступило время кропотливого труда: закладывались основы английского языка, которые стойко держатся и по сей день.

Наша обиходная речь до сих пор основана на древнеанглийском пласте лексики. К этому пласту относятся такие распространенные слова, как английские быть, вы, человек, сын, дочь, друг, дом, питье (пить), здесь, там, определенный артикль the, в, на, у, от, прийти и идти, овца и пастух, вол, земля, лошадь, почва, плуг (пахать), свинья, мышь, собака, лес, поле, работа, глаза, уши, рот, нос (нюх), бульон, рыба, дичь, сельдь, любовь, жажда, нравиться, петь, веселье, радость, смех, ночь, день, солнце, слово – как говорится, come hell or high water (хоть ад, хоть потоп, то есть лексика на все случаи жизни). Эти слова – основа языка. Носитель современного английского может вести умные беседы, пользуясь древнеанглийским лексиконом, и лишь изредка отклоняться от него. Почти все слова из сотни самых популярных английских слов со всего мира, где бы на нем ни говорили, берут начало в древнеанглийском. Есть еще три слова из древнеисландского (they, their, them – они, их, им), а первое слово французского происхождения – номер (в списке оно значится под номером 76).

Вот эта сотня: 1) определенный артикль the; 2) служебное слово of; 3) and, и; 4) неопределенный артикль a; 5) to, к; 6) in, в; 7) is, быть (3 л., ед. ч.); 8) you, вы; 9) that, что, то; 10) it, оно; 11) he, он; 12) was, быть (пр. вр.); 13) for, для; 14) on, на; 15) are, быть (мн. ч.); 16) as, как; 17) with, с; 18) his, его; 19) they, они; 20) I, я; 21) at, в, к; 22) be, быть; 23) this, это (т); 24) have, иметь; 25) from, из, от; 26) or, или; 27) one, один; 28) had, иметь (пр. вр.); 29) by, к, кем; 30) word, слово; 31) but, но; 32) not, не; 33) what, что; 34) all, все; 35) were, быть (пр. вр., мн. ч.); 36) we, мы; 37) when, когда; 38) your, ваш; 39) can, мочь; 40) said, сказать (пр. вр.); 41) there, там; 42) use, использование, использовать; 43) неопределенный артикль an; 44) each, каждый; 45) which, который; 46) she, она; 47) do, делать, вспомогательный глагол; 48) how, как; 49) their, их; 50) if, если; 51) will, быть (буд. вр.); 52) up, служебное слово, вверх; 53) other, другой; 54) about, о; 55) out, служебное слово, вне; 56) many, много; 57) then, тогда; 58) them, им; 59) these, эти; 60) so, так; 61) some, несколько; 62) her, ей, ее; 63) would, бы; 64) make, делать; 65) like, нравиться, как; 66) him, ему, его; 67) into, внутрь; 68) time, время; 69) has, иметь (3 л.); 70) look, смотреть; 71) two, два; 72) more, более; 73) write, писать; 74) go, идти; 75) see, видеть; 76) number, номер; 77) no, нет; 78) way, путь; 79) could, мог, модальный глагол; 80) people, люди, народ; 81) my, мой; 82) than, чем; 83) first, первый; 84) water, вода; 85) been, быть (3 форма глагола); 86) call, звать, звонок; 87) who, кто; 88) oil, масло; 89) its, его (ср. р.); 90) now, сейчас; 91) find, найти; 92) long, длинный; 93) down, служебное слово, вниз; 94) day, день; 95) did, делать, вспомогательный глагол (пр. вр.); 96) get, получать; 97) come, приходить; 98) made, сделанный; 99) may, мочь, возможно; 100) part, часть.

Английский язык также внедрился в семью, дружбу, землю, верность, войну, числа, удовольствие, празднование, животных, хлеб жизни и соль земли. Этот могучий и стойкий язык стал достойной основой удивительных памятников науки и литературы, сюрреалистических анекдотов и песен – величественных и сентиментальных.

Оглядываясь назад и зная последствия, начинаешь явственно ощущать: язык ведал, что творит; он строил себя медленно, но на века; он испытывал себя в соперничестве племен, подобно тому как в последующие столетия его испытывали сражавшиеся друг с другом народы; он готовился к борьбе и был готов на все, создавая собственный образ. При всей своей несомненной примитивности и сравнительно скудном словарном запасе – письменно зарегистрировано 25 000 слов в сравнении с сегодняшними сотнями тысяч – он был способен достичь величия.

«Мы будем сражаться на берегу, – говорил Черчилль в 1940 году, – мы будем сражаться на посадочных площадках, мы будем сражаться в полях и на улицах, мы будем сражаться в горах, мы никогда не сдадимся». Здесь только слово «сдаваться» не древнеанглийское. Это уже само по себе значимо.

Затем вернулся Рим, но не с мечом, а с крестом. В 597 году в Кент прибыл Августин, посланец священного Рима, которого папа Григорий I наделил всеми возможными полномочиями. Папу поразила внешность светловолосых мальчиков-рабов («не англы, а ангелы», – якобы изрек папа). А в 635 году на север Англии из Ионского монастыря прибыл епископ Айдан, исполненный апостольского рвения и свирепой воинственности ирландской кельтской церкви. Эти исторические лица и их последователи подпитывали растущий английский язык церковной латынью – в отдаленных монастырях, в закрытых орденах, на сокровенных службах и в самозабвенной набожности, не боясь угроз и невзирая на препятствия. Постепенно английский язык (полагаю, отчасти потому, что мог контролировать низовое звено церковного сословия) вобрал в себя латынь, второй классический язык древнего мира, а тот контрабандой провел с собой греческий. Поглощающая способность английского языка и его тяготение к многослойности начались с заимствованных слов.

Эти слова поначалу украдкой просачивались к бдительным язычникам с периферии. Появились ангел, месса, епископ, а с ними алтарь, собор, аббатиса, монах, монахиня и стих. С латынью проник греческий и поделился такими словами, как пожертвования, псалмы, апостол, папа и школа. Что не менее важно, уже существующие в древнеанглийском термины обогащались новыми значениями, обретая второе дыхание. Это, например, такие слова, как heaven и hell, которые сейчас обозначают рай и ад; или Halig Gast (святой дух), Domesday (судный день). Легендарная языческая богиня Эостре дала свое имя самому важному христианскому празднику – Пасхе. Благодаря христианству в английскую литературу впервые, как гласит история, вошел обычный человек – пастух по имени Кедмон, который, следуя вере, без специального обучения, сочинил на английском языке вот такой гимн:

Nu scylun hergan hefaenricaes uard metudaes maecti end his modgidanc…

В переводе на современный английский:

Now we shall praise the Keeper of the Heavenly Kingdom, The power of the Lord of Destiny, and his imagination…

(Ныне мы восславим Хранителя Царства Небесного, / Творца мощь и Его замыслы…)

Это нортумбрийский вариант из рукописи VIII века. Здесь важны не только и не столько сами его слова: важно то, что через слова передается вера – новая для большинства англов, саксов и ютов, в смешении которых и рождался язык, – и идеи, в ней заложенные. Идея воскрешения, жизни после смерти уже существовала в том или ином виде в германской культуре, а вот рай и ад были понятиями иного порядка, как и святые, ангелы, грех, и в особенности кроткий Спаситель и невоинственный Бог. Такова была интеллектуальная сложность Римско-католической церкви, ее зачастую запутанный и мучительный взгляд на материальный мир. Слово и понятие martyr (мученик), к примеру, открывало небывалые возможности нехристианам.

С продвижением Церкви вглубь страны, не в последнюю очередь благодаря приобщению обеспеченных и хорошо образованных аристократок, среди которых была, например, святая Хильда, процветала и христианская философия в целом. С ней проникала под панцирь английского языка латынь, которую с тех пор уже невозможно было ни вытеснить, ни оставить без внимания. Это была самая бескровная и, как показала история, наиболее успешная «пересадка» в язык, подарившая малообразованному языку-крепышу книжный образ мышления и слова, способные влиять на мировоззрение. Далее христианские идеи и термины будут подпитывать английский язык более тысячи лет. Это было первое столкновение английского языка с передовыми отрядами мысли, и постепенно, в течение многих веков, преодолевая привычные правила и предрассудки, английский язык уступал их натиску. Ограниченный местный язык начал открываться внешнему миру.

Богатые епископы отправлялись в Рим и везли оттуда картины, книги, священные реликвии, искусных мастеров, но важнейшим приобретением, доставленным ими к английским берегам, стала новая письменность – именно она начала придавать форму и динамику местному наречию.

Англы, саксы и юты пользовались рунами. Рунический алфавит футорк (назван так по первым буквам, подобно тому как алфавит назван по первым буквам греческого алфавита) состоял из символов, образованных преимущественно прямыми линиями, поскольку так их было удобнее вырезать по камню, дереву или кости. Руны отлично подходили для кратких практических сообщений. Ими записаны решения некоторых загадок Эксетерского кодекса. Рунами могли записываться стихи, как на каменном Рутвельском кресте VIII века у города Дамфрис в Шотландии, изображающем события из жизни Христа. На этом кресте высечены рунические строки из поэмы «Видение креста», где о страстях Христовых рассказывает крест, на котором был распят Иисус.

Вот что говорит крест:

Древнеанглийский:

Ic wæs miþ blodi bistemid

В переводе на современный английский:

I was with blood bedewed

(Я был окроплен кровью…)

Руны годились не только для поэзии: они были развиты настолько, что с их помощью можно было бы записать даже «Войну и мир». Но их прямые линии предполагалось вырезать и высекать на твердых поверхностях – по дереву, металлу, камню и кости. Христиане же привезли с собой рукописные книги и иной шрифт, более подходящий для нового писчего материала – веленевой бумаги и пергамента. Английский язык зарождался на основе смешения племенных диалектов, но не имел развитой рукописной традиции, а без этого ему бы грозила участь обычного просторечия. Диалекты, основанные только на звучащей речи, нередко обречены на изоляцию, бесполезность и, в конечном счете, забвение. Иногда горстка оставшихся носителей спохватывается, осознавая, что потерять язык – значит потерять особый, неповторимый способ познания мира. Только письменность способна сохранить язык и вручить потомству необходимые ключи. Она пересечет любые границы. Письменная речь привносит точность, придает мысли четкую форму, оберегает от потерь. Мысли, изложенные на бумаге, могут в дальнейшем жить своей жизнью: их могут критиковать или иллюстрировать. Поначалу письменность выполняет вспомогательную функцию, но вскоре становится для многих основным источником, хранителем, величием и душой языка.

Слова письменной речи способны волновать воображение так же, как всякая объективная реальность: огонь, буря, гром, но при этом могут выражать и внутреннюю действительность: надежду, мысль, настроение – средствами, которые тоже будоражат воображение, вступая в контакт с этим удивительным свойством языка, пробуждая способность рождать новые слова, расширяя тем самым пределы внутреннего мира. Письменность помогает нам более полно осознать, что значит быть человеком. Выражение «И слово стало плотью и обитало с нами» можно отнести не только к Христу, но и к алфавиту. Алфавит создал новый мир и вдохнул в него жизнь.

В первых рукописях использовался латинский алфавит, завезенный в Нортумбрию Айданом и другими ирландскими миссионерами. Он послужил основой древнеанглийского готического шрифта, а в монастырях монахи начали использовать удивительно приспособленное, четкое и изящное полуунциальное маюскульное письмо (шрифт, в котором прописные буквы обретают верхние и нижние части, выходящие за линию строки), которое сегодня можно обнаружить в Линдисфарнском евангелии. Монахи из местных, увидев эти знаки, оценили их по достоинству. Алфавит, составленный, по-видимому, безымянными клириками, уходил корнями в латинский, но примечательно рано – уже к VII веку – у древнеанглийского языка сформировался собственный алфавит. Это знаменательное событие можно сравнить с обретением интеллектуального огня. Всего 24 буквы – a, æ, b, c, d, e, f, g, h, i, k, l, m, n, o, p, r, s, t, þ, ð, u, uu (впоследствии ставшее w), y, – но именно отсюда проистекает могучая река вариантов, оттенков и виртуозной игры: от Шекспира до Джеймса Джойса, от Дэвида Юма до Ноама Хомского, от Фрэнсиса Бэкона до создателей модели ДНК Уотсона и Крика, до десятков тысяч научных изданий, романов, журналов и газет.

В ранние годы английский язык знал свое место, и место это было в буквальном смысле слова на полях: мы встречаем переводческие надписи, робко выведенные мелким незамысловатым почерком над возвышающимися, искусно выписанными латинскими буквами, несшими слово Божье ради спасения душ англичан. Меня всегда чрезвычайно радовал тот факт, что первое великое английское произведение искусства – Линдисфарнское евангелие – оказалось книгой. Несмотря на то что над ним трудились мастера из других земель, местом создания все же была Нортумбрия, которой только предстояло стать частью современной Англии. Книга была выполнена в чистых ярких цветах, украшена орнаментом, сочетающим германские, ирландские и византийские мотивы, написана затейливыми буквами и отделана драгоценными камнями – чтобы народ исполнился благоговейного восхищения к вящей славе Божьей.

В нескольких милях от этого места, в монастыре святого Павла в Джарроу, в начале VIII века, примерно в то же время, когда было написано Евангелие, Беда – местный мальчик, попавший в монастырь в возрасте семи лет и ставший впоследствии выдающимся ученым, – написал «Церковную историю народа англов», которая определила положение и происхождение англов, саксов и ютов. Его выдающиеся способности и талант легли в основу истории английского языка. Его перу принадлежит более 30 книг на латинском языке, но сам он был убежден, что необходимо применять и язык народа. Вскоре после Беды английский язык отважился соперничать с латынью. Вначале письменный английский использовался преимущественно в утилитарных целях: для записи законов, уставов, повседневных забот, – скучных для своего века, но ставших бесценными по мере течения времени. Но изредка, уже в VII веке, новый язык смело вторгался в самые важные предметы.



Если произнести вслух, сходство современного и древнеанглийского текста поразительно. В первых же строках – ure / our (наш); Fæder / Father (отец); þu / who (который); eart / art (есть); heofonum / heaven (небо). И далее:



Forgyf – forgive; gyltas (guilts) – trespasses.


Через время и пространство, сквозь толщу 13 веков, до нас доносятся голоса предков в словах, выражающих идеи и идеалы, востребованные по сей день: в словах на общем английском языке.


Но английскому языку, корни которого росли и крепли, этого было недостаточно: с самоуверенностью начинающего игрока он заявил свои права на литературу. Трудно достоверно определить точное время написания «Скитальца», «Мореплавателя» и «Беовульфа», зато вполне можно предположить, что они произошли из интеллектуальных устремлений того времени – VII−VIII веков. Язык к этому времени уже освоился на новом месте – и вступил в игру. Эксетерский кодекс с его загадками открывает нам разнообразную игру слов, которую по сей день так ценят любители кроссвордов и игры в слова «Эрудит». В эпоху Раннего Средневековья, за которой несправедливо закрепилась слава темных веков, семена уже были посеяны в почву. Вот фрагмент единственной сохранившейся рукописи, хранящейся в библиотеке кафедрального собора Апостола Петра в Эксетере и содержащей 94 загадки.


Что это?

 
I live alone, wounded by iron,
Struck by a sword, tired of battle-work,
Weary of blades. Often I see war,
Fight a fearsome foe. I crave no comfort,
That safety might come to me out of the war-strife
Before I among men perish completely.
But the forged brands strike me,
Hard-edged and fiercely sharp, the handwork of smiths,
They bite me in the strongholds. I must wait for
A more murderous meeting. Never a physician
In the battlefield could I find
One of those who with herbs healed wounds
But my sword slashes grow greater
Through death blows day and night.
 
 
(Я сирота безродный,
изуродованный железом,
дрекольем исколотый,
по горло сытый бранью,
мечами посеченный,
я часто в драке
бываю, в свалке
не на живот, а на смерть,
и не ищу защиты
в нещадной сече,
но в битве я буду
разбит навеки,
молота потомком
измолот буду,
каленолезвым
железом кузнечным
изрезан в крепости:
мой жребий – грядущие
жесточайшие сечи;
залечить, я знаю,
ни единый не сможет
среди людей целитель
рваные эти раны
травяным зельем –
плоть моя уязвленная
лезвиями терзаема
и днем, и ночью
в резне смертоносной.)
 

А вот первые четыре строки этой загадки на древнеанглийском:

 
Ic eom anhaga iserne wund
bille gebennad, beadoweorca sæd,
ecgum werig. Oft ic wig seo,
frecne feohtan. Frofre ne wene,
 

Ответ: щит.


Величайшая из древнеанглийских поэм – «Беовульф», по имени скандинавского героя, который отправляется на помощь датскому королю Хротгару, чтобы защитить его от чудовища Гренделя. Это произведение называют первой великой эпической поэмой, написанной на древнеанглийском языке. Начинается она так:

Древнеанглийский:

Hwaet, we Gar-Dena in geardagum

Современный английский:

So, the Spear-Danes in days gone by

(Истинно! Исстари слово мы слышим о доблести данов, о конунгах датских…)

Англичанин здесь вновь услышит собственный язык, но на этот раз сквозь призму искусства поэта или поэтов, использовавших приемы, присущие поэзии. Английский язык, словно прошедший горнило алхимии, едва можно узнать в литературном тексте.

Перевод Шеймуса Хини на современный английский знакомит с произведением наше поколение, храня и отголоски оригинала, например, в этом описании чудовища Гренделя:

 
Mynte se manscaða manna cynnes
summa besyrwan in sele þam hean.
 

Вот перевод Хини:

 
The bane of the race of men
roamed forth, hunting for prey in the high hall.
 
 
Onbræd þa bealohydig, þа he gebolgen wæs,
recedes muþan…
 
 
ac he gefeng hraðe forman siðe
slæpendne rinc, slat unwearnum,
bat banlocan, blod edrum dranc,
synsnædum swealh; sona hæfde
unlyfigendes eal gefeormod,
fet ond folma.
 
 
When his rage boiled over
He ripped open the mouth of the building
Maddening for blood…
 
 
He grabbed and mauled a man on his bench
Bit into his bone lappings, bolted down his blood
And gorged on him in lumps
Leaving the body utterly lifeless
Eaten up, hand and foot.
 

(Господом проклятый, шел Грендель искать поживы, крушить и тратить жизни людские в обширных чертогах. Едва он коснулся рукой когтелапой затворов кованых – упали двери, ворвался пагубный в устье дома… Тут же воина из сонных выхватив, разъяло ярое, хрустя костями, плоть и остов и кровь живую впивало, глотая теплое мясо; мертвое тело с руками, с ногами враз было съедено.)

Хини увидел в этих строках «полностью сформировавшийся поэтический язык, пригодный для искусных описаний». Выразительность его аллитераций и сила воздействия накладываются на смысловые тонкости. По утверждению Хини, этот язык «великолепно подходит и для действия, и для описания». Наиболее веским обоснованием права древнеанглийского языка на поэтическое величие является способность образовывать составные слова: кость и дом вместе составили слово ban-hus (тело, букв. «костяной дом»); для арфы было придумано слово gleo-beam (веселье, песня и древесина); для щита – слово wig-bord (война и доска); метафора путь китов означала море, а морской конь (скакун по волнам) – корабль.

Где-то по пути между молитвой господней, законами страны и «Беовульфом» язык пустил глубокие и прочные корни в почву письменности. Латынь и греческий язык одарили человечество многочисленными литературными трудами в античном прошлом. Примерно в то же время на Востоке языками поэзии считались арабский и китайский. Но в тогдашнем христианском мире ни один язык не превзошел достижений автора «Беовульфа» и его безымянных современников, как в лоне церкви, так и вне ее.

Древнеанглийский язык обрел дом и заставил признать свое превосходство в новой стране, плодородной и разнообразной.

Но подобно тому как в V веке с берегов Фрисландии прибыл юный английский язык, в конце VIII века в 500 милях к северу его возможный губитель уже командовал боевым флотом. На другом языке.

2. Великое избавление

В рукописи одной из «Англосаксонских хроник» в записи от 793 года сказано:

«В этом году грозные предзнаменования появлялись в Нортумбрии и очень напугали жителей: невообразимо ярко вспыхивали молнии, в небе парили ужасные драконы, а вскоре начался сильный голод, после которого в тот же год, восьмого июня, язычники опустошили и разрушили Божью церковь в Линдисфарне, прибегнув к грабежу и убийству».

Викинги распоясались и на протяжении почти трех столетий опустошали набегами огромные пространства этих островов и часто селились на завоеванных землях, угрожая вытеснить язык, подававший такие большие надежды. На северные и западные берега Шотландии совершали набеги норвежцы, захлестнув на северо-западе Англии Камбрию. Наибольшую угрозу представляли силы датчан, чьи армии разграбили и затем заняли значительную часть центральных графств на востоке Англии. Как отмечалось в «Англосаксонских хрониках», они были язычниками, причем весьма воинственными и удачливыми в сражениях; у них не было причин отказываться от собственного языка, который имел тот же первоисточник, что и английский, но со временем развился в отдельный самостоятельный язык. Подобно кельтским языкам, английский столкнулся с угрозой притеснения и вытеснения.

Важно подчеркнуть, что использовать слово «английский» в таком контексте следует весьма осторожно. Вполне вероятно, кто-то все еще говорил на кельтском, а разрозненные германские диалекты, пусть и взаимопонятные, имели свои различия и никоим образом не были единым целым. При этом отец английской истории Беда назвал свой труд «Церковной историей народа англов», а это само по себе, в сочетании с ранним переводом его труда на древнеанглийский, явно указывает на существование сформировавшейся основы общего, единого языка. В этот процесс вторглись датчане.

Они срывали драгоценные камни с дорогих переплетов рукописей и носили их как украшения. Евангелие из Линдисфарна постигла та же участь, но, к счастью, сама рукопись чудом уцелела. Вернувшись через год после расхищения Линдисфарна, они разграбили Джарроу и сожгли знаменитую библиотеку, где в свое время черпал знания Беда. Кое-что удалось спасти, но создавалось впечатление, что целью набегов было искоренение того, что составляло главный ресурс для выживания английского языка: уничтожались книги. К середине IX века датчане занимали доминирующее положение в регионе. В 865 году они высадились в Восточной Англии с огромной армией и двинулись на юг, чтобы нанести хозяевам окончательное поражение. В 878 году они одержали решающую победу при Чиппенхеме. Уэссексу, последнему из былых королевств, суждено было вот-вот исчезнуть. Король Альфред, командовавший в то время английскими войсками, был вынужден бежать в Сомерсетские болота, называемые Равнинами. Согласно современным записям, он с небольшой группой выживших прошел «с трудом через лес в недосягаемые места». Настало время правления датчан.

Альфред – единственный английский монарх, удостоившийся прозвища Великий. Его называют Спасителем Англии. С этим именем в его точном значении можно поспорить, поскольку единой «Англии» тогда еще не существовало, а было нечто вроде федерации, которой лишь предстояло объединиться в будущем. Однако Альфред по праву может считаться спасителем английского языка: первое упоминание слова «английский» (Englisc) в отношении языка встречается именно в одном из его переводов – в предисловии к «Обязанностям пастыря» папы Григория I. При этом Альфред не только сохранил английский язык, но и закрепил его в сознании народа, используя язык для сплочения и, что более важно, в качестве основы для серьезной программы образования.

Однако это вряд ли казалось возможным в те дни, когда молодой король, скрывавшийся под чужим именем в хижине бедной женщины, задумался, сидя у огня и, как гласит предание, забыл про пшеничные лепешки, за которыми та поручила ему наблюдать; лепешки сгорели, и за это хозяйка хижины строго выбранила гостя.

Потерпев поражение, он развернул активную партизанскую войну: устраивал то тут, то там мелкие и крупные пешие и конные налеты на оккупировавшие его землю силы датского завоевателя Гутрума.

Альфред сознавал, что партизанской войны недостаточно. Чтобы победить датчан, необходимо было спровоцировать их на открытое сражение. Армия Альфреда была рассредоточена и разбита, но не уничтожена до конца. Весной 878 года Альфред собрал своих сторонников, воззвав к воинам фирд – ополчения из жителей графства, послужившего основой для формирования полков. К королю примкнули около 4000 человек, в основном из Уилтшира и Сомерсета. По сохранившимся сведениям, они были вооружены только щитами, боевыми топорами и метательными копьями.

Они собрались на пересечении дорог, у Эгбертова камня. Два дня спустя они выступили против пятитысячной датской армии, выгодно расположившейся на возвышенности в Этандуне (современный Эддингтон, в Уилтшире), на западной окраине равнины Солсбери. Молодой король возглавил войско, и, колотя по щитам, они ринулись на штурм. Как гласят исторические источники, за этим последовал разгром и бегство датчан. Современные историки оспаривают это, однако Альфред и его армия, без сомнения, одержали победу. Альфред вернул себе корону и королевство, а датчане сдались. Гутрум, предводитель датчан, принял христианство, а на церемонии крещения присутствовал сам Альфред, ставший его крестным отцом. В память об этой победе – без сомнения, победе важнейшей для зарождающейся Англии и решающей для ее языка – на скалистом склоне холма в Уилтшире была высечена огромная белая лошадь. Альфред спас английский язык.


Стоит вкратце упомянуть и о том, как могло бы обернуться дело. Датчане отличались свирепостью и стремились к завоеваниям; займи они всю страну, победившим языком наверняка стал бы один из их (а не из «английских») диалектов. Имело бы это значение? Полагаю, что да. Их немногочисленные скудные записи не шли ни в какое сравнение с твердо установленными традициями завоеванных ими земель. Их отношение к письменному языку можно было в общих чертах сформулировать так: сжечь или (в более выигрышном для потомков варианте) отшвырнуть в сторону. И хотя эта разновидность германского диалекта могла со временем вырасти и укрепиться, понадобилось бы не одно столетие, и неизвестно, обладал бы другой язык, окажись он на грани исчезновения, таким же жизнеутверждающим сочетанием неистового упорства, поразительной гибкости и жизненно необходимой способности к поглощению, как английский.

После битвы при Этандуне английский язык не только выдержал испытания, но и расцвел, возмужал. Закаленный в огне, он продолжил свой путь. На то были две основные причины: сам Альфред и страстно стремящаяся к самосохранению природа этого языка, который медленно, но упорно становился английским.


Иногда мне кажется, что викторианцы зря прозвали Альфреда Великим, сделав из него тем самым какого-то детского героя. Он стоил гораздо большего. Рассказывать обо всех его достижениях в рамках этой книги мы не будем, но, повествуя о языке, необходимо подчеркнуть, что вклад Альфреда в его развитие был исключительным.

Датчане потерпели поражение, но оказались упорным противником: они возвращались снова и снова. Альфред одержал победу, но война не была окончена. Он понимал, что его собственное королевство и племена, которые теперь ему подчинялись, все еще не оправились от понесенных потерь. Им необходимо было чувство безопасности и защищенности; они хотели быть на стороне победителя. И английский язык, используемый Альфредом, сплотил их. Этот человек первым (и далеко не последним) понял, что верность и силу можно завоевать, прибегнув к общему языку. Он заметил, что в самом языке, в повседневных словах заложена история и целостность, к которым можно обратиться. Он взялся за обучение народа языку так, чтобы люди гордились своим языком, объединялись вокруг него и были готовы за него сражаться.

Он сознавал, что датчане не покорятся и что численности его армии недостаточно, чтобы принудить их к этому, поэтому он провел границу через всю страну от Темзы до древней римской дороги Уотлинг. Земли к северу и востоку оставались под владычеством датчан и именовались Данелагом, областью датского права. Земли к югу и западу оставались за западными саксами, образовав ядро новой Англии. Граница была отнюдь не условной: пересекать ее было дозволено только торговцам. Этому проявлению коммерческого реализма суждено было принципиально изменить структуру английского языка в большей степени, чем всем остальным факторам до и после него. Торговля отточила язык и придала ему еще большую гибкость.


Нашествие викингов принесло в страну преимущественно датский язык. Однако вместе с ним сюда проник и родственный ему норвежский. Примерно до 1000 года эти диалекты мало различались между собой и были известны как «северная речь», или древнескандинавский язык. В центре Данелага эту речь пытались насадить так же настойчиво, как добивались военного суверенитета. Что интересно, успехи в этом направлении были довольно ограниченными – если не считать грамматики. На более поздних этапах английский язык приобретет грандиозную способность брать на вооружение, поглощать и преобразовывать другие языки, не жертвуя собственным словарным запасом и смысловым содержанием, но сейчас, на раннем этапе, спустя 400 лет после того, как фризские и другие племена «пересадили» корни английского языка в народ, который потом будет тоже именоваться английским, язык продолжал проявлять небывалую строптивость: он принял не больше дюжины кельтских слов, всего около 200 латинских, и даже теперь от превосходящих сил противника в лице датчан в сокровищницу языка, насчитывавшую почти 25 000 слов, попало не больше полутора сотен слов. Это можно частично объяснить тем фактом, что власть была сосредоточена в Винчестере и тексты со всей страны переписывались здесь на западносаксонском диалекте. Кроме того, похоже, на этом этапе английский язык так глубоко пустил корни в местную почву, что сдвинуть его с места не представлялось возможным. Благодаря этой строптивости язык так прочно осел, что позднее, под тяжестью еще более разрушительных последствий Норманнского завоевания, он сохранил способность подпитываться с помощью глубоких и мощных стержневых корней.

Тем не менее норвежские и датские викинги поделились словами, которые заметно обогатили язык. В северных районах Англии слова, доставшиеся от новых завоевателей, преобладают в значительно большей мере, чем в южных, отражая раздел между севером и югом; по наблюдениям лингвистов, диалекты – йоркширский, нортумбрийский, джорди, камберлендский – обязаны своим звучанием прибывшим на галерах викингам, чей богатейший опыт судостроителей и мореходов позволял им совершать потрясающие плавания – в Средиземное море, вокруг всей Европы и даже в Америку.

3. Норманнское завоевание

Выиграв сражение, Альфред спас английский язык. Но не прошло и двух столетий после этого, как другой король, Гарольд, проиграв другую битву, поставил само существование этого языка под угрозу. Событие это оказало на язык самое значительное влияние за всю его историю. В результате поражения 85 % древнеанглийского словарного запаса было суждено кануть в Лету, и хотя некоторые современные историки утверждают, что выживание английского языка было неизбежным, в те времена это казалось маловероятным. Даже 300 лет спустя после завоевания Англии норманнами летописцы все еще опасались за язык. Страна и язык были сокрушены, подавлены и вычеркнуты из речи правящих кругов того времени. Тому, насколько сокрушительный и полный разгром претерпели англичане под Гастингсом, удивлялась вся Европа.

Упоминание 1066 года вызывает улыбку на устах англичан, знакомых с занимательной книгой под веселым названием «Год 1066 и все такое», в которой в забавном виде изложена наша история, а достопамятный год предстает не роковым событием, а своего рода безобидным дедушкой. Елизавете I приписывали фразу: «Нас никогда не покоряли». Один дерзкий придворный возразил: «За исключением норманнов». – «Но им не удалось бы победить, не стань они нами», – королева оставила последнее слово за собой. И в некотором роде это правда: с течением времени английский язык расправился с языком-завоевателем.

Перед вами перевод одной из версий записи из «Англосаксонских хроник» за 1066 год. Ранее эту летопись восстановил и отредактировал Альфред, однако данная запись относится к гораздо более поздней эпохе:

Затем накануне Михайлова дня герцог Вильгельм Нормандский прибыл из Нормандии в Певенси, и в Гастингсе поспешно была выстроена крепость. Об этом уведомили короля Гарольда, и тот, собрав большое войско, выступил против Вильгельма у священной яблони. Вильгельм неожиданно атаковал противника прежде, чем его войско расположилось в боевом порядке. Однако король храбро сражался бок о бок с воинами, с готовностью пришедшими ему на помощь, так что обе стороны понесли значительные потери. На поле сражения пал и король Гарольд, и его брат граф Леофвин Годвинсон, и другой брат граф Гирт Годвинсон, и еще множество славных воинов, но поле битвы осталось за французами, ибо так повелел сам Господь за грехи людские.

«Англосаксонские хроники» сразу подкупают ясностью изложения и достоверностью сведений. Они являют собой превосходную летопись на языке, пригодном для точной записи, что является свойством редким во все времена, а для XI века и вовсе исключительным.

В этом отрывке не упомянуты события, стоящие за вторжением и отраженные на знаменитом гобелене из Байё – прекрасной иллюстрации к «Англосаксонским хроникам». На нем мы видим Эдуарда Исповедника, приверженца Нормандии, провозгласившего своим преемником Вильгельма, герцога Нормандского. Мы видим и брата его жены – Гарольда Годвинсона, самого богатого и могущественного из феодалов Восточной Англии, в Нормандии, приносящего клятву верности Вильгельму над двумя ларцами с мощами святых. Следует ли считать дальнейшее развитие событий изменой? На гобелене изображена и коронация Гарольда в Вестминстерском аббатстве в тот же день, как там похоронили Эдуарда.

Но Вильгельм полагал, что Бог на его стороне. Летописец выражает согласие с мнением Вильгельма и упоминает о «грехах народных», подчеркивая, что поражение англичан было справедливым наказанием. В решающей битве, последовавшей сразу после сражения при Стамфорд-Бридже и марш-броска к Гастингсу, Гарольд расположил всех своих лучших людей на передовой линии. Такая рискованная стратегия привела к потере тех самых лидеров и предводителей, которые были способны перестроиться для борьбы с противником, чьи коммуникации не отличались надежностью. Но Господь даровал Вильгельму попутный ветер, в коем позднее отказал великой армаде Филиппа II и флотилии Наполеона Бонапарта. После разгрома англичан и гибели Гарольда в 1066 году у Вильгельма не осталось противников, кроме северных лордов, уверенных, что в состоянии справиться с Завоевателем самостоятельно. Они попытались, но потерпели поражение. С Севером было покончено. Летописец далее отмечает в той же записи: «Епископ Одо и герцог Вильгельм остались и настроили замков по всей стране и причинили страдание несчастным жителям, и все стало много хуже. Пусть же конец будет милосердным, если на то воля Божья!»

Похоже, здесь летописец изменил точку зрения: он пишет, что «зло приумножилось», а ранее – что «он разорил захваченную им страну». Он проявил осторожность, воздав должное новым хозяевам и отметив, что Бог на их стороне. Он также со всей тщательностью разоблачил безжалостную силу, которой стали норманны. Англия была захвачена, на долгое время став заморским придатком могущественной державы с центром в Нормандии, в которой Англию считали сокровищницей земель и трофеев. Совсем как фризы в свое время.

Английский язык тоже оказался под угрозой. Англосаксы практически вытеснили кельтские языки, заложившие основу английского языка Затем то же самое чуть не повторили с ним самим датские викинги. В первом случае древнеанглийский язык проявил исключительную решимость не воспринимать ни один язык. Во втором ему оказал поддержку выдающийся король, воин и эрудит. Он даже приступил к взаимодействию с представлявшим угрозу датским языком, чтобы позаимствовать то, что ему было необходимо. Но теперь? Лишенный вождей, угнетенный, под пятой норманнов…

Ключ к разгадке кроется в самом названии. Название «Гастингс» происходит от древнеанглийского люди или область Хаеста – воина, чье имя произошло от haest, что в переводе с древнеанглийского означало «насилие» (violence). Так на подсознательном уровне место располагало к поражению, но в силу необходимости выживания это же название парадоксальным образом укрепляло дух побежденных; примерно то же самое произошло через тысячу лет с местом другого исторического поражения – с Дюнкерком. Место, где происходило сражение, выбрали англичане, но событие в дальнейшем именовалось не английским fight (бой), а словом из языка норманнских победителей – battle. Такова была новая действительность.

Норманны, завоевавшие Англию, были по происхождению скандинавами, и логично было бы предположить, что языки местных жителей и чужаков сольются. Но к тому времени, когда корабли завоевателей пристали к саксонскому берегу Певенси (тому самому месту, куда в 491 году прибыли фризы), они уже говорили на одном из диалектов французского языка. Дарвиновский естественный отбор сыграл свою роль и в эволюции человеческого языка; древненорвежский язык норманнов был поглощен французским. Теперь его корни уходили не в германские языки, попавшие в Англию, а в латынь. Поразительно, что во Франции язык скандинавов был едва ли не полностью уничтожен, в то время как его близкий родственник в Англии, на севере, оказал серьезное сопротивление и проложил себе путь в древнеанглийский и даже в основы его грамматики.

Но теперь норманны пришли и навязали чужой язык. В рождественский день 1066 года в Вестминстерском аббатстве Вильгельм был коронован. Служба велась на английском и латинском языках. Вильгельм же говорил только по-французски. Говорят, он пытался освоить английский, но оставил попытки. Французы пришли к власти, а их язык, язык силы, власти и превосходства, похоронил английского «конкурента».

Вильгельм удерживал свои новые владения с помощью построенных по его приказу каменных замков, которые в то время и даже много лет спустя казались неприступными. Он без колебаний готов был сровнять с землей целые районы большого города (как в случае с Йорком), чтобы наиболее выгодно построить свой замок на видном месте, открытом со всех сторон. Когда мы смотрим на такой замок, например, в Рочестере, пусть даже ныне разрушенный, мы видим воплощение силы. Стены охраняли и защищали тех, кто был у власти. Соборы тоже строились для демонстрации твердокаменной мощи норманнских завоевателей. Великие соборы в Дареме, Йорке и других городах словно говорили: «Бог на нашей стороне. Смотри, на какие великие деяния способны мы, завоеватели, и оставь надежду когда-либо восстать против нас». Размеры, устройство и массивность этих зданий по контрасту с неприметной архитектурой одноэтажных или изредка двухэтажных домов, должно быть, производили потрясающий эффект. Так выстраивался новый мир.

Со словами было так же, как и с камнем. На протяжении двух последующих столетий французский язык бурным потоком вливался в английский. Военные термины, такие как army (фр. armee, армия), archer (archer, лучник), soldier (soudier, солдат), guard (garde, стража), пришли от победителей. Французский язык диктовал слова нового общественного порядка: корона (от фр. corune), трон (trone), двор (curt), герцог (duc), барон (baron), дворянство (nobilite), крестьянство (paisant), вассал (vassal), слуга (servant). Английское govern (править) происходит от французского governer, authority (полномочие) – от autorite, obedience (повиновение) – от obedience, traitor (предатель) – от traitre.

Этот краткий перечень отражает суть нового мира. Мы знаем, кому принадлежит власть: тем, кто владеет языком. Мы видим, как формируется система власти, укрепляющая позиции завоевателей: об этом нам рассказывает язык. Она дает новые имена законам и тем, кто им подчиняется; она опутывает английский язык французскими словами управления. И она распространяется повсюду.

В юриспруденции, например, felony (фелония, особо тяжкое преступление) происходит от французского felonie, arrest (арестовывать) – от areter, warrant (ордер) – от warrant, justice (правосудие) – от justice, judge (судья) – от juge, jury (жюри) – от juree. И это еще далеко не все: accuse (обвинять) – acuser, acquit (оправдывать) – aquiter, sentence (приговор) – sentence, condemn (осуждать) – condemner, prison (тюрьма) – prison, gaol (тюремное заключение) – gaiole и т. п.

Предполагается, что за 300 лет, последовавших за Норманнским завоеванием, английский язык пополнился 10 000 французских слов. Они вошли в язык не одновременно (хотя слова власти и закона были навязаны без промедления): 1066 год открыл французской лексике русло, по которому та бурным потоком устремлялась в английский язык до XIV века и с тех пор периодически продолжает пополнять его. Первыми пришли и закрепились battle (битва), conquest (завоевание), castle (замок), arms (оружие), siege (осада), lance (копье, копьеносец) и armour (доспехи). В наши дни они кажутся такими же английскими, как ground (земля) и blood (кровь), sword (меч) и son (сын). Девиз нового правления – Honi soit qui mal у pense («Злом воздастся тому, кто помыслит о зле»). Норманны пришли к власти, и их язык описывал введенный ими новый порядок.

За следующие 300 лет французские слова, заимствованные и ставшие «своими», заявили о своем главенствующем положении в сфере искусства, архитектуры и строительства, религии, моды и развлечений, продуктов питания и напитков, правительства и управления, семейной жизни, законодательства, науки и образования, литературы, медицины, верховой езды и охоты, военной и социальной иерархии.

Как удалось английскому языку пережить вторжение, осуществленное по воле тех, кто требовал бескомпромиссного повиновения? Для хоть сколько-нибудь честолюбивых англичан и англичанок единственным способом приобщиться к власти или культуре было освоение французского языка, в то время как английский был оставлен для кухонных надобностей.

Но даже на кухне было небезопасно. Из французского сюда пробралось почти пять сотен слов, связанных с едой и ее приготовлением. В любом городе (англ. city – от фр. cite) были разносчики (porters – portiers), торговавшие, скажем, рыбой. Французская лексика была в семге (salmon – от saumoun), макрели (mackerel), устрицах (oysters – oistres), камбале (sole); или в мясе: свинине (pork – от pore), сосисках (sausages – saussiches), беконе (bacon); или во фруктах (fruit) – апельсинах (oranges – orenges), лимонах (lemons – limons) и даже в винограде (grapes – grappes). Она был нужна для тортов (tart – tarte) и печенья (biscuit), появлялась в сахаре (sugar – sucre) и сливках (cream – cresme).

Если вы зайдете в restaurant и попросите menu (эти французские слова вошли в язык в XIX веке, а внедрение терминов, относящихся к продуктам питания, продолжается до сих пор), то наверняка обнаружите слова, пришедшие в средние века. Fry (frire, жаркое или картофель фри), vinegar (vyn egre, уксус), herb (herbe, кухонные травы), olive (olive, маслины), mustard (moustarde, горчица) и, главное, appetite (apetit, аппетит). Вы сядете за стол (table), на стул (chair), будете есть вилкой (fork) из тарелки (plate) – все это либо французские слова, либо слова, которые приобрели свое современное значение под влиянием французского.

Такая плотность размещения заимствований была характерна для всех вышеперечисленных категорий и всегда наблюдалась на стратегически важных позициях. Язык французов был не менее беспощадным и стратегически прозорливым, чем их армия: он находил способы завладеть английским языком так же, как армия нашла способ завладеть землями.

К ситуации как нельзя более подходило понятие «Страшный суд». Через 20 лет после битвы при Гастингсе Вильгельм разослал своих людей по всему королевству с целью инвентаризации и учета. Монахи в Питерборо в то время все еще вели записи об исторических событиях в «Англосаксонских хрониках» и с неодобрением отметили, что ни один клочок земли не избежал учета, «ни даже бык, корова или поросенок». Вильгельм претендовал на всё.

Существует два тома «Книги Страшного суда» (меньшая из них, охватывающая отчет из Восточной Англии, названа «Малой книгой Страшного суда»), демонстрирующих всю полноту норманнского охвата английской территории и влияния на язык. Полстраны было в руках лишь 190 человек, и всего 11 человек управляли половиной этой территории.

Вот некоторые из них: Одо, епископ Байё, и Роберт де Мортен (оба были единокровными братьями Вильгельма); Вильгельм де Варенн; Роджер де Моубрей; Ричард Фиц-Гилберт; Жоффруа де Мандевиль; Вильгельм де Бриуз.

Ни один из них не говорил по-английски.

«Книга Страшного суда» была написана на латыни, дабы подчеркнуть ее юридическую значимость: предполагалось, что английский язык для этого был непригоден.

Если верить, что корни значения слова уходят глубоко в историю и даже в обиходном употреблении сохраняют сведения о ней, можно увидеть масштабное изменение полномочий, произошедшее с приходом норманнов. Слова, правившие обществом и внедрявшие иерархию, составлявшие закон и принятые в обществе, слова, неумолимо давившие своим весом с высоты положения, были словами норманнского диалекта французского языка. Латынь прочно удерживала свои позиции в духовной сфере и в важнейших светских вопросах. Английский же был в собственной стране на положении бедного родственника.

Задним числом легко утверждать, что, «само собой разумеется», английский язык выжил. Но ретроспективный взгляд убивает историю, искажая факты и не проявляя уважения к естественному течению жизни, всегда направленному вперед, часто вслепую, через взлеты и падения, полному случайностей, успеха и неудач. Легко, оглядываясь назад, утверждать, что нам была гарантирована победа над Наполеоном при Ватерлоо, хотя, по признанию полководца-победителя, мы были тогда на волосок от поражения. Легко говорить, что победа во Второй мировой была суждена нам судьбой, но спросите тех, кто в 1940 году видел в Кенте воздушное сражение в период Битвы за Англию. Легко говорить, что Берлинской стене суждено было рухнуть. Кто из влиятельных обозревателей или выразителей общественного мнения решился бы высказать это в 1980-х? Ретроспективный взгляд – это способ подчищать беспорядок, именуемый историей; слишком часто это утешение для любителей чистоты и аккуратности, рисующих симметричные узоры, когда пыль уже улеглась. Как правило, пока эта пыль все еще стоит столбом, никто не может с уверенностью сказать, чем кончится дело.

В связи с этим, полагаю, для многих образованных англичан сложившееся положение воспринималось как конец их влияния в стране и конец их языку как части этого влияния. Подобно латинизированным ранее кельтам, англичане подверглись «норманнизации». Это был единственный выход, единственный путь наверх. Воздействие на английский язык было жестким на протяжении по меньшей мере полутораста лет, и затем еще полтора столетия языку приходилось стараться изо всех сил, на этот раз не столько выживать, сколько поглощать, переваривать и впитывать полчища чужих слов. Они проникали со всех сторон, и необходимо было либо отклонять, либо покорять их, делать «своими», иначе французскому языку наверняка удалось бы подавить и уничтожить английский, отвергая любые претензии на главенство.

Когда же 300 лет спустя английский язык наконец всплыл на поверхность, он разительным образом изменился. Но сначала ему пришлось перенять многое у своего завоевателя, а потом найти способ победить его. Языку предстояло совершить то, что не удалось в 1066 году армии Гарольда Годвинсона.

Пока же на целых 300 лет король Гарольд стал последним англоговорящим королем, принесшим присягу на английском.

4. Противостояние

При Вильгельме английское государство стало владением Нормандии. Когда в 1077 году новый король повелел построить Белую башню на берегу Темзы в Лондоне, он тем самым провозгласил свою власть. Башня должна была сочетать в себе дворец, казну, тюрьму и крепость. По сей день Тауэр возвышается величественно и грозно, а охраняющие его откормленные и свирепые вóроны словно воплощают собой неукротимую мощь последнего завоевателя Англии, принесшего с собой такой груз норманнского французского, что под угрозой оказались не только земли, но и язык страны.

Преемники Вильгельма продолжали его прямолинейную политику насильственного захвата. Люди Вильгельма заняли все высшие посты в государстве и церкви. Через 60 лет после битвы при Гастингсе монах и историк Вильям Мальмсберийский писал: «Среди пэров, епископов и аббатов сегодня нет ни одного англичанина. Приезжие обгладывают богатство и силу Англии, и нет конца невзгодам». Те, кто рискует, вооружившись более поздними свидетельствами, заявлять о неизбежности выживания англичан и их языка, пусть представят себе беседу с этим рассудительным историком в начале XII века. Он-то непосредственно наблюдал, что происходит на поле боя, и отнюдь не был так уверен. Писал он на латыни. Английский же, столь великолепно проявивший себя до Норманнского завоевания, стремительно вытеснялся из обращения.

Одно из важнейших свершений английского языка заключалось в том, что на нем велись записи в «Англосаксонских хрониках», повествующие о значительных событиях, произошедших на протяжении шести столетий. В середине XII века эта основная функция языка, эта уникальная традиция доживала последние дни в аббатстве Питерборо. «Хроники» были написаны на родном языке, и равных им в континентальной Европе не было. Англия уже тогда имела многолетнюю историю, описанную собственным языком.

Хроники велись в нескольких монашеских учреждениях. После завоевания записи постепенно прекращались, и хроники Питерборо были последними из уцелевших. В 1154 году один из монахов аббатства Питерборо записал, что пришел новый настоятель с французским именем Вильям де Уотервилль.

«Начал он хорошо, – сообщает монах. – Дай-то Бог, чтобы хорошо кончил». Эта последняя запись на английском языке ознаменовала конец шестивековой письменной истории. Древнеанглийский язык перестал считаться признанным и уважаемым языком письменности в собственной стране. История больше не принадлежала англосаксам, а их язык не имел значения для тех, кто смотрел на прошлое другими глазами. Чтобы уничтожить личность, можно лишить ее памяти; чтобы уничтожить государство, достаточно лишить его истории. Особенно если история эта пишется на родном языке. Государственный статус английского языка остался в прошлом, преемственность была нарушена, и все события, формировавшие самосознание народа, так старательно сберегаемые в «Англосаксонских хрониках», потеряли свое значение. Письменный язык, некогда скреплявший все воедино, оказался выкинутым на обочину.

Но подобно кельтскому языку, который в V и VI веках, бесспорно, служил языком общения для подавляющего большинства жителей «Англии» (тогда это было скопление разрозненных и часто враждующих между собой королевств), после 1066 года языком народа остался английский язык. По некоторым оценкам, поначалу носители норманнского диалекта французского языка составляли не более 3–5 % населения. Римляне доказали, что подчинить себе громадные территории можно еще меньшим процентным соотношением, и во многих империях военная сила была непропорционально малочисленной: британцы в Индии, французы в Центральной Африке, ислам в Средиземноморье и на Востоке. Наступательный порыв отборных войск способен на стремительное завоевание, что в числе прочих доказали французские норманны. Ситуацию усугубило то, что у англичан практически не было вождей, лучшие воины были убиты, взяты в плен или бежали, а последний оплот на Севере в одиночку не мог соперничать с силами завоевателей. А завоеватели не знали пощады: подобно войску Чингисхана они несли с собой то, что можно выразить такими словами, как бедствие, опустошение, грабеж и разорение.

Язык оккупированного населения больше не принимался в расчет. Но этот язык будто сам по себе являлся движением сопротивления; он не только оставался средством общения, но и развивался, несмотря на железную руку норманнов, подавлявших и отталкивавших его от языка принятия решений, законов, речи придворных и священнослужителей. Любопытно, что в качестве «свидетеля» по этому «делу» можно «привлечь» грамматику (обычно редко кто приветствует такое обращение, однако в данном случае грамматика может представить полезные «улики»). Если она меняется, справляясь с новыми задачами, и если внутренний двигатель языка все еще в состоянии меняться и приспосабливаться сам по себе, несмотря на воздействие нового господствующего языка, то это прекрасное свидетельство того, что язык жив, хотя и на осадном положении.

Доктор Кэти Лоу отмечает, что, когда в X веке датчане и ведомые Уэссексом англичане начали торговать по всему Данелагу, взаимодействие двух чуждых друг другу языков привело к изменениям, оказавшим значительное влияние на то, как они говорили тогда и как говорим теперь мы. Она приводит в пример предложение Se cyning geaf blancan his gumum («Король дал лошадей своим солдатам»).

В этом предложении нет современного предлога to, означающего «кому» (солдатам): все построено на окончаниях слов; -um на конце gumum говорит о том, что существительное guma употреблено во множественном числе и является в предложении косвенным дополнением (по существу, -um здесь то же, что и предлог to). Множественное число для лошадей образовано с помощью -an, так что blancan – это лошади (точнее, лошадей). Проблема заключалась в том, что в процессе взаимодействия этих языков окончания стали восприниматься менее отчетливо. Так, вместо gumum (солдатам) могло получиться guman, как в простом множественном числе, а вместо his blancan (лошадей) – his blancum (лошадям). В итоге даже такое простое предложение могло звучать так: «Король дал своим лошадям солдат». Разумеется, чем сложнее смысл, тем больше недопонимания. С этой и другими задачами справились подоспевшие на помощь предлоги.

Примечательно, что в XII веке этот процесс все еще продолжался. Стремление к ясности не угасало, особенно на Севере. В древнеанглийском на множественное число можно было указать различными способами. Примерно в это время все больше форм множественного числа образовывалось с помощью -s, как в случае с древнеанглийскими существительными. Например, naman (имена) преобразовалось в nam-es, names. Предлоги to, by, from (к, у, от) и другие все чаще выполняли функции прежних окончаний, а порядок слов становился более строго фиксированным. На смену длинному ряду слов, используемых в качестве определенного артикля, приходит the.

Итак, несмотря на статус официально не признаваемого языка и утраченную связь с письменным наследием, язык продолжал меняться. Он не только оказывал сопротивление языку-завоевателю, но и поглощал его, производя отбор и одновременно излечивая себя, словно покинутое раненое животное, в надежде на возможность рано или поздно возродиться.

В 1154 году этой надежде, казалось, не суждено было сбыться. В пророческих хрониках Питерборо за 1154 год отмечалось, что тот год дал англичанам нового короля, графа Генриха II Анжуйского, внука Вильгельма Завоевателя и первого короля из династии Плантагенетов. Он был человеком образованным, свободно владел латынью и французским, но не английским. Его супругой стала Алиенора Аквитанская, дочь Вильгельма X, герцога Аквитании.

Генрих II был коронован в Вестминстере на пышной церемонии, ознаменовавшей приход на английскую сцену новой «французской» моды. Шелковое облачение священнослужителей превосходило по стоимости все, что когда-либо видели в Англии. Король с королевой и знать были разодеты в шелк и парчу. Предполагалось, что такая роскошь подобала торжественности события, отражавшего масштаб завоеванной территории и ее богатств. В каком-то смысле так оно и было, что угрожало всему английскому, пожалуй, не меньше, чем тяжелая кавалерия, жадно пожинавшая обильные плоды победы, одержанной в 1066 году.

Генрих II унаследовал земли Вильгельма Завоевателя в Англии и северной Франции. Алиенора, самая богатая наследница западного мира, принесла в приданое владения, находившиеся на территории нынешней Франции, от реки Луары до Пиренеев и от Роны до Атлантики, и превышавшие по размеру домен французского короля. В результате возникло огромное королевство, значительную часть которого составляли франкоязычные земли по другую сторону Ла-Манша. Королевство расширялось, и английские земли и язык составляли самую незначительную его часть. Французский же язык и латынь все больше укреплялись как языки власти, двора и новой культуры.

Но даже это знаменательное событие, когда, казалось, английский язык отошел еще дальше в тень, показало, что язык все еще жив и что есть надежда. Отмечалось, что во время королевской процессии в Лондоне люди кричали Wes hal! и Vivat Rex – пожелания долгой жизни королю и королеве на древнеанглийском и латыни. На улицах английский язык был жив.

Генрих и Алиенора привнесли еще больше новых слов. Первые сто лет после Норманнского завоевания большинство заимствованных слов приходило из Нормандии и Пикардии, а во времена правления Генриха II (1154–1189) в государственную речь внесли свой вклад другие диалекты, в частности центральный французский, или франсийский. Так, слова норманнского французского catch, real, reward, wage, warden и warrant уживались с франсийскими chase, royal, regard, gauge, guardian и guarantee (все слова приведены в современном английском написании).

Пожалуй, еще большее значение, чем новые слова, имели занесенные с этими словами идеи. Именно это случается время от времени: новые слова насаждают новые понятия. Вот и теперь при дворе укреплялись новые понятия, зародившиеся по ту сторону Ла-Манша. Выражали их новые слова, такие как courtesy (cortesie, этикет), honour (honor, честь), damsels (damesieles, барышни), tournament (torneiement, турнир). Лексика «рыцарства» и «куртуазной любви» вызвала в Англии сильнейший культурный шок со времен просветительской деятельности Альфреда. Однако Альфред действовал во имя Бога и единства, а двор Генриха и Алиеноры – ради культуры и удовольствия.

Алиенору считали самой образованной женщиной Европы. Она попыталась изменить эстетику и душевный настрой этой отдаленной островной заставы, оккупированной, раздробленной и обреченной, и именно она покровительствовала поэтам и трубадурам, чьи стихи и песни создали романтический образ Средневековья как эпохи рыцарства – восхитительный вымысел, имеющий мало общего с реальностью за пределами искусно иллюстрированных и орнаментированных страниц средневековой литературы.

Как бы то ни было, новые идеи проникли в Англию и освоились в ней, прокладывая себе путь через культуру на протяжении, по меньшей мере, семи последующих столетий, пока благородный рыцарь не превратился в джентльмена. До приезда в Англию Алиеноры слово chevalerie было связано с лошадью и означало всего лишь cavalry (кавалерия, конница). Битва при Гастингсе была выиграна именно благодаря неукротимости конных воинов, и с тех пор многие англичане усматривали в норманнской chevalerie нечто вроде бандитов и головорезов верхом на лошадях.

Теперь, под влиянием Алиеноры, всадники начали преобразовываться в рыцарей, а слово chivalry (рыцарство) включало целую группу понятий и норм поведения, проникнутых духом чести и альтруизма. Слова предписывали, как следует вести себя со своим сеньором, друзьями, врагами, а главное – с прекрасными, но жестокими дамами. Такое обособление высшего общества отстраняло английский язык, которому не нашлось места в тронном зале, от первостепенных забот государства. Придворное общество развивалось в совершенно ином направлении, не имеющем ничего общего со старой Англией и ее языком. Оно в них больше не нуждалось.

Именно при Алиеноре поэты перенесли рассказы о короле Артуре и его рыцарях из области истории и преданий в поэзию, тем самым упрочив легенду. На обогащенном языке вырастала поэтическая традиция. На XII век пришелся расцвет творчества Кретьена де Труа, выдающегося автора романов и поэм Артурова цикла, и поэтессы Марии Французской, автора волшебных басен. Оба писали куртуазные стихи на французском; Мария при этом утверждала, что создает свои стихи в Англии.

Имеются любопытные свидетельства того, что оба, как всякие колонизаторы, беззастенчиво пользовались сокровищами местной культуры. Кретьен позаимствовал свои темы в Англии – возможно, через французский перевод Васа труда Гальфрида Монмутского «История королей Британии» (Historia Regum Brittaniae). Мария Французская сообщает, что перевела некоторые истории с английского на французский (de l'engleis en romang).

Английский язык развивался сам по себе и значительно обогатился по сравнению с языком норманнских колонистов. Поэты воспевали Алиенору, прославляя ее как наипрекраснейшую женщину на свете и создавая в поэзии культ совершенной женщины, составлявший центральный мотив куртуазной любви в литературе. Это существенно повлияло и продолжает влиять на поэзию, посвященную радостям и мукам любви. Это продвинуло в литературе направление, красной нитью прошедшее через сонеты Шекспира и любовную лирику романтизма к текстам современных эстрадных песен. Невозможно определить меру воздействия таких идей на тот период времени, однако не подлежит сомнению, что заимствованные у французов куртуазные понятия глубоко проникли в наш образ мышления и наши представления о том, как следует и можно вести себя, когда мы находим или теряем любовь.

Любимым трубадуром Алиеноры был Бертран де Борн, а самым знаменитым его произведением – Rassa, tant creis e mont'e poia («Расса, высшего в ней чекана…»). Поэт воспевает прелести своей знатной дамы:

 
Белокожа, уста – как рана,
Руки круглы, грудь без изъяна,
Как у кролика – выгиб стана,
А глаза – как цветы шафрана….
 

Сравнение стана с кроличьим, пожалуй, могло утратить эротическую силу за последние 750 лет. В конце автор возвещает:

 
pois m'a pres per chastiador
prec li que tela car s'amor
et am mais un pro vavassor
qu'un comte о duc galiador,
que la tengues a dezonor.
 

(Она сделала меня своим советчиком, и я молю, чтобы она сберегла свою любовь и отдала предпочтение достойному вассалу, а не герцогу или графу, которые не окажут ей должного почтения1.)

От «Беовульфа» пройден долгий путь. На смену выразительному, построенному на аллитерациях эпосу, раскрывшему мечты и кошмары древнеанглийского общества, пришли совершенно чуждые автору «Беовульфа» темы, образ мышления и представление о жизни.

Первой средневековой биографией реального исторического лица, не принадлежавшего к английскому королевскому дому, стало жизнеописание рыцаря Уильяма Маршала, графа Пембрука, военного, королевского советника, победителя турниров и регента Англии. Эта поэма начала XIII века насчитывает свыше 19 000 строк. Написана она на французском. Английский язык, вполне пригодный для такой задачи, не рассматривался как таковой даже для биографии англичанина.

Однако письменная английская речь исчезла не совсем. Первые полтора столетия она находила себе место на обочине литературного процесса подобно тому, как торжество Просвещения в XVIII веке вывело английские диалекты за пределы литературы в низы общества.

Концом XII века, например, датирована книга, названная по имени автора «Ормулум». Монах Орм был датчанином, жил на севере Линкольншира. Он хотел учить вере на английском. Его стихи были предназначены для чтения вслух. Вот описание автором своей книги: «Эта книга названа Ормулум, потому что Орм ее писал. Я изложил сказания святых евангелий английским языком, после того как Бог даровал мне немного ума».

 
This book is called Ormulum
Because Orm it wrought [made]…
I have turned into English
the gospel's holy lore,
after that little wit that me
my Lord has leant [granted]
 

И на древнеанглийском:

 
þiss boc iss nemmned Orrmulum
forrþi þat Orrm itt wrohhte…
Icc hafe wennd inntill Ennglissh
Goddspelles hallghe lare
Affterr þatt little witt þat me
Min Drihhtin hafeþþ lenedd
 

Труд этот не имел широкого распространения; он был создан в Болотном краю, где действовал Херевард Уэйк (Осторожный)2, один из последних саксов, боровшихся с норманнами. Орм продолжает давние традиции преданных своему делу клириков, находивших хорошее применение местным свободам. Это самоотверженный и важный труд, но складывается впечатление, что находится он как бы в стороне от основного пути по распространению слова Божьего среди народных масс, являя собой единичное событие.

Приблизительно в то же самое время была написана поэма «Сова и соловей», преимущественно на юго-восточном диалекте. Ее приписывают Николасу Гилдфорду:

 
Ich was in one sumere dale
In one suþe digele hale
Iherde Ich holde grete tale
An hule and one nihtingale
Þat plait was stif an starc an strong
Sumwile softe an lud among
 
 
(Я был в летней долине,
в очень уединенном углу.
Я услышал сову и соловья,
ведущих оживленный спор.
Спор этот был упрямым, яростным и ожесточенным, иногда тихим, а иногда громким.)
 

Схема рифмовки здесь французская, по образу французской поэзии: рифмованные четырехстопные двустишия. Однако, по мнению многих исследователей, это не мешает рассматривать поэму как выдающееся произведение. Поэма, написанная на английском языке, свидетельствует о том, что у английского языка все еще был свой читатель. Однако даже здесь, в поэзии, в средоточии английской письменности, нельзя не отметить влияние французской традиции. Есть предположение, что написано это произведение в стиле Марии Французской.

Существует песня, которая красноречиво подтверждает, что английский язык был жив – если не при дворе, то в полях. Она была обнаружена в Редингском аббатстве вместе с нотной записью. Это одно из первых произведений на английском языке, которое сравнительно легко прочитывается и в наши дни. Несмотря на то что некоторые слова в ней выглядят несколько необычно, они все же понятны в контексте: med (луг, meadow), lhouþ (низина, lows), verteth (пускать ветры, fart) и swik (прекращать, cease).

Вот ее начало:


В этой песне примечательно то, что в ней нет ни одного французского слова. Summer (лето), come (приходить), seed (семя) и другие слова уходят корнями напрямую в общегерманский язык. Spring (весна) и wood (лес, дерево) можно встретить в «Беовульфе», loud (громкий) и sing (петь) – в трудах, авторизованных Альфредом Великим. Лексика явно древнеанглийских корней и традиционные приемы английской народной песни отдаляют эту песенку от куртуазной поэзии Бертрана де Борна настолько, насколько можно себе представить. Французская культура Генриха и Алиеноры не уничтожила общий язык.

Английский язык был вынужден бороться со временем: чем дольше доминировал в культурном общении норманнский, тем больше ослаблялись бы позиции английского языка.

Первые полтора столетия введенная Вильгельмом феодальная система определяла все экономические и общественные отношения французскими словами: villain (виллан, крепостной), vassal (вассал), labourer (работник) и bailiff (судебный исполнитель). В сельской местности, где в эпоху Средневековья проживало 95 % населения, по-прежнему общаясь на гонимом и презираемом языке, англичане были в основном сервами. Строго говоря, французское слово «серв» означало не раба, а крепостного, пожизненно находившегося в личной и поземельной зависимости от хозяина поместья, работая на него и – в пределах прожиточного минимума – на себя.

Английские крестьяне ютились в небольших, в основном однокомнатных глинобитных хижинах на каркасе из прутьев, а их французские хозяева жили в высоких каменных замках. Многие стороны современной английской лексики отражают эти различия между ними.

Носители английского языка ухаживали за скотом, который мы по сей день называем древнеанглийским словом ox (бык) или более привычным современным cow (корова). Французы же ели подаваемое на стол мясо, обозначаемое французским словом beef (говядина). Таким же образом английское sheep (баран, овца) на столе становилось французским mutton (баранина), calf (теленок) – veal (телятина), deer (олень) – venison (оленина), pig (поросенок) – pork (свинина), и в каждом случае животное называется по-английски, а мясо – по-французски.

Англичане трудились, французы пировали.

Возможно, впрочем, именно это противопоставление пошло на пользу английскому языку. Можно провести более сильную и не слишком натянутую аналогию с ситуацией, когда увезенные со своей родины рабы из любви и, конечно, упорства держатся за родной язык ради сохранения самобытности и тайного общения. Феодальная система разъединяла во многих отношениях, и через пропасти между должностями и классами мосты наводились крайне редко. Покоренные англичане могли согнуться, предаваясь размышлениям о творимом французами беззаконии и о несправедливости мира, но при этом они бережно хранили английский язык как истинный символ самобытности и достоинства, терпеливо выжидая и втихомолку уводя его из-под носа богатых чужеземцев.

Одним из подтверждений тому служит охота. Французский язык и здесь главенствовал. Возьмем, к примеру, соколиную охоту – забаву аристократии, налагавшую множество ограничений на нижестоящих. Само слово «сокол» (falcon) пришло в английский из французского, а с ним и привязь (leash) – лоскут материала, использовавшегося, чтобы удерживать птицу, и насест (block), на котором она стояла. Все они быстро и легко прижились. Слово codger (старый чудак) могло произойти от должности человека, часто пожилого, помогавшего сокольничему нести птицу в cadge (или cage, клетка). Словом bate обозначали птицу, хлопавшую крыльями и пытавшуюся улететь; check означало отказ садиться на руку. Слово lure (вабило, приманка) происходит от названия кожаного приспособления, до сих пор используемого для тренировки охотничьих соколов. Quarry (добыча) означало награду, которую давали соколу, убившему дичь. Птиц сажали в клетку на период линьки (mew), и отсюда произошло название зданий (mews), в которых их содержали.

Благодаря только одному этому развлечению в английский язык перешло из французского девять слов. Влияние французского языка на английскую лексику было наиболее значительным по сравнению с другими языками, но в процессе широкого использования заимствованные слова рано или поздно становились английскими по произношению.

Некоторые французские слова заменили собой английские: fruit, например, вытеснило древнеанглийское wæstm (фрукт). Но зачастую английские слова продолжают использоваться параллельно: древнеанглийское æppel раньше означало любой фрукт, но уступив позиции французскому fruit, оно не исчезло, а отступило, чтобы стать яблоком.

Сегодня, глядя на слова, пришедшие к нам за 300 лет после Норманнского завоевания, мы удивляемся тому, насколько английскими кажутся они нам сейчас. В быту – blanket, bucket, chimney, couch, curtain, kennel, lamp, pantry, parlour, porch, scullery (одеяло, ведро, дымоход, диван, штора, конура, лампа, кладовка, маленькая гостиная, крыльцо, посудомойка); эти слова можно найти в любом отечественном романе. В искусстве – само слово art (искусство), а также chess, dance, melody, music, noun, paper, poet, rhyme, story, volume (шахматы, танец, мелодия, музыка, существительное, бумага, поэт, рифма, история, том); любое из этих слов может использовать литературно-художественный журнал в разделе прозы (prose – еще одно заимствование). В юриспруденции – arrest, bail, blame, crime, fine, fraud, pardon, verdict (арест, поручитель, вина, преступление, штраф, мошенничество, помилование, вердикт); в одежде и моде – boot, buckle, button, frock, fur, garment, robe, veil, wardrobe (ботинок, пряжка, пуговица, платье, шуба, одеяние, мантия, вуаль, гардероб). В науке и учении – calendar, grammar, noun, ointment, pain, plague, poison (календарь, грамматика, существительное, мазь, боль, чума, яд). Общеупотребительные имена существительные: adventure, age, air, country, debt, dozen, hour, joy, marriage, people, person, rage, reason, river, sound, spirit, unity, vision (приключение, возраст, воздух, страна, долг, дюжина, час, радость, брак, народ, личность, ярость, причина, река, звук, дух, единство, ви`дение). Общеупотребительные имена прилагательные: active, calm, cruel, honest, humble, natural, poor, precious, single, solid, strange (активный, спокойный, жестокий, честный, смиренный, естественный, бедный, дорогой, единственный, твердый, чуждый)… и множество других в управлении, религии, армии, в оборотах речи: by heart (наизусть), do justice (отправлять правосудие), on the point of (готовый, как раз) и take leave (прощаться). Это слова среднеанглийского языка, но сегодня уже трудно представить, что когда-то они не были английскими. Слова, заимствованные из французского в Средние века, могут заполнить не менее 50 страниц. К нашему времени они приняли совершенно английский облик.

Как бы то ни было, французские слова потоком хлынули в английский язык. Это был Великий потоп, и спасительного ковчега не предвиделось. Как же языку удалось выжить и возродиться?

Для этого потребовались многолетние войны, патриотическая стойкость и одно из самых страшных бедствий, когда-либо выпадавших на долю людей.

5. Речь королей

Торговля ослабила узы, в которых норманны держали местных жителей. В середине XIII века торговля шерстью обогатила некоторые области Англии. Даже в простых деревушках возводились великолепные церкви. Росли города, иногда соединяя французские округа и английские поселения, как, например, в Норидже и Ноттингеме. Население Лондона в течение века удвоилось, притягивая все новых носителей английского языка из сельской местности. Английскому языку было почти невозможно проникнуть в замки: города благоприятствовали этому. Высшие чиновники, управляющие, юристы и крупные купцы говорили по-французски, но английский язык уже был в состоянии сделать первые шаги по лестнице, ведущей к успеху.

Однако даже теперь это было непросто. Французы привезли с собой ремесленников, давших французские названия рабочим инструментам: measure, mallet, chisel, pulley, bucket, trowel (мера, молоток, долото, блок, ведро, совок) и т. п. Название района Пети-Франс (Малая Франция) в Лондоне свидетельствует о том, что здесь изначально размещалась община французских иммигрантов, впоследствии эта часть города стала деловым и торговым центром (нечто подобное происходило во многих городах Англии). Французы и англичане жили бок о бок, но контроль за рынком осуществляли именно французы. Слова merchant (merchant, купец), money (monai, деньги), price (pris, цена), bargain (bargaine, сделка), contract (contract, договор), partner (parcener, партнер), embezzle (enbesilier, присваивать) пришли из французского языка.

Куда бы ни повернулся английский язык, он повсюду сталкивался с французским. Это коснулось даже имен. Древнеанглийские имена постепенно исчезали, уступая место французским: остались в прошлом Этельберт, Эльфрик, Ательстан, Данстан, Вульфстан, Вульфрик; пришли Ричард, Роберт, Саймон, Стивен, Джон и самое популярное и угодническое (или дело в политике?) – Уильям.

Несмотря на численное превосходство носителей, английский язык был армией без военачальников и стратегии; английские слова пелись на полях и изредка попадали в рукописи, но не могли соперничать с французскими. Казалась, что ситуация безнадежна, что рано или поздно насильственно насаждаемый французский неизбежно поглотит английский язык, и все больше носителей будут вынуждены отвергнуть его, ведь он не был языком развития, власти, торговли или хотя бы языком культурного общения для образованных людей.

Поражение на поле битвы, при этом в самой Франции, в 1204 году стало первым, по-настоящему обнадеживающим предзнаменованием того, что не все еще потеряно. Иоанн, король Нормандии, Англии и герцог Аквитании, потерял земли Нормандии в войне с гораздо меньшим королевством Франции. Норманнские герцогства, родовые земли Вильгельма Завоевателя, его культурная и языковая родина стали частью другой империи. Норманнские бароны в Англии предстали перед выбором вассальной зависимости: король Франции Филипп II не потерпел бы двойного подданства. Пришлось выбирать. Симон де Монфор, например, принял все английские землевладения брата и отдал ему взамен свои земли в Нормандии.

И, самое главное, французы теперь воспринимались как чужеземцы. Едва ли можно переоценить этот факт. Когда позднее в XIII веке Генрих III значительно усилил французское присутствие при дворе, имели место серьезные антифранцузские настроения и жалобы на то, что Лондон заполонили чужеземцы. Одно поражение стало угрозой языку; другое, 128 лет спустя, принесло надежду. Норманны в Англии были вынуждены начать считать себя антинорманнами.

Первый шаг был сделан, но дорога предстояла дальняя. Англия стала родиной, поскольку мало у кого был выбор, но перенимать английский язык не спешили. Когда бароны пошли против короля Иоанна и выдвинули свои требования в Великой хартии вольностей, самом знаменитом за всю историю Англии документе, эти требования были сформулированы на латыни. Латынь была языком Бога, языком давних традиций, языком общения западного цивилизованного мира, священным языком. В 1258 году, после очередного восстания, на этот раз против Генриха III, бароны вновь писали королю на латыни. Но помимо этого они разослали по графствам другое письмо, в котором объясняли народу, чего добиваются, и это письмо было составлено уже по-английски. К королевским особам тогда не было принято обращаться на языке земли, которой они правили, так что склонить английских королей публично признать английский язык оказалось делом непростым, и этому событию суждено было стать первой из необходимых побед, прежде чем язык отвоевал место, которое занимал при Альфреде Великом и Гарольде Годвинсоне.

Существовала еще и пятая колонна: английские женщины. Есть достоверные свидетельства, что смешанные браки заключались с самого начала завоевания, и хотя англичанки в результате замужества оказывались в семьях, где доминировал французский, который они были вынуждены освоить, но вряд ли оставляли родной язык за порогом дома. С ними английский язык проникал в самые неприступные замки путями, о которых английские бунтовщики и помыслить не могли. К тому же они приводили в дом собственных слуг, кормилиц и нянек. Не раз говорилось, что рука, качающая колыбель, правит миром, и в некоторых семействах дети росли двуязычными, с легкостью переходя с одного языка на другой, с одной нормы на другую, подобно тому как это делают современные дети, переключаясь со своих диалектов, говоров и речи, принятой в семье, на нормативный язык, принятый на школьном или государственном уровне.

Сохранились некоторые тексты песен того периода. Вот один из них, и его, вероятно, пели как колыбельную многим малолетним норманнским лордам:

 
Merry it is while summer lasts
Amid the song of the birds
But now the wind's blast approaches
And hard weather.
Alas, how long the night is
And I, most unjustly used,
Sorrow and mourn and fast.
 

И на древнеанглийском:

 
Mirie it is, while sumer ilast
Wið mgheles song
Oc nu necheð windes blast
And weder strong.
Ei, ei! What þis nicht is long!
And Ich wið wel michel wrong
Soregh and murne and fast.
 
 
(Весело, пока лето длится
И [слышится] пение птиц,
Но уже близятся бури
И суровая погода. Увы, увы!
Какой долгой стала ночь!
И меня беспричинно охватывают
Горе, скорбь и уныние постных дней.)
 

Письменные источники свидетельствуют, что даже после середины XIII века французские слова продолжают потоком вливаться в английский язык. Озадачивает то, что, согласно подсчетам, после 1250 года заимствованных слов появилось еще больше, чем раньше. Несмотря на то, что Англия и Франция сделались врагами, французские слова нашли брешь и текли через Ла-Манш непрерывным потоком. Вот некоторые из них: abbey (abbaïe, аббатство), attire (atirer, наряд), censer (censier, кадило), defend (defendre, защищать), leper (lepre, прокаженный), malady (maladie, болезнь), music (musik, музыка), parson (persone, священник), plead (plaidier, ходатайствовать), sacrifice (sacrifice, жертвовать), scarlet (escarlate, алый), spy (espier, шпионить), stable (stable, устойчивый), virtue (vertue, добродетель), park (parc, парк), reign (regne, править), beauty (bealte, красота), clergy (clergie, духовенство), cloak (cloke, плащ), country (cuntrée, страна), fool (fol, глупец).

Каждое из упомянутых слов может на несколько абзацев стать предметом повествования о том, что оно принесло с собой в Англию. К примеру, слово virtue (добродетель), часть понятия рыцарства, прочно вошедшего в образ мышления, принесло мирское толкование нравственного достижения в страну, где до того все слова и представления о нравственности поставляла церковь. Слово затем набрало обороты, видоизменилось и вобрало в себя несколько дополнительных значений. Оно вступило в союз с честью и отвагой, украсив оба этих понятия. Оно стало предметом гордости. Оно стало слабостью, которую высмеивали. Оно перестало быть редким и аристократическим и превратилось в общеупотребительное и искреннее. Слово стало осознанным мерилом ценностей. Оно вошло в формулировку by virtue of the power vested in me (в соответствии с полномочиями, предоставленными мне) и постепенно скрылось за горизонтом широко используемых слов. Вскоре оно, возможно, устареет, но пока этого не произошло, за 800 лет одна добродетель, только одно это слово открыло нам глаза на самих себя; оно обогатило наше представление о себе, раскрыв еще одну загадку человеческой природы, вечно стремящейся постигнуть саму себя. Это не просто слово: это история нашего мышления и поведения в миниатюре. Возможно, добродетель сама по себе награда. Так или иначе, она стала наградой для нас.

Поскольку французский в то время был международным языком торговли, он действовал как проводник, иногда посредством латыни, для слов, приходящих с рынков Востока. Вот, например, арабские слова, которые он затем передал английскому языку: saffron (safran, шафран), mattress (materas, матрас), hazard (hasard, опасность, азарт), camphor (camphre, камфора), alchemy (alquimie, алхимия), lute (lut, лютня), amber (ambre, янтарь), syrup (sirop, сироп). Слово checkmate (нанести полное поражение, шах и мат) пришло через французское eschec mat из арабского Shah mat, что значит «король мертв». И опять, как в случае с virtue и сотнями уже упомянутых слов, мы видим, что слово – это окно. Пожалуй, для английского языка свет представлял не меньшую угрозу, чем тьма, а опасность ослепнуть от новых откровений была не меньшей, чем риск оказаться погребенным под их тяжестью.

Но язык каким-то образом избежал и той и другой участи. Он сохранил свою грамматику, удержал основные слова, не утратив присутствия духа, но наиболее замечательным его достижением можно считать то, что язык воспринимал французские слова в виде дополнительного лексического слоя, обогащаясь и при этом ничего не утрачивая. Начало было положено, когда древнеанглийский встретился с древнескандинавским: hide и skin (шкура и кожа); craft и skill (ремесло и умение). И вот он уже проявляет свою силу перед лицом гораздо более могущественного противника. Древнескандинавские заимствования были ограниченными. Здесь английский оказался в положении мальчика-с-пальчик. Но действовал он таким же способом.

Например, английский зайчонок (hare) стал называться французским словом leveret, но и слово hare не пропало. То же произошло с английским swan (лебедь) и заимствованным французским cygnet (молодой лебедь). Небольшой английский топорик (axe) получил французское имя (hatchet). Слова axe сохранилось. Есть сотни других примеров, когда английский язык принимал удар, но не уступал.

На подходе были более тонкие различия. Английское ask (спрашивать, просить) и французское demand (запрашивать, требовать) изначально использовались для одних и тех же целей, но даже в Средние века их значения могли отличаться, а теперь мы уже используем эти два слова в заметно отличающихся контекстах. «Я прошу у тебя десять рублей» и «Я требую десять рублей»: почувствуйте разницу. При этом оба слова сохранились. Так же, как сохранились bit и morsel (кусочек), wish и desire (желание, стремление), room и chamber (комната). Возможно, в то время предполагалось, что французский вытеснит английский. Этого не произошло, и, пожалуй, главной тому причиной послужило то, что люди увидели возможность достичь ясности мысли и точности выражения за счет употребления пар слов, предположительно означающих одно и то же. На первый взгляд, некоторые из них взаимозаменяемы (в некоторых случаях так оно и есть). Но гораздо больший интерес представляют тонкие различия, когда нюансы становятся заметнее со временем: сначала слова в паре отстоят друг от друга на волосок, затем расхождение постепенно усиливается, а различия множатся, как в случае с ask, столь далеко отошедшего по значению от demand.

Они не только разошлись в разные стороны: еще одно сопутствующее явление наглядно демонстрирует, как глубоко погружены в язык не только история, но и класс. Можно, подобно большинству людей, взять по-английски кусочек сыра (bit of cheese), но если вы желаете употребить более изысканное слово, вы выберете французское morsel of cheese. Morsel (лакомый кусочек), конечно, воспринимается как слово более высокого стиля, но в слове bit, полагаю, может оказаться больше жизненной силы. Можно начать (start) совещание, а можно приступить (commence) к совещанию: второе звучит солиднее, хотя первое, на мой взгляд, выражено более четко и ясно. Но главное достоинство таких пар заключается в том, что слова объединяются, не теряя самостоятельного значения.

В этом вся прелесть. Такова была сладкая месть французскому языку: язык не только англизировал его, но и обратил вторжение в свою пользу, укрепив свои силы; он захватывал трофеи у мародеров, грабил грабителей, черпал в слабости силу. Ведь answer (отвечать) не совсем то же, что respond (отзываться): теперь эти два слова почти независимы. А liberty (свобода, вольность, право выбора, привилегия) не всегда означает freedom (свобода, отсутствие ограничений, независимость, непринужденность). Оттенки значений, отражающие оттенки мыслей, в то время активно входили в язык, в нашу речь и наше сознание, соединяя новое и старое.

Обширный пласт своего рода «почти синонимов» придавал языку поразительную точность и гибкость, на протяжении веков позволяя говорящим и пишущим на нем находить «то самое» нужное слово. Это была триумфальная победа английского языка. Французский же, вместо того чтобы занять его место, в итоге был зачислен на службу и помогал обогащать английский язык, подготавливая его выход на сцену в главной роли.

Перемены начинала замечать даже королевская семья, этот великий оплот всего французского, невероятно долго приходивший к пониманию того, как им повезло со страной, которой они правили, и с языком, который они непрерывно обогащали.


В Вестминстерском аббатстве на могиле Эдуарда I начертаны слова «молот шотландцев» – на латыни. Для английского языка более важными представляются отношения Эдуарда с новым серьезным противником – Францией. Когда в 1295 году над Англией нависла угроза вторжения Франции, Эдуард, чтобы обеспечить активную поддержку, использовал английский язык в качестве символа национального единства и государственности.

«Если Филиппу удастся, Боже упаси нас, осуществить все свои коварные планы, – сказал он, – то тогда он полностью сметет наш английский язык с лица земли». Может, он и в самом деле так считал, но, учитывая, что это сказал король, чьим первым языком был французский, а его ближайшие предки держали страну вместе с ее языком под железной пятой, трудно не усмотреть в этом здоровую долю иронии. Однако сам король видел в этом боевой клич, обращенный к новому, объединенному народу. Вторжение так и не состоялось, и Эдуард отошел от оппортунистической приверженности английскому языку: во всех официальных вопросах главными языками церкви и государства по-прежнему оставались латынь и французский.

Но его отчаянное и вдохновенное обращение к английскому языку рассчитано был превосходно. С наступлением нового, XIV века этот язык становился одним из трех языков, которые полагалось знать любому жителю страны. В 1325 году летописец Уильям Нассингтон писал:

 
Latyn, as I trowe, can nane
But þo þat haueth it in scole tane
And somme can Frensche and no Latyn
Þat vsed han cowrt and dwellen þerein…
 

Содержание фрагмента сводится к следующему: «Полагаю, на латыни могут говорить лишь те, кто изучал ее в школе, а приближенные ко двору говорят по-французски, но не владеют латынью». И далее: «А некоторые, чье владение французским далеко от совершенства, немного знают латынь. Есть и такие, кто прекрасно понимает английский, но не владеет ни латынью, ни французским. При этом образованные и неграмотные, стар и млад, все понимают английскую речь».

Последнее утверждение свидетельствует об оттепели. Английский язык, надолго замороженный в подполье и утративший многие слова под ледяным ветром из Нормандии, вновь начал выходить на поверхность, пусть еще далекий от своих прежних командных позиций, но уже готовый двигаться вперед. Песни в стиле французских трубадуров теперь пели по-английски. В некоторых областях по-прежнему продолжали переписывать и распространять древнеанглийские проповеди, что начало оказывать влияние и на другие стороны христианского учения.

Особым жанром средневековой литературы был бестиарий; в нем приводились описания птиц и животных, поведение которых легло в основу уроков о христианской морали. Считалось, что животный и растительный мир символизировали религиозные истины и что «существа этого чувственного мира означают невидимые свойства Бога». Обычно их писали на латыни, но один экземпляр конца XIII века приводил текст не на латинском, а на английском языке. В современном переложении текст этот выглядит следующим образом: «У оленя два свойства. Он носом извлекает гадюку из камня и глотает ее. Яд обжигает оленя. Затем он спешит к воде и пьет… Кит – самая крупная из рыб. Плывущий по течению кит похож на остров. Проголодавшись, он широко зевает и источает сладкий аромат».

Можно привести описание льва, чтобы лучше представить себе характер бестиария. Английский язык, освоив этот непритязательный, но красочный жанр латинской литературы, проявил стремление к росту, готовность затрагивать темы, которые, как было принято считать в покоренной норманнами стране, превышали его возможности.

Вот несколько строк на среднеанглийском:

 
e leun stant on hille & he man hunten here
Oder ðurg his nese smel smake ðat he negge,
Bi wilc weie so he wile to dele niðer wenden…
 

(Лев стоит на холме, а услышав человека-охотника или тонким обонянием почуяв его приближение, он спустится в долину.)

И тут же приводится символическое истолкование, включающее Христа и дьявола, добро и зло:



Английскому языку предстояла продолжительная, жестокая и кровопролитная битва на усеянном мучениками пути к месту, подобающему ему в церкви. Предзнаменованием этого стал англоязычный бестиарий. Будущее прокралось втихомолку благодаря животным.

Так же украдкой пришла и самая страшная за всю историю человечества пандемия чумы. В 1348 году воплощением дьявола в бестиарии был черный грызун с латинским именем Rattus rattus. Эти черные крысы пробрались на берег в Уэймуте с прибывшего из Европы корабля. Они несли с собой смертоносный багаж, который наука наших дней называет Pasteurella pestis, известный в XIV веке как Великий мор, или Черная смерть.

Самая ужасная вспышка чумы настигла Британские острова и коренным образом изменила многое, в том числе и язык.


Зараза распространилась сначала на восток страны, а затем на север. Крысы облюбовали людские поселения, гнездясь под полом, без труда пробираясь по рыхлым стенам из плетня и штукатурки и повсюду перенося за собой зараженных бубонной чумой вшей. По некоторым оценкам, погибла треть населения Англии, составлявшего в то время около 4 млн. Многие из тех, кому удалось выжить, стали калеками на всю жизнь. Местами полностью вымерли целые поселения. В Хертфордширском городке Эшвелле, например, чья-то рука, возможно, отчаявшегося приходского священника, нацарапала на стене колокольни краткую и печальную хронику на ломаной латыни: «Впервые мор пришел за один год до 1350… 1350 год был безжалостным, диким, жестоким, выжила лишь малая толика».

Однако именно малая толика продолжит нашу историю английского языка. Этой малостью были английские крестьяне, которым удалось выжить. Черная смерть, безусловно, была настоящей катастрофой, но она же повлекла за собой цепочку социальных изменений, способствовавших скорому восстановлению английского языка в правах в качестве признанного языка коренных жителей. Выжившие способствовали тому, что по тропе, проложенной Черной смертью, английский язык продолжил свой путь.

Дело в том, что Черная смерть убила несоразмерное множество священнослужителей, уменьшив тем самым власть латинского языка в стране. В условиях, где люди жили в тесном кругу, как, например, в монастыре или другой религиозной организации, число заболеваний могло быть сокрушительным. В приходах священники порой заражались, ухаживая за больными прихожанами, а иные просто убегали из охваченной чумой местности. В итоге численность говорящего на латыни духовенства значительно сократилась – в некоторых районах страны почти наполовину. Нередко их место занимали миряне, порой едва грамотные и говорящие только на английском.

Но еще важнее было то, как Черная смерть повлияла на фундамент общества – именно на тех людей, которые за английский язык держались крепче всего, среди которых он развивался и созревал.

Оказалось, что во многих районах страны почти некому было возделывать поля и выращивать скот. В результате острой нехватки рабочей силы те, кто занимался простым трудом, впервые обрели голос, им представилась возможность вырваться из феодальных тисков прошлого и потребовать лучших условий и более высокой оплаты. В отчаянной попытке заглушить поднимающийся непокорный ропот власти издавали объемные и суровые указы, запрещавшие рабочим требовать повышения оплаты. Но тщетно. Заработная плата повышалась. Цены на недвижимость падали. Многие крестьяне, ремесленники и другие люди, которых можно назвать рабочим классом, обнаружили опустевшие после чумы фермы и дома и не замедлили их заселить.

Для англичан и их языка это был значительный прорыв. Уот Тайлер поднял крестьянское восстание, которое в 1381 году всего за пять дней грозило сотворить в Англии то, что в 1790 году сотворили для своей страны французские революционеры. Если придерживаться мнения, что это восстание потерпело неудачу из-за одного действия и одного человека, то таким человеком стал почти ребенок – 13-летний король Ричард II. Он остановил восстание, проявив отвагу и смекалку: он встретился с Уотом Тайлером и его армией (захватившей лондонский Тауэр, до тех пор считавшийся неприступным) возле Смитфилда и обратился к нему по-английски. Там король, вынужденный прибегнуть к английскому языку, заманил Уота Тайлера в западню, где предводителя мятежников убили, после чего король тотчас же храбро направился к мятежникам, к которым тоже обратился по-английски. Он успокоил их обещаниями (которые вскоре нарушил) и отправил по домам (где их затем и выследили). Но в основе всей этой истории стоял английский язык. Насколько нам известно, Ричард II был первым в истории монархом со времен Норманнского завоевания, который говорил только по-английски. И заговорил он на этом языке в тот момент, когда его королевство оказалось в шаге от крушения.

Что не менее важно, вдохновителем восстания был проповедник Джон Болл, чьи речи уже были широко известны и чья проповедь в Гринвиче за день до того, как мятежники двинулись на Лондон, начиналась так: «Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто был тогда дворянином?» Большая часть того, что он говорил на английском языке, в сочетании с его талантом слагать рифмованные стихи была гораздо ближе к древнеанглийскому эпосу, чем к изысканному слогу заморских французских трубадуров.

John Ball, priest of Saint Mary, greeteth well all manner of men and bids 'em in the name of the Trinity, Father and Son and Holy Ghost, stand manly together in truth, and helpeth truth, and truth shall help you. Now reigneith pride in price, and covetousness is held wise, and lechery without shame, and gluttony without blame. Envy reigneth with treason, and sloth is taken in great season. God make the reckoning, for now is time. Amen.

(Джон Болл, священник Святой Марии, сердечно приветствует всякого и просит во имя Святой Троицы, Отца, Сына и Святого Духа, мужественно держаться вместе и стоять за правду, и правда постоит за вас. Теперь в цене гордыня, и алчность считается мудростью, и распутство не ведает стыда, и чревоугодие не порицается. Всем правят зависть с вероломством, и праздность в большой моде. Помоги нам, Господи, ибо исполнился срок. Аминь.)

Английский стал языком протеста, заявив о своем праве быть услышанным и принятым во внимание в верхах. И в 1381 году верхи воспользовались им, чтобы подавить восстание тысяч его носителей.

Примерно в это время английский язык заменил французский в классных комнатах, и произошло это благодаря уроженцу Корнуолла Джону Тревизе. В 1387 году в Оксфорде он перевел с латыни «Полихроникон» Ранульфа Хигдена. Это была летопись времен от сотворения мира до 1352 года. Хигден рассматривает языковую ситуацию, сложившуюся перед первой эпидемией чумы, и приходит к выводу, который может заставить нас пересмотреть предположения, основанные на благотворном (для английского языка) влиянии смешанных англо-норманнских браков и двуязычии англо-норманнских отпрысков. По его мнению, с 1066 года английскому языку постоянно угрожала опасность. Хигден отмечал период упадка языка до эпидемии и объяснял это следующим образом (в переводе Тревизы): On ys for chyldern in scole agenes þe vsage and manere of al oþer nacions, buþ compelled for to leue here oune longage:

Одна [из причин] заключается в том, что дети в школе, вопреки обычаям и традициям других народов, вынуждены оставить собственный язык и обучаться и вести дела на французском. Это продолжается с тех пор, как норманны впервые ступили на берег Англии. К тому же дворянских детей с колыбели учат говорить по-французски, а простолюдины, желая походить на дворян, старательно обучаются говорить по-французски, чтобы о них складывалось более высокое мнение.

Точка зрения Хигдена куда более сурова, чем довольно легкомысленное мнение о том, что смешанные браки сохранят для родившихся от них детей родной язык в цитадели чужеземцев. Без сомнения, истина присутствует в обоих мнениях, однако мне по душе строгое замечание Хигдена и его напоминание о том, что означало завоевание и как оно повлияло не только на дворянское потомство, но и на народ в целом, не только на знатных младенцев в колыбели, но и на простолюдинов, осваивавших чужой язык в стремлении приблизиться к сильным мира сего.

Однако давайте обратим внимание на примечание Тревизы к этой части перевода, сделанное спустя около полувека после написания оригинала: Þis manere was moche y-vsed tofore þe furst moreyn…

(Такова был ситуация до первой эпидемии, но с тех пор она несколько изменилась, поскольку Джон Корнуолл, учитель грамматики, изменил обучение в классических гимназиях и заменил французский английским; а Ричард Пенкридж перенял у него этот метод, а у Пенкриджа его позаимствовали другие; так что теперь, в 1385 году, после завоевания, в девятый год правления второго короля Ричарда, во всех гимназиях Англии дети отказываются от французского и пишут и обучаются на английском…)

Наступил переломный момент.

С распространением образования и грамотности росла необходимость в английских книгах. Язык возобновил свой великий поход.

В 1362 году, впервые за почти 300 лет, английский язык был признан официально. Со времен Норманнского завоевания судебные дела велись на французском. Теперь же закон признал, что слишком немногие понимают этот язык, возможно, потому, что жизни многих образованных законоведов, как и духовенства, унесла эпидемия. Отныне постановлялось, что в судебных процессах для защиты, апелляции, прений сторон и приговоров используется английский язык.

В том же году в Большом зале Вестминстерского дворца начал работу парламент. Впервые за всю историю лорд-канцлер обратился к собранию не на французском, а на английском языке. Удивительно, что текст его речи не сохранился, так что далее следует достаточно правдоподобное предположение, основанное на текстах документов того времени: For the worship and honour of God, King Edward has summoned his Prelates, Dukes, Earls, Barons and other Lords of his realm to his Parliament, held the year of the King… (Во славу Господа нашего король Эдуард созвал в парламент своих прелатов, герцогов, графов, баронов и других лордов, в год короля…)

Но корону это затронуло не сразу. Понадобилось еще 37 лет ожидания, пока наконец норманнско-французская королевская власть не преклонила колена перед английским языком. Правители на английском троне, обремененные нескончаемой войной с Францией, которая уже длилась в общей сложности в течение 61 года, были вынуждены прибегнуть к языку своего народа.

Со времен Гарольда Годвинсона – 1066 года – ни один король в нашей стране не произносил во время коронации свою тронную речь на английском языке. Неизвестно, был ли с тех пор английский родным языком хотя бы для одного короля, но положение изменилось, и английскому языку предстояло в скором времени заполучить корону.

В 1399 году король Ричард II был свергнут Генрихом Ланкастером. Документ, отражающий это событие, и текст отречения от престола были написаны на английском. В Большом зале Вестминстерского дворца был созван парламент. Собрались герцоги и лорды, духовные и светские. Королевский трон, украшенный золотой парчой, пустовал. Затем вперед вышел Генрих, возложил на себя корону и заявил свои права на трон. В этот знаменательный момент он произнес речь не на латыни, государственном языке, и не на французском, языке двора, а на «своем родном языке», как красноречиво сказано в исторических документах. На английском.

In the name of Fadir, Son, and Holy Gost, I, Henry of Lancaster chalenge this rewme of Yngland and the corone with all the members and the appurtenances, als I that am disendit be right lyne of the blode comying fro the gude lorde Kyng Henry Therde, and thorghe that ryght that God of his grace hath sent me, with the helpe of my kyn and of my frendes, to recover it – the whiche rewme was in poynt to be undone for défaut of governance and undoing of the gode lawes.

In the name of Father, Son, and Holy Gost, I, Henry of Lancaster claim this realm of England and the crown with all its property and the privileges, – because I am legitimately descended from the bloodof the good lord King Henry Third – and by that right that God's grace has granted me, with the help of both my family and my friends, to recover it; the which realm was in danger of being ruined by lack of government and the undoing of good laws.

(Во имя Отца, Сына и Святого Духа я, Генрих Ланкастер, заявляю свои права на земли Англии и корону со всеми прилегающими владениями и привилегиями в силу моего законного происхождения от короля Генриха III и по праву, данному мне Божьей благодатью, с помощью семьи и друзей, дабы восстановить земли, которые пребывали в опасности быть разоренными за отсутствием управления и попранием действующих законов.)

Генрих, герцог Ланкастерский, стал королем Генрихом IV, а английский язык вновь стал языком королевской власти. Много раз положение было близким к критическому, и латынь с французским не ослабляли хватку, оставаясь языком власти и языком церкви, но английский язык добился самой дерзкой победы за 300 лет и вновь оказался на троне. Наконец-то судьба улыбалась ему, пусть даже впереди его ждали новые испытания, и еще много крови пролилось, прежде чем он приобрел статус первого языка во всех аспектах английской жизни.

Теперь же, как бы отмечая победу, он приветствовал первого поистине великого мастера художественного слова, писателя, способного воспользоваться новыми возможностями языка для создания знаменитых рассказов и поэзии – литературы, достойной языка-победителя.

6. Чосер

Чосер стал первым писателем только что оперившейся Англии. Он поведал нам о том, кто мы есть. В частности, в «Кентерберийских рассказах» он описывает персонажей, которых мы можем увидеть рядом и сегодня. Он пишет о них на новом, среднеанглийском языке – языке, который ухитрился выстоять под напором французского и вернулся, чтобы начать борьбу за власть во вскормившей его стране.

Дэвид Кристал в своей «Энциклопедии английского языка» пишет: «Ни один автор не подтверждал так наглядно существование глубинного соответствия между естественным ритмом английской поэзии и повседневной английской речью».

Здесь в конце XIV века носители английского языка обращаются к нам со страниц искусных историй, рассказанных группой паломников, чтобы скоротать время в пути от Саутваркского района в Лондоне до Кентерберийского собора. Найдется немало причин задержаться и взглянуть на английский мир сквозь магический кристалл поэзии Чосера, и важнейшая из них, на мой взгляд, заключается в том, что автор выводит на сцену множество живых персонажей, личностей, представителей всех сословий, простых и утонченных, и для каждого находит подходящие слова, грубые или учтивые, сатирические или ироикомические, и все они служат вехой на пути не только к будущей английской литературе, но и к английской жизни в целом. Но самое важное заключается в том, автор решил писать не на латыни, которой прекрасно владел, и не на французском, с которого переводил и который мог бы принести ему больше славы и почета, а на родном английском, на языке, на котором говорили в Лондоне. Власть покинула Винчестер, и теперь Лондон вместе с университетами-близнецами Оксфордом и Кембриджем все увереннее формировал английский литературный язык, нередко преодолевая негодование и сопротивление.

Чосер не был исключением. Были еще и «Видение о Петре Пахаре» Ленгленда, и «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь», были проповеди, поучения и стихи – весенняя пора английского языка, еще не вполне свободного, но уже набиравшего силу для будущего расцвета. Чосер стал знамением времени, и если мы сосредоточимся на его примере, то, надеюсь, сумеем постичь масштаб всех достижений английского языка за три норманнизированных столетия. Его история будет разворачиваться на нашем пути подобно тем историям, которыми на своем пути делились персонажи Чосера. Работы предстоит немало: его перу принадлежит 43 000 поэтических строк, два солидных прозаических произведения и некоторые занимательные вещицы вроде «Трактата об астролябии», написанного в образовательных целях для сына Льюиса.

О жизни Чосера известно довольно много, пожалуй, больше, чем о жизни Шекспира два столетия спустя. Он родился в Лондоне в середине 40-х годов XIV века в семье виноторговца Джона Чосера. В юности стал пажом на службе герцога Кларенса, а позже служил при дворе Эдуарда III. Важно подчеркнуть, что Лондон был небольшим по современным меркам городом с населением около 40 000 жителей. Блеск и нищета обитали бок о бок в тесных и перенаселенных, порой опасных для здоровья местах, где вы не рискнули бы выпить воды. Придворного пажа то и дело посылали с небольшими поручениями или сообщениями по всему городу, где тот имел удовольствие вкусить жизнь во всех ее проявлениях – жизнь лондонских улиц. В Чосере уже угадывался Диккенс, великий художественный картограф Лондона; оба были буквально пропитаны этим местом.

Чосер принимал участие в одной из кампаний Столетней войны, был взят в плен и выкуплен. Эта тема была на слуху, да и брак с представительницей знатного рода, дочерью сэра Паона Роэта (ее сестра позже вышла замуж за Джона Гонта, принца крови и влиятельнейшего вельможу того времени), тоже порождал немало сплетен и, вероятно, открывал доступ к средоточию власти. В те времена идея зарабатывать на жизнь исключительно писательским ремеслом не пользовалась успехом. Чосеру необходимо было найти источник дохода, и он обнаружил такой источник, который, как показало время, позволил ему развить свой писательский талант и предоставил точку опоры в мире денег, интеллектуальных занятий, дипломатии и общественного положения. В 1370-е годы он начал ездить за границу в составе королевских дипломатических миссий. В Генуе он заключал торговое соглашение; во время пребывания с миссией в Милане он ознакомился с ошеломляющими достижениями итальянской поэзии. Еще были живы Петрарка и Боккаччо; произведения Данте высоко ценились и изучались. В творчестве Чосера заметно их влияние.

После десятилетия походной жизни за границей (а за это время он успел написать «Птичий парламент» и «Троил и Крессида» и перевести «Утешение философией» Боэция) Чосер осел в Лондоне и стал таможенным контролером. В 1386 году он избирается в качестве «рыцаря графства», то есть депутата в парламенте от графства Кент. Тогда же приступает к работе над «Кентерберийскими рассказами» и в это же время оказывается в довольно стесненных обстоятельствах в результате интриг при дворе Ричарда II; у Чосера оказалось много долгов, но через некоторое время ситуация налаживается благодаря назначению его производителем работ при дворе. Вскоре он покидает эту должность и становится скромным помощником лесничего в Петертоне, в графстве Сомерсет; в 1399 году он снимает дом в саду Вестминстерского аббатства, но в следующем году умирает. Его жизнь вместила важнейшие события того времени, и его осведомленность и жизненный опыт придали «Кентерберийским рассказам» историческую силу и достоверность. Несмотря на то что персонажи и события здесь вымышленные, мы чувствуем, что они отражают близкое и даже непосредственное знакомство с жизнью того времени. Англия Чосера достоверна.

Книга открывается описанием весеннего дождя:

 
When April with his sweet showers
Has pierced the drought of March to the root
And bathed every vein in such moisture
Which has the power to bring forth the flower,
When also Zephyrus with his sweet breath
Has breathed spirit into tender new shoots
In every wood and meadow…
Then people love to go on pilgrimage.
 
 
(Когда апрель обильными дождями
Разрыхлил землю, взрытую ростками,
И, мартовскую жажду утоля,
От корня до зеленого стебля
Набухли жилки той весенней силой,
Что в каждой роще почки распустила…
Тогда со всех концов родной страны
Паломников бессчетных вереницы
Мощам заморским снова поклониться
Стремились истово…3)
 

Так автор спокойно и неторопливо собирает слушателей и читателей, говоря с ними на своем языке, на языке, предназначенном больше для чтения вслух, для широкого круга слушателей, чем для чтения наедине:

 
Whan that Aprill with his shoures soote
The droghte of March hath perced to the roote
And bathed every veyne in swich lycour
Of which vertu engendred is the flour;
When Zephirus eek with his sweete breeth
Inspired hath in every holt and heeth
The tendre croppes…
Thanne longen folk to goon on pilgrimages.
 

(Когда апрель свежим дождем Пропитал сухую землю марта до корней И промыл каждую жилку той влагой, Что обладает силой пробуждать к жизни цветы, Когда зефир сладостным дыханием Вложил дух в нежные новые ростки Во всех лесах и на всех лугах… В это время народ оправляется в святое паломничество…)

Примерно четверть использованных Чосером слов заимствована из французского языка. В приведенном отрывке в каждой строке встречается в среднем, по крайней мере, одно французское слово: April, March, perced, veyne, lycour, vertu, engendred, flour, inspired. Значения многих из этих слов были со временем утрачены: lycour – влага; vertu – сила. Далее, corage – сердце; straunge – чужеземный, далекий. Zephirus – из латыни, root – из древнеисландского. Однако нет ощущения, что английский язык поглощен другими языками. Это именно английский язык. Все слова, называемые лингвистами служебными (местоимения и предлоги), являются древнеанглийскими; это компоненты, составляющие основу.

 
And specially from every shires ende
Of Engelond to Caunterbury they wende,
The hooly blisful martir for to seke,
That hem hath holpen [helped] whan that they were seeke.
 
 
(…Многих влек
Фома Бекет, святой, что им помог
В беде иль исцелил недуг старинный,
Сам смерть приняв, как мученик безвинный.)
 

Упомянутый здесь мученик – убитый архиепископ Фома (Томас) Бекет, или Фома Кентерберийский.

Такова основная структура рассказов. Внутри нее, как внутри языка, мы находим удивительное множество вариаций различных историй. Персонажи встречаются в Саутваркском районе в харчевне «Табард», что в пяти минутах ходьбы от будущего театра «Глобус». При Чосере, как и при Шекспире, это был разношерстный район города, где на извилистых ведущих от Темзы улицах было полно моряков и праздных гуляк, карманников и проституток, рынков и трактиров: «настоящий Лондон» как во времена Чосера, так и в наши дни. Вот появляются персонажи:

 
A knyght ther was, and that a worthy man,
That fro the tyme that he first bigan
To riden out, he loved chivalrie,
Trouthe and honour, fredom and curteisie.
 
 
(Тот рыцарь был достойный человек.
С тех пор как в первый он ушел набег,
Не посрамил он рыцарского рода;
Любил он честь, учтивость и свободу…)
 

Здесь Чосер перенял и приспособил язык и идеи, привнесенные Алиенорой Аквитанской, тем самым создав образ, продолжавший фигурировать в английской истории и литературе даже в XX веке. Он может быть еще не явным: человек знатный и привилегированный, неподкупный, скромный и учтивый, особенно по отношению к дамам, человек, готовый бороться за благое дело и при этом не очерствевший на войне, благородный и порядочный. Здесь присутствует некоторая доля иронии: перечень боевых отличий перекликается со списком убийств. Однако чосеровский образ рыцаря, карикатурный, идеализированный, высмеиваемый, но бережно открываемый заново с каждым новым столетием, стал первым из вереницы персонажей, определивших одну из особенностей английского характера, как мы его себе представляем.

Подобную характеристику автор дает почти каждому пилигриму. Сквозь призму своего английского языка Чосер подарил Англии первую национальную портретную галерею.

 
Ther was also a Nonne, a Prioresse,
That of hir smylyng was ful symple and coy;
Hire gretteste ooth was but by Seinte Loy;
And she was cleped [called] madame Eglentyne.
A Monk ther was, a fair for the maistrie [fit to wield authority],
An outridere, that lovede venerie [hunting]
A Marchant was ther with a forked berd,
In mottelee, and hye on hotse he sat;
The Millere was a stout carl [fellow] for the nones;
Ful byg he was of brawn…
 
 
(Была меж ними также Аббатиса –
Страж знатных послушниц и директриса.
Смягчала хлад монашеского чина
Улыбкой робкою мать Эглантина.
В ее устах страшнейшая хула
Звучала так: «Клянусь святым Элуа».
Монах был монастырский ревизор.
Наездник страстный, он любил охоту
И богомолье – только не работу.
Купец с ним ехал, подбоченясь фертом,
Напялив много пестрого добра.
Носил он шапку фландрского бобра
И сапоги с наборным ремешком
Да бороду.)
 

Особый интерес здесь представляет смешение персонажей, принадлежащих к разным сословиям. Собравшись не только из разных частей Англии, но и из разных слоев общества и понукаемые владельцем постоялого двора по имени Гарри Бейли, они по очереди рассказывают свои истории. Эта публика возвышается над феодализмом, представляя собой общество людей, претендующих на равные условия и перед Богом, и в рассказывании историй. В этом ощущается предвидение золотого века, и чувствуется, что эти люди прошли длинный туннель и теперь вместе стремятся к свету, радуясь обретению собственного языка, способного оставить их след в истории.

Что особенно удалось Чосеру, так это подобрать подходящую стилистику для каждой истории и каждого персонажа. От современных авторов мы вправе ожидать создания тона повествования и раскрытия образов персонажей с помощью языка, на котором они говорят, но представьте, как непросто это было во времена Чосера. Он доказал, что обновленный английский язык был достоин великой литературы.

Разнообразие речевых особенностей отчетливо проявляется на примере даже двух историй. В рассказе Монастырского капеллана, повествующего о тщеславном петушке и его любимой курочке, высокий стиль рыцарских романов использован в сатирических и пародийных целях, а в рассказе Рыцаря – с открытой искренностью и восторгом:

 
This courtly cock had at his command
Seven hens to do his pleasure
They were his sisters and his paramours
And marvellously like him in colouring
Of them the one with the most beautifully coloured throat
Was named the fair damsel Pertelote.
This gentil cok hadde in his governaunce
Sevene hennes for to doon al his plesaunce,
Whiche were his sustres and his paramours,
And wonder lyk to hym, as of colours;
Of whiche the faireste hewed on hir throte
Was cleped faire damoysele Pertelote.
 
 
(Чтобы от праздности не заскучал он,
Семь кур во всем супругу угождало;
И, золотистой свитой окружен,
Ходил он меж сестер своих и жен,
А та из них, чьи перышки всех ярче,
Кого из жен супруг любил всех жарче,
Была прекрасная мадам Пертелот.)
 

Здесь преобладают французские слова – governaunce, plesaunce, paramours. Первые два сравнительно новые, впервые упомянутые в письменных источниках в середине XIV века. Чосеру нравилось и использовать французские заимствования, и создавать собственные синонимы. В английском было слово hard (твердый, требующий усилий) – Чосер ввел французское (от латинского) difficulte (тяжелый). Он создал disadventure (неблагоприятное условие) в пару к unhap (неудача, злоключение), dishoneste (нечестность, обман) к shendship (бесчестье), edifice (сооружение) к building (здание), ignoraunt (невежественный, несведущий) к uncunning (то же значение). При жизни Чосера высоко ценили во Франции, и трофеи из языка давнишних завоевателей были его законной добычей. Его отношение к новому английскому было естественным: никакого жесткого фундаментализма, только эклектизм и гибкость.

Рассказ Монастырского капеллана сильнее всего отличается по стилю от рассказа Мельника, где Абсолон, церковный причетник, под покровом ночи пробирается к жене соседа, а та, так сказать, обдает его ответным выхлопом:

 
This Absolon gan wype his mouth ful drie,
Derk was the nyght as pich, or as the cole,
And at the wyndow out she putte hir hole,
And Absolon, hym fil no bet ne wers,
But with his mouth he kiste hir naked ers.
 
 
(Запекшиеся облизнул он губы ‹…›
Руками он зашарил в темноте.
Тут Алисон окно как распахнет
И высунулась задом наперед.
И ничего простак не разбирая,
Припал к ней страстно, задницу лобзая.)
 

Стиль разговорный, прямой и непосредственный, французских слов мало. Обыденные грубоватые слова он черпает в древнеанглийском, а за словом «задница» (ers) обращается к языку улиц.

У сэра Джеффри Чосера, придворного и филолога, не было сложностей с употреблением слов, которые мы сочли бы грубыми и дерзкими. Когда Гарри Бейли заставляет персонажа Чосера умолкнуть (в ответ на его нескладную пародию в рассказе о сэре Топазе), он говорит:

 
'By God, ' quod he, 'for pleynly, at a word,
Thy drasty rymyng is nat worth a toord! '
 
 
(Клянусь крестом, довольно! Нету сил! –
Трактирщик во весь голос возопил. –
От болтовни твоей завяли уши.
Глупей еще не слыхивал я чуши.)
 

Есть множество других примеров, наиболее прямой и резкий из которых, пожалуй, вложен в уста ненасытной Батской ткачихи:

 
What eyleth yow to grucche thus and grone?
Is it for ye wolde have my queynte alone?
 
 
(Чего тебе брюзжать, ворчать и ныть?
Ни с кем не хочешь ты меня делить?4)
 

Чувства людей в те времена особенно оскорбляло богохульство и упоминание в той или иной форме имени Бога всуе. Когда Гарри Бейли просит рассказать историю for Goddes bones (в литературном переводе – «клянусь Христовым телом», дословно – «во имя Божьих костей»), священник протестует против греховного богохульства («Но отучись ты речь мешать с божбой»).

Слово swerian (клясться, сквернословить) англосаксонского происхождения и изначально обозначало дающего торжественную клятву или присягу. В наши дни бранных слов этого же происхождения на удивление мало. У Чосера это чаще всего богохульство. В рассказе Продавца индульгенций Чосер пишет:

 
And many a grisly ooth thanne han they sworn,
And Cristes blessed body they torente
 
 
(Чуму бранили, смерть нещадно кляли,
Божбой Господне тело раздирали.)
 

У него есть и «Божье пречистое сердце», и «Божьи длани», и «да укоротит Христос твою жизнь»5. Чтобы не навлечь гнев Церкви, стали использовать сокращенное обозначение, и это вскоре вошло в моду. Из God's blood (кровь Бога) получилось sblood, из Christ's wounds (раны Христа) – swounds и затем zounds, что могло отвлечь цензуру. Это напоминает нам о былом влиянии и всеобъемлющих полномочиях Церкви. Такие смягченные ругательства получили широкое распространение много позже, уже во времена Шекспира.

Как и следовало ожидать от писателя, чьей целью, осознанной и неосознанной, было, по-видимому, собрать как можно больше носителей английского языка и повести их по общей дороге в Кентербери, Чосер прекрасно владел диалектами. Отдельной задачей был перевод определенных слов южного диалекта для жителей северной и, возможно, центральной части страны. Джон Тревиза жаловался, что йоркширский английский был таким scharp, slyttyng, and frotyng, and vnschape (резким, скрипучим и малограмотным), что южане (и он в том числе) не понимали его.

В рассказе Мажордома Чосер рисует портрет первого «забавного северянина», персонажа, который с тех пор не покидал нас. Тот произносит ham вместо home, knaw – вместо know, gang – вместо gone, nan – вместо none, na – вместо no, banes – вместо bones. В начале XXI века он бы вполне уютно чувствовал себя на Северо-Востоке и в Ньюкасле, в Камбрии в районе Уигтона и в Йоркшире в районе Лидса. Изучение причин, по которым такое произношение само по себе считалось забавным, – это отдельная история, связанная с настороженностью южан по отношению к северянам. Сначала они яростно реагировали на собственный страх перед Севером, потом пытались приручить этот страх нервным и надменным смехом, а еще позднее – чувством превосходства в богатствах, привилегиях, культуре и акцентах. Были еще, конечно, сословия, но тут все обстояло не так просто, поскольку многие знаменитые древнеанглийские и древнескандинавские семьи были родом с Севера. Но по мере того, как язык становился одним из показателей сословия, все носители нестоличных диалектов замечали, что на них смотрят свысока.

Чосер помог английскому языку пустить глубокие корни в стране, носившей имя, созвучное этому языку, и сделал он это так искусно и уверенно, что назад пути не было: уверенность в языке и стране росла и крепла. Одним из косвенных подтверждений тому может служить распространение обычая употреблять фамилии, вызванное необходимостью как-то различать людей с одинаковыми христианскими именами, а в те времена список имен, даваемых при крещении, был довольно коротким. Джеффри – имя германского происхождения, пришедшее в Англию с норманнами. Чосер – французская фамилия, от старофранцузского Chausier (сапожник), вероятно, по названию тех мест, где когда-то жил его дед на улице Кожевенников – Cordwainer (Leatherworker) Street. Мы уже обращали внимание на преобладание на Севере фамилий, оканчивающихся на -сон: Джонсон, Ролинсон, Арнисон, Пирсон, Мэтсон, Диксон, Уилсон. При Чосере появились и другие фамилии, часто в зависимости от места жительства оканчивающиеся на -хилл, – дейл, – буш, – фелл, – брук, – филд или -лэнд и -тон. Возможно, эту тенденцию запоздало подхватили у норманнско-французского дворянства, где каждый был «де (то есть из) таких-то мест», к примеру, де Монфор. Далее шли фамилии, обозначавшие род деятельности: пекарь Бейкер, мясник Бутчер, садовник Гардинер, перчаточник Гловер, гравер Карвер, плотник Карпентер, извозчик Картер, каменщик Мейсон, мельник Миллер, бондарь Купер, торговец солью Солтер, кровельщик Тэтчер, ткач Уивер, охотник Хантер. Место, род занятий, наследие – все это характеризовало мужчин и женщин, связывало их с местом жительства, служило средством идентификации в языке и стране, которые уже осознавались как свои.

1.Опубликованные стихотворные переводы на русский язык произведений Бертрана де Борна замечательно передают звучание оригинала, но далеки от него по лексическому строю. – Прим. пер.
2.Прозвище Хереварда – the Wake – встречается в разных русских переводах и чаще всего переводится как «Будитель», но английские источники, в частности, Оксфордский словарь, приводят в качестве толкования слова the watchful one или wary, что означает «осторожный», «бдительный», «осмотрительный». – Прим. ред.
3.Здесь и далее перевод И. А. Кашкина и О. Б. Румера.
4.Это литературный перевод. В оригинале не «меня» делить, а «мои половые органы». – Прим. пер.
5.В литературном переводе: «Да сократится дней твоих предел». – Прим. пер.

Bepul matn qismi tugad.

58 137,84 s`om
Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
11 fevral 2017
Tarjima qilingan sana:
2016
Yozilgan sana:
2003
Hajm:
467 Sahifa 12 illyustratsiayalar
ISBN:
9785961444629
Mualliflik huquqi egasi:
Альпина Диджитал
Yuklab olish formati: