Kitobni o'qish: «Франко-прусская война. Отто Бисмарк против Наполеона III. 1870—1871»

MICHAEL HOWARD

THE FRANCO PRUSSIAN WAR

THE GERMAN INVASION OF FRANCE

1870–1871

Глава 1
Противники

Вооружение и техника

Летом 1870 года королевство Пруссия и ее германские союзники полностью разгромили военный потенциал Французской империи. На протяжении почти 80 лет побежденная ими Франция была европейской законодательницей в военных вопросах, тогда как десятью годами ранее победительница Пруссия представляла собой едва ли не самую слабую в военном отношении крупную державу континента. В течение всего лишь месяца боевых действий (2 августа первый небольшой бой у Саарбрюккена, а 2 сентября произошла капитуляция французской Шалонской армии и императора Наполеона III под Седаном) Пруссия добилась преимущества в военных и политических аспектах, что дало возможность для объединения Германии при ведущей роли Пруссии, с которой полвека спустя мог соперничать лишь союз, включавший почти все ведущие мировые державы.

Европа почти не знала прецедентов столь драматического поворота. Для отыскания аналога нам следовало бы вернуться по крайней мере к битве при Брейтенфельде 1631 года, когда за несколько часов Густав II Адольф сокрушил силы католиков, а ведь этот шведский король в течение многих лет с нараставшим успехом сражался против датчан, поляков и русских и к 1631 году считался одной из великих исторических личностей. К 1870 году на счету у прусской армии имелась лишь блестящая кампания 1866 года против Австрии, но это была только одна из побед в длинной цепи поражений, понесенных Габсбургами от Пруссии и Франции со времени Евгения Савойского. Убедительность успеха Пруссии в 1870 году потрясла мир. Некомпетентность французского верховного командования была обусловлена многими причинами, однако корни катастрофы следует искать глубже, и французам они хорошо известны. Разгром французов у Седана, как и разгром французами пруссаков у Йены и Ауэрштедта 64 годами ранее, явились результатом не просто просчетов в управлении, но и несовершенством самой военной системы, а военная система государства неотделима от его социальной системы, являясь лишь одним из ее аспектов. У французов имелись серьезные основания считать свои беды справедливой карой. Социально-экономические события предыдущих 50 лет породили и вооруженные силы, и промышленную революцию. Пруссаки шли в ногу с новыми тенденциями, а вот Франция нет. Именно в этом и следует искать основную причину ее поражения.

Европа в 1870 г.

Последствия преобразований в промышленности и научные открытия, поражавшие мир и возымевшие значение, в том числе и для ведения войны, мало исследовались в первой половине XIX века. Консервативные военные министерства и прижимистые казначейства обрекали новые проекты пылиться в шкафах или просто обесцениваться в ходе бесконечного экспериментирования. Этот застой всколыхнули лишь изменения, произошедшие в отношениях между великими державами в 50-е годы XIX столетия. Крымская война 1853–1856 годов продемонстрировала, что широкомасштабные военные конфликты до сих пор вероятны, а рост националистических движений при активной поддержке новой Французской империи лишь повышал их вероятность. Повсюду в Европе на первый план выдвигалась теория ведения войны. Войны Наполеона I обеспечили неиссякаемый источник для исследований, и выводы, сделанные из них такими фигурами, как Жомини, Виллизен, Клаузевиц и Рюстов, на века заложили надежный фундамент теории войны. Но два главных технических вопроса оставались по-прежнему открытыми для всякого рода спекуляций: как появление новых средств коммуникации – железных дорог и электрического телеграфа – повлияет на стратегию и как изобретение заряжавшегося с казенной части огнестрельного оружия повлияет на тактику?

Значимость железных дорог для ведения боевых действий никто не оспаривал даже со времени их появления в 30-е годы XIX века. Немецкие писатели в особенности остерегались открываемых этим видом транспорта возможностей как раз в тот момент, когда слабая германская конфедерация вновь, казалось, была отдана на произвол окрепшей и амбициозной Франции. Некоторые из них, в особенности Фридрих Лист, связывали с новым транспортом еще более глубинные последствия. До настоящего времени располагавшаяся в центре Европы Германия в большой степени зависела от своих более влиятельных и единых в политическом отношении соседей. Железные дороги не только даровали бы ей экономическое единство нового типа, они превратили бы ее центральное местоположение в активный фактор, позволив ей оперативно сосредоточить в случае необходимости силы в любом ее приграничном районе для отражения возможного вторжения. То есть именно железные дороги и определяли реальные возможности национальной обороны. «Прокладка новой железнодорожной линии, – писал Гельмут фон Мольтке, – является военным преимуществом; и для национальной обороны несколько миллионов, потраченных на завершение наших железных дорог, куда полезнее, чем если бы их израсходовали на возведение новых крепостей». И во Франции, и в Австрии главенствовала точка зрения о явных военных преимуществах развития сети железнодорожного транспорта и достижения соседей всегда вызывали опасения. В 1842 году встревоженные французские публицисты призвали к прокладке железнодорожной линии от Парижа до Страсбурга с тем, чтобы противостоять сосредоточению германских войск на Рейне. И даже британцы с обеспокоенностью восприняли возможность внезапного и быстрого сосредоточения сил в портах пролива Ла-Манш. В ходе кампании 1859 года Французская и Габсбургская империи, используя железные дороги, за две недели перебросили войска в Италию, что раньше занимало не менее двух месяцев. Было ясно, что век железнодорожных дорог открывает новую главу в военной истории.

Быстрота сосредоточения войск являлась лишь одним из преимуществ, предоставляемых железными дорогами. Они оперативно перебрасывали войска к театру военных действий и позволили личному составу прибыть туда в хорошей физической форме, не утомленными длительными пешими маршами. Отныне армия больше не представляла собой одни лишь регулярные части, а включала и подлежавших мобилизации резервистов, хотя уровень заболеваний и случаи истощения непосредственно в районе боевых действий были достаточно высоки. Далее, в значительной мере упростился и войсковой подвоз для многочисленных сил. До сих пор войска содержались за счет местных или же складских ресурсов, теперь же снабжение провиантом, боеприпасами, техникой и всем необходимым осуществлялось по железной дороге в соответствии с отлаженным расписанием следования составов. Иными словами, поставки техники и живой силы напрямую зависели от внутренних ресурсов воюющей страны, и Гражданская война в США служила тому ярким примером. Благодаря железным дорогам войсковой подвоз и подкрепление могли ежедневно прибывать из тыловых районов, а раненые своевременно и быстро эвакуироваться в тыловые госпитали. В результате войсковые части стали более мобильными, а личный состав регулярно получал все необходимое. Кроме того, сглаживались и различия между армией и государством. Театр военных действий больше не был отдаленным районом. Это давало возможность корреспондентам газет совершать поездки на фронт и оттуда по телеграфу передавать сведения в редакции. Солдаты и офицеры получили возможность ездить в краткосрочные отпуска. Раненым оказывалась необходимая медицинская помощь в тылу. Страна в состоянии войны превращалась, таким образом, в военный лагерь – а иногда и в осажденную крепость, – где каждый гражданин ощущал свою сопричастность с выполнением общегосударственных задач. В 1870 году в Европе вырисовывалась концепция «тотальной войны», которую даже Клаузевиц не мог себе вообразить.

Наконец, прокладка железных дорог внесла совершенно иной, новый аспект в основной принцип наполеоновской стратегии – возможность сосредоточения численно превосходивших противника сил в критический для войны момент. Подобное оперативное сосредоточение было немыслимо в эпоху пешей переброски войск – оно требовало колоссальных затрат времени и сил, тщательно продуманной организации и могло быть предпринято лишь задолго до начала войны. Требовалось призвать максимально многочисленный контингент, соответствующим образом обучить его и только после этого передать в регулярные войска. Армии мирного времени европейских держав стали в основном ресурсом квалифицированных кадров, а для непосредственного участия в боевых действиях требовалось призвать резервистов, обмундировать и вооружить их с имеющихся складов и сформировать из них боевые части и подразделения. Введение и организация воинской повинности, обучение и мобилизация стали необходимым предварительным условием успешного сосредоточения сил. На первый план в стратегии выдвинулось именно эффективное сосредоточение войск, именно оно и стало залогом грядущих побед. Армия, сумевшая заблаговременно осуществить сосредоточение сил, обеспечивала себе решающее преимущество в первом и, возможно, решающем сражении войны, более того, она получала возможность нанесения внезапного удара, целью которого было помешать противнику принять аналогичные меры. У наделенных даром предвидения или агрессивных держав появилась невиданная ранее возможность добиться военного превосходства над своим соседом еще до начала боевых действий.

Ряд совершенно новых преимуществ даровала и промышленность, разработавшая и внедрившая новые технологии производства оружия, обусловленные бурным развитием науки и техники в XIX веке, – в металлургии, баллистике, прецизионной технике. За период с 1815 по 1870 год произошло полное перевооружение как пехоты, так и артиллерии. Ружья наполеоновской эры были гладкоствольными, с прицельной дальностью не больше 50 метров и дальностью стрельбы около 150–200 метров. Заряжались они с дула, и опытный стрелок мог сделать не более трех выстрелов в минуту, и это при условии, что механизм кремневого ружья не давал осечки, как это имело место в сырую погоду. Такие ружья практически не изменились со времен Войны за испанское наследство 1701–1714 годов, как и сущность тактики пехоты. Пехотные батальоны развертывались в 2–3 линии в глубину с тем, чтобы извлечь максимальную пользу из их нестабильного ведения огня. Подобные боевые порядки были достаточно эффективны в обороне, но никак не в нападении. Для наступления французская армия разрабатывала новую методику: линии застрельщиков, предназначенные для подавления обороны противника прицельным изнуряющим огнем по колоннам пехоты, и, самое важное из всего, мобильную и сильную артиллерию для подавления сил обороны противника перед атакой пехотинцев. Оружие застрельщиков, как и ружья пехоты, было гладкоствольным, это были ружья дульного заряжания, как фактически и все оружие, начиная с XV века – нестабильно функционировавшее и довольно неточное с дальностью действительного огня (артиллерия) в 1000 метров или менее. Лишь по части большей подвижности и скорострельности они отличались от оружия, использовавшегося в армиях Монтекукколи и Тюренна. Но к 1870 году основные армии Европы были вооружены винтовками с научной точки зрения точными и нарезной артиллерией, которая могла эффективно использоваться до 3000 метров и более. Это считалось на поле битвы колоссальным прорывом, воистину революционным.

Революционный прорыв ознаменовало и еще одно новшество – возможность заряжать огнестрельное оружие не через ствол, а через казенную часть. Эта инновация была поначалу воспринята военными с недоверием. Далеко не сразу выяснилось, что казенная часть могла быть полностью закрытой, что исключало потери газов при воспламенении пороха и дальнейшее снижение дальности стрельбы, более того, этот вид заряжания значительно увеличивал скорострельность за счет снижения времени на перезарядку оружия. Однако все перечисленные преимущества едва ли не сводились на нет повышенным расходом боеприпасов. Поэтому в британской, французской и австрийской армиях продолжали цепляться за дульнозарядные винтовки, и с ними провели кампании 1854 и 1859 годов. Прусская армия, однако, приняла на вооружение артиллерийские орудия, заряжающиеся с казенной части, и, кроме того, игольчатые винтовки Дрейзе (уже в 1841 году). И хотя этот тип оружия использовался во второстепенных кампаниях 1848 и 1864 годов, только в 1866 году он стал успешно конкурировать с дульнозарядным оружием – превосходство было налицо. Прусские пехотинцы при стрельбе лежа производили шесть выстрелов против одного в сравнении с австрийскими. Только после этого и армии других ведущих государств стали перевооружать свои войска, переходя на огнестрельное оружие, заряжающееся с казенной части, образцы которого лежали в течение многих лет на полках их военных министерств.

Что касалось артиллерии, в этой области даже в 1866 году лидировали французы. Их армия первой полностью перешла на дульнозарядные нарезные орудия, конструкция и изготовление которых лично утверждались Наполеоном III и которые проявили себя весьма эффективными в Италии. Прусская артиллерия в 1866 году состояла частично из нарезных орудий нового типа заряжания и частично из старых гладкоствольных, но ни один тип не проявил себя достаточно эффективно, и их скорострельность в сражениях против Австрии не выдерживала сравнения с французской семью годами ранее в Италии. Но за четыре последующих года прусская артиллерия преобразилась. Благодаря энтузиазму и дару предвидения главного инспектора генерала фон Хиндерзина полевые батареи были полностью перевооружены, получив стальные, заряжавшиеся с казенной части полевые орудия Круппа¹. Тактическое применение этого оружия было весьма детально изучено и изменено, а с появлением школы артиллерийского дела были установлены совершенно новые нормативы прицельной стрельбы. Эффективность прусской артиллерии стала, по-видимому, самым крупным тактическим достижением в ходе Франко-прусской войны.

Не вызывает дискуссий факт, что введение этого нового типа оружия в корне изменило действия армий на поле боя. Признаком грядущих изменений стало повышение эффективности огня пехоты, когда капсюль пришел на замену прежним кремневым винтовкам, и впоследствии новые боеприпасы стали использоваться застрельщиками, традиционно начинавшими все битвы. Уже было общепринятым, что линия застрельщиков усиливалась за счет колонн резерва для заключительных атак. Теперь появление нарезного стрелкового оружия обеспечило возможность ведения огня с подготовленных позиций на предсказуемые дистанции. Это было столь очевидным преимуществом, что сначала считали, что единственной ответной мерой мог стать рукопашный бой. Это могло быть осуществлено не традиционными колоннами побатальонно, которые не смогли бы устоять и выжить на открытом пространстве, потому что оказались бы сметены винтовочным и артиллерийским огнем, а гибкими формированиями, в полной мере использовавшими укрытия, в которых каждый боец в случае необходимости мог бы действовать по собственной инициативе. Французы продемонстрировали это в Италии в 1859 году. При обучении их пехоты, особенно в егерских формированиях, упор был сделан на скорости, маневренности и сообразительности отдельных солдат. «Французская ярость» – не миф, а качество, которое пруссаки признавали и которому завидовали. Австрийцы при Сольферино были сметены огнем французской артиллерии, не успев даже толком начать отстреливаться из своих ружей, но когда в 1866 году австрийцы попытались скопировать французскую тактику ближнего боя, убедились, что от постоянно стреляющих игольчатых винтовок Дрейзе спасения быть не может².

Доказательства 1866 года были неоспоримы: новое огнестрельное оружие в сочетании с продуманной обороной – колоссальное преимущество. Во французской армии распространилось мнение о том, что сущность стратегии впредь должна состоять в отыскании и занятии надежных позиций.

Взгляды Гельмута фон Мольтке, начальника прусского Генерального штаба с 1857 года, отличались лишь тем, что он считал основным объединение этой тактической обороны со стратегическим наступлением – то есть захват и удержание позиций, которые неприятель вынужден будет атаковать. Да, оборонительные позиции противника, соглашался он, следует, по мере возможности, обойти. Но если принято решение атаковать их, атаке должна предшествовать основательная артподготовка – что означало сосредоточение большей части артиллерии в авангарде пехотных дивизий, а не, как считал Наполеон и что оказалось бесполезным в 1866 году, удерживание ее в резерве корпуса вплоть до полного развертывания сражения. Но подобная тенденция с упором на оборону не должна становиться самоцелью, а сочетаться с традиционным и естественным стремлением к атаке. В прусской армии тенденция, проявившаяся в 1866 году и заключавшаяся в слиянии колонн поддержки с застрельщиками, считалась смертным грехом, и в ходе последующих маневров сомкнутый строй был восстановлен³. Во французской армии побатальонные колонны оставались правилом до 1869 года. Старшие офицеры и генералы не могли принять точку зрения, согласно которой в век нарезного оружия пришлось бы доверить ход сражения подчиненным и некадровым офицерам. Принята данная точка зрения была лишь в XX веке.

И, наконец, подошло время всерьез пересмотреть и роль кавалерии. Пока пехотные и артиллерийские вооружения не отличались дальнобойностью и для их перезаряжения требовалось время, умело применяемая конница становилась главным оружием на поле битвы, внезапно появляясь, атакуя пехоту и наводя ужас на артиллеристов и стрелков. Кавалерийские части все еще пользовались самым высоким социальным престижем во всех армиях Европы, уступая разве что войскам королевского двора. На поле битвы времен Наполеона I кавалеристы всегда выполняли самые сложные задачи, причем с присущей им лихостью, и пока что оставались единственными по-настоящему мобильными войсками в руках командующих, и их важность по-прежнему оставалась неоспоримой. Но в 50-х—60-х годах XIX века стали подумывать над тем, а в чем именно состоит важность кавалерии. В связи с появлением нового огнестрельного оружия увеличилось бы расстояние между тактическими единицами, вследствие чего возникали сложности поддержания связи в войсках и проведения разведки, в таких условиях повышалась потребность в кавалерии – лишь ей оказывалось под силу справляться с перечисленными задачами. Многочисленные примеры Гражданской войны в США доказали, на что способны лихие конные атаки на вражеские железнодорожные линии и склады. Но иными были традиции европейской конницы. Для европейцев тактика нанесения дерзких и внезапных ударов, разумеется, вызывала восхищение, и, какие бы новые роли ни навязывались кавалерии – легкая конница XVI века или драгуны XVII века, – от этих ролей мало-помалу отказывались, и кавалерийские части обретали сходство с социально признанной, в плане обмундирования куда более декоративной тяжелой конницей, обученной в своих отличавшихся педантичностью формированиях для исполнения заветного желания конника – атаковать всей массой. Французская конница в Ломбардии, прусская конница в Чехии проявили себя в равной мере некомпетентными в разведке. Но оставалось ли вообще место для тяжелой конницы? Сомнения на этот счет множились. Во Франции маршал Нель, в Великобритании герцог Кембриджский, в Пруссии сам Мольтке не скрывали скептицизма на этот счет⁴. Но их скептицизм оказал мало влияния на умы высокопоставленных командующих кавалерийскими силами. В обеих противоборствующих армиях они вошли в войну 1870 года с убеждением, что их полки сыграют решающую роль в крупных, тщательно спланированных военных операциях. И даже события той войны так и не смогли их переубедить.

Нереформированные армии

Вооруженные силы характеризуются не только вооружениями, но и социальными условиями, их породившими, и выполняемыми ими политическими задачами. В течение 40 лет, последовавших за Наполеоновскими войнами 1799–1815 годов, европейские державы формировали и обучали свои вооруженные силы как минимум в равной мере как для борьбы с внутренним, так и с внешним врагом. Главной задачей, как им внушалось, было подавление революционных повстанцев, внутренних или иноземных. Первая кампания королевской французской армии проводилась с целью возврата испанцев в ряды преданных союзников Бурбонов. Австрийская армия исполняла скорее полицейские функции, задачей которых было удержать в повиновении входившие в Габсбургскую империю области Италии, и приоритеты сменились лишь в 1848–1849 годах, когда понадобилось подавлять восстания в Будапеште, Праге, да и в самой Вене. Первой значительной операцией армий российской и прусской монархий после 1815 года стало подавление восстаний в Польше в 1831 году⁵. Следующими вступили в бой пруссаки – не считая непродолжительной и бесславной кампании против Дании в 1848 году. Для проведения подобных кампаний не было нужды поддерживать силы по численности и вооруженности соотносимых с той, которой требовали Наполеоновские войны. Существенным отличием таких войск было то, что они оставались лояльными династии, которой служили. Армии образца XVIII столетия, сравнительно малочисленные силы старослужащих регулярных войск с рекрутированным исключительно из представителей аристократии офицерским корпусом, идеально подходили для этой цели: они были политически благонадежны и по меркам войн XVIII столетия вполне пригодны и для боевого применения. Но баланс уже был нарушен. Французская революция ввела, а Наполеон I заставил дозреть вид боевых действий, который с его неограниченными притязаниями на национальные ресурсы призвал к иной форме военной организации. Наполеоновская война, La Grande Guerre, была войной масс: массы, хлынувшие в войска благодаря всеобщей воинской повинности, вооруженные и обмундированные только благодаря широкомасштабному вмешательству государства в промышленность, добывавшие себе провиант главным образом путем реквизиций, обусловили необходимость введения новых требований к маневренности и управлению. Именно опираясь на совершенство этого нового механизма, Наполеон I и поработил Европу, а сокрушен был лишь тогда, когда его противники повернули его же оружие против него самого (после того, как был разгромлен в 1812 году в России. – Ред.). Европейские державы вынули из ножен шпаги нехотя, чтобы тут же вложить их обратно, но непостижимо то, что об этом, вероятно, успели позабыть. Если страхам перемен, доминировавшим после 1814–1815 годов и парализовавшим разум государственных мужей Европы, и суждено было рассеяться и началось бы осуществление грандиозных планов, о которых грезили их собственные народы, грядущие конфликты никак нельзя было бы разрешить средствами «кабинетных войн» и оружием XVIII столетия.

Основная проблема, с которой столкнулись правительства стран Европы в XIX веке, состояла в том, каким образом создать армии, которые были бы не только политически благонадежными, но и эффективными в военном отношении. Эти две категории выглядели несовместимыми. Первая ратовала за армии на основе старослужащих кадровых военных, вторая – за обязательную для всех граждан всеобщую военную подготовку. Армия, рекрутированная из рабочей силы страны, с политической точки зрения являлась самым ненадежным инструментом. В такую армию могли затесаться революционные элементы, такая армия неизбежно отражала бы внутри- и внешнеполитические разногласия, и ее истинная боевая мощь оказалась бы иллюзорной, допусти она политическую слабину. Пока опасность изнутри была серьезнее внешней, правительства предпочитали иметь относительно малочисленные и политически благонадежные армии, на которые они могли опереться в случае необходимости. Аристократия и класс землевладельцев, за исключением постреволюционных государств, таких как Франция и Испания, сохраняли монополию на офицерские чины. Средний класс, гражданский по определению и набирающий экономическую и политическую силу, был настроен отнюдь не против системы, которая не слишком глубоко запускала руку в их кошельки и не спешила призвать на военную службу их отпрысков. Повсюду армия не пользовалась особой популярностью и пребывала в изоляции, и кое-кто из европейских мыслителей, из тех, кто исповедовал материализм и не нуждался в средствах, усматривал в этом повод для сожаления. Даже воссозданная и наказанная французская монархия восстановила свою военную машину на основе максимально далекой от наполеоновской. И, ко всеобщему изумлению, государство, сохранившее неприкосновенным почти весь аппарат революционной военной организации, стало образцом для всех консервативных режимов – речь идет прежде всего о прусской монархии Гогенцоллернов.

Прусская армия в XVIII веке формировалась сменявшими друг друга на троне монархами, которые были и военными экспертами, и политическими деспотами. Офицеры в ней рекрутировались из обедневшего дворянства, следовавшего традициям, подчинявшегося закону и исходившего из экономической необходимости. Эти люди были готовы служить короне как в гражданской, так и в военной ипостаси, и, хотя теоретически эта готовность основывалась на всеобщей воинской повинности, армия состояла из старослужащих наемных солдат и призванных на военную службу крестьян, со свирепой дисциплиной и изнурительной военной подготовкой до тех пор, пока скорость их передвижения и интенсивность их огня не превращала их в непревзойденных мастеров войны на европейских полях сражений, способных обеспечить Пруссии место первой среди равных в окружении более богатых и плотнее населенных стран-соседей. Лишь в 1806 году, когда армия Пруссии рухнула под натиском Наполеона, стало очевидным, что система эта никуда не годится: то, что армия, как персональный инструмент короны, окончательно откололась от остальной части общества и потерпела сокрушительное поражение, было почти повсеместно воспринято с безразличием. Военная комиссия по реорганизации, учрежденная в июле 1807 года, поэтому и не пыталась восстановить старую армию в духе Фридриха II. Вместо этого под руководством Герхарда фон Шарнхорста были разработаны принципы, на которых могла быть построена новая армия. Офицерские школы были реформированы, их двери теперь распахнулись и для представителей среднего класса, и для дворян. Принцип всеобщей воинской повинности был подтвержден, свирепый дисциплинарный устав был упразднен, и еще не пришедшее в себя окончательно армейское командование объединили под началом одного-единственного лица – военного министра. Шарнхорст грезил о том, «чтобы возродить и умножить армейский дух, теснее сплотить армию и державу». В 1813 году был создан ландвер – гражданское ополчение, отдельно вооружаемое и отдельно управляемое, – который сражался бок о бок с регулярной армией ради сокрушения Наполеона в ходе освободительной войны. На пике той войны и консерваторы и либералы, юнкеры и буржуа, позабыв о своих политических расхождениях, объединились под эгидой создания новой армии Пруссии.

Как только война закончилась, король Пруссии Фридрих Вильгельм III стал сожалеть о сделанных уступках, и реформаторов разогнали, хотя они успели внести свой вклад в закон об обороне от 3 сентября 1814 года и в закон о ландвере от 21 ноября 1815 года. В соответствии с первым каждый пруссак по рождению по достижении 20-летнего возраста был «обязан защищать Отечество». Армия должна была стать, как это выразилось во фразе, подводившей итог достижениям реформаторов, «главной военной школой всей страны». Прусский призывник служил в течение трех лет в армии, два года в запасе и затем до 40 лет в ландсвере, включавшем не только завершивших пятилетнюю

службу в регулярной армии, но и вообще всех пригодных к воинской службе мужчин, которые не ушли в армию в рамках ежегодного призыва. Ландвер имел собственное территориальное деление, и, по аналогии с британским ополчением, офицеры ландвера рекрутировались из местного контингента. Такая система обязательного прохождения службы, сначала в действующей армии, затем в запасе и, наконец, в составе территориальных войск, к XX веку фактически стала повсеместной в западных державах. Она проистекала из двух чисто местных соображений: потребности объединить постоянную армию, достаточно малочисленную с тем, чтобы не обременять ограниченный бюджет содержанием достаточно многочисленной армии, которая позволила бы Пруссии фигурировать в Европе в статусе великой державы, и стремления реформаторов увековечить дух Шарнхорста и сплавить воедино армию и страну.

В последнем аспекте хвастаться им было особенно нечем. После 1819 года армия вернулась к прежнему, фридриховскому состоянию. Офицерский корпус вновь закрылся для представителей буржуазии. Различие между регулярной армией и ландвером углубилось. Экономный подход к бюджетным расходам вкупе с политической осмотрительностью позволял поддерживать на низком уровне ежегодные расходы и численность регулярной армии. В период 1815–1859 годов численность ее редко переступала границу в 200 000 человек. В 1830–1831 годах, когда Польское восстание угрожало восточным границам Пруссии, а революции в Бельгии и Франции – западным, Пруссия оказалась в военном отношении бессильной. Только призвав в основном неподготовленный контингент ландвера, удалось мобилизовать достаточное количество людей для достижения необходимой численности. Подобная ситуация была оскорбительна для регулярной армии и раздражала гражданских лиц, из которых рекрутировался ландвер, что негативно сказывалось на боеспособности войск. Укомплектованный большей частью плохо обученными офицерами ландвер не мог соперничать с регулярной армией, и в ходе серьезных волнений в стране в 1848 году зарекомендовал себя несостоятельным. Когда в июне 1859 года Пруссия провела мобилизацию резервистов в поддержку Австрии в ее войне против Франции, один британский наблюдатель писал, что «полки ландвера были в никудышном состоянии и не могли идти в бой, поскольку маневренность их могла сравниться разве что с батальонами ополченцев нашего графства»⁶. Пруссия на самом деле до 1859 года располагала и слабой регулярной армией, и слабым ландвером. Ее вооруженные силы не отличались ни политической благонадежностью, ни возможностью во весь голос заявить о себе в Европе. А ведь в XIX столетии, как и испокон веку, именно военная машина считалась главенствующим критерием непоколебимости государственной и политической власти.

В 1859 году на вопрос, какая из европейских держав доминировала в Европе, имелся готовый ответ: Франция, и еще раз Франция. Французская армия закалилась за 30 лет непрерывной борьбы в Африке, породивших принципиально новые пехотные части – зуавов и turcos (tirailleurs indigenes), а также кавалерийские – spahis и chausseurs d’Afrique, кроме того, выковавших целую плеяду блестящих командующих: Бюжо, Канробера, Мак-Магона, Бурбаки – тех, кто продолжил традиции наполеоновских маршалов. Эти beaux sabreurs имели мало общего с пожилыми выходцами из прусского юнкерства, командовавшими прусскими войсками, как и опытными ветеранами войн, руководившими гражданскими резервистами, составлявшими основной костяк прусской армии. Они снискали лавры в Крымской кампании в 1854–1855 годах, а в Италии в 1859 году повторили победы раннего Бонапарта у Мадженты и Сольферино. Превосходство Наполеона III в Европе, возможно, в конечном счете и объяснялось разногласиями трех победивших Наполеона I (Российской и Австрийской империй и Пруссии) держав, но в глазах его почитателей оно, как и у его дяди, зиждилось на победах его войск⁷.

Военные институты Франции имели мало общего с таковыми в Пруссии. У французов не существовало рекрутированного из дворян офицерского корпуса: между армией и пригородом Сен-Жермен, как считали герои Стендаля, не пролегала почти непреодолимая пропасть. Не существовало таких понятий, как «краткосрочная служба», то есть имелась сравнительно немногочисленная регулярная армия и не было массы обученных резервистов. Франция ранее породила идеал «нации с оружием в руках», но в XIX веке она постоянно отказывалась, по причинам политическим, военным и экономическим, от создания военной организации по образу и подобию своих революционных армий. Суровость наполеоновских призывов на военную службу молодых представителей всех классов, в своем большинстве потом с нее домой и не вернувшихся, представлялась Людовику XVIII достаточным основанием для их отмены. И хотя естественное для послевоенного периода отсутствие волонтеров вынудило в 1818 году вернуться к воинской повинности, эта вынужденная мера была не более чем признанием универсальной ответственности, насаждаемой правительством, проводившим ее в жизнь максимально сдержанно. Повсеместное же введение краткосрочной службы породило бы армию куда более многочисленную, чем та, в которой действительно нуждалась или которую могла бы позволить себе страна. Идея эта в равной мере не привлекала ни самих военных, которые, будучи профессионалами, считали, что лишь долгие годы практики могут воспитать необходимые для солдата качества, ни гражданское население, заинтересованное в том, чтобы уберечь своих чад от тягот и лишений воинской службы, а их самих – от расходов на содержание огромной военной машины. Подход французов периода 1818–1870 годов состоял в том, чтобы путем голосования решать, сколько призывников и каких возрастных групп должны определять численность армии, а потом взять и закрепить результаты голосования в виде закона. И намного большая часть контингента призыву не подлежала, так и оставаясь необученным в военном отношении резервом. «Первая порция» служила не один год (сроки колебались от шести до восьми лет) до тех пор, пока в 1832 году не был установлен семилетний срок, просуществовавший до реформ маршала Ниеля в 1868 году. Долгосрочная служба предназначалась для того, чтобы выбить из призывника все ненужное гражданское и превратить его в истинного солдата. Прослужив семь лет, демобилизованный солдат уже с трудом адаптировался к гражданской жизни и рано или поздно принимал решение вновь вернуться в армию, но уже в качестве волонтера. И, таким образом, в рамках универсальной ответственности за службу росла армия достаточно долго прослуживших профессионалов, которая удовлетворяла всех – и военных, заинтересованных в квалифицированных наставниках и инструкторах для необученного пополнения, и представителей среднего класса, желавшего и далее оставаться спокойным за то, что их наследников мужского пола не поставят в строй.

Единственные, кто пострадал от этой системы, так это сами призывники, и «вытащить неверный номер» считалось нешуточной бедой. Но государство и здесь обеспечило лазейку. Призываемый вовсе не обязан был служить лично, если имел возможность вместо себя послать еще кого-нибудь, военные власти не возражали, – на самом деле, если вместо неопытного и необученного новобранца в армию являлся уже накопивший соответствующий опыт за годы прежней службы человек, что ж – тем лучше. Таким образом, сформировалась и бесперебойно функционировала «система замены», ставшая одной из главных отличительных особенностей военной машины Франции. Были учреждены соответствующие агентства, обеспечивавшие поступление замен, и воинская повинность стала риском, застраховаться от которого было куда проще и надежнее, чем, скажем, от пожара или наводнения. Возможность достичь такой договоренности позволяла высшим сословиям и среднему классу избежать тягот военной службы, а истинные республиканцы рассматривали ее как несправедливую. «Желать, чтобы беднота выплачивала этот налог на кровь, – как заявила комиссия, занимавшаяся изучением этого вопроса в ходе составления конституции Второй республики, – с тем, чтобы богатые уклонялись от его уплаты, предложив деньги, представляется нашей комиссии чудовищной несправедливостью». Но консервативное большинство в ассамблее успешно выступило против запланированной республиканцами реформы. «Трудности должны быть равными, – соглашался Адольф Тьер, – но если вы желаете приложить те же условия и тот же образ жизни к совершенно разным людям, как раз вы и нарушаете тем самым принцип равенства… Общество, где все – солдаты, – варварское общество». Принцип замены пережил республику, превратившись в неотъемлемую часть французской военной системы.

Французы, с тревогой взиравшие на моральную ущербность подобной системы в сравнении с прусским обязательным призывом в армию независимо от социального происхождения⁸, успокаивали себя тем, что, по крайней мере, данная мера, вероятно, обеспечит более компактные и опытные вооруженные силы. Разумеется, армия сознательно отделялась от остальной части общества, презирая все штатское, и будучи сама презираема штатскими. Жюльен Сорель был не единственным амбициозным молодым человеком, кто почувствовал это в постнаполеоновской Франции le merite militaire n’estplus a la mode и решил избрать для себя мирную и более прибыльную профессию. Аристократия смотрела свысока на армию как на когорту наполеоновских выскочек, средний класс – как на варварский и рудиментарный пережиток в эпоху всеобщего мира и процветания. Это отношение изменилось после 1848 года, когда имущие классы стали рассматривать армию как необходимого защитника общественного строя от пролетарской революции, и успехи армии в Африке вместе с наводнившими литературу идеями бонапартизма призывали к возрождению национальной гордости галльскими традициями воина. В блеске Второй империи армия, роскошно обмундированная, увешанная орденами за Крым, Ломбардию и Дальний Восток (участие в англо-франко-китайской «опиумной войне» 1856–1860 годов), вновь снискала уважение общественности. Но она оставалась вне остальной страны, и Наполеон III сознательно поддерживал статус-кво, отведя войскам роль своей «преторианской гвардии». «Идеальная конституция, – объявил генерал Трошю, самый рьяный из всех военных реформаторов, – та, которая создает армию, верования и привычки которой составляют корпорацию, отличную от остальной части населения». При столь сомнительном режиме, каковым являлась Вторая империя Наполеона III, резко отрицаемая активным и образованным меньшинством и покоившаяся на общественной апатии, а не на всеобщем согласии, армия обязана была исполнять и полицейские функции, что усиливало тот, вероятно, неизбежный и в какой-то степени востребованный в армии мирного времени дух землячества. Но во Франции он был подпорчен бедностью, в которой вынуждены были жить офицеры, и это в обществе, которое лихорадочно и успешно следовало призыву Гизо «Богатейте!». Офицерство Франции, как и также обедневшее прусское, было лишено каких-либо утешений в виде социального престижа, даруемого принадлежностью к армии. Не было у них за все 40 лет после Ватерлоо и перспектив успешно сокрушить кого-нибудь из своих могущественных европейских соседей, чтобы таким образом обеспечить себе почет, славу и основания возгордиться своей профессией. О качестве военного образования не заботились: уровень обучения в крупных военных училищах и в Сен-Сире, и в Меце, и в Сомюре был прискорбно низок, и интеллектуальный калибр высокопоставленных офицеров никоим образом не соответствовал их щегольству. «Если задумаешь что-либо, – сетовал Наполеон III, – только офицеры специальных служб и способны это воплотить в жизнь, но стоит только дать обычным офицерам мало-мальски важное поручение, как они тут же начинают жаловаться».

Но даже эти сомнительного уровня подготовки военные училища были доступны лишь выходцам из богатых семей и получившему неплохое образование меньшинству, и поступление туда стоило немалых денег. Подавляющее большинство дослуживалось до званий в ходе службы в войсках, и, несмотря на приобретенный практический опыт, им все же недоставало теоретических знаний. Маркиз де Кастельян жаловался, что на десять новых капитанов, прибывших на службу в его часть в Перпиньян в 1841 году, всего двое умели читать и писать, а в 1870 году немцы поражались неграмотности французских офицеров, оказавшихся в прусском плену. Эти выслужившиеся из рядовых офицеры, как правило, не соответствовали высоким занимаемым должностям⁹. Они вполне соответствовали статусу полковых офицеров: хоть и пожилые, но бесстрашные, испытанные в боях и пользовавшиеся уважением подчиненных. Именно из их рядов вышел по крайней мере один маршал: Ашиль Франсуа Базен.

Может показаться любопытным, что такие промахи коренились и углублялись в армии, которая начиная с 1830 года почти непрерывно участвовала в активных боевых действиях. Но на самом деле африканский опыт лишь усугублял упомянутые промахи и недостатки. Военные операции в Африке проводились небольшими подразделениями, и от их командиров требовались не столько глубокие теоретические знания, сколько отвага, сметливость и навыки внезапных атак – качества, считавшиеся во французской армии присущими ей, и только ей. Не было необходимости глубоко вникать в изучение военного дела или овладевать навыками взаимодействия войск в бою в ходе сражений. Не было потребности и в тщательно продуманной организации войскового подвоза: солдаты везли все необходимое на вьючных лошадях или тащили на своих спинах. Эти же привычки они распространяли и на европейские кампании. Французские солдаты шли в бой в 1870 году, таща на себе около 70 фунтов груза (более 30 килограммов), включая провиант на несколько дней. Непосредственно перед сражением все сваливалось в кучу, и если бой был проигран, солдаты, разумеется, оставались ни с чем.

Все порочные командные стереотипы, отличавшие наполеоновские армии, крайне негативные последствия которых сводил на нет лишь стратегический гений самого Наполеона, прочно укоренились у французов. Но, невзирая ни на что, эта армия продолжала одерживать победу за победой. Главный принцип, которым руководствовались французские военные, был и оставался – le systeme D: on se debrouillera toujours — «как-нибудь, да выкарабкаемся». И выкарабкивались, хоть и немалой ценой. Полнейшая неадекватность французского военного командования стала очевидной с началом войны против европейских врагов: России в 1854 году (в ходе Крымской войны 1853–1856 годов) и Австрии в 1859 году. Ставка командования, войсковой подвоз и административные службы отсутствовали как таковые, и все приходилось создавать, как говорится, на ходу. Войска транспортировали в Черное море на пароходах, а потом они вынуждены были дожидаться прибытия вооружений, боеприпасов и провианта. В 1859 году для участия в войне с Австрией, о которой политики твердили вот уже четвертый год, французская армия прибыла в Ломбардию в состоянии вопиющей неготовности. У солдат передовых частей, переходивших границу, отсутствовали одеяла, палатки, кухонный инвентарь, фураж, а иногда даже и боеприпасы. Обувь приходилось заимствовать у итальянцев, в качестве перевязочного материала в Сольферино использовалось разорванное обмундирование, а тем временем необходимое медицинское оборудование скапливалось в доках генуэзского порта. И это еще не все – участок, где предстояло вести боевые действия, был хорошо известен наличием там и крепостей, однако армия так и не получила необходимого оснащения для их штурма. Наполеон III телеграфировал из Генуи: «Мы послали в Италию армию в 120 000 человек, но не позаботились о необходимых поставках для них. Это, – продолжал он, – прямая противоположность тому, что мы планировали».

Тем не менее французы выиграли обе войны. Какими бы ни были все присущие им и ставшие уже традиционными недостатки, вероятно, у их противников дела в этом смысле обстояли еще хуже. Не приходится удивляться тому, что французская армия победила, по словам одного из ее служащих, за счет «всесильной выучки ее солдат, столь же удачливых, как и бесстрашных и в открытую презиравших военное искусство». Некоторых более проницательных командующих во главе с самим императором серьезно волновали огрехи французского военного командования, вскрывшиеся в ходе кампании 1859 года. Но, по мнению большинства в армии, да и во всей стране, одержанная победа гарантировала любые оправдания, необходимые для сохранения системы, которая, невзирая на все ее недостатки, все же выдержала испытание временем.

Реформа прусской армии

К 1860 году французская армия разбила двух из своих главных европейских противников. Что касалось третьего, Пруссии, то ее Франция опасалась меньше. И это было оправданно – французы на тот момент вообще не воспринимали всерьез прусскую армию. Во французской армии главенствовало мнение о том, что прусские вооруженные силы не более чем «учебка ландвера». Без проведения всеобщей мобилизации прусская армия была слишком малочисленной и неспособной на проведение серьезных военных операций, а после всеобщей мобилизации представляла собой плохо обученное и недисциплинированное ополчение, которое, как не без основания считали французы, ветераны Африки и Италии, было достойно лишь презрения. Ни в отношении управления, ни боевой выучки прусская армия, судя по всему, не обладала преимуществами перед французами. В ходе королевских маневров в 1861 году один французский наблюдатель выразился: «Это компрометирует профессию».

К 1861 году очевидная слабость вооруженных сил уже не один год тревожила и самих пруссаков. Даже либералы, принципиальные противники любого усиления монархии, от которой им крепко досталось в 1848 году, и те были обеспокоены неспособностью Пруссии противостоять гегемонии Австрийской империи в Германии – гегемонии, как они считали, куда более опасной для национального единства, чем гегемония монархистской Пруссии. Достаточно проницательные консерваторы, как Альбрехт фон Роон, один из самых ярых сторонников абсолютизма Гогенцоллернов, видели всю нелепость военной системы, которая во время кризисов зависела от поддержки как раз тех гражданских элементов, которым у короны имелись все основания не доверять, а больше остальных был заинтересован принц Вильгельм Прусский, ставший в 1857 году королевским регентом вместо своего страдавшего прогрессирующим психическим заболеванием брата Фридриха Вильгельма IV.

Принц Вильгельм был первым из кадровых военных, кто занял прусский трон после смерти Фридриха II Великого (1712–1786 годы, король Пруссии с 1740 года). Он в составе прусской армии принимал участие в антинаполеоновской кампании 1814 года, он командовал прусскими силами, подавлявшими восстание либералов в Бадене в 1848 году, и он любил армию ничуть не меньше своего предка Фридриха Вильгельма I (1688–1740 года, король с 1713 года). И как и у Фридриха Вильгельма I, боеспособность вооруженных сил всегда стояла у него на первом месте. Ничто не говорило о том, что он в 1858 году считал свою армию гарантом прусской гегемонии в Германии, не говоря уже о Европе в целом. Но масштабные реформы, без которых прусская армия смогла бы претендовать на могущество и способность выстоять в европейской войне, были возможны лишь при условии фундаментальных политических перемен, ввергнувших Пруссию в конституционный кризис, столь же мучительный, как и тот, который пережила Англия в 1640-х и 1660-х годах и результат которого стал решающим для будущего государственного устройства.

Проект общей реформы прусской военной организации был в общих чертах представлен в меморандуме, составленном Альбрехтом фон Рооном для регента летом 1858 года. В упомянутом документе фон Роон указывал на потребность Пруссии, если она и дальше претендует оставаться великой державой, в «недорогостоящей, но в то же время весьма боеспособной армии», и вновь подчеркивал, что в этом смысле никак нельзя полагаться на ландвер. Разногласия по поводу проводимой государством политики неизбежно отражались на ландвере и исключили любые «добровольные политические компромиссы». Но подобная «добровольность, – продолжал фон Роон, – являлась первейшим условием для создания сильного независимого правительства», а добиться этого было возможно лишь при условии полного подчинения ему вооруженных сил, не рассуждающих, а беспрекословно выполняющих его распоряжения. Необходимо «более тесное сближение» ландвера и армии. Необходимо упразднить ландвер, как автономно функционирующую гражданскую организацию. Вместо него предстоит сформировать «территориальные команды», укомплектованные армейскими офицерами, на которых будет возложено обучение ландвера как основного резерва. Более того, контингент ландвера необходимо формировать из уже прошедших армию и прослуживших в ее рядах не менее семи лет солдат – это обеспечило бы регулярной армии прирост в семь возрастных групп и минимизировало бы необходимость вообще призывать ландвер. Таким образом, создание регулярной армии необходимо ускорить, увеличив численность офицерских и унтер-офицерских кадров, пересмотреть условия поступления на службу, боевой подготовки и самой службы.

Сама суть этих предложений у Вильгельма никаких возражений не вызывала. Хаос и неэффективность мобилизации 1859 года диктовали безотлагательные решения по данному вопросу, и он создал комиссию, возглавил которую сам Роон, для изучения и систематизации предложений по законодательству. Немалая политическая сноровка требовалась для проведения через ландтаг предложений касательно увеличения военного бюджета и аннулирования автономии ландвера, и регент был готов к бескомпромиссной борьбе. И действительно, он отказался поддержать идею Роона о том, что общественность не будет протестовать против сокращения срока службы в действующей армии до двух лет. «Дисциплина, слепое повиновение воспитываются и становятся плотью и кровью далеко не сразу, а по прошествии времени, – утверждал он, – поэтому и необходим более длительный срок службы». Увеличение численности вооруженных сил не должно приводить к ослаблению ее традиций Гогенцоллернов, и гарантией тому будет лишь длительный срок службы.

При условии внесения подобных изменений предложения Роона могли вызвать лишь яростные протесты. Военный министр генерал Эдуард фон Бонин настолько вяло поддержал их, что Вильгельм в декабре 1859 года назначил на его должность самого Роона. Отставка либерально настроенного фон Бонина и замена его реакционером послужила вызовом либералам и обусловила конфликт между королем и ландтагом, не утихавший целых восемь лет. Роон не позволил вмешиваться в ход инициированных им реформ. К сентябрю 1862 года парламентская оппозиция достигла точки, когда ландтаг отказался от всех дальнейших уступок армии, и Вильгельм I (вступил на престол в 1861 году), по рекомендации фон Роона, назначил премьер-министром (министром-президентом) лишенного и следа ортодоксальности Отто фон Бисмарка (1815–1898). Теория Бисмарка о «пробеле» в конституции, в результате которого в случае патового конфликта между троном и ландтагом трон был наделен правом принять все необходимые меры для сохранения стабильности государства, что позволило ему увеличить налоги, за что ландтаг проголосовать отказался. В сентябре 1863 года ландтаг был распущен. Вскоре, в 1864 году, Бисмарк вовлек Пруссию в войну с Данией (напав на нее в союзе с Австрией), и военный конфликт, как это обычно происходит, укрепил позиции правительства и ослабил оппозицию. Поскольку конфликт с Австрией продолжал обостряться, либеральный сектор, выступавший за объединение Германии под началом Пруссии, склонился к поддержке Бисмарка, и конституционный кризис был фактически разрешен 3 июля 1866 года на поле битвы при Садове (Кениггреце). Два месяца спустя ландтаг предоставил правительству полную компенсацию за свои неконституционные расходы за прошлые четыре года, и на следующий год печать парламентского одобрения была приложена к армейским реформам армии. 20 октября 1867 года Роон торжественно заявил королю о том, что борьба наконец завершена. Мало того что прусская армия была реформирована согласно его проекту, но появились и вооруженные силы нового Северогерманского союза, создание которого и стало возможным благодаря победам армии.

Так, к 1868 году, то есть спустя десять лет после того, как кронпринц Вильгельм сменил своего брата, прежняя армия Пруссии была преобразована в армию Северогерманского союза, а военное законодательство упомянутого союза было полностью скопировано с прусского. Король Пруссии стал главнокомандующим федеральной армии. Срок обязательной воинской службы был снова установлен, и армия – с добавлением военно-морского флота – снова считалась «военной школой всей страны». Но имелись и существенные различия. Срок службы был установлен в три года с призывным возрастом в 20 полных лет, но призывники тогда служили с запасом четыре года вместо двух, прежде чем попасть в ландвер. На первом году службы в ландвере они могли все еще быть призваны вместе с запасниками. Таким образом, регулярная армия в случае мобилизации состояла, в дополнение к кадровому составу, из семи призывных возрастов, в случае необходимости и из восьми призывных лет. Служба в ландвере сократилась с семи лет до пяти. Контроль со стороны регулярной армии ужесточился настолько, что ландвер по праву мог считаться вторым эшелоном регулярных вооруженных сил. Непосредственный контроль осуществлялся территориальным командованием (армейскими корпусами), на которые была поделена Пруссия и которые затем были увеличены из расчета покрытия всей территории.

Такая организация облегчила расширение прусской военной системы на остающиеся государства Германии. Власти в каждом армейском корпусе были в значительной степени самостоятельны. Они привлекали новобранцев в местном масштабе, обучали собственный ландвер и отвечали за мобилизацию во время войны. Суверенные государства могли таким образом стать новыми армейскими корпусами без ущемления чувства местной гордости. Но расширение прусской военной системы не обходилось без трений, в особенности с такими государствами, как Ганновер и Саксония, сражавшимися в 1866 году на стороне Австрийской империи. Централизацию и однородность необходимо было смягчить. Должности союзного военного министра не существовало, армии государств были связаны с прусским военным министром отдельными военными соглашениями, а Гессен, Саксония, Брауншвейг и Мекленбург сохраняли за собой значительную степень автономии военной администрации. Государства, расположенные южнее Майна, находились в неустойчивом равновесии между Пруссией, Австрией и Францией и заметно отставали. Баден, встревоженный французскими планами в Рейнланде, с большим энтузиазмом встретил инициативы Пруссии, приняв ее систему фактически в целом. Вюртемберг, принимая прусские инструкции и вооружение, сохранил прежнюю военную форму и организационную структуру ландвера, а Бавария, хотя в январе 1868 года и ввела у себя и воинскую повинность, и многие другие особенности прусской административной политики, упрямо цеплялась за свою независимость по вопросам вооружений, военной формы и тактической организации. Но даже без южных государств армия Северогерманского союза весьма впечатляла. В 1870 году ее общая численность, включая резервистов, оценивалась в 15 324 офицера и 714 950 солдат, кроме того, ландвер предоставил еще 6510 офицеров и 201 640 солдат. Когда подошло время проверки, Роон выставил 1 183 389 солдат и офицеров, 983 064 из которых были от Северогерманского союза, – неслыханная сила, как с грустью отметил один французский историк, начиная с легендарных армий Ксеркса (численность которых греческими историками сильно преувеличивалась. – Ред.).

Численность войск и их боеспособность не всегда синонимы. Развертывание сил и снабжение таких масс связаны с огромными проблемами. Как говорится, меч иногда бывает тяжеловат, чтобы ловко владеть им. Наполеон вторгся в Россию с армией численностью чуть больше половины от упомянутой выше, и вскоре выяснилось, что управлялся он с ней с великим трудом, тогда как в 1797 году и позже, в 1814 году, он сумел малочисленными силами разъединять и побеждать значительно превосходящих противников (в 1814 году недолго – дело закончилось взятием Парижа русскими и их союзниками). Именно этот аргумент успокаивал французов, следивших за ходом реформ Роона за Рейном¹⁰. Однако он не учитывал достижений в науке и промышленности, работавших на войну.

Было бы неверно прийти к заключению, что прусская армия в целом в совершенстве владела всеми новыми методами ведения войны. И в организации железнодорожных перевозок, и в мобилизации резервистов, и в обучении было допущено множество ошибок – не только в 1864 и 1866 годах, но и в 1870 году. Но и противник Пруссии допускал еще более серьезные ошибки. Пруссаки, по крайней мере, изучили свои ошибки и сделали из них соответствующие выводы, пересмотрев подготовку и организацию войск. Они поступили так не потому, что прусские генералы были умнее или работоспособнее, чем у противника, а потому, что пруссаки завели у себя в Генеральном штабе структуру, занимавшуюся как раз этими вопросами: подбор исследований по ведению войны, анализ прошлого, понимание будущего и непрерывное обеспечение командующих необходимыми сведениями и проведение консультаций.

В других армиях Генеральные штабы представляли собой всего лишь сборище адъютантов командующего. Большего и не требовалось в периоды, когда численность войск редко достигала шестизначных чисел и фронт сражений был соответственно ограничен. Но рассредоточение армий на марше, ставшее возможным благодаря железной дороге и телеграфу, а также рассредоточение в ходе сражения, ставшее возможным благодаря современному огнестрельному оружию, повышало требования к нижестоящим командирам и создавало технические проблемы поставок и связи, решение которых оказывалось под силу лишь хорошо подготовленным специалистам в данной области. Командующим высоких рангов требовались не просто адъютанты, а профессионалы-консультанты, способные предложить нужное решение проблем, связанных с техническими трудностями связи и войскового подвоза.

Однако оперативный простор в значительной степени ограничивал прямое управление. Штаб армии мог располагаться в нескольких днях марша от своих передовых частей, командующему оставалось уповать лишь на то, насколько верно будут подчиненные ему командиры следовать ранее данным им инструкциям, то есть даже в его отсутствие они должны были реагировать на нештатные ситуации именно так, как требовал этого он. Трудно было ожидать подобной слаженности от командующих корпусами и армиями, не прошедших соответствующей подготовки, и тех, кто нередко по званию был старше начальника Генштаба, да и был настроен к нему не всегда дружелюбно. Но офицеров-штабистов можно было соответствующим образом подготовить, и хотя офицеры-штабисты подчинялись командующему, это было подчинение по форме и оттачивалось самим начальником штаба. Таким образом, прусский Генштаб действовал подобно нервной системе, приводящей в движение неповоротливое тело армии, обеспечивая ему необходимую гибкость, позволявшую войскам действовать наиболее эффективно. Ту самую гибкость, которой были лишены французы, кое-как стянутые в одно место и не имевшие возможности рассредоточиться в нужный момент, когда численность сил перестает быть фактором успеха, а превращается в свою противоположность.

То, что прусский Генеральный штаб оказался способен выполнить эти функции, объясняется прежде всего формой, которую придал этой структуре Гельмут фон Мольтке, с момента своего назначения на должность начальника Генштаба в 1857 году сделавший упор на обучении. Его заслуга состояла не в инновациях, а в личном контроле за подбором офицеров и их подготовкой. Сыграли роль и незаурядные качества самого Мольтке. Действительно, склонность Мольтке к самоанализу, широта его кругозора и даже его внешность ассоциировались скорее с миром искусства, чем с полями сражений, и свидетельствовали о присущем этому человеку гибком уме. Преданность и уважение его подчиненных объяснялись прежде всего характером отношений, больше напоминавших учителя и ученика, чем вышестоящего к нижестоящему. По характеру Мольтке был либеральным гуманистом, но строгая самодисциплина превратила его в добросовестного, даже педантичного специалиста, и Генеральный штаб он сформировал по своему собственному подобию. Он набирал сотрудников из числа самых незаурядных своих учеников, ежегодно заканчивавших военную академию. Из приблизительно 40 человек, отобранных его советниками из 120 ежегодных выпускников, фон Мольтке отбирал лишь 12 человек, но лучших из лучших. Однако и им предстояло выдержать испытательный срок, работая под постоянным личным контролем Мольтке и сопровождать его в штабных выездах, которым он всегда отводил центральную роль в обучении. Если тот или иной кандидат стопроцентно не удовлетворял Мольтке, он направлялся в войска. Офицеры-штабисты в любом случае должны были какое-то время до обучения в военной академии прослужить в действующих войсках – именно это и обеспечивало постоянную связь штаба и войск, распространяло идеи и подходы фон Мольтке в вооруженных силах. Таким образом, к 1870 году армия была в основном сформирована согласно его концепции. Многие командующие бригадами и дивизиями обучались у него, и ядром каждого корпуса и каждой армии становился проницательный и лишенный авантюризма начальник штаба соединения, отдававший продуманные распоряжения, сформулированные в предельно простой форме. Этот начальник штаба перебрасывал силы до самого последнего момента компактно, не рассредоточивая их, и постоянно обращал внимание на необходимость взаимовыручки.

Подготовка штаба и через него армейского командования в целом была лишь одной из стоявших перед Мольтке задач. Кроме того, он отвечал за составление оперативных планов – жизненно важную и весьма сложную составляющую безопасности и военной мощи государства, имевшего столь уязвимые границы, как Пруссия. Исход войны зависит от быстрого принятия решений и верного развертывания сил, от умения командиров повести за собой войска, от проявленного в ходе сражений мужества. Но и перечисленные факторы не стоят ничего без своевременной переброски подразделений, частей и соединений, необходимой численности на нужный участок. «Ошибка в первоначальном сосредоточении войск, – писал Мольтке, – может едва ли быть компенсирована всем дальнейшим ходом кампании». Во-первых, необходимо было следить за бесперебойной мобилизацией сил; во-вторых – за доступностью необходимых железнодорожных линий и их готовностью к использованию и, наконец, располагать продуманно составленными планами развертывания сил, которые соответствовали бы любой мыслимой политической чрезвычайной ситуации.

Сложности мобилизации 1859 года убедили фон Мольтке в масштабах проблемы, с которой ему предстояло столкнуться, и впредь он неустанно работал над ее разрешением. Один административный метод облегчал задачу: децентрализация мобилизационных мероприятий до уровня корпусных территорий, командующие которых находились в тесном контакте с соседями и где удобно было иметь под рукой все необходимые списки резервистов и склады обмундирования и оружия. В 1866 году мобилизационные мероприятия были проведены достаточно оперативно, позволив отыграть время, потерянное из-за нерешительности короля Вильгельма I, долго колебавшегося, прежде чем напасть на Австрийскую империю, к которой он питал такую глубокую симпатию. К 1870 году военная машина была усовершенствована. Все армейские соединения, части и подразделения, все боевые единицы ландвера, все службы, отвечавшие за транспорт и связь, располагали заранее заготовленными приказами – оставалось лишь, получив соответствующее распоряжение сверху, проставить дату и приступить к их исполнению.

Были также тщательно изучены ошибки, связанные с организацией железнодорожных перевозок в 1866 году. В той кампании пруссаки совершили множество ошибок, как и французы в 1859 году. Поставки отправлялись без учета наличия разгрузочных средств в пунктах назначения, а разгруженные вагоны, срочно требовавшиеся в другом месте, скапливались, блокируя запасные пути и целые станции. Железнодорожные линии функционировали сами по себе, и командующие фронтовыми формированиями отдавали распоряжения местным железнодорожным служащим без ссылки на Мольтке или на кого-либо еще. Все эти огрехи исчезли с созданием при Генштабе специального отдела связи и гражданско-военной централизованной комиссии, заранее составлявших планы на случай использования железных дорог в военное время. Детально описанные мероприятия были также децентрализованы до уровня корпусных территорий, но главный инспектор по вопросам связи в полной мере нес ответственность за все поставки, а один из трех главных заместителей фон Мольтке отвечал исключительно за связанные с железнодорожным транспортом вопросы. Даже в 1870 году далеко не все шло гладко. По-прежнему избыток пустых вагонов блокировал линии, и поговаривали даже, что, дескать, лишь захват французских припасов избавил армию вторжения от «условий, граничащих с голодом». Но те воистину ужасные условия, в которых оказались французские войска вследствие некомпетентного управления железнодорожными перевозками, служат неоспоримым доказательством важности усилий, прилагаемых фон Мольтке по созданию специального отдела транспортных перевозок и контролю за его деятельностью, что в конечном итоге позволило добиться пусть даже относительного, но успеха германских войск, своевременно получавших все необходимое для ведения боевых действий.

Наконец, были разработаны планы развертывания войск – всем известный Aufmarsch, обусловленный центральным положением Пруссии в Европе, определявшим ее стратегию. Железные дороги значительно облегчили проблему войны с тремя потенциальными противниками, но не решили ее окончательно. Открытым оставался вопрос, против кого из противников бросить главные силы и какие минимальные силы оставить для прикрытия границ. Для разрешения этой наиглавнейшей проблемы было необходимо точно выяснить, какими доступными коммуникациями располагали Франция, Австрия и Россия и сроки их мобилизации и доставки в оперативные районы. Кропотливая работа Генерального штаба выкристаллизовалась в создании планов развертывания, разработанных фон Мольтке в период 1858–1880 годов. Они содержали полученные разведкой достоверные данные о неприятельских ресурсах, о ресурсах потенциальных союзников, необходимые меры для усовершенствования эксплуатации германской железнодорожной сети, усилия по обеспечению самой быстрой в Европе мобилизации. Кроме того, эти планы служили своего рода барометром, чутко реагировавшим на все изменения напряженности политической ситуации в Европе, очевидных угрозах Пруссии, из года в год менявшихся. Оценка Мольтке этих угроз неизбежно была подвержена влиянию его собственных политических воззрений. Конфликт с Австрией он рассматривал как необходимую, но прискорбную «кабинетную войну» в старом добром стиле, целью которой было восстановление баланса сил. С Францией он, судя по всему, не считал возможным поддержание постоянного мира, как до, так и после 1870 года, а исходившая от России опасность время от времени казалась еще большей. Следовательно, постоянное составление и переработка планов относительно войны на два фронта и озабоченность безопасностью – все это досталось в наследство его преемникам и в конечном итоге возымело фатальные последствия для мира в Европе.

Пост начальника Генерального штаба в тот период, когда Мольтке занял его, большого значения не имел. Никто с Мольтке не консультировался в период составления и осуществления армейских реформ, как и в начале войны с Данией в 1864 году. Командующим вооруженными силами Пруссии в начале этой кампании был 80-летний фельдмаршал фон Врангель, который уже водил их в бой в неудавшейся кампании 1848 года и чье здравомыслие внушало сомнения. Своим начальником штаба он назначил тоже некомпетентного генерала Фогеля фон Фалькенштейна. Рекомендации Мольтке о том, что датчан необходимо окружить и уничтожить на передовых позициях, не позволив им отойти на недоступные острова, были проигнорированы. Лишь после трехмесячных ни к чему не приведших сражений Фалькенштейн и Врангель были заменены на фон Мольтке и на племянника короля, человека, способного к принятию гибких решений и разбиравшегося в военных вопросах принца Фридриха Карла. После этого операции проводились умело, продуманно, что навсегда обеспечило фон Мольтке благосклонность короля. Но Мольтке предстояло приложить еще массу усилий, чтобы стать единственным и общепризнанным военным советником короля и, таким образом, теневым главнокомандующим вооруженными силами Пруссии во время войны. Его план кампании против Австрийской империи должен был быть ратифицирован неким военным советом, раскритиковавшим его. Предложенное фон Мольтке распределение сил было изменено по настоянию Бисмарка военным министерством ради обороны Рейнланда, и для поддержки первоначального плана фон Мольтке потребовалось личное вмешательство короля. Даже статус Мольтке как главного военного советника короля не способствовал повышению к нему доверия. «Почти 70-летний король во главе войск, – выразился один офицер, сын великого Бойена, – а рядом с ним этот убогий Мольтке. Ну, и каков будет результат?» Армейские командующие были на грани прямого неповиновения. Фогель фон Фалькенштейн, командуя войсками, наступавшими на Ганновер, презрев наставления Мольтке, впоследствии имел проблемы. Кронпринц, командуя продвинутой дальше остальных на восток одной из трех армий, силами которых

Мольтке запланировал вторгнуться в Чехию, изменил планы ради усиления обороны Силезии и таким образом нарушил практически весь план кампании. Фридрих Карл, продвигавшийся в центре, еле тащился, и в один прекрасный момент даже показалось, что командующий силами Австрийской империи Бенедек, воспользовавшись численным превосходством, вот-вот атакует силы кронпринца и разгромит пруссаков. Решение Мольтке вести армии отдельно друг от друга и объединить их только на поле битвы вызвало резкую критику большинства его коллег. В конце концов, когда австрийцы оказались в сложном положении, когда Фридрих Карл (1-я армия) с кронпринцем Фридрихом Вильгельмом (2-я армия) развернулись против правого фланга австрийцев, а Эльбская армия стала угрожать с тыла их левому, Фридрих Карл, вместо того, чтобы малыми силами сдержать противника, бросил все имеющиеся силы в явно преждевременное наступление, которое, окажись оно даже успешным, дало бы возможность австрийцам отойти на безопасное расстояние и не оказаться в клещах ловушки фон Мольтке. Посыльный Мольтке добрался до командующего резервным подразделением генерала фон Манштейна как раз вовремя. И тот произнес знаменитую фразу: «Все, кажется, в порядке. Но кто такой генерал фон Мольтке?» К вечеру австрийская армия была разбита, потеряв 24 000 человек убитыми и ранеными и 13 000 взятыми в плен. Больше подобных вопросов никто не задавал.

Реформа французской армии

Кое-кто из французских военных присматривался к действиям Мольтке. «Можете считать эту армию армией адвокатов и окулистов, – предупреждал генерал Бурбаки в 1866 году, который двумя годами ранее посетил Берлин, – но она доберется до Вены когда пожелает». Но в целом французы не считали равноценными прусскую и австрийскую армии – последняя сражалась с французами в Италии в 1859 году, – и новость о разгроме при Садове была для них громом среди ясного неба. Очевидное объяснение прусской победы, той, которая была воспринята на ура, состояло в том, что сражение было выиграно благодаря прусским игольчатым нарезным ружьям Дрейзе¹¹, и как только французы вооружили свою армию новыми ружьями Шаспо, заряжавшимися с казенной части, они не сомневались, что превосходство вновь будет на их стороне. Но некоторые, поумнее, и к ним принадлежал император Наполеон III, понимали, что корни побед Пруссии лежат глубже: в ее успехах в боевой подготовке армии, организованной по принципу призыва на относительно короткие сроки службы, в способности молниеносно провести мобилизацию резервистов, оперативно перебрасывать войска, в организации бесперебойного войскового подвоза к полям сражений, не допуская при этом хаоса, ставшего повсеместным явлением во французской армии в Италии в 1859 году. Чтобы справиться с таким противником, Франция должна была бы достичь новых стандартов эффективности управления войсками и ей, возможно, даже пришлось бы пересмотреть свой главенствующий принцип: относительно немногочисленная армия призванных на длительные сроки профессионалов, потому что именно на нем вплоть до настоящего времени базировалась ее военная организация.

Когда осенью 1866 года военные власти Франции исследовали ситуацию, они оценили, что потенциальная численность армии Пруссии приблизительно 1200 000 обученных солдат и офицеров. Во Франции же, согласно одной официальной оценке, под ружьем находилось 288 000 человек, часть которых вынуждены были выполнять боевые задачи в Алжире, Мексике и Риме. Необходимо было значительно увеличить численность личного состава, и Наполеон III поставил целью мобилизовать в армию миллион человек. Когда в ноябре 1866 года в Компьене состоялось совещание гражданских и военных руководителей по рассмотрению проблемы и выработке способа ее разрешения, там обозначились две диаметрально противоположные точки зрения. Одна сторона, к которой принадлежал и сам император, выступала за прусскую модель армии. Против этого возражали и военные, и гражданские. Военный министр маршал Рандон возглавил оппозицию военных и выразил глубокое профессиональное недоверие резервистам. «Основу военной организации, – аргументировал он, – составляет армия, профессиональная армия», и если в данный момент было невозможно резко увеличить ее численность, оставалось одно – продлить срок службы, в случае необходимости до девяти лет. В то же время предложение Наполеона III подверглось критике со стороны штатских. Призыв на обязательную военную службу противоречит конституции, и только Corps Lёgislatif (позднее – палата представителей) вправе определять численность регулярной армии. Министры указали на урон, который неизбежно будет нанесен сельскому хозяйству универсальным налогом. Отчеты префектов доказывали, что любое увеличение поборов на содержание армии вызовет резкое недовольство электората, от которого все больше и больше зависела самолиберализующаяся империя.

С политической точки зрения все верно – вряд ли император мог выбрать более неподходящий момент для реформ. Либеральные учреждения, которыми Наполеон III разбавлял свою авторитарную империю, достаточно укрепились и не могли просто игнорировать общественное мнение, но память о его притеснениях еще была слишком свежа для оппозиции, чтобы согласиться с ним и предлагаемыми им мерами по укреплению вооруженных сил, с помощью которых он осуществил в декабре 1851 года государственный переворот (и в декабре 1852 года провозглашен императором), и которые продолжал использовать как инструмент правления. Более того, фиаско в Мексике тоже не выветрилось из памяти общественности – где гарантия, что и армия нового типа не окажется вовлеченной в новые аналогичные авантюры? Вокруг ядра протестующих группировались те, чьи коммерческие, экономические, аграрные да и просто гедонистические интересы оказались бы неизбежно задеты увеличением военных расходов, в то время как эти силы в течение пяти лет боролись за их сокращение.

Для процветающей и просвещенной буржуазии середины XIX века во Франции война представлялась немыслимой. Превалировали обвинения в ее адрес, все чаще и чаще раздавались голоса за полный отказ от военных действий, как способа решения политических проблем. Международная лига мира¹², среди членов которой были наиболее уважаемые представители общественности Франции, проводила ежегодные конференции протеста против бремени гонки вооружений и за растущее содружество наций. Наполеон столкнулся с оппозиционными настроениями, с теми же, с которыми пришлось столкнуться и королю Вильгельму I в Пруссии шестью годами ранее и справиться с которыми он сумел лишь при помощи жесткой позиции Бисмарка. Десятью годами ранее Наполеон III, возможно, действовал бы так же, но теперь было уже слишком поздно. Сам император был пожилым и больным человеком; герцог де Морни, единственный, кто, возможно, и мог его поддержать, уже умер, да и сам Наполеон III зашел слишком далеко по пути конституционной системы правления, чтобы попятиться. Французским военным приходилось действовать в узких рамках политически возможного – народ считал каждый потраченный на армию су, не доверял правителям и не проявлял единства внутри себя.

Конференция в Компьене зашла в тупик, но выход подсказывал один из ее участников, маршал Ниель, не отделявший военные проблемы от политических и чье умение вести аргументированные дебаты обеспечило ему репутацию одного из немногих, кто был способен осуществить военную реорганизацию в необходимых масштабах. Решение, предложенное Ниелем, состояло в том, чтобы возродить национальную гвардию, которая выполняла бы те же задачи, что и ландвер в Пруссии. Традиции национальной гвардии были несколько другими. Основанная как буржуазный инструмент в целях поддержания порядка в начале Французской революции, а позднее вошедшая в состав революционной армии, она реформировалась и Наполеоном I, и Людовиком XVIII, и Луи Филиппом, но всегда ее роль сводилась к обеспечению порядка и защиты собственности внутри страны, то есть борьба с «внутренним врагом». Членство в ней ограничивалось имущими классами до 1848 года, когда это ограничение было отменено, и части из Фобур-Сент-Антуана в июньские дни ожесточенно сражались против правительственных войск. Для диктатуры Луи Наполеона (который после переворота стал Наполеоном III) национальная гвардия была постоянным источником проблем и как инструмент средних классов, но больше всего как нация с оружием в руках; и вскоре после совершенного им в 1851 году государственного переворота он решил вообще распустить ее.

И, следовательно, национальная гвардия не могла являться аналогом ландвера, однако Ниель все же предложил задействовать ее в тех же целях. Согласно его замыслу, принцип ежегодного призыва небольшого по численности контингента сохранялся, и призывники должны были служить в течение шести лет в составе регулярных войск, но все остальные лица призывного возраста, и те, кто избежал призыва, и те, кто легально от него освободился, должны были отслужить и пройти соответствующую подготовку в составе мобильной гвардии (Garde Mobile). Это же касалось и отслуживших. С этой идеей выступил сам Наполеон III и в качестве пробного шара официально довел ее до сведения в «Универсальном вестнике» 12 декабря 1866 года. Такая организация, считал он, создаст армию численностью в 824 000 солдат в случае мобилизации, а мобильная гвардия обеспечит еще 400 000 человек. Таким образом, обретал реальные очертания его план выставить миллионную армию. Жак Луи Рандон скептически отнесся к этому плану. «Это лишь даст нам новобранцев, – считал он. – А нам нужны солдаты». С возражениями Рандона можно было согласиться, но император отстранил его от должности, и в январе 1867 года на пост военного министра был назначен Ниель. Но план этот показался слишком радикальным и трусливым бюрократам из Государственного совета (Conseil d’État), и проект, представленный в конечном счете в Законодательный корпус (Corps Legislatif), являл собой весьма урезанную версию первоначального проекта Наполеона. Потенциальная численность армии увеличивалась за счет уменьшения срока службы в кадровой армии до пяти лет. Армейский запас создавался по прусскому образцу частично из призывников, обязанных отслужить там четыре года после 5 лет службы в регулярных войсках, и частично из «второй части» контингента, проходившего лишь начальную военную подготовку. А мобильная гвардия должна была рекрутироваться из мужчин призывного возраста, обеспечивших себе освобождение от службы за деньги, и контингента «второй части» после их четырех лет службы в резерве.

Проект без особого энтузиазма был принят Законодательным корпусом. Традиционалисты были недовольны ослаблением принципа профессиональной армии. «Вместо того чтобы потратить 30 миллионов в год на мобильную гвардию, – как предлагал Тьер, – деньги идут на регулярную армию». Сторонники правительства, предполагавшие, насколько непопулярным будет этот вариант среди населения, тоже восприняли его без особого восторга. Надо признать, что принцип замены был сохранен, но предложение превратить мобильную гвардию в эффективный обученный резерв влекло за собой элемент принуждения, против которого ни деньги буржуа, ни «счастливый номер» крестьянина не принес бы пользы. Отчеты полиции и префектур сообщали о повсеместной оппозиции этому замыслу: «Мы должны проголосовать за этот закон, поскольку императору так захотелось, – ворчал один депутат, – но мы сделаем так, что он не будет работать». Что касается республиканской оппозиции, те потребовали вообще упразднить регулярную армию, как источник огромных и непродуктивных расходов, и передать функцию обороны страны ополчению на швейцарский манер – то есть рекрутированному из всех, кто способен носить оружие. Дебаты продолжались до конца года, и сражения в прусском ландтаге по вопросу о предложениях фон Роона повторились и во Франции. Ниель выступил против обязательного призыва на двухлетнюю службу на том же основании, как и Вильгельм I в Пруссии: дескать, двух лет слишком мало, чтобы превратить призывника в настоящего солдата. Либералы убеждали всех, что армия профессионалов хуже «народа с оружием в руках». Что касается предложений относительно мобильной гвардии, они видели в ней просто план милитаризации Франции. «Вы хотите превратить Францию в казарму?» – выкрикнул Жюль Фавр во время речи военного министра войны. «Что касается вас, – ответил возмущенный Ниель, – лучше заботьтесь о том, чтобы благодаря вам она не стала кладбищем!»

Закон, в конце концов, был передан в Законодательный корпус в январе 1868 года, а 1 февраля большинством голосов (199 за и 60 против) вступил в силу. Что касалось армии, Ниель получил максимум того, к чему стремился: срок службы пять лет в кадровой армии и четыре года в запасе. Ежегодный контингент был все еще разделен на две части, из которых вторая часть служила лишь пять месяцев. Учитывая ежегодный контингент в 172 000 человек (включая предусмотренные потери), согласно подсчетам Мольтке, планировалось к 1875 году в случае мобилизации поставить под ружье 800 000 человек. Мобильная гвардия обеспечила бы еще 500 000 человек, доведя общую численность до более 1 000 000, как и планировал Наполеон. Но первоначальные предложения Ниеля относительно мобильной гвардии были основательно урезаны. Она должна была состоять, как было запланировано, из мужчин призывного возраста, которые избежали призыва, и прослужить в ней пять лет, но ежегодный срок подготовки был уменьшен с трех недель, как предлагал Ниель, до двух недель, а те, кто продемонстрировал соответствующие военные знания и навыки, могли быть вообще освобождены даже от двухнедельной подготовки. Кроме того, ради избежания возможной милитаризации французской молодежи двухнедельная военная подготовка должна была осуществляться не более одного дня за один раз и не дольше 12 часов в день и при условиях, позволявших возвращаться домой в тот же самый вечер. Ни одну ночь гражданское лицо не должно было подвергаться тлетворному влиянию казармы. Даже Законодательный корпус не считал подобные условия приемлемыми для эффективной военной подготовки, как заявил его докладчик, «но надо надеяться, независимо от продолжительности современной войны, на необходимое время для набора резервистов из запаса, формирования из них воинских частей и подразделений, сосредоточения и отправки в районы боевых действий. Это представляется нам более чем достаточным при подготовке национальной мобильной гвардии.

Ниель решил согласиться с этими предложениями, так сказать, за неимением лучшего. Как водится, отсутствовали фонды даже для проведения первичных мероприятий, без которых о становлении мобильной гвардии и думать было нечего. А деньги можно было получить, лишь сократив соответствующие расходы на регулярную армию. Немногие военные тоже, как и Ниель, надеялись на учреждение мобильной гвардии, а генерал Лебёф, сменивший Ниеля на посту военного министра после его внезапной кончины в 1869 году, не скрывал неприятия мер по созданию мобильной гвардии. Политические соображения также задержали внедрение плана Ниеля. Императорские офицеры сомневались относительно целесообразности вооружать тех, кого ораторы-республиканцы и писатели постоянно подстрекали против правительства. Первый «день приема» ознаменовался разгоном демонстраций. Офицеры мобильной гвардии были назначены префектами, так что их проимперские настроения гарантировались, хотя нередко за счет их способностей как военных, а сержантский состав отбирался в армии. И единственные полки, которые были полностью укомплектованы, то есть полки из департамента Сена, показали столь революционный и непокорный характер, что правительство отказалось начать организацию мобильной гвардии. «Организовать мобильную гвардию, – утверждали многие высокопоставленные офицеры, – означает подготовить армию к антиправительственным выступлениям».

И с началом войны в июле 1870 года 500 000 бойцов мобильной гвардии, на которую так рассчитывал Ниель, как помощь регулярной армии, оставались неорганизованными, необмундированными, невооруженными и неподготовленными.

Улучшений добивались в других направлениях. Введение заряжавшейся с казенной части винтовки (игольчатого нарезного ружья Шаспо) натолкнулось на бюрократические препоны. Пехота слишком быстро расходовала боеприпасы – было необходимо продолжить испытания этого оружия. Одна модель могла быть запросто заменена другой, более усовершенствованной. И потом, в любой войне победа достигается, как говорили, не за счет более совершенных видов оружия, а при наличии боевого духа личного состава. Все эти аргументы Рандона и его подчиненных были доведены до сведения военного министерства. Но доказательства в виде битвы при Садове были слишком неоспоримы. Было известно, что А. Шаспо 10 лет работал над созданием заряжающейся с казенной части винтовки без официальной санкции, и его изобретение рассматривалось с 1863 года. В 1866 году сам Наполеон отверг возражения Рандона и приказал, чтобы винтовка была пущена в производство. Это было великолепное оружие. Основным недостатком прусской винтовки была недостаточно герметичная казенная часть. Шаспо решил эту проблему, введя резиновое кольцо, уменьшил вес винтовки и повысил безопасность ведения огня из нее. Создав винтовку меньшего калибра (11,43 миллиметра против 15,43 миллиметра у игольчатого ружья Дрейзе), изобретатель существенно увеличил скорострельность и дальность стрельбы. Игольчатое прусское ружье Дрейзе имело дальность стрельбы лишь до 600 метров, винтовка Шаспо – до 1500 метров. Ниель ускорил ее производство, и миллион стволов успели изготовить уже к внезапному началу войны в 1870 году. Этого вполне хватило для перевооружения всей французской армии. И боевой дух, и боевой опыт, и традиции – все во французской армии было на более высоком уровне, чем в прусской. А теперь к перечисленным достоинствам прибавилось и более совершенное оружие. И французы могли с полным основанием оптимистично смотреть в будущее.

Другой вопрос – артиллерия. Прусские орудия, заряжавшиеся с казенной части, как известно, были достаточно эффективны, но вследствие сложностей тактического применения они сыграли лишь незначительную роль в достижении победы над Австрией. Скорее австрийская артиллерия, отличавшаяся меткостью огня, нанесла большой урон 1-й армии Фридриха Карла в начале сражения при Садове¹³. Французская армия благодаря опыту и предпочтениям Наполеона III по части артиллерии была вооружена в 1858 году дульнозарядными нарезными бронзовыми орудиями Лагитта, хорошо зарекомендовавшими себя в Италии, и перевооружение французской артиллерии было весьма дорогостоящей затеей. Правительство потратило 113 миллионов франков на винтовки Шаспо. 13 миллионов, которые оно запросило для артиллерии, получены не были по причине отказа, а одобренных 2 миллионов просто не хватало на радикальные реформы. Да и сама армия не видела в этом необходимости. Когда в 1867 году французские офицеры явились с визитом в бельгийскую армию, они почтили присутствием испытания новых видов орудий Круппа, заряжавшихся с казенной части, и направили в военное министерство пугающие отчеты о превосходстве бельгийцев по меткости упомянутых орудий, однако Франция так и не приняла никаких необходимых мер. На следующий год сам Фридрих Крупп почтительно доложил о превосходстве своего оружия французскому правительству, но Лебёф усомнился в надежности артиллерийских орудий, изготовленных из стали. Брошюру Круппа и его отчеты положили под сукно с резолюцией Rien a faire («Тут ничего не поделаешь, с этим нужно мириться»). Даже император Наполеон III, с его особым вниманием к военным вопросам и неослабевающим интересом к артиллерии, не видел необходимости в быстром перевооружении артиллерии. Он получил винтовки Шаспо. Он имел и митральезы (картечницы), предшественницы пулеметов. С ними он экспериментировал с 1860 года, производство митральез началось в условиях повышенной секретности в 1866 году. Внешне они напоминали фасции римских ликторов: собранные в связку 25 стволов, по очереди выпускавших заряд. Устройство приводилось в действие поворотами рукоятки. Дальность – около 1500 метров и скорострельность – 150 выстрелов в минуту. Как и винтовка Шаспо, это было превосходное и соответствовавшее времени оружие, но оно было окружено такой секретностью, которая зачастую делала невозможным овладение им¹⁴. Митральезы использовались при дальнобойной стрельбе, располагались побатарейно. Меткостью они не отличались, зато пожирали боеприпасы. Немцы оценивали их довольно высоко (поскольку несли от их огня большие потери), но их качество не соответствовало ожиданиям Наполеона III.

Реформы в областях пополнения и вооружения, как бы мудро они ни были задуманы и как быстро ни осуществлялись, в любом случае заняли бы не один год, прежде чем были достигнуты весомые результаты. Существовали и другие, более быстрые пути усовершенствования военного механизма. Состояние воинской дисциплины, уровень боевой подготовки, организационная структура, использование железных дорог, методы проведения мобилизации войск и их сосредоточения – все это никак не соответствовало прусским стандартам. Эти пункты были поставлены в центр внимания новой комиссии, учрежденной в конце 1866 года после зашедшей в тупик Компьенской конференции. Отчет этой комиссии был представлен императору в феврале 1867 года в виде секретного документа, но его содержание было передано в анонимной публикации одного из членов комиссии, генерала Трошю.

Документ этот носил название L’Armée française en 1867, он был переиздан 16 раз за три недели и вызвал не только сильное раздражение в армии, но и всерьез заинтересовал общественность. Трошю был способным и амбициозным бретонцем с прекрасным послужным списком в Африке, Крыму и Италии, офицером, выдающиеся способности которого выделяли Трошю из среды его куда более приземленно мыслящих коллег. Его публикация была вдвойне одиозна, и как пример злоупотребления доверием, и как атака на все мифы и традиции, составлявшие основу самовосхваления французской армии: армию эпохи Наполеона III и военное превосходство французов над всеми остальными нациями, некритичную убежденность в способности преодолеть все недостатки боевой подготовки, управления и обучения. Трошю соглашался с убежденностью консерваторов в том, что реформа армии должна осуществляться не путем увеличения ее численности, а «исправления определенных ошибок и совершенствования военных методов». Подобный подход вызвал резкое недовольство у его коллег. «Человек, разрушающий легенду, разрушает веру, – объявил один из них и отнюдь не самый глупый, – а тот, кто разрушает веру, разрушает силу, являющуюся залогом любой победы». То, что публикация Трошю снискала ему популярность среди оппозиционеров, лишь изолировало его в армии, и даже его потенциальные сторонники отшатнулись от него, узнав, что генерал, даже по нормам тех дней, когда во Франции процветала болтология, был слишком уж велеречив. Его несомненные способности так и остались незамеченными, а с началом войны Трошю был назначен на должность, которую любой мало-мальски уважавший себя военный счел бы личным оскорблением, – в «армию наблюдения», состоявшую в основном из мобильной гвардии в Пиренеях.

Наполеон не нуждался в заверениях Трошю о настоятельной необходимости реформирования войск. Он настаивал на создании Генерального штаба на прусский манер. Полковник Штоффель, находившийся в Берлине, напрямую заявил о существенной роли, которую прусский Генеральный штаб сыграл в недавних победах, и сам Наполеон III не тешил себя никакими иллюзиями по этому поводу. Но что было ясно ему и полковнику Штоффелю, пока что не стало всеобщим достоянием, и консерватизм военных цеплялся за Corps D’État-Major — главный корпус. Даже такая чисто паллиативная мера попытки устранения изолированности штаба, отправляя полковых офицеров на курсы штабистов, вызвала такую неприязнь, что было решено от нее отказаться. Таким образом, эффективность прусской мобилизации, еще один несомненный успех Мольтке, была также недооценена. Предостережения Наполеона III о том, что Пруссия могла бы бросить против Франции 500 000 солдат за всего лишь неделю и что единственный способ противостоять этой угрозе состоял в том, чтобы противопоставить этому созданную во Франции в мирное время сопоставимую организацию, так и остались незамеченными. К 1869 году полученные разведкой данные о силе пруссаков произвели соответствующее впечатление даже на Ниеля, и он уже не мог больше делать вид, что не замечает их, однако было уже слишком поздно. Ниель, как и сам Наполеон III, мучительно страдал мочекаменной болезнью и в августе месяце внезапно умер.

Но не следует придавать такое большое значение безвременной смерти Ниеля. Наполеон III отыскал в лице генерала Лебёфа деятельного и компетентного преемника, который пусть даже и не обладал политической хваткой, как Ниель, зато отличался энергичностью и, вероятно, снискал даже большую популярность у Законодательного корпуса. Часть проектов Ниеля Лебёф отбросил за ненадобностью – это касалось не только мобильной гвардии, но и даже еще более серьезной Центральной комиссии по железнодорожной переброске вооруженных сил, учрежденной Ниелем в марте 1869 года, которая до ее упразднения все же успела провести кое-какую полезную предварительную работу. Но он считал проблемы мобилизации и обороны границ безотлагательными и, невзирая на всю неразбериху, отличавшую его пребывание в должности, сумел решить часть вопросов. Законодательный корпус в период 1868–1870 годов постоянно урезал военные расходы, уменьшая ассигнования на постройку фортификационных сооружений и производство вооружения и увеличивая квоту увольнений из армии и либеральное министерство, которое пришло к власти при Эмиле Оливье в январе 1870 года, было настолько оптимистично настроено относительно возможности всеобщего разоружения в Европе, что 30 июня предложило сократить ежегодный контингент до 10 000 солдат и офицеров. Дебаты по этим предложениям вновь пошли по уже знакомому пути. Бремя военных расходов было непосильным для страны. Французская армия, мол, и так постоянно провоцирует своих миролюбивых соседей. А вооружения, дескать, не способны предотвратить войну, а, напротив, способствуют тому, чтобы развязать ее. Лебёф легко опровергал эти доводы одной лишь ссылкой на угрозу из-за Рейна, и Наполеон разделял его точку зрения. Он даже направил депутатам письмо и подготовил брошюру под названием Une mauvaise Economie, в которой сравнил военную мощь Франции и Германии и которая предсказала будущую войну. Даже Тьер, старый противник режима, и тот пустил в ход всю отпущенную ему власть. «Чтобы рассуждать о разоружении при нынешнем положении в Европе, нужно быть глупцом, причем неосведомленным глупцом», – объявил он. Но ему было суждено проиграть сражение. Лебёф был вынужден уменьшить военный бюджет на 13 миллионов франков.

И все же к июлю 1870 года у Лебёфа были основания для удовлетворенности достигнутыми успехами минувших четырех лет. Численность войск резерва, по его подсчетам, составила 492 585 солдат и офицеров, из которых он рассчитывал мобилизовать 300 000 человек за три недели. Численность мобильной гвардии составляла (на бумаге) 417 366 человек, из которых 120 000 могли быть призваны на службу немедленно. Положение со снабжением было также вполне удовлетворительным: обмундирование, провиант, боеприпасы, нарезные игольчатые ружья (винтовки) Шаспо имелись в разумном и необходимом количестве (на 1 июля 1870 года – 1 037 555, тройной комплект для действующей армии), а военное министерство разработало новую схему мобилизации. Цветистые и гибельные заверения министерства Лебёфа о том, что французская армия вполне боеготова, на самом деле не были безосновательными. В сравнении с прошлыми кампаниями французская армия была боеготовой, как писал позднее Трошю, «так же, как она была готова к Крымской войне, к войне в Италии, к войне в Мексике, ко всем войнам и кампаниям того времени, то есть готовой успешно, а иногда и блестяще сражаться против армий, по численности и выучке не превосходивших ее саму». Трагедией французской армии и самой Франции было то, что французы так и не поняли, что военная организация вступила в совершенно новую эпоху.

Глава 2
Внезапное начало войны

Военные планы

Поиск «ответственных» за войну 1870 года давно не тема для исторических исследований. Нет никаких сомнений в том, что именно Франция выступила в роли агрессора, как и в том, что Бисмарк с готовностью на эту агрессию ответил. Однако объяснение, суть которого заключается в том, что конфликт этот был запланирован самим Бисмарком как необходимый кульминационный момент давным-давно назревшего замысла объединения Германии – объяснение, которому хвастовство Бисмарка на закате жизни обеспечило широчайшую популярность, – ныне уже не воспринимается как бесспорное. Истина куда сложнее. Войну между Францией и Пруссией не предрекал лишь ленивый, когда после поражения Австрии в 1866 году был сформирован Северогерманский союз. Изменения в европейском равновесии сил в результате этого могли стать приемлемыми для Франции лишь в том случае, если ее собственное положение гарантировалось компенсациями в виде регионов левобережья Рейна и Бельгии, что немедленно потребовал Наполеон и от чего Бисмарк наотрез отказался. После 1866 года французы поддались самому опасному из всех капризов – приписали себе роль великой державы, которую явно старались превратить во второразрядную. Во всех прослойках французского общества войну с Пруссией считали неизбежной. Не требовалось большой проницательности, чтобы понять, что основывавшаяся на престиже страны французская внешняя политика была несовместима с набирающим силу германским национализмом, к которому Бисмарк так искусно приспособил монархию Гогенцоллернов. И чем на большие уступки во внутренней политике шел Наполеон III под влиянием роста либеральных настроений в обществе, тем больше ярились на него империалисты, возглавляемые столь влиятельной императрицей, желавшие более решительной позиции касательно компенсаций за рубежами империи. Бисмарк мог полностью надеяться на то, чтобы спровоцировать французов, чья военная машина набирала обороты, на выступление против Пруссии, а он в этом случае мог как принять брошенную перчатку, так и не заметить ее. Выбор был за ним.

В Германии война с Францией также воспринималась как рано или поздно неизбежная, и большинство немцев считали ее справедливой, в отличие от войны с Австрией. Прусские консерваторы так и не избавились от травмы 1806 года под Йеной и Ауэрштедтом и своего унижения: австрийцы и британцы вмешались в 1814–1815 годах, лишив их возможности совершить акт справедливого отмщения. Для либералов Национального союза Франция, с ее неудовлетворенными аппетитами в отношении левобережья Рейна и провинции Эльзас, которую Людовик XIV выхватил из старой империи, была и оставалась заклятым врагом германского единства. Хотя для немцев в целом – как на самом деле и для британцев того времени – Франция, если принимать во внимание ее недавние агрессии и бесконечные революции, являлась нарушителем европейского мира. Привести ее в состояние бессилия и в то же время вернуть себе Эльзас означало бы удовлетворить требования и практической политики, и националистического идеала.

Никто не придерживался этого взгляда с большим убеждением, чем сам Мольтке. Для него Франция являла собой извечного противника, и так было начиная с кризиса Рейнской области в 1831 году. Безопасность Пруссии, по его мнению, никогда не могла бы быть гарантирована, пока существовала Франция, способная поставить ее под угрозу. Война 1859 года в Италии представлялась ему просто уведомлением о грядущей агрессии. «Франция, – писал он тогда, – до сих пор боролась за других; теперь же она намерена бороться и завоевывать для себя». В 1866 году, сразу же по завершении войны в Австрии, он стал убеждать Бисмарка в желательности – и полной осуществимости – агрессии против Франции, причем немедленно, пока силы пруссаков не были еще демобилизованы. Год спустя, на переговорах о будущем Люксембурга, он снова убеждал в необходимости войны. Герцогство Люксембург было членом старой германской конфедерации, управляемой теперь королем Нидерландов в статусе великого герцога. Наполеон ш видел в этом кусочке старой Германии весьма разумную компенсацию ради повышения престижа Франции, и Бисмарк, поскольку король Нидерландов выразил свое желание не видеть герцогство частью нового Северогерманского союза, был готов по крайней мере провести переговоры по этому вопросу. Но сам город Люксембург представлял собой крепость с правительством и с прусским гарнизоном. И Мольтке пришлось бы отвечать на вопрос: был ли его отказ совместим с военной безопасностью Северогерманского союза? Мольтке энергично протестовал. Переговоры стали достоянием общественности, и депутаты рейхстага (германского парламента с 1867 года в Северогерманском союзе) и националистические органы печати вознегодовали. Это, заявил Мольтке, блестящая возможность. Война с Францией была неизбежна в течение пяти лет, и все это время военное превосходство над Францией постоянно уменьшалось. «Представившаяся возможность хороша, – доказывал он, – она носит националистический характер, и мы должны использовать ее в наших интересах». Бисмарк олицетворял взгляд государственного лица, и все завершилось мирно – пруссаки отозвали гарнизон из крепости и нейтрализовали Великое герцогство, взяв его под свою защиту. Мольтке не мог отрицать политическое здравомыслие решения Бисмарка, как и приоритет политических соображений над военными, но сетовал, что «он будет стоить нам многих жизней в свое время».

Именно будучи убежденным в неизбежности войны с французами, Мольтке при вступлении в должность в 1857 году приступил к составлению планов относительно наступления в западном направлении. На протяжении многих лет политика была чисто оборонительной. В 1858 году наиболее вероятной возможностью было вторжение в Германию агрессивной наполеоновской Франции, и принятие соответствующих мер Мольтке рассматривал, как и прусские консерваторы начиная с 1815 года, в виде вступления в тесный союз с Австрией. Но в отличие от других прусских консерваторов Мольтке понимал, что руководство этого союза должно быть прусским. Только Пруссия, сосредоточив значительную часть сил на Майне, получила бы возможность оказывать прямую поддержку подвергшимся агрессии государствам Южной Германии. Мольтке с удовлетворением заключил: «Сложный и в той же мере важный вопрос о верховном главнокомандующем решится сам собой». Но левый берег Рейна предстояло оставить. Пруссии потребовалось бы 33 дня для мобилизации сил, способных отразить нападение французов, и около семи недель для достижения соответствующего равновесия сил. Поэтому единственная надежда оставаться в обороне за Рейном и Майном – на позициях, удобно расположенных как раз на фланге французского наступления как на Рейнланд, так и на Южную Германию. Но такая защита и тактически и стратегически не могла быть решающей без наступления. Но как такое наступление провести?

К 1861 году, когда реформы Роона затронули кадры, Мольтке получил возможность рассмотреть этот аспект войны с Францией и заняться планированием сосредоточения сил за Рейном. На случай нападения французов через Рейнланд-Пфальц Пруссия смогла бы начать с охвата их сил с фланга и перехода в наступление севернее или южнее. Маршрут через Бельгию был маловероятен. Предстояло миновать цепочку крепостей Северной Франции и при этом ничего ценного не захватить ни для собственного использования, ни в качестве козыря при ведении мирных переговоров. Наступление южнее открывало бы лучшие возможности. «Если бывшие германские области Эльзас и Лотарингия будут захвачены, – размышлял он, – возможно, мы сможем удержать их» как минимум для того, чтобы было с чем выторговывать условия мира на переговорах. Из контекста ясно, что перечисленные схемы вторжения были не более чем весьма смутными домыслами в плане, который почти целиком ориентировался на оборону германской территории, но тем не менее они указывали направление, в котором мыслил Мольтке, – по мере увеличения численности вооруженных сил его уверенность крепла.

События 1866 года внесли коррективы в планы Мольтке. Доказанная эффективность прусских войск и увеличение их численности за счет дополнительных контингентов Северогерманского союза позволили ему отказаться от идеи пассивного выжидания агрессии французов из-за Рейна. Все теперь зависело от скорости, с которой могли быть сооружены железные дороги, с тем, чтобы ввести в игру превосходящие по численности войска Северогерманского союза. С сооружением еще четырех железнодорожных линий, как он заявил Роону, время, необходимое для сосредоточения 13 корпусов Северогерманского союза, могло быть уменьшено с шести недель до четырех. Между тем он осенью 1867 года учел, что сможет сосредоточить группировку в 250 000 человек за 25 дней, даже при том условии, что 65 000 человек будут оставаться для осуществления прикрытия австрийской границы. Следующей весной Мольтке всерьез занялся разработкой планов вторжения во Францию. Рассчитывая на поддержку государств Южной Германии, он имел бы в распоряжении 360 000 человек уже по истечении трех недель и 430 000 – по истечении четырех недель. С такими силами стратегия значительно упрощалась: массированный удар четырьмя армиями через границу Рейнланд-Пфальца между Рейном и Мозелем в направлении Нанси и Понт-а-Мусона, сметающий на своем пути силы французов. Даже если бы на помощь французам пришла Австрия, то ей потребовалось бы не менее восьми недель на проведение мобилизации и к тому же 110 000 немцев вполне могли бы сдержать ее войска. 385 000 человек вполне хватало для ведения боевых действий против французов, которые, по расчетам Мольтке, вряд ли смогли выставить больше 343 000 человек. Сколько бы французы ни бросили в бой на бельгийском или же южнонемецком участках, их силы были бы неизбежно отброшены германскими армиями вторжения. Кроме того, из-за расположения французских железнодорожных линий им в качестве баз оставались бы лишь Мец и Страсбург, но в результате наступления германских войск упомянутые населенные пункты неизбежно оказывались отрезанными друг от друга. Французская армия потерпела бы поражение, династия пала бы, и, «поскольку мы ничего не желаем от Франции, – заключил Мольтке, – это позволило бы нам, скорее всего, без промедления заключить мир с новым правительством». Очевидно, даже на том этапе у Мольтке не было никаких обоснованных расчетов относительно Эльзаса и Лотарингии.

Зимой 1868/69 года Генеральный штаб довел планы до завершения. Шесть железнодорожных линий были теперь доступны для переброски сил Северогерманского союза в Рейнланд – общее количество 300 000 человек, за три недели. Если бы Австрия не предприняла никаких действий, а государства Южной Германии выполнили бы свои договорные обязательства, общее количество достигло бы 484 000 человек. Максимальная численность французской армии с учетом всех ее резервистов достигала численности в 343 000 человек, но, что более вероятно, в действительности она смогла бы выставить против немцев лишь 250 000 человек. Возможно, французы решились бы на быстрое контрнаступление против наступающих германских сил в целях дезорганизации противника и нарушения графика его мобилизации, выставив силы численностью мирного времени – 150 000 человек. В этом случае германские войска, выйдя из железнодорожных составов на правом берегу Рейна, встретили бы наступающих французов превосходящими силами. Если бы этого не произошло, германская армия сосредоточилась бы в Рейнланд-Пфальце – 1-я армия в районе Витлиха, 2-я – в районе Хомбурга, 3-я, включая южногерманские контингенты, – в районе Ландау, 4-я армия оставалась бы в резерве¹⁵. Железнодорожные расписания были составлены таким образом, что каждая часть в точности знала день и час, когда надлежало покинуть казармы для переброски в районы сосредоточения. Мобилизация и развертывание следовали друг за другом в рамках единого, тщательно выверенного плана. К июлю 1870 года Мольтке понимал, что в его распоряжении одна из самых мощных военных машин, когда-либо известных миру, и сгорал от нетерпения запустить ее в действие.

Французский народ и армия в целом не спешили дать оценку всем последствиям угрозы, которую означали для них приготовления Мольтке, но один или два голоса попытались предостеречь нацию. Одним из них был барон Штоффель, французский военный атташе в Берлине, отчеты которого отличались детальностью, проницательностью, и атташе неустанно напоминал об их срочности. Другой принадлежал командующему 6-м военным округом в Страсбурге генералу Дюкро, который оттуда и во время частых визитов в Южную Германию имел возможность проследить за развитием событий в Германии почти так же детально, как атташе Штоффель. Дюкро преувеличивал мощь и степень агрессивности намерений немцев, как и Мольтке – французов. Осенью 1866 года Дюкро представил предупреждение о неизбежности вторжения армий численностью до 600 000 человек и в августе 1868 года, уже с большей степенью вероятности, предсказал намерения Пруссии вторгнуться во Францию силами численностью в 160 000 человек по прошествии 48 часов и 500 000 человек по прошествии 11 дней. Он, как и Мольтке, считал главным нанесение внезапного удара. Быстрое наступление застало бы пруссаков врасплох, переманило бы к Франции всех колеблющихся из Южной Германии и сделало бы возможным соединение с силами Австрии. Французы, как неоднократно убеждал Дюкро, должны форсировать Рейн, захватить Гейдельберг (Хайдельберг), продолжить наступление до соединения в Вюрцбурге с силами австрийцев, и затем, с дружественной Южной Германией в тылу, наступать на Берлин. Одновременно с этим морские силы по Везеру дойдут до Ганновера. В сочувствии немцев Рейнланда и Южной Германии к французам Дюкро не сомневался. Великий герцог Гессенский уверял его, что даже «малейший [французов] успех убедит все государства Южной Германии присоединиться к вам». Но необходимо действовать очень быстро. А не то весь юг Германии в течение нескольких лет будет безвозвратно объединен с прусской военной организацией и будет слишком поздно.

Никаких сопоставимых с планами Мольтке документов во Франции до самого кануна войны не разрабатывалось, и виной тому отсутствие организации. Военный министр в Париже, как и его коллега в Берлине, имел уйму хлопот с реорганизацией и перевооружением армии, а штаб представлял собой не более чем копилку сведений, рьяно занимаясь сбором военной информации и производством карт Германии. Больше никаких функций штаб не выполнял. Единственный генеральный план кампании, по-видимому разработанный между 1866 и 1870 годами, был выполнен на чисто добровольной основе генералом Фроссаром, занимавшимся подготовкой войск к войне, и был оборонительным. Немцы, как считал Фроссар, вторгнутся во Францию через границу в Рейнланд-Пфальце силами в 470 000 человек и будут наступать на долину Мозеля и Эльзас. Численно меньшие силы французов сумеют их удержать. Рейнская армия защитит рубеж у Фрёшвийера в Эльзасе, угрожая флангу немцев при их наступлении через Лотербур на Страсбург. Войска на Мозеле у Каданброна и Форбака перерезали бы им путь на Мец. Резервную армию необходимо было сформировать в лагере в районе Шалона, а второй эшелон, в основном силы мобильной гвардии, – в Париже. Этот меморандум послужил основой плана, который Наполеон III составил в 1868 году для сосредоточения сил французов (численность которых он оптимистично оценивал в 490 000 человек) в составе трех армий, базировавшихся в Меце, Страсбурге и Шалоне. Именно эта предпосылка до самого 1870 года служила основой разработки всех военных планов.

Весной 1870 года все изменилось. До этого времени французские планы разрабатывались с учетом сражений с Северогерманским союзом, но у Франции был влиятельный потенциальный союзник в лице Австро-Венгрии (с 1867 года Австрийская империя стала двуединой Австро-Венгерской), канцлер которой, саксонец граф Бейст, с 1866 года был полон решимости отомстить победителям и своей родины Саксонии, и принявшей его Австрии. Политические соображения вынуждали австрийцев проявлять осторожность. Венгры были решительно настроены против всяческих авантюр в отношении Германии, и государственные деятели в Вене очень не хотели ввязываться в войну, которая, вероятно, столкнула бы их не только с Пруссией и ее германскими союзниками, но благодаря дипломатическим усилиям Бисмарка и с Россией тоже. Но отношения между австрийскими и французскими военными оставались самыми сердечными. Имели место неофициальные встречи, начиная с воплощения в жизнь масштабной программы военной реформы в Австрии в 1868 году, и в феврале 1870 года австрийский военный министр доложил французскому военному атташе, что отныне его силы готовы к действию. Австро-венгерские арсеналы и склады были полны, резервисты обучены, и шесть недель спустя он мог выставить готовую к боевым действиям армию численностью в 600 000 человек. Встречи эти носили скорее даже полуофициальный характер, когда, в том же месяце, эрцгерцог Альбрехт Австрийский, сын эрцгерцога Карла и победитель битвы при Кустоце, посетил Париж. Эрцгерцог был еще более обеспокоен, чем Бейст, стремясь не уронить честь своих армии и династии, и предложил Наполеону союзническую стратегию Австрии, Италии и Франции, которая открывала реальные перспективы победы. Согласно его плану, каждый из союзников должен был направить силы численностью в 100 000 человек в Южную Германию для создания базы в районе Вюрцбурга – Нюрнберга. Этот щит обеспечивал возможность сосредоточения главных сил союзников и намеревавшихся присоединиться к ним государств Южной Германии, а позже, после соответствующей подготовки, нанести удар по Берлину. Согласно расчетам эрцгерцога Альбрехта Австрийского, союзники могли увеличить численность войск почти до миллиона человек, в то время как Северо-германский союз, даже при условии присоединения к нему сил южногерманских государств, при самых благоприятных условиях мог рассчитывать лишь менее чем на 475 000 человек – цифра, не подтвержденная ничем, кроме как безудержным и некритичным оптимизмом эрцгерцога. Если включить в эту схему Францию, ей бы пришлось разделить свои силы на две армии: одна для форсирования Рейна у Страсбурга с последующим соединением с союзными силами в Южной Германии, а другая, сосредоточенная в районе Меца, была бы готова к отражению возможного вторжения немцев из Рейнланд-Пфальца или же для отвлекающего наступления на Майнц.

Позже, разрабатывая планы в Вене, эрцгерцог настоял в беседе с эмиссаром Наполеона генералом Лебрюном на том, что вопрос этот – чисто академический. Но даже в таком виде план нуждался в серьезных доработках. Французский штаб считал, что армии требовалось всего 16 дней для проведения мобилизации и сосредоточения армии, а Австрия и Италия рассчитывали на срок от шести до восьми недель. Эрцгерцог не считал эту трудность непреодолимой. Пруссии, по его подсчетам, понадобилось бы до семи недель, чтобы организовать вторжение во Францию силами 8 корпусов, а объявив состояние «вооруженного нейтралитета» при внезапном начале войны, Австрия и Италия будут в состоянии разгромить большую часть сил пруссаков, если им придется вступить с ними в бой. Отсюда Франции, как уверял императора эрцгерцог, совершенно не о чем тревожиться: с армией в 400 000 человек (согласно данным самих же французов) она легко выдержит боевые действия, которые займут не более шести недель. Но французские генералы не разделяли подобной уверенности. Лебрюн подозревал, что срок в шесть недель, провозглашенный Австрией, был продиктован политическим, но не военным расчетом – что Франц Иосиф никак не отважится взять на себя риск третьей неудачной войны. На совещании 19 мая 1870 года весь план был критически рассмотрен генералами Лебёфом, Фроссаром, Лебрюном и Жаррасом, начальником «Бюро картографии французской армии». По их мнению, в плане недооценивалась и скорость прусской мобилизации, и надежность южногерманских государств, и они настояли, что, только если все три союзника выйдут на поле битвы одновременно, план имеет перспективы на успех. Когда Лебрюн посетил Вену в следующем месяце, сам Франц Иосиф прояснил, что подобная одновременность и в политическом, и в военном отношении невозможна. Но он заявил о том, что, если бы Наполеон III появился в Южной Германии «не как враг, а как освободитель, я, со своей стороны, вынужден действовать сообща с ним». Наполеон III трогательно цеплялся за то, что осталось от плана эрцгерцога. Он совпадал с французскими политическими и военными традициями наступления – давал возможность заручиться поддержкой новых союзников в Германии, а ценнее всего была хотя бы возможность блестящего военного успеха, в котором империя нуждалась как никогда и который так и не был достигнут вследствие осторожной стратегии Фроссара. Разрывавшийся между проектами Фроссара и эрцгерцога Наполеон III избрал наихудший для своей армии.

Кандидатура Гогенцоллерна

Таково было состояние военного планирования во Франции и Германии, когда в июле 1870 года как гром среди ясного неба разразился кризис кандидатуры Гогенцоллерна.

30 июня Эмиль Оливье, председатель правительства, объявил в Законодательном корпусе, что «не было такого периода, когда поддержание мира было гарантировано прочнее». Он не был одинок в своем оптимизме. 5 июля в Англии лорд Гренвиль, вступая в должность министра иностранных дел в первом кабинете г-на Гладстоуна, был проинформирован постоянным заместителем министра о том, что «он никогда в ходе своей деятельности не наблюдал такого затишья на международной арене». И все же проблема, нарушившая мир, была не нова. Испанцы начиная с революции, вспыхнувшей из-за не устраивавшей их королевы Изабеллы в 1868 году, были заняты поисками монарха, и имя Леопольда, кронпринца Гогенцоллерн-Зигмарингена, фигурировало среди первых в списке возможных кандидатов. Он был католиком, женатым на португальской принцессе, и являлся почтенным отцом семейства. Его брат Карл недавно принял корону Румынии. Его отношение к прусским Гогенцоллернам благотворно сказалось бы на ситуации в Европе, и поскольку в его жилах текла кровь Мюрата и Богарне, можно было надеяться, что и Наполеон III будет удовлетворен. Однако этим надеждам было суждено рухнуть. В сентябре 1869 года его главный испанский сторонник дон Эусебио ди Салазар навестил Леопольда и его отца, принца Карла Антона, чтобы представить ему все перечисленные и убедительные аргументы. Но принц не имел желания взойти на самый нестабильный в Европе трон, и Салазар вернулся от него ни с чем. В феврале 1870 года, однако, после дальнейшего сбора голосов агентами Бисмарка, маршал Прим, президент испанского Совета министров, снова отправил его в рамках официальной попытки повторить предложение и на сей раз попытался включить в список и Вильгельма I как союзника. Это был резкий жест. И Карл Антон, и Леопольд были дисциплинированными Гогенцоллернами, всегда готовыми последовать приказу из Берлина. Ни один из них до сей поры не изменил взглядов на непривлекательность этого замысла, но Леопольд написал Вильгельму I: «Я считаю своей обязанностью, как Гогенцоллерн и как солдат, подчиниться особому желанию Его Величества, нашего короля, принимая его указания как руководство линией моего поведения, если соображения большой политики, расширение властных границ и величие нашего дома потребуют этого».

Вильгельм I не считал восшествие на трон насущной необходимостью. У него не было желания видеть свою родню на шатких тронах, свержение которой он воспринял бы как личное унижение. Но реакция Бисмарка была другой. Он видел не только преимущества династической связи с Испанией, преимущества как коммерческие, так и военные, но и недостатки, неизбежно возникшие, окажись трон в руках стороны, недружелюбно настроенной к Пруссии. 28 мая 1870 года он пишет Карлу Антону довольно резкое письмо, указывающее на жизненно важную услугу, которую он окажет Германии, приняв трон для его сына. Карл Антон уступил, и его сын Леопольд, правда без особой охоты, тоже согласился. За Салазаром послали, и 19 июня Леопольд сообщил Вильгельму I, что решил внять призыву взойти на испанский трон. Вильгельм I, естественно, был задет тем, что переговоры по столь важному и семейному вопросу проводятся без его ведома или согласия, но все же одобрил решение Леопольда, «хотя с очень тяжелым сердцем». К 21 июня все было урегулировано, и Салазар телеграфировал добрые вести Приму.

Вильгельм I мог заявить и впоследствии заявил в преддверии агрессии французов, что, мол, рассматривал вопрос как частный и семейный и отнюдь не принуждал Леопольда принимать корону. Однако канцлер Бисмарк заявил в рейхстаге совершенно другое и не соответствовавшее действительности. Идея кандидатуры Гогенцоллерна, возможно, родилась в Испании, но всю предыдущую зиму Бисмарк активно продвигал ее. Но пыл Бисмарка решили охладить сами принцы Гогенцоллерны. Однако попытки Бисмарка не должны расцениваться, как считают многие французские (и не только французские) историки, как «ловушка», сознательно расставленная перед Францией. Бисмарк очень хорошо понимал, что Гогенцоллерн на троне Испании не будет приветствоваться Францией, но, если бы все пошло согласно его замыслу, восшествие на трон завершилось бы прежде, чем Наполеон III успел бы вмешаться. «Возможно, что мы наблюдаем мимолетное брожение во Франции, – писал он в июне одному из своих агентов в Испании, – и, без сомнения, необходимо избежать всего, что может усугубить его… несомненно, они будут вопить «это – интрига», они взъярятся на меня, но предлога для атаки им не найти». Как только выборы завершатся, у Франции уже не будет оснований для вмешательства, которое серьезно не затрагивало суверенитет испанцев, и Наполеон III будет вынужден, как в 1866 году, воспринять это как свершившийся факт.

На самом же деле все вышло вопреки расчетам, и все шло к тому, что если бы французы сохранили самообладание, то Бисмарк был бы публично пристыжен. Пока Салазар вел переговоры, Прим держал Кортеса в его длительной миссии в Мадриде до тех пор, пока новости о принятии Леопольдом предложения не открыли путь формальным выборам. 21 июня Салазар телеграфировал о том, что все хорошо, добавив, что вернется в Мадрид 26-го числа. При расшифровке указанной в телеграмме даты произошла ошибка – 26-е прочли как 9-е число, и вместо того, чтобы заставлять Кортеса изнемогать от жары впустую еще две недели в Мадриде, Прим отложил дела до осени¹⁶. В результате выборы проведены не были, пришлось бы дожидаться их следующего созыва, а из-за возникшей паузы все надежды на то, что попытка посадить на трон Леопольда останется в тайне, практически сводились на нет. Именно это и произошло – сведения об этом просочились наружу в течение нескольких дней после возвращения Салазара, и 2 июля Прим пытался сделать хорошую мину при плохой игре и официально сообщил французскому послу о том, что Леопольд готов принять корону.

Эта новость взбудоражила Париж. Было ясно, что канцлер Германии как минимум полгода плел паутину компрометирующей и разрушительной интриги, и французское правительство сочло себя глубоко оскорбленным. Герцог де Граммон, профессиональный дипломат, лишь недавно принявший руководство министерством иностранных дел, заявил британскому послу, что дело было «не чем иным, как оскорблением Франции». Вкрадчивое и, скорее всего, лживое утверждение фон Тиле, госсекретаря Бисмарка, о том, что «в той степени, в какой в этом вопросе заинтересовано прусское правительство, упомянутого вопроса вообще не существует», только подлило масла в огонь, накалив обстановку в Париже до опасных пределов. Другие державы Европы были в той же мере потрясены случившимся, которое «Таймс» заклеймила как «вульгарный и наглый государственный переворот в полном противоречии с принятой дипломатической практикой при решении таких вопросов», и если Граммон все же сумел сохранить лицо, действуя как представитель Священного союза, то Бисмарку, вероятно, было не так-то просто оправдать свои действия. Но Граммон не был Талейраном. Оливье и его коллеги были склонны к примирению, но императрица, рука которой водила рукой и пером Наполеона III в течение следующих десяти дней, ни с чем подобным примириться не желала. Лебёф заверил правительство, что армия готова сражаться, и 6 июля с одобрения императора Граммон зачитал заявление министров в Законодательном корпусе, которое наполнило восхищением сердца всех шовинистов. Признавая за испанцами право выбирать короля, он утверждал, что это право не распространялось на те случаи, когда выбор короля мог негативно повлиять на равновесие сил в Европе в ущерб Франции и «представлял опасность интересам и престижу Франции». «Для предотвращения этого, – продолжал он, – мы полагаемся и на мудрость немцев, и на дружбу испанцев. Но если все произойдет иначе, – продолжил он фразу, как ни странно, вставленную вполне мирным Оливье, – в таком случае, с опорой на вашу поддержку и поддержку страны, мы знаем, как исполнить наши обязательства без каких-либо колебаний или проявления слабости». Правое крыло и правая печать взревели от восторга, и Бисмарк, ознакомившись с текстом речи, прокомментировал ее следующим образом: «Это, конечно же, похоже на войну».

На чисто дипломатическом уровне перспективы урегулирования все еще казались вполне мирными и законными. Вильгельм I, который не особенно благоволил к кандидатуре Леопольда и, разумеется, не желал войны, находился в Эмсе в сопровождении лишь чиновника министерства иностранных дел Абекена и, таким образом, был вне влияния Бисмарка, отправившегося в свое померанское имение Варцин. Карл Антон и Прим негодовали, причем по своей же вине, и обоих не надо было долго уговаривать, чтобы они отказались от своих замыслов. Но хотя Вильгельм I был готов конфиденциально и как глава семейства посоветовать своим кузенам уйти подобру-поздорову, король не уставал повторять, что он, дескать, вообще, как король Пруссии, не имеет ко всему этому отношения, однако Граммон категорически отказывался принять точку зрения короля. Как докладывал граф Бенедетти, 9 июля Вильгельм I якобы заявил, что без разговоров согласится с отказом Леопольда, так же как он ранее без разговоров согласился с его желанием принять корону. На что Граммон ответил: «Если король не порекомендует принцу Гогенцоллерну дать задний ход, тут же разразится война, и мы несколько дней спустя будем на Рейне». Он сам был ведом страхом и общественным мнением. Если бы они тянули и дальше, как заявил он, пруссаки начали бы подготовку к войне, и 11-го числа отправил Бенедетти телеграмму несколько напыщенного содержания: «Вы не можете вообразить, насколько взволновано общественное мнение… Счет идет на часы». Он обвинял Бенедетти в мягкотелости, и, если до 12-го числа от короля не последует внятного ответа, это будет рассматриваться как отказ от удовлетворения.

В глазах Граммона и его сторонников вопрос о самой кандидатуре, таким образом, превратился во вторичный в сравнении с более существенным моментом – получения «сатисфакции» от Пруссии, которую Вильгельм I, под влиянием срочно вмешавшегося Бисмарка, был полон решимости не давать. И когда 12 июля Карл Антон, осаждаемый посланниками из Мадрида, Парижа и Эмса и письмами от королевы Виктории и короля Бельгии, отказался от трона по поручению своего сына, новость эта была воспринята Граммоном, депутатами правого крыла и правой печатью со смесью смущения и раздражения. Оливье и император открыто выразили восхищение тем, что они восприняли как честное и благородное решение, но большинство в Париже отнюдь не восхищалось. Большинство считало, что ограничиться такого рода урегулированием – позорно. И в стенах Законодательного корпуса и за его стенами раздались требования «гарантий». Депутаты предложили, чтобы Пруссия эвакуировала гарнизон крепости Майнца. По сравнению с этим требования Граммона были умеренными, но депутаты страстно желали щелкнуть Пруссию по носу. Граммон предложил прусскому послу барону фон Вертеру, чтобы Вильгельм I написал Наполеону личное письмо-«объяснение», и велел Бенедетти добиться от Вильгельма I не только заявления, в котором король Пруссии вновь подчеркнул бы факт отказа Карла Антона, но и гарантий, что впредь он не позволит рассматривать эту кандидатуру. Именно это требование и привело в конечном счете к войне. Потому что если бы такая гарантия не была дана, то Франция рассматривала бы, что Пруссия ее требования просто-напросто проигнорировала и стала бы готовиться к войне.

В интервью в Эмсе 13 июля весьма трудно отыскать драматические элементы. Бенедетти встретился с королем Вильгельмом I утром в парке. Вильгельм I с присущей ему любезностью прибыл на встречу с послом и передал ему добрую весть об отказе Леопольда. Но Бенедетти были даны указания не заметить эту оливковую ветвь – в полном соответствии с полученными в Париже наставлениями он потребовал гарантий, что король не станет выдвигать никаких новых кандидатур. Король отказался связывать себя какими бы то ни было обещаниями и заверениями, в результате чего расставание вышло прохладным. Несколько позже Вильгельм I получил официальное письмо Карла Антона об его отказе от короны и послал своего адъютанта сообщить об этом Бенедетти и сказать ему – что было существенной уступкой со стороны прусского монарха, – что он «полностью и безоговорочно одобряет такое решение», однако, когда Бенедетти повторно упомянул о предоставлении Франции неких гарантий, король ответил, что ему более обсуждать нечего.

Бенедетти, как явствует из его отчетов Граммону, никоим образом не почувствовал себя ни униженным, ни оскорбленным, но король и его окружение тем не менее были возмущены происшедшим. Они узнали о затребованных Парижем гарантиях и просьбах Граммона к королю в письменном виде изложить ему все объяснения по этому поводу. Вертер был срочно вызван для консультаций. Отчет, который Абекен телеграфировал Бисмарку о событиях того дня, оказался выдержан в куда более резких выражениях, чем послание Бенедетти к Граммону.

«Его Величество [по его словам], сказав графу Бенедетти, что ждет новостей от принца, решил… не принимать еще раз графа Бенедетти, а информировать его через адьютанта… Его Величество уже получил подтверждения от принца тех сведений, которые Бенедетти уже получил из Парижа, и не имел ничего больше сообщить послу, [и в заключение сказал], Его Величество предоставляет Вашему Превосходительству самому решить, следует ли передавать последнее требование Бенедетти и полученный им отказ и нашим послам, и представителям печати».

Из телеграммы Абекена можно сделать два вывода: во-первых, то, что король был весьма возмущен требованием Бенедетти и отказом французов считать вопрос исчерпанным; во-вторых, что у самого короля были намерения предать гласности его отказ Бенедетти. Бисмарк представил свою версию событий, вплоть до их искажения, но не он был их автором.

Бисмарк рассматривал ухудшение отношений с нескрываемым удовлетворением. Мирное решение об отказе от кандидатуры означало бы явный провал его политики, и если война с Францией должна была произойти, теперь для нее был наилучший момент. Сообщение об отказе Карла Антона, принятое им по прибытии, крайне расстроило канцлера. Это было унижение, как позже напишет он, «хуже, чем Ольмюц». Но, как и Граммон, Бисмарк понимал, что вопрос закрыт. Предполагая, каким будет следующий шаг Граммона, он телеграфировал в Эмс, убеждая короля вообще ничего Бенедетти не объяснять. Если уж кому-то и необходимо объясниться, так это Франции. Бисмарк добавил, что «растущее возмущение общественности по поводу самонадеянности Франции» вынуждает нас «адресовать Франции требование объяснить свои намерения в отношении Германии», и с этой целью Бисмарк настоятельно рекомендовал королю вернуться в Берлин.

События достигли этой стадии, когда Бисмарк во время ужина с Мольтке и Рооном получил телеграмму Абекена из Эмса и увидел, что если чуть-чуть «подправить» сказанное Абекеном, который и так выражался достаточно резко, то упомянутый текст вполне сможет спровоцировать французов на объявление войны. Мольтке подлил масла в огонь своими заверениями, что Пруссия к такой войне готова, – он на самом деле поддерживал идею о том, что будет лучше вступить в бой именно сейчас, чем несколько лет спустя, когда французские военные реформы начнут приносить плоды. И Бисмарк поэтому решил «подправить» текст телеграммы. Ни о какой фальсификации речь не шла, но все же демарш Бенедетти был представлен слишком уж высокомерным, и несогласие короля принять его было вполне логичной на него реакцией. «Его Величество Король, – завершалась версия Бисмарка, – после свершившегося факта принял решение не принимать посла Франции и через адъютанта попросил передать послу, что Его Величеству нечего заявить послу». Это, как уверял Бисмарк свое окружение, произведет эффект красной тряпки на галльского быка. Уже несколько часов спустя специальный выпуск «Норддойче цайтунг» с помещенной на первой полосе телеграммой в версии Бисмарка продавался на улицах Берлина. И в качестве последнего штриха текст телеграммы разослали всем прусским представителям за рубежом с наставлениями о том, что они должны были сообщить правительствам стран, где были аккредитованы. Так что были использованы все средства для втягивания Франции в войну.

Эффект был для Бисмарка ожидаемым. И в Берлине, и в Париже собирались толпы, оравшие «На Рейн!». Прочитав телеграмму, Вильгельм I воскликнул: «Это – война!» Также отреагировали Оливье и Граммон. Война, по-видимому, была не столь отдаленной перспективой, раз Бисмарк сумел перетянуть на свою сторону короля в требованиях к Франции о «сатисфакции», но печальная ирония в том, что 14 июля, когда новости из Берлина достигли Парижа, во французском правительстве ненадолго возобладала сторона, ратовавшая скорее за мир. 13 июля собравшиеся на встречу министры впервые услышали об указаниях, которые Граммон отправил Бенедетти предыдущим вечером. И хотя они без особого энтузиазма одобрили их, все же решили внести дополнение следующего содержания: «Требование о гарантиях может быть и смягчено, и любая благородная инициатива будет приветствоваться». Было зачитано срочное послание от британского министра иностранных дел лорда Гренвиля, рекомендовавшего имперскому правительству выразить удовлетворение отказом Леопольда. Оно произвело надлежащее впечатление – и предложение об объявлении мобилизации было провалено, к великому огорчению Лебёфа, восемью голосами против четырех. Только когда на следующий день послание Бенедетти и сообщение о «Телеграмме Бисмарка из Эмса» добрались до Парижа и затем, сравнив их, министры в полной мере осознали внесенные коррективы Бисмарка, как и агрессивную их цель. После этого они единодушно высказались за мобилизацию, ив 16.40 были изданы соответствующие указы. После этого, поняв, что все не так просто, они в течение шести часов обсуждали обращение к Законодательному корпусу. Был составлен проект обращения, и Наполеон III подготовил письмо к Лебёфу с тем, чтобы тот затянул призыв резервистов. «Я сомневаюсь, – мрачно прокомментировала императрица, присутствовавшая на заседании Государственного совета, – соответствует ли это настроениям в палатах (то есть в Законодательном корпусе, Сенате и Государственном совете) и в стране». Обеспокоенный Лебёф грозился подать в отставку. Но в тот же вечер стало известно, что Бисмарк официально разослал текст телеграммы из Эмса правительствам государств Европы. Перед лицом такой провокации идеи достичь компромисса улетучились. К ночи французское правительство, как сам Бисмарк, приняло решение воевать.

И когда на следующий день, 15 июля, Граммон и Оливье, обращаясь к Сенату и к Законодательному корпусу соответственно, потребовали необходимые военные кредиты, заявила о себе оппозиция, ее голос был услышан. Ветеран Тьер, патриотизм которого, талант политика и военные знания сомнению не подвергались никем и который, выступая против кандидатуры Гогенцоллерна, использовал все свое влияние для поддержки правительства, поднявшись на трибуну вслед за Оливье, и, невзирая на неоднократные прерывания, осудил войну. «Вам хочется, чтобы вся Европа заявила, что, хотя суть конфликта устранена, вы решили пролить реки крови ради проформы?» Лидеры левых поддержали его – Гамбетта, Араго, Гарнье-Паже, Жюль Фавр, однако на правых и центристов речь Тьера впечатления не произвела. Мастодонт от политики Гюйо-Монперу витийствовал: «Пруссия позабыла Францию под Йеной, и мы должны напомнить ей об этом!» Подобные высказывания куда больше пришлись им по душе. Оливье в ответе Тьеру с легким сердцем (d’un coeur leger) взял на себя бремя войны. И тут же поторопился загладить неудачную фразу: «Я имею в виду, с сердцем, не обремененным раскаянием, а уверенным сердцем. Но это высказывание ему напоминали до самого конца его долгой жизни. Комиссия Законодательного корпуса поспешно потребовала у него, а также Граммона и Лебёфа уточнений. Лебёф твердо заверил комиссию, что армия готова. Лучше воевать сейчас, заявил он, сам того не желая повторив Мольтке, чем несколько лет спустя, когда пруссаки усовершенствуют свои винтовки и скопируют картечницы, и еще добавил, пока оппозиция в палатах не успела окончательно развалить армию. Граммон, когда комиссия поинтересовалась его мнением о том, может ли Франция положиться на союзников, ответил замысловато: «Если я заставил комиссию ждать, то потому, что у меня в министерстве иностранных дел были послы Австрии и Италии. Надеюсь, комиссия не будет больше задавать мне вопросы». Палаты были удовлетворены типичной для человека военного грубоватостью Лебёфа, как и характерной для дипломатов изворотливостью Граммона, и подавляющим большинством голосов военные кредиты были приняты. На улицах Парижа толпы людей не скрывали восхищения, а демонстрации, организованные республиканцами, просто потонули в восторженных воплях.

Таким образом, в результате трагического стечения обстоятельств, недальновидности и невежества руководства Франция ввязалась в войну с самой мощной в то время в военном отношении державой в Европе, имея небоеготовую армию и без единого союзника. Представители Австрии и Италии, как и России, Великобритании и государств Южной Германии, заявили, что они не в состоянии поддержать Францию в этой войне. Общественное мнение в Англии, естественно отличавшееся галлофобией и сочувствующее союзнику по Ватерлоо (пруссакам), сильно поколебалось после опубликованного в «Таймс» заявления Бисмарка, в котором он детально изложил идею поглотить Бельгию, которую Наполеон III столь неразумно поддержал в 1866 году. Но Франция оказалась в одиночестве отнюдь не из-за происков Бисмарка¹⁷.

Мобилизация в Германии

Пока дипломаты вели переговоры, военные обеих держав принимали первые предупредительные меры. Уже 11 июля прусский военный атташе в Париже граф Альфред фон Вальдерзее сообщил королю, что французы приступили к скрытной подготовке к войне. В Америке размещались заказы на фураж, в железнодорожные компании направлялись военные комиссии, военно-морских офицеров отзывали из отпусков, в Тулоне готовили транспортные средства для переброски сил из Алжира и Рима, закипела бурная деятельность и на складах боеприпасов. Король Вильгельм I, у которого были все основания для тревоги, тут же телеграфировал соответствующие распоряжения в военное министерство – вооружить гарнизоны крепостей в Майнце и Зарлуи и принять меры для обороны Рейнской области. Роона эти распоряжения привели в замешательство. Не существовало планов подобной частичной мобилизации, а импровизации всегда дезорганизуют всеобщую мобилизацию и, как следствие, наступление войск, которое никак нельзя было исключать. С другой стороны, всеобщая мобилизация, автоматически переходившая в сосредоточение сил, а последнее – во вторжение, означала войну. Столь безукоризненно продуманные Мольтке меры поставили пруссаков перед той же дилеммой, с которой столкнулись генеральные штабы европейских армий в июле 1914 года. Мольтке, который, как и Бисмарк, пребывал в отпуске у себя в имении, был послан к королю, и Роон после консультации с Советом министров объяснил Вильгельму I, что «военные полумеры с нашей стороны вызовут аналогичные меры на стороне врага и нас неизбежно втянут в войну. Если Ваше Величество полагает, что полученные из надежных источников сообщения о принимаемых французами мерах означают, что они готовят войну против нас, в таком случае может быть рекомендована лишь всеобщая мобилизация армии». Но время для такого шага еще не настало, хотя военное министерство уже проверяло действенность мобилизационного механизма, и 12 июля Подбельски доложил, что механизм этот «полностью дееспособен». Все распоряжения проверены, и они будут разосланы, как только французские палаты одобрят военные кредиты или приступят к призыву запасников, или же Австрия обнаружит признаки подготовки к войне.

Новости об этих предупредительных мерах достигли Франции и там прибавили волнений. 12 июля префект в Маконе сообщил, что пруссакам, находящимся в Лионе, входящим в ландвер, приказано срочно вернуться на родину. 14 июля французский консул во Франкфурте-на-Майне сообщил, что в регулярную армию скрытно призывают резервистов. Поступили и сообщения о прусских агентах, закупающих лошадей в Бельгии. Таким образом, меры военного характера обеих сторон, хотя и оборонительные, принимались, что лишь приближало день начала войны, и когда 14 июля французы стали призывать своих резервистов, вопрос о предстоящей войне уже не вызывал ни у кого сомнений. 15 июля король Пруссии возвратился из Эмса в Берлин, и в Бранденбурге в его поезд сели Бисмарк, Роон и Мольтке, которые вместе с кронпринцем все оставшееся до прибытия в столицу время потратили на уговоры объявить мобилизацию. Даже такому представительному квартету было весьма нелегко убедить осторожного и престарелого короля, склонного дождаться хотя бы заседания Совета министров, намеченного на следующий день. Но по прибытии в Потсдам они узнали, что в Париже уже проголосовали за военные кредиты. Стало быть, королю ничего не оставалось, как объявить всеобщую мобилизацию, и сам кронпринц зачитал приказ о мобилизации ликующей толпе.

Немцы приветствовали предстоящую войну не столь эмоционально, как парижане, скорее, серьезно, что диктовалось высокими моральными соображениями. Война представлялась немцам в первую очередь как в высшей степени справедливая, и они искренне уповали на «бога сражений» как на своего союзника. Лютеранские гимны смешались с патриотическими песнями на торжествах. Британским военным корреспондентам не раз пришлось услышать напоминание о конниках Кромвеля. Письма всех участников войны, от Роона и Мольтке и до младших офицеров и солдат, дошедшие до нас, пронизаны лютеранским благочестием. Хотя усматривается некая отталкивающая самоуверенность, с которой пруссаки сознательно противопоставляли свое напыщенно-уважительное отношение к предстоящей схватке легковесно-атеистическому отношению к ней своих будущих противников. Северную Германию охватило пламя страстного патриотизма, всячески раздуваемое в прессе¹⁸. На юге страны энтузиазм, как и следовало ожидать, был не столь впечатляющим. Кронпринц оптимистично писал, что «даже в Южной Германии население так прониклось единодушным рвением к этой войне, что правителям и кабинетам министров не удержать его, даже если бы они этого и пожелали», а вот из Швайнфурта докладывали о крестьянах, скашивавших недозрелый урожай – лишь бы он не достался врагу, причем под врагом они подразумевали пруссаков, а не французов. В Майнце три четверти представителей судебной власти, как говорили, ждали французов как избавителей, из Ганновера докладывали об «открыто изменнических настроениях», и даже официальный историк мобилизации был вынужден признать, что существовали круги, которые «шли собственным путем, злобно ворча на ненавистных пруссаков и даже симпатизируя открыто или втайне противнику». Но надо всем довлел casus foederis — случай, при котором вступают в силу обязательства, вытекающие из союзного договора: у южногерманских государств не могло быть никаких оправданий для возможного уклонения от исполнения договорных обязательств. Бавария и Баден объявили мобилизацию 16 июля, а Вюртемберг – 17 июля. В течение 18 дней 1 183 000 человек (и резервистов, и кадровых военных) прошли через казармы в Германии, составив вооруженные силы военного времени, а 462 000 человек были переброшены к французской границе для начала кампании.

Большую часть работы Мольтке проделал заблаговременно, но оставалось выполнить одну жизненно важную задачу: провести назначения на высшие командные должности в штабах и в действующей армии. Двое уже были на постах в армии: сын короля и его племянник, кронпринц Фридрих Вильгельм и принц Фридрих Карл, оба победители битвы при Садове. Из политических соображений кронпринц принял 3-ю армию, рекрутированную также и из южногерманских государств (5-го и 11-го, 1-го и 2-го баварских корпусов, вюртембергской и баденской полевых дивизий и 4-й кавалерийской дивизии). Это послужило утонченным комплиментом очень уж восприимчивым королям Баварии и Вюртемберга, которым кронпринц без промедления нанес визиты вежливости, но назначение на эту должность вселило в него тревогу. Войска Южной Германии, которые он считал «плохо настроенными в отношении нас и довольно слабо подготовленными в нашем прусском духе», вряд ли, как он считал, смогут успешно противостоять опытным и хорошо подготовленным французам.

Фридриху Карлу дали 2-ю армию (которая включила в себя 4-ю армию, как первоначально планировал Мольтке), состоявшую из четырех корпусов (гвардейского, 3, 4 и 10-го) и двух независимых кавалерийских дивизий – слишком большое оперативное объединение, и даже сам Фридрих Карл жаловался на сложности, связанные с управлением такой махиной. Однако принц проявил себя вполне надежным командующим – если не сказать слишком надежным. Его прозвище «Красный принц» объяснялось гусарской формой, которую он обычно носил. Принц Фридрих Карл производил обманчивое впечатление порывистого и энергичного. На самом же деле он был солидным кадровым военным, склонным к самоанализу, умным, но очень осторожным, что и продемонстрировал в 1866 году и что вновь подтвердилось позже на Луаре.

Весьма трудно было упрекнуть в чрезмерной осторожности командующего 1-й армией генерала фон Штейнмеца, назначение которого было встречено людьми сведущими с удивлением. Разумеется, генерал, которому было за 70 – он родился в 1796 году, – проявил себя в ходе кампании 1866 года блестяще, не считая самого Мольтке. Его корпус при Находе сдержал натиск превосходящих сил австрийцев (пруссаки потеряли здесь 1122 человека, а австрийцы – 5719), более того, сумел отбросить их, а на следующий день преследовал их, одерживая победу за победой, которые, собственно, и подготовили почву для триумфальной развязки при Садове. Личная отвага и решительность фон Штейнмеца сыграли в этом решающую роль, как справедливо считалось. Некоторые видели в нем Блюхера (полководца 1813–1815 годов) новой кампании. Но фон Штейнмец был своеволен, упрям и нетерпим к любым попыткам контролировать его действия. В куда меньшей степени, чем другие старшие офицеры, он был склонен усваивать уроки, которые Мольтке терпеливо пытался вбить в их голову. «Куда подевались его рассудительность и энергичность, – писал один офицер-штабист, не скрывая недоброжелательства, – одно только упрямство и осталось». Одним из объяснений назначения фон Штейнмеца – опасение Мольтке, что сравнительно малочисленная 1-я армия, развернувшая в начале кампании всего два корпуса (7-й, 8-й и 3-я кавалерийская дивизия), возможно, примет на себя основной удар наступления французов в нижнем течении Мозеля и, конечно, Штейнмец – именно тот, кому под силу справиться со столь критической ситуацией. Но, как оказалось, фон Штейнмец стал истинным бедствием. Мольтке ничего не мог поделать с упрямым стариком. Его неповиновение нарушало планы Мольтке, вызывало массу проблем и как минимум однажды едва не привело целую немецкую армию к катастрофе.

О королевской ставке. Сам король, хорошо осведомленный и деятельный командующий, которого при принятии важных решений ограничивал лишь его возраст – Вильгельму I было 73 года. Положение Мольтке, как единственного советника короля, теперь (кроме Штейнмеца) никто и не пытался оспорить. Генерал-лейтенант фон Подбельски находился на должности генерал-квартирмейстера, а генерал-лейтенант фон Штош – главного интенданта, и этот пост, принимая во внимание его службу на протяжении нескольких лет начальником военно-экономического отдела военного министерства, полностью ему подходил. Непосредственно подконтрольными фон Мольтке были трое: полковник Бронзарт фон Шеллендорф, отвечавший за переброску войск, полковник фон Бранденштейн – за железнодорожные перевозки и войсковой подвоз, и полковник Верди дю Вернуа – за ведение разведки. Эти трое офицеров и были проводниками Мольтке в осуществлении его стратегии. Через фон Шеллендорфа и фон Бранденштейна поступали все приказы на переброску и войсковой подвоз, а Верди, в дополнение к своим основным обязанностям по ведению разведки, Мольтке использовал как флигель-адъютанта, что наделяло его невиданной в прусском Генеральном штабе ответственностью. В войсках эту троицу прозвали «полубогами» Мольтке и не особенно жаловали. Но благодаря длительному обучению у Мольтке они исполняли свои обязанности быстро и рационально, тем самым установив планку, к которой офицеры-штабисты стремились, однако отнюдь не всегда достигали. Всего при штабе числилось, кроме упомянутых троих офицеров, 11 офицеров, 10 картографов, 7 помощников низкого ранга и 59 других служащих: не столь уж и раздутая единица, контролировавшая всю армию, численность которой к концу войны составляла около 850 000 человек.

Этот рабочий штаб составлял лишь небольшую часть свиты, которая должна была сопровождать короля, когда он выехал из Берлина в свою новую ставку в Майнце вечером 31 июля. Вильгельм I был не только главой государства, но и главнокомандующим вооруженными силами, и при нем должны были находиться органы управления – как гражданские, так и военные кабинеты, Бисмарк и ответственные лица из министерства иностранных дел, Роон вместе со своими заместителями и помощниками. Существовали и эксперты, как гражданские, так и военные, они решали вопросы, связанные с комиссариатом и связью. Были офицеры и для назначения управляющими оккупированными территориями. И наконец, существовала масса своего рода привилегированных зрителей, требования которых к расквартированию и средствам связи действовали на нервы офицерам штаба, вынужденным в спартанских условиях планировать и вести непростую и широкомасштабную войну. Дружелюбные и занимавшие нейтральные позиции военные корреспонденты, которых Бисмарк не обошел гостеприимством, всегда были желанными гостями. Как и военные атташе иностранных держав. Но вот для всякого рода придворных князьков мест не находилось, тех самых князьков, которые вместе с их лакеями, лошадьми, камердинерами и поварами примазывались к войскам с таким видом, будто спешили на очередной светский раут. Невольно почувствуешь ностальгическую симпатию к этим изящным и бездумным «болельщикам», которые в эпоху, когда война превращалась в науку, столь же тоскливую и точную, как экономика, все еще воспринимали ее как прогулку, развлекательную и бездумную, под стать войнам Людовика XIV. Они воспринимались таким же анахронизмом, как позолоченная резная фигура над носовой частью современного линкора, но этот анахронизм лишний раз подчеркивал утилитарную эффективность остальных элементов механизма войны. И эта эффективность не шла ни в какое сравнение с французской.

Мобилизация во Франции

Планы, разработанные Лебёфом для мобилизации, основывались на проекте обороны Фроссара 1868 года, предусматривавшем формирование трех армий – в районе Меца, Страсбурга и Шалона. Армией в Эльзасе (район Страсбурга), с тремя сильными корпусами, должен был командовать маршал Мак-Магон, герой Крымской кампании и генерал-губернатор Алжира. В эту же армию должны были войти и силы, дислоцированные в Алжире. Армией в районе Меца, также включавшей три корпуса, должен был командовать маршал Базен, руководивший до этого злополучной мексиканской экспедицией, а Шалонской армией, состоявшей из двух сильных корпусов, – маршал Канробер, репутация которого после Крыма и Италии затмила даже репутацию Мак-Магона. В течение пяти дней все приготовления были завершены, затем 11 июля император распорядился о полной реорганизации. Согласно распоряжению Наполеона III под его личным командованием должна была остаться лишь одна армия из восьми корпусов, а трое прежних командующих в качестве своего рода компенсации получали весьма многочисленные корпуса – в составе трех дивизий вместо двух. Это было первым из тех нерешительных, почти спонтанных вмешательств Наполеона III, которые до основания потрясли армию, ту армию, которую он так стремился создать. Внесение изменений в план было осуществлено не в последнюю очередь благодаря стараниям императрицы: мол, Наполеон III, император, должен командовать своей армией лично, а правительство оставить в Париже. Но Лебёф приписывал это инициативе эрцгерцога Альбрехта Австрийского, считавшего, что устранение промежуточной ставки будет способствовать тому, что армия сыграет более гибкую и подходящую ей роль в союзнической наступательной стратегии, которую он обрисовал в общих чертах. Конечно, это убедило и армию, и в особенности самого Лебёфа в том, что австрийцы все же собирались вмешаться, хотя идея эта не имела под собой никаких объективных оснований, а одни только домыслы.

Надежды на такое вмешательство не угасали до самого августа. Канцлер Австрии Бейст не скрывал удивления и раздражения тем, что Франция бездумно и преждевременно объявила Пруссии войну, к которой Австрия (Австро-Венгрия) – как ее армия, так и общественное мнение были совершенно не готовы, причем в тот момент, когда Россия, лояльная к Бисмарку, как и тот к ней во время Польского восстания 1863 года, в случае объявления мобилизации Австро-Венгрией грозилась объявить ее у себя. Но он мог одним махом отказаться от союза, который на протяжении трех лет создавал. Бейст сопроводил заявление Австро-Венгрии о нейтралитете от 20 июля многочисленными посулами и заверениями в преданности Франции, и австро-венгерская армия тоже втайне приступила к подготовке к войне. Италия, оставшаяся без средств, не имевшая возможности получения кредитов, с армией, сил у которой хватало лишь на решение внутренних вопросов, ни при каких условиях не могла взять на себя риск участия в большой войне. Даже если здесь и существовала влиятельная партия, которая помнила то, чем Италия была обязана Франции в 1859 году, то существовала и другая, не менее влиятельная, помнившая и о том, чем Италия была обязана Пруссии в 1866 году. В любом случае в Италии не нашлось бы государственного деятеля, который отважился бы подписать соглашение с Францией, пока французские штыки обороняли временную власть папства в Риме. Но Франция, вынужденная по крупицам собирать армию для войны с пруссаками, уже отправила транспортные средства для своего римского гарнизона, и военный союз не стал бы слишком высокой ценой, которую пришлось бы заплатить за гарантию того, что сей гарнизон в Рим не возвратится. В течение июля австрийские и итальянские дипломаты консультировались по вопросу того, что они в состоянии предпринять для помощи Франции, и 3 августа итальянский военный атташе в Париже доставил в ставку Наполеона III в Меце проект соглашения, включавшего ряд предложений, с которыми выступал эрцгерцог Альбрехт минувшей весной. А он предлагал следующее: Австро-Венгрия и Италия объявляют состояние вооруженного нейтралитета и частично осуществляют военные приготовления на тот период, пока не смогут предложить либо вооруженное посредничество, либо вступление в войну. Австро-Венгрии пришлось использовать все свое влияние для урегулирования римского вопроса. Но Наполеон ш счел этот проект неприемлемым. Вмешательство, настаивал он, должно произойти немедленно, и касательно римского вопроса император Франции продемонстрировал упорство отчаявшегося. Уступить Рим королю Италии означало бы оттолкнуть своих сторонников-католиков, самые фанатичные из которых открыто заявили о том, что предпочтут «скорее пруссаков в Париже, чем итальянцев в Риме». Они являлись последней точкой опоры, когда наплыв либералов и республиканцев грозил потопить его. Это был финальный трагический поворот в политике перемен и компромиссов, начавшийся с его вмешательства в дела Италии в 1859 году и в конце концов обернувшийся бедой для него.

Рассматривая перспективы войны с пруссаками, Наполеон III поначалу надеялся, что Австрия при определенных обстоятельствах пришла бы к нему на помощь. Именно эти надежды и оправдывали изменение планов 11 июля и дополнительный груз, который свалился на плечи уже и так работавшего на пределе сил военного министерства. У самого министра Лебёфа было хлопот полон рот. В дополнение к своим министерским обязанностям Лебёф стал начальником штаба Рейнской армии, которой командовал император, заняв пост аналогичный Мольтке при Вильгельме I. Однако весьма сомнительно, чтобы Мольтке работал бы и за себя, и за Роона. Помощниками императора были генералы Жаррас и Лебрюн, офицеры, которые впоследствии всячески открещивались от ответственности за проведение военных операций, якобы налагаемой на них занимаемыми должностями помощников императора. В военном министерстве, когда Лебёф отправился в ставку Наполеона III в Меце, он оставил за себя своего заместителя генерала Дежана, и задачи, выполняемые Дежаном, проистекали из памятной записки, направленной Наполеоном III Лебёфу 23 июля. Восемнадцать пунктов, которые император определил необходимыми для уделения им особого внимания министра, включали перевод на военные рельсы железных дорог, организацию войскового подвоза, учреждение служб реквизиции, предоставление транспорта и снабжение гражданских специалистов и наблюдателей при армии и предоставление медицинских и ветеринарных услуг артиллеристам и саперам. Любой из пунктов в этом длинном списке требовал месяцы, если не годы подготовки. Неудивительно, что ошибки в планировании и подготовке французами мобилизации и сосредоточения сил обернулись и возымевшими трагические последствия несоответствиями в ходе выполнения упомянутых планов.

Подобная небрежность преобладала и при назначении на ответственные командные должности. Наполеон III, в отличие от короля Пруссии, не имел военного кабинета, занимавшегося учетом и отбором наиболее компетентных и работоспособных офицеров, да и сам не обладал ни знаниями Вильгельма I, ни его заинтересованностью, позволявшими сформировать опытный генералитет. Пропуском на высокую должность служили бесстрашие в бою и личное обаяние. Из генералов, назначенных на должности командующих корпусами в Рейнской армии, за исключением, пожалуй, одного, все были адъютантами императора. Базен, командующий 3-м корпусом, был довольно прохладно принят при дворе вследствие своего поведения в ходе обернувшейся катастрофой кампании в Мексике. Но пресловутое прохладное отношение двора вкупе со скромным образованием обеспечило ему ореол героя у представителей оппозиции, и если бы император попытался обойти его при назначении на высокую должность, это неизбежно вызвало бы бурю протестов, настолько сильную, как и та, которая в конечном счете вознесла его на пост командующего Рейнской армией. Мак-Магон командовал 1-м корпусом, воевал хоть и бесстрашно, но позже на посту командующего армией проявил себя абсолютно некомпетентным военачальником. Мак-Магон добился бы куда большего успеха, последуй он примеру Канробера, который, почувствовав, что достиг пика карьеры в должности командующего 6-м корпусом, решительно отказался принять командование Рейнской армией, когда ему был предложен этот высокий пост. Из других командующих корпусами Фроссар (2-й корпус) был и оставался военным инженером, сапером, никогда не командовавшим ни одним соединением или даже частью. Файи (5-й корпус), оборонявшего ранее Рим от Гарибальди и разбившего его в 1867 году при Ментане, ненавидели буквально все за его полнейшую некомпетентность. Ладмиро (4-й корпус) и Феликс Дуэ (7-й корпус) полностью соответствовали занимаемым должностям, в то время как Бурбаки, повсюду прославляемый за его деяния в Крыму и в Африке, как и Байар, если бы не его Галаад, проявил себя совершенно лишним человеком на должности командующего императорской гвардией – резервными силами, не участвовавшими ни в одном из крупных сражений последующих полутора месяцев. Как генералы они были, возможно, не хуже средних командующих прусскими корпусами, и окажись они, как их коллеги-пруссаки, под началом старших офицеров выучки фон Мольтке, а не таких безнадежно несведущих военачальников, как сам Наполеон III и Базен, то они, возможно, зарекомендовали бы себя несравненно лучшими командирами.

Однако не промахи французского стратегического планирования, не бездарность французских командующих, не даже значительное численное превосходство пруссаков над французами обеспечили немцам явное преимущество уже с самого начала войны. Главной причиной была хаотически проводимая французами мобилизация. Согласно оценке Лебёфа, Франция могла выставить против Пруссии 300 000 человек и 924 артиллерийских орудия уже по прошествии первых трех недель¹⁹.

Такие силы, оперативно сосредоточенные и немедленно и напористо атаковавшие, возможно, смогли бы нанести весьма значительный урон многочисленным и хорошо вооруженным германским войскам. Если бы эти силы были размещены соответствующим образом на позициях, как рекомендовал Фроссар, то они, имевшие на вооружении винтовки Шаспо и митральезы (картечницы), при условии умелого и максимально полного использования этих вооружений могли бы на неопределенное время остановить армию вторжения, что обеспечило бы подтягивание отмобилизованных сил резерва, прошедшей ускоренную подготовку мобильной гвардии, переброску войск из Африки, Рима, да и Австрия и Италия, под влиянием не столь успешных, как ожидалось, действий пруссаков, вполне могли активно вмешаться. Все зависело от того, насколько быстро была бы сосредоточена армия, и Ниель, и Лебёф прекрасно это понимали. Вот только с быстротой сосредоточения сил дело у французов обстояло из рук вон плохо. Полки французской армии не были ни размещены в основных областях получения пополнения, ни в мирное время не собраны в бригады и более крупные соединения. Они были рассеяны погарнизонно по всей стране, часто меняли место дислокации. Армия для обеспечения выхода на оперативный простор должна была на ходу формировать боевые единицы из рассеянных по всей Франции частей. Солдаты не знали своих командиров, как не знали и тех, кому предстояло обеспечивать их самым необходимым, – то есть французская армия мало походила на прусскую, которая уже в мирное время была сформирована для ведения боевых действий. И французской армии, чтобы рассчитывать на победу, предстояло в кратчайшие сроки завершить мобилизацию, и поэтому Лебёф решил, что мобилизация и сосредоточение должны осуществляться не последовательно, а одновременно в рамках единого плана. Полки не возвращались к месту дислокации для набора резервистов и вооружения, а формировались в боевые части непосредственно перед отправкой на фронт у самой границы. И полки эти по возможности распределялись по ближайшим корпусам. 1-й корпус в Страсбурге получил войска из Африки, 7-й корпус в Бельфоре – с юга Франции, 5-й корпус – из района Лиона, 2-й и 3-й корпуса – из Меца и Сент-Авольда, из Парижа и Шалона и 4-й корпус – из Лилля и с севера Франции, где Ладмиро уже принял над ними командование. Рассчитывалось, что все резервисты будут призваны по истечении 14-го дня после начала мобилизации. Если бы все осуществлялось в соответствии с этим планом, у французов были все основания рассчитывать на возможность начать наступление через Рейн еще до завершения военных приготовлений пруссаков.

Лебёф осознавал безотлагательность подобных мер ничуть не хуже чем фон Мольтке. 9 июля был издан приказ для отзыва войск из Алжира, и 11 июля Лебёф приступил к проверке принятых мобилизационных мер. Два дня спустя он умолял Совет министров объявить мобилизацию – так же, как Мольтке и Роон вынуждены были умолять своего суверена 15 июля и, как мы убедились, даже угрожали отставкой в случае отказа. Вечером 14 июля, на день раньше немцев, приказ наконец был издан.

Результат был прискорбным. Планы военного министерства включали переброску большого количества личного состава во всех направлениях по железным дорогам, по сути не подчинявшимся военным. Полкам предстояло покинуть места расквартирования и направиться в районы сосредоточения, резервистам – покинуть местожительство и следовать на полковые сборные пункты, а оттуда – в полки, а войсковой подвоз осуществлялся из центральных складов по сборным пунктам и полкам. Например, были полки, сборные пункты которых располагались в Лионе, а сам полк дислоцировался в Дюнкерке, другой, тоже дислоцированный в Лионе, имел свой сборный пункт в Сен-Мало. Резервисты, которым предстояло вступить в полк зуавов, должны были прибыть на сборный пункт в Оране, а уже потом следовать в свой полк в Эльзасе. Неудивительно, что группа резервистов, выехавшая из Лилля 18 июля на сборный пункт 53-го полка в Гапе, так и не явилась в свой полк: упомянутая группа подверглась нападению пруссаков у Седана, то есть еще по пути в часть, и в конце концов их включили в состав Луарской армии. Как только резервисты достигали своего сборного пункта, их распределяли по батальонам группами по 100 человек, но сомнительно, что их успевали нормально вооружить и снабдить всем необходимым, поскольку дезорганизация на центральных складах и на железных дорогах обуславливала постоянные задержки с доставкой вооружений на полковые сборные пункты; командиры упомянутых сборных пунктов буквально разрывались между доукомплектованием регулярных батальонов и естественным стремлением дать добро на отправку их только при поступлении вооружений и по работавшим без сбоев железным дорогам. В результате к 6 августа, то есть на 23-й день мобилизации, лишь около половины резервистов добрались до своих полков, и многие из них остались без самого необходимого на войне – без пайка, без оружия и даже без обмундирования. Остальные, если они покидали сборные пункты, застревали по пути следования из-за перебоев в работе железных дорог, коротая время в пьянстве, выклянчивании еды у местного населения и налетах на армейские склады.

Что касалось мобильной гвардии, ее существование в основном ограничивалось бумагой. В теории существовало 250 пехотных батальонов и 125 артиллерийских батарей, но на практике кадров и вооружений набиралось лишь на малую часть из приведенных цифр, и изданные 17–18 июля приказы приступить к формированию полков, бригад и дивизий явились всего-навсего стремлением выдать желаемое за действительное. Призванные на службу не получили ничего – ни расквартирования, ни обмундирования, ни вооружения. В лучшем случае они могли получить кепи и блузы, и в Париж от военных властей со всех концов Франции летели отчаянные телеграммы, содержавшие один и тот же вопрос – как быть с ордами рассерженных и агрессивных молодых людей, вдруг свалившихся на голову командующих с требованиями разместить, вооружить, обмундировать и накормить их. Господствовало почти единодушное мнение, что служащих в мобильной гвардии, происходивших из местных жителей, надлежит отправлять как можно дальше от родных мест, распределять их в других частях страны, где они служили бы в условиях более крепкой дисциплины и где легче было подыскать им занятие. Интендантская служба, и так изнуряемая бесконечными требованиями со стороны войск, утверждала, что, мол, вопрос о вооружении мобильной гвардии не в их компетенции, а поскольку иного источника поставок вооружений кроме интендантской службы не существовало, призыв мобильной гвардии с 4 августа был и вовсе приостановлен. Полки из Парижа, которые были уже организованы, послали в лагерь в Шалоне, где Канробер собирал 6-й корпус, и маршал, убедившись, что даже его личное обаяние не в силах побороть их разнузданную недисциплинированность, настойчиво потребовал отправки их в гарнизоны крепостей – пусть, дескать, вкусят прелестей гарнизонной службы. Но командующие крепостями наотрез отказывались от такого пополнения, таким образом, они так и оставались в Шалоне, пока Трошю 17 августа не забрал их с собой в Париж.

Все это создавало невероятную напряженность на железнодорожном транспорте. Более того, поскольку о рекомендациях комиссии Ниеля позабыли, приказы отдавались наугад чиновниками как квалифицированными, так и совершенно неподготовленными, в зависимости от ситуации. Переброска частей осложнялась отсутствием у личного состава необходимой подготовки, его недисциплинированностью и – в особенности это касалось частей, выезжавших из Парижа, – пьянством и асоциальным поведением в пути следования, а еще и тем, что полковых офицеров интересовало одно: как можно скорее бросить личный состав в бой, а все остальное командиров просто не волновало. Самой основной причиной задержек было то же самое, что так досаждало пруссакам в 1866 году и даже давало о себе знать и в 1870 году: дороги, забитые груженым транспортом, посланным по маршруту без согласования возможностей для его разгрузки в пункте назначения. Даже там, где разгрузка была возможна – как, например, в Меце, – транспортные средства все же не разгружались по причине неизвестности пункта назначения. Это вызывало путаницу, когда все элементы организации присутствуют: подвижной состав в достаточном количестве, склады в достаточном количестве, пространство для разгрузки тоже в достаточном количестве – и все же вся структура забита неразгруженными транспортными средствами, доставляющими все, что позарез необходимо на том или ином участке, как необходимы и порожние транспортные средства для последующих загрузок. Пруссаки столкнулись с этой проблемой, однако окончательно ее так и не решили. Что же касается французов, те осознали наличие этой проблемы с большим запозданием.

Таким образом, план, ошибочный уже с самого начала, продолжал громоздить сбои, и сосредоточившиеся вокруг Меца и Страсбурга войска испытывали острую нехватку не только личного состава, но и страдали от отсутствия войскового подвоза. Проблема заключалась не в отсутствии резервов, а в принятых для их распределения мерах. В отчете Лебёфа от 8 июля приведены отдельные причины. Сложности заключались в отсутствии необходимого транспорта и организации интендантской службы. Не хватало лошадей, да и вообще транспортных средств. Значительная часть транспортных средств оказалась непригодной для перевозок, и командующим корпусами приходилось довольствоваться закупками самого необходимого на местах. Медицинские склады разместили в централизованном порядке в Hotel des Invalides, и уже вскоре после начала кампании удалось организовать для фронтовых частей кареты скорой помощи. Снаряжение для палаточных лагерей ограничивалось крохотными палатками, рассчитанными на двоих, но и их не хватало. Не хватало полевых кухонь, посуды. Отсутствовали финансовые средства для выплаты жалованья. Не хватало топографических карт, за исключением карт Германии и крупномасштабных карт-схем. «Все дороги ведут к Рейну», – как отшучивались оптимисты. Приходилось заимствовать карты в близлежащих школах и гражданских государственных учреждениях. Короче говоря, интендантская служба расписалась в своей полнейшей несостоятельности.

Но самым болезненным явлением стала нехватка провианта. Довоенные данные о поступлении на склады в Меце и Страсбурге запасов продовольствия оказались просто фикцией, несмотря на полные оптимизма отчеты, предоставленные в военное министерство. Начальник интендантской службы телеграфировал из Меца 20 июля: «В Меце нет ни сахара, ни кофе, ни риса, ни воды, ни соли, ни жиров, ни хлеба». В донесениях Дюкро из Страсбурга говорилось то же самое. Запасы в Шалоне было невозможно развезти вследствие заторов на железных дорогах, и когда офицеры-интенданты попытались приобрести продовольствие на местах, вскоре убедились, что из-за коллапса железнодорожной системы оборвались контакты местных подрядчиков с их источниками поставок. Войскам оставалось рассчитывать на собственные ресурсы, и, исчерпав щедрое гостеприимство жителей Эльзаса и Лотарингии, они перешли к открытым грабежам. И без того низкая дисциплина французской армии стремительно падала. Жители Фрёшвийера в районе, где Мак-Магон сосредоточил свои силы, с удивлением взирали на расхристанных, униженных и не скрывавших презрения к своим офицерам солдат, и это в считавшихся лучшими во французской армии полках. «Все делали что им заблагорассудится, – вспоминал приходской священник из Фрёшвийера, – солдаты расхаживали, где хотели, вне своих частей, возвращаясь туда тоже когда заблагорассудится». Когда таким солдатам, как эти, было позволено самим заботиться о пропитании, они быстро превратились в банды мародеров, подобные тем, которые терроризировали мирное население Европы во время Тридцатилетней войны. При условии надлежащего командования они вполне могли одерживать героические победы, но при отсутствии такового были изначально обречены на поражение.

И все же сосредоточение сил, согласно плану, на границе от Люксембурга до Швейцарии было под временным командованием Базена осуществлено, пока Наполеон и Ле-бёф добирались до границы из Парижа. К 18 июля, спустя четыре дня после объявления мобилизации, части четырех корпусов расположились у Меца. 4-й корпус Ладмиро контролировал Мозель в Тьонвиле силами выдвинутой к Сверку дивизии, Фроссар с 2-м корпусом находился на границе у Саарбрюккена, дислоцировавшись в Сент-Авольде вместе с 3-м корпусом Базена у себя в тылу, непосредственно в Меце. В Страсбурге 1-й корпус находился в стадии формирования под временным командованием Дюкро до прибытия Мак-Магона из Алжира, а между ним и левым флангом армии у Саргемина и Битша метался 5-й корпус Фейи. Бурбаки формировал гвардию в Нанси, а 7-й корпус Феликса Дуэ подтягивался к Бельфору с юга для осуществления контроля над верховьями Рейна.

Лотарингия и Рейнланд-Пфальц

Сосредоточение представляло собой обычный кордон прикрытия границы в ходе продолжавшегося сосредоточения сил, и 20 июля Базен высказал мнение о том, что до завершения сосредоточения всякие операции нежелательны. Кавалерийские патрули курсировали вдоль границы, атаковали таможенные посты и время от времени обменивались выстрелами с уланами противника, но их активность была ограничена указанием Базена: «Наша разведка не должна быть агрессивной». У них не было ни карт, ни медикаментов, прибывавшие с другой стороны границы говорили о сосредоточении крупных сил немцев на берегах Лаутера (Лотера) и Саара, однако робость французских кавалерийских патрулей неблагоприятно контрастировала со смелостью немцев. Немецкие пограничные части, не обнаружив французов у себя, высылали патрули на их поиски: не эскадронами в полном составе, как французы, а небольшими группами – один офицер и два-три солдата. Они приводили в негодность телеграфные линии, совершали рейды на железные дороги, закладывая основу того боевого духа, который всегда был присущ германским кавалеристам. Приключения молодого графа Цеппелина, который силами крохотного патруля сумел на 8 миль углубиться на территорию Эльзаса и вдобавок явился в местную харчевню отужинать, служили образцом дерзости, немало удивившей французов, которые, однако, предпочли не подражать графу.

23 июля Лебёф накануне отъезда в Мец направил приказы Базену на выступление армии согласно принятому стратегическому плану. Они предусматривали сосредоточение сил на оси Мец – дорога на Саарбрюкен – главной линии продвижения немецких сил, которые сосредотачивались у Майнца. Это сосредоточение не помешало бы французам начать наступление, но означало, что если бы они стали наступать, то в северо-восточном направлении на Пфальц, а не на восток через Рейн на Баден, как настаивал Дюкро в Страсбурге в соответствии с планом эрцгерцога Альбрехта. Но поскольку Австро-Венгрия не собиралась приходить на выручку французам, наступление в восточном направлении на Рейн предпринимать не следовало. В военном отношении куда разумнее было бы обнаружить и разгромить основные германские армии, сосредоточившиеся для сражения у Майнца. 24 июля произошла передислокация – 4-й и 5-й корпуса приблизились ко 2-му корпусу Фроссара, оставив фланговые части в Сьерке и Билле, 3-й корпус дошел до Буле, следуя по пятам Фроссара у Сент-Авольда, а гвардейцы заняли место 3-го корпуса в Меце. К вечеру пограничный кордон превратился в клин для нанесения удара по Саарбрюккену, и Лебёф прибыл в Мец для завершения последних приготовлений перед прибытием самого императора и начала широкомасштабной наступательной операции.

Перед отбытием из Парижа, однако, Наполеону предстояло очертить направления для ведения войны на море, ибо Франция располагала не только армией, но и военно-морским флотом, претендовавшим на статус самого результативного в мире. Французский флот смело вводил новинки: орудия малого калибра, паровые двигатели, бронированные корпуса кораблей. Даже британцы в течение 12 предыдущих лет рассматривали его как смертельную угрозу своему традиционному превосходству на море. На момент внезапного начала войны французский флот располагал 49 броненосными кораблями, 14 из которых были фрегаты, способные передвигаться со скоростью 14 узлов и с возможностью установки на них 24 орудий, а также 9 корветами, вооруженными 160-миллиметровыми и 190-миллиметровыми артиллерийскими орудиями. Против этой силы Пруссия могла выставить лишь 5 броненосных кораблей – один из которых, «Король Вильгельм», был мощнее французских – и около 30 других кораблей, базировавшихся на относительно небольших базах германских ВМФ в Киле и Вильгельме-хафене, к тому же находившихся в стадии строительства. Кроме того, вплотную к побережью Северной Германии располагалась Дания – страна, настроенная куда более решительно, чем даже Австрия, на полный пересмотр результатов своего недавнего поражения. В ходе предварительных переговоров выяснилось совпадение точек зрения французов и датчан по многим вопросам: если бы французы направили морским путем силы численностью около 30 000— 40 000 человек на побережье Северного моря Германии, то Дания была готова добавить еще 30 000 человек. Эти союзные силы смогли бы продвинуться до Киля, а возможно, даже до Гамбурга, кроме того, нанести удар и внутри страны по Ганноверу и там обрести союзников. Это была угроза, которую сами пруссаки воспринимали более чем серьезно. По мере приближения войны Роон упорно работал над завершением возведения и вооружения фортификационных сооружений, от которых зависела оборона побережья как Балтийского, так и Северного морей. На этом участке – у Гамбурга, Бремена и Ганновера – пруссаки держали одну армейскую дивизию и две дивизии ландвера – силы, вместе с резервистами и гарнизонными войсками насчитывавшие 90 000 человек под командованием генерала Фогеля фон Фалькенштейна. Кроме неофициальных франко-датских переговоров, никаких шагов для подготовки вторжения с моря не предпринималось. Когда война вспыхнула, французский военно-морской министр имел уйму хлопот с перевозкой морским путем французской армии из Алжира и опасался, что эскадра из четырех прусских броненосцев, только что вышедших из Плимута, предпримет атаку на французские транспорты. На самом деле прусская эскадра с двумя поврежденными кораблями торопилась добраться до Вильгельмсхафена, куда направили единственного в Пруссии адмирала, принца Адальберта, прикомандировав его к сухопутным войскам, а вместо него поручили командование прусским флотом вице-адмиралу. Как только стало ясно, что французским транспортам из Северной Африки ничто не угрожает, для несения службы на Северном море была сформирована эскадра под командованием графа Буэ-Вильоме, прибывшего из Шербура 24 июля.

Между тем идею соединить сухопутную и морскую операции пытался возродить энергичный кузен императора, принц Наполеон. На совещании 19 июля он вызвался возглавить такую экспедицию вместе с адмиралом де ла Ронсьером в статусе командующего военно-морской частью операции и Трошю – сухопутной. Император отреагировал без особого энтузиазма, дуэт либерально настроенного кузена и орлеаниста Трошю вряд ли понравился бы императрице. Лебёф твердо заявил, что армия не в состоянии предоставить ни одного батальона – это следует осуществлять, если в подобной операции вообще есть необходимость, силами в 12 000 морских пехотинцев, однако министр флота адмирал Риго наотрез отказался предоставить командование своими кораблями принцу Наполеону. Больше этот вопрос не поднимался. Риго продолжил подготовку транспортных средств и подбор морских пехотинцев, пока события 6 августа не заставили его приостановить всю деятельность и вместо этого бросить все имевшиеся в его распоряжении ресурсы на оборону Парижа. Французские эскадры на Балтийском и Северном морях опасливо курсировали вдоль немецкого побережья в попытке поддержать блокаду, пока правительство национальной обороны не отозвало их назад во Францию.

Все же французский флот не бездействовал. Всю войну коммерческая деятельность во Франции процветала, во французских владениях за рубежом царила безмятежность, и статус Франции как колониальной державы ничуть не пострадал. Французское правительство смогло закупить вооружения за границей и свободно импортировать их. Пруссия так и не смогла воспрепятствовать погрузкам на суда военных грузов, направляемых в Брест, Бордо и Марсель в течение второй половины года. Этот урок был учтен старшим поколением немецких моряков. Но для континентальной страны, сцепившейся с тоже континентальным соседом, морской флот был и оставался вспомогательным оружием. Он мог содействовать условиям, при которых война могла быть выиграна, но сам по себе не мог выиграть ее. Франко-германский конфликт предстояло улаживать методами Клаузевица, но не Альфреда Тайера Мэхэна.

Глава 3
Первые беды

Сосредоточение армий

В военных кругах Европы, как информированных, так и неинформированных, само собой разумеющимся считалось, что война начнется с удара Франции по Германии, наступлением на север на Пфальц или на восток на Рейн. «Лондон стандарт», представившая 13 июля объемный анализ направлений, по которым мог бы следовать Наполеон III, даже не рассматривала вторжение Пруссии во Францию. «По нашему мнению, не представляется возможным, – заявила газета, – чтобы пруссаки успели подготовиться и взяли бы на себя инициативу», и как указал Фридрих Энгельс в «Пэл-Мэл газетт» от 29 июля, если французы не запланировали наступление, объявление ими войны не имеет смысла. Сами немцы, естественно, ожидали вторжения. Кронпринц опасался, что оно помешает проведению мобилизации в государствах Южной Германии, генерал фон Блюменталь, его начальник штаба, считал, что удар может быть нанесен по нескольким направлениям и направление главного удара будет избрано севернее, на Майнц. Король Пруссии полагал, что нет необходимости запасаться картами Франции на начальном этапе кампании. Сам Мольтке придерживался мнения, что передислокация французских частей к границе даже еще до поступления в войска резервистов дает основания предположить, что Наполеон III рассматривал возможность нанесения упреждающего удара этими силами численностью в 150 000 человек, которых он имел под рукой, и перспективы явно не беспокоили его. Этим силам необходима была подготовка продолжительностью как минимум шесть дней до пересечения границы, и еще восемь дней ушло бы на сражения с прусскими войсками прикрытия в долине Саара и на выход к Рейну. К тому времени Мольтке сосредоточил бы 170 000 человек и к 5 августа смог противопоставить агрессору силы, вдвое его превосходящие по численности. Каждый день промедления склонял чашу весов в пользу немцев, и к началу августа, поскольку поезда со всех концов Германии непрерывным потоком устремлялись к Рейну, Мольтке даже не верилось в подобную удачу. Он не раз выражал свое удивление правительством, объявившим войну за две недели до готовности к ней. Кронпринц писал, пока его армия беспрепятственно сосредотачивалась за рекой Лаутер: «Вполне может случиться и так, что невзирая на бряцание оружием французами и все наши приготовления к внезапному нападению выступить в роли агрессора выпадет нам. Кто бы мог подумать?»

Когда Лебёф 24 июля отправился в Мец, он не сомневался, что такое наступление возможно. Механизм мобилизации был запущен, проблемы, неизбежно возникающие в связи с этим, отчасти были быстро решены, а если решить их не удавалось, Лебёф был уверен, что его подчиненные проявят смекалку и выйдут из положения, как это имело место 11 годами ранее при подготовке армии к вторжению в Италию. Но ситуация, с которой он столкнулся в Меце, расстроила его. Ни на железнодорожных станциях, ни на складах не хватало личного состава для осуществления огромного количества поставок: боеприпасов, провианта, доставляемых по железной дороге. Грузы просто складывались на грунт вокруг станции, а ведь где-то они срочно требовались, но оставались неосмотренными, неинвентаризированными, и в конечном счете о них просто забывали, включая миллионы патронов для винтовок Шаспо, которыми французам так и не пришлось стрелять. Но если склады стремительно заполнялись, то вот с личным составом дело обстояло по-другому. К 28 июля, то есть на 14-й день мобилизации, Лебёф рассчитывал, что его армия численностью в 385 000 человек будет стоять у Рейна. Но численность на тот день не превышала 202 448 человек. К 31 июля общая численность сил все еще составляла 238 188 человек, и поскольку ни 6-й корпус в Шалоне (33 701 человек), ни значительная часть 7-го корпуса в Бельфоре (20 341 человек) так и не были готовы к началу операций, в распоряжении Лебёфа было менее 200 000 человек. Наступать с ними было бы просто неблагоразумно, а то и вообще невозможно, но при условии умно организованной обороны все же можно было рассчитывать на успех.

Тем не менее дневной приказ Наполеона III, изданный сразу по его прибытии для принятия на себя командования войсками 28 июля, казалось, подтверждал предполагаемое всеми наступление. «Что бы нас ни ожидало, мы перейдем границу, – писал он, – мы пройдем славный путь наших отцов. И будем достойными их. Вся Франция думает о вас, страстно молится за вас, к вам прикованы взоры всего мира. Наш успех решает судьбу свободы и цивилизации».

Сомнения относительно осуществимости наступления, однако, усиливались. Сведения, полученные разведкой о состоянии немецких войск, были весьма отрывочны, впрочем, как и следовало ожидать ввиду полного отсутствия организации по сбору сведений о противнике. Общее впечатление было достаточно объективным – скопление неприятельских войск в районе Майнц – Трир – Кобленц с частями, продвигающимися к рубежу рек Саар и Лаутер. Но были данные и о значительных силах в Шварцвальде, и, что еще любопытнее, поступали донесения о том, что северная армия генерала Фогеля фон Фалькенштейна угрожает левому флангу французов. 26 июля Фроссар сообщил о перемещении 60 000 солдат немецких войск от Кёльна к Саару. Лебёф прокомментировал: «Не принимая этот отчет как бесспорный, считаю необходимым как можно скорее начать наступление». Но в то же время он признавал, что пока что подобное наступление не рассматривается: «Наши намерения скованы отсутствием подготовки, и мы теряем драгоценное время в малозначительных операциях». И хотя вопрос о необходимости наступления дебатов не возникал, высокопоставленные офицеры французской армии уделяли крайне мало внимания тактическим проблемам, с ним связанным. «Что касается наступления, – писал Фроссар Базену 27 июля, – мы пока что не располагаем соответствующими директивами, поэтому не можем сказать заранее, в каком конкретном направлении выступим». План отсутствовал, после событий 1859 года повсеместно преобладало нежелание наступать без плана, никто и пальцем не шевельнул, пока 28 июля Наполеон III не прибыл лично в Мец вместе с сыном для принятия на себя командования войсками.

Прибытие императора не положило конец недоразумениям. Французская армия, верная традициям, ждала проявления воли, однако Наполеон III ни морально, ни физически не был способен эту волю проявить. Кампания 1859 года показала полное отсутствие у него таланта полководца даже при наилучшем самочувствии, а теперь он мучительно страдал от камней в почках. Сесть на лошадь было для императора пыткой, он не мог сосредоточиться по причине недуга. Императрица больше не желала направлять его действия, но никто из его заместителей не мог сделать это вместо нее. Единственным человеком, способным внести разумные предложения, был Фроссар, которого Наполеон III и Лебёф посетили в Сент-Авольде 29 июля. Фроссар всю минувшую неделю призывал к взятию Саарбрюккена – не в качестве прелюдии к наступлению, а ради улучшения положения французских сил, подтянув их на участок между Мозелем и баварским Пфальцем. Он не представлял себе, куда двигаться дальше: его целью было просто-напросто положить конец бездействию. «Пока планы врага не оформились достаточно четко, у нас есть возможность передислоцировать наши силы ближе к границе». Наполеон одобрил план, и, несомненно, поступил так за неимением лучшего.

Приказы Лебёфа от 30 июля предписывали лишь более интенсивную передислокацию сил: 2-й и 3-й корпуса последовательно направляются в долину Сент-Авольд— Форбак, с 4-м корпусом слева вокруг Буле и 5-м корпусом справа в Саргемина – теперь войска выстроились в ромбовидном боевом порядке вокруг железной дороги Мец – Саарбрюккен. Но маршей, начавшихся 31 июля, оказалось достаточно, чтобы продемонстрировать полнейшую неспособность командования французской армии задумать более амбициозную операцию. Командующие корпусами забросали Лебёфа жалобами на нехватку необходимых вооружений, боеприпасов и отсутствие войскового подвоза. Офицеры повсюду проклинали бездеятельность, связавшую им руки. Но не интенданты были виноваты в возникавших в ходе маршей проблемах, когда 31 июля армия выступила, – и это были лишь первые в бесконечной цепочке нараставших проблем и которые в конечном итоге, будучи итогом бессмысленных, а порой и преступных решений, и привели армию Франции в прусский плен – в Седане через месяц, в Меце – через три месяца. Не предпринималось никаких попыток скоординировать передислокацию дивизий, а то, что в пути следования части и подразделения не натыкались друг на друга, вызывая многочасовые задержки, можно было считать просто благоприятным стечением обстоятельств. Расстояния, которые предстояло покрыть, не были значительными – не больше 15–20 километров, но вместо того, чтобы расположиться биваком вдоль дорог, экономя время и наиболее эффективно используя преимущества местности, армия практиковала приобретенную в Африке привычку размещать на ночь следовавшие в голове колонн войска подивизионно в лагерях. И поскольку головные подразделения редко отправлялись раньше 9 часов утра, следовавшие за ними батальоны не имели возможности тронуться в путь ранее полудня и в результате прибывали в пункты назначения лишь к ночи. Но офицеры были настроены оптимистично: «Общераспространенное мнение, – писал один из них, – то, что мы форсируем Рейн и что великая битва произойдет где-то в районе Франкфурта». Но рядовой состав, в особенности резервисты, потевшие в своих нелепых киверах, сгорбившиеся под тяжестью пока что непривычного обмундирования и снаряжения, хмуро тащившиеся по раскисшим от летнего дождя дорогам, воспринимали все по-другому.

2 августа произошел небольшой бой у Саарбрюккена, где немецкие подразделения были атакованы 2-м корпусом Фроссара. Приказы были детализированы до дотошности, но в них ничего не содержалось ни о диспозиции противника, ни о цели наступления. Не упоминалось и о разведке, и об авангарде – корпус должен был в полном составе наступать, как на параде, от долины Форбака и высот Шпихерна на расположенные в 900 метрах выше Винтерберг и Реппертсберг, доминировавшие над Саарбрюккеном. Над пунктами приказа все еще продолжала довлеть атмосфера мирного времени: «офицерам и солдатам предлагалось прихватить с собой провиант, поскольку не было известно, когда именно они вернутся и расположатся лагерем вечером». Следует отдать должное Базену – он понимал всю малозначимость операции, но Наполеон III считал ее крупной. Донесения об увеличении численности германских войск за предыдущие дни встревожили его, и если французы вообще собирались овладеть Саарбрюккеном, император полагал, что это должно было произойти лишь в самый последний момент и операция по овладению этим городом должна была стать значительной. Именно поэтому он и прибыл в расположение 2-го корпуса утром 2 августа вместе с принцем и отважился даже на пытку верховой ездой с тем, чтобы лично видеть, как его войска идут в атаку.

Французы наступали с энтузиазмом, достойным лучшего применения. Три немецкие роты и две батареи легких полевых орудий, размещенных на высотах к югу от Саарбрюккена, открыли интенсивный огонь, а потом расчеты их бежали. К полудню французы овладели высотами, что обошлось им в 88 человек потерь – 11 из них убитыми. Немцы оставили город, отступив за реку. По мостам французы решили не идти – они могли быть минированы. Не попытались даже вывести из строя телеграф за рекой в деревне Санкт-Иоганн, и прусские телеграфисты четыре дня спокойно передавали в тыл сообщения о передислокации французов. Никто из принимавших участие в этой операции не заблуждался на счет ее значимости. Но даже в самых лучших и организованных армиях степень важности операции преувеличивается по мере удаленности от передовой, и вся Франция жаждала вестей о начале долгожданного наступления. И ставка в Меце, и парижские газеты ухватились за эту кроху новостей с жадностью изголодавшегося человека. «Наша армия, – объявила Journal Officiel от 3 августа, – перешла в наступление, пересекла границу и вторглась на территорию Пруссии. Несмотря на хорошо укрепленные позиции врага, нескольких наших батальонов оказалось достаточно, чтобы овладеть высотами, доминирующими над Саарбрюккеном». Вполне хватило запустить печать, и она принялась подробно освещать «факты»: дескать, 3 прусские дивизии разгромлены, а Саарбрюккен сожжен дотла. Ожидания парижан были вроде как удовлетворены.

Между тем сосредоточение германских войск осуществлялось согласно плану. Мольтке разделил свои силы на два крыла. Правое включало 2-ю армию численностью в шесть сильных корпусов под командованием Фридриха Карла (3, 4, 9, 10, 12-й и гвардейский корпус (всего 134 000 человек), продвигавшихся от Рейна между Майнцем и Бингеном через горы вокруг Кайзерслаутерна и Санкт-Венделя на Саарбрюккен, в то время как 1-я армия численностью в три корпуса направлялась в район Штейнмеца (1, 7, 8-й: 50 000 человек), выступая из расположенного ниже Мозеля у Трира и Витлиха с тем, чтобы выйти на линию вблизи 2-й армии на Сааре ниже Зарлуи. 3-я армия под командованием наследного принца (кронпринца Фридриха Вильгельма) – 5-й, 11-й, два баварских корпуса и по одной дивизии из Бадена и Вюртемберга соответственно, всего 125 000 человек, составляла левое крыло. Отделенное справа на 80 километров горами, оно сосредоточилось в баварском Пфальце вокруг Ландау и Шпайера, угрожая Эльзасу и Страсбургу, а правое крыло угрожало Лотарингии и Мецу. Военные обозреватели отметили довольно любопытный контраст между немецким рассеиванием сил на полторы с лишним сотни километров между Карлсруэ и Кобленцем и сосредоточение французов между Саарбрюккеном и Мецем, однако упомянутое рассеивание было тщательно продумано, как и то, которое Мольтке в свое время запланировал у Садовы. Это в значительной степени облегчало войсковой подвоз на марше и позволяло продвигающимся охватить противника с флангов, откуда бы он ни появился.

Мольтке первоначально не задумывал одновременного наступления: именно 3-й армии предстояло нанести первый удар. Дело в том, что 2-й армии Фридриха Карла потребовалось бы несколько дней для проведения шести корпусов через узкие проходы в горах между Рейном и Сааром, тогда как сосредоточенная у Ландау 3-я армия за день маршем достигла бы границы с Эльзасом. И как раз вовремя добралась бы до Саара для нанесения флангового удара основных сил французов, в то время как 2-я армия ударила бы им в лоб. Таким образом, открывалась возможность повторить триумф при Садове. Поэтому вечером 30 июля Мольтке послал генералу фон Блюменталю, начальнику штаба 3-й армии, приказ о передислокации сил. Приказ этот был воспринят в штыки – Блюменталь пока что не был готов. Даже его прусские части еще не получили все свои батареи и обозы, а ни у одного из баварских корпусов не было обозов вообще. До 7 августа он не собирался переходить границу, и разумеется, до 3 августа вряд ли можно было что-то предпринять. Такая ситуация нервировала даже хладнокровного Мольтке, и он срочно составил довольно раздраженную телеграмму, в которой приказывал 3-й армии атаковать врага. Однако во избежание конфликтов в армейской среде Мольтке долго раздумывал. Верди дю Вернуа съездил в штаб командования 3-й армии и, к своему удовлетворению, убедился, что раньше 4 августа ни на какие атаки рассчитывать было нечего. Блюменталь пообещал пересечь границу в тот день, но надежды Мольтке на скорую и убедительную победу понемногу улетучивались.

Действительно, понемногу становилось ясно, что планы Мольтке скорее будут нарушены его же подчиненными, нежели противником в лице французов. Он все еще ожидал наступления французов, и его главная озабоченность в первые дни августа коренилась в сосредоточении сил 2-й армии у Кайзерслаутернского леса вплоть до ее завершения. Это оказалось непростым делом: 3 августа, например, силы 2-й армии Фридриха Карла растянулись вглубь на почти 80 километров между кавалерийскими аванпостами в долине Саара и тыловыми частями, спускавшимися от Рейна. По завершении сосредоточения 2-я армия устояла бы перед атакой французов в случае удара к северу от Саара, 3-я армия развернулась бы из Эльзаса для нанесения удара в правый фланг французам, а 1-я армия ударила бы со стороны долины Мозеля, и, таким образом, ловушка захлопнулась бы. При подготовке к этому последнему удару Мольтке 3 августа приказал Штейнмецу сосредоточить силы вокруг Толая. Но у Штейнмеца были иные замыслы. С огромным трудом Мольтке сумел убедить его сосредоточить силы: Штейнмец не мог уразуметь стратегию Мольтке и не собирался осуществлять ее. К 3 августа его армия была готова, и он собирался атаковать. Данные конной разведки Штейнмеца подтверждали, что риска нет. Он доложил Мольтке, что на следующий день планирует двинуться на юг к Зарлуи и Сен-Авольду, а вместо того, чтобы задержаться у Толая, он решительно выдвинул свое левое крыло вперед, к дороге Санкт-Вендель – Оттвайлер – то есть непосредственно поперек линии наступления 2-й армии.

Формальная вежливость переписки никоим образом не скрывала глубокую взаимную неприязнь двух военачальников. Мольтке, едва поняв, что французы не собираются продвигаться дальше Саарбрюккена, принял предложенную Штейнмецем диспозицию, но запретил ему форсировать Саар. Штейнмец в ответ сетовал на запрет воспользоваться благоприятнейшей возможностью для перехода в наступление. «Не понимаю, – добавил он, – стратегических идей, которые оправдывали бы отказ от Саара, такое вообще не диктуется ситуацией». На следующий день, 5 августа, он обратился к королю через голову Мольтке. Дескать, если ему предписывается оставаться у Толая и если Фридрих Карл будет продвигаться на Нойнкирхен и Цвайбрюккен, аргументировал Штейнмец, то 2-я армия займет позиции впереди 1-й армии. И высокомерно завершил: «Поскольку у меня нет приказа перейти в наступление, я не знаю, смогу ли я вообще сыграть в нем на самом деле полезную роль». Ответ последовал тотчас же, причем не от короля, а от Мольтке. 2-я армия до 8 августа не будет выдвигаться дальше Нойнкирхена и Цвайбрюккена. Штейнмецу надлежит убрать войска от Санкт-Венделя и дороги на Оттвайлер, чтобы позволить им пройти. Он сможет продвинуться до Саара не ранее 7 августа и должен быть готов форсировать реку 9 августа, но под конец Мольтке добавил: «Его Величество без обиняков заявил, что пока не готов воспользоваться прерогативой отдания приказов на выполнение данной операции, поскольку способ ее осуществления и заданное ей направление будут зависеть от того, как пойдут дела у 3-й армии».

Мольтке таким образом надеялся уберечь от краха хотя бы часть своих планов. Медлительность Блюменталя и отказ Наполеона III от наступления вынудили его отказаться от первоначальных намерений разгромить французскую армию в сражении на окружение севернее реки Саар, но он все же мог достичь своей цели и южнее реки, если бы Фридрих Карл атаковал через нее на участке между Саарбрюккеном и Саргемином, а Штейнмец форсировал бы реку ниже по течению в Зарлуи и Фёльклингене, нанес бы удар в левый фланг французов и оттеснил бы их из Меца прямо в объятия ожидавшей их 3-й армии. Однако Штейнмец свел на нет его последнюю надежду. 5 августа он распорядился об отводе сил с дороги на Санкт-Вендель, но, как он объяснил Мольтке на следующий день, это включало и передислокацию «войск не только на запад, но и на юг». То, что он предпринял вечером 5 августа, так это приказал двум своим ведущим корпусам, 7-му и 8-му, приступить к передислокации к Саару, что ему запретили, и он передислоцировал их, но не на юго-запад от Зарлуи с тем, чтобы, согласно планам Мольтке, окружить противника, а на юг на Саарбрюккен, где им предстояло не только вновь пересечь путь следования 2-й армии, но и оказаться втянутыми вместе с ней в бездумную фронтальную атаку французов – атаку хоть и успешную, но не оттеснявшую врага к исходным рубежам. Планы Мольтке были нарушены еще до ввода в действие главных его сил.

Шпихерн

С наступлением на Саарбрюккен 2 августа инициатива главных французских сил была исчерпана. Неспособность их армии предпринять наступление свидетельствовала об отсутствии воображения у французских командующих, и донесения о том, что германская армия продвигается через Пфальц, сковывали инициативу командующих всех уровней. Три дня, последовавшие за наступлением на Саарбрюккен, французские корпуса провели в Лотарингии в бесцельных, как оказалось, маршах, что отражало нерешительность их командующих. Трудно подвергнуть анализу намерения ставки французов в Меце с 3 по 6 августа из-за калейдоскопической скорости смены планов, но для самих войск результат этого был ясен. По утрам они просыпались в биваках, разбитых предыдущим вечером или поздно ночью, и, прихватив снаряжение и оружие, отправлялись в очередной марш – нередко по той же дороге, что и днем раньше. Никто, от командующего бригадой и до младших командиров, не мог с определенностью сказать, куда они шли и для чего. У них отсутствовали карты, а поступившие из Меца приказы, в которых дотошно перечислялось все: характер биваков, меры предосторожности и даже обмундирование, но не содержалось сведений ни о конечном пункте марша, ни о диспозиции своих войск, ни о диспозиции противника. Источниками новостей в войсках служили слухи и всякого рода домыслы, исходившие от местного населения. Эти марши вслепую, эти нелепые переходы редко предписывали следовать на очень большие расстояния, но на палящем солнце или в проливной дождь войска застревали из-за скопления на дорогах пеших колонн. Личный состав был измотан, все дни походили друг на друга как две капли воды – сначала марш, потом ближе к ночи остановка, сон на голодный желудок, потому что не было сил даже на то, чтобы разложить костры для приготовления скромной трапезы и обогрева. Подобные тяготы легко и быстро забываются уже с первой одержанной победой, но если солдаты терпят поражения, в этом случае их запоминают, и вину за них возлагают на верховное командование.

Шпихерн и Саарбрюккен

Первоначальное намерение Наполеона III и Лебёфа после легкой победы с взятием Саарбрюккена заключалось в том, чтобы повторить ее, пройдя далее вниз по течению силами 4-го корпуса на Зарлуи с тем, чтобы собрать в кулак все силы французов в долине Саара. Но этот последний всплеск инициативы французов так и оказался мертворожденным, ибо то, что представлялось осуществимым в Меце, оказалось совершенно неприемлемым для Ладмиро. Находившийся со своими силами на левом фланге французской армии в Буле, он, как и Дуэ в Страсбурге со своим 7-м корпусом на правом фланге, был встревожен слухами о немцах, сосредотачивающих силы по фронту. Ладмиро понимал на основе поступавших из Люксембурга донесений, что 1-я германская армия, численностью около 40 000 человек (на самом деле больше – вскоре к 6 августа уже 96 000), надвигалась на него со стороны Трира. Что, если эти силы, не встречая на пути сопротивления, доберутся до долины Мозеля, охватив его с фланга у Тьонвиля и ударив ему в тыл? На свою ответственность Ладмиро послал дивизию на ликвидацию бреши в долине Мозеля у Сьерка, в 30 километрах к северу от Буле, и в этом случае его корпус расположился бы на гораздо большем пространстве, что значительно облегчало сосредоточение сил для наступления. От намерения наступать на Зарлуи пришлось отказаться. Теперь налицо были явные признаки сосредоточения крупных сил немцев к северу от Саарбрюккена. Причем сведения об этом исходили не только от разведки, но и из английской прессы, большинство самых видных корреспондентов которой были прикомандированы к прусским войскам и безо всякой цензуры передавали сведения. Поэтому 4 августа Наполеон и Лебёф изменили свои предписания 4-му корпусу, приказав ему сосредоточиться за Саарбрюккеном под командованием Базена для возможного отпора пруссакам. Но Ладмиро был упрям. Если бы он повернул вправо, как требовал Лебёф, оголил бы долину Мозеля. Сьерк, утверждал он, являлся «ключом к ситуации, и важно было оставить его у себя». Лебрюн, уже посланный Наполеоном для изучения ситуации на левом фланге, встал на сторону Ладмиро. Таким образом, Базену было приказано принять командование 3-м корпусом и частью сил занять фронт 4-го корпуса, чтобы дать возможность Ладмиро сосредоточить силы далее на севере. Ладмиро, таким образом, вынудил Наполеона отказаться от завоеванного 2 августа: Базен мог занять позиции 4-го корпуса, лишь отведя войска на левый фланг 2-го корпуса. Одновременно с этим Фейи на правом фланге изымал бригаду 5-го корпуса в Саргемине, а Фроссар, считая себя в опасной изоляции, отступил 5 августа с высот Саарбрюккена на укрепленные позиции вокруг Шпихерна и Форбака, которые он второпях оставил тремя днями ранее. Этот отвод сил, как мы еще убедимся, будет иметь далекоидущие последствия.

Наполеон отказался от своих планов оборонительного сосредоточения сил, родившихся у него всего лишь за несколько часов до описываемых событий. Пока он проявлял нерешительность на Сааре, кронпринц Фридрих Вильгельм взял на себя инициативу на Лаутере и пытался окружить французскую дивизию в районе пограничного пункта Висамбур (Вейсенберг) (в этом бою французская дивизия оттянула на себя 3 немецких корпуса и после упорного сопротивления отступила; немцы потеряли более 1500 человек).

Когда 4 августа новость об этом дошла до главной ставки французов, там отреагировали на нее и гневно, и обеспокоенно. Не только с политической точки зрения было необходимо компенсировать допущенный промах, причем как можно скорее. Было важно и в военном отношении атаковать немцев немедленно, еще до завершения ими сосредоточения сил. Рейнская армия достигла численности свыше 270 000 человек. Пришло время наступать.

Сбросив с себя оковы нерешительности, Лебёф и его советники с головой ушли в планирование этой новой авантюры, пока главный интендант Вольф холодно не указал им, что стоит французской армии форсировать Саар, как она лишится всего самого необходимого. О реквизициях нечего было и думать – Пфальц уже будет разорен немцами, а если они рассчитывают, что Вольф будет снабжать их со складов в Меце, то там запасов хватит лишь на два дня. И новые планы улетучились столь же быстро, как и появились. Штаб разработал еще одно оборонительное развертывание сил – на сей раз сулившее беду. Французские корпуса теперь растянулись вдоль границы, следя за всеми лазейками, но они были слишком рассеяны, чтобы рассчитывать на поддержку друг друга. Ладмиро предстояло сосредоточить силы 4-го корпуса у Зарлуи, Фроссар с 2-м корпусом оставался, где был – у Саарбрюккена, Базен, сохранив штаб 3-го корпуса в Сент-Авольде, должен был поддержать войска Фейи в Саргемине, а Фейи предстояло сосредоточить весь 5-й корпус в Биче. 1-му корпусу немцев, наблюдавшему за проходами в Вогезах у Фрёшвийера, и 7-му корпусу, рассредоточившемуся вдоль верховьев Рейна, французы могли противопоставить лишь 2 резервных корпуса – «Императорскую гвардию», которая уже перемещалась вверх из Меца вдоль дороги на Сент-Авольд, и плохо обученный и недисциплинированный 6-й корпус Канробера из лагеря в Шалоне, который 5 августа был вызван в Нанси. Не требовалось даже свойственной Мольтке проницательности, чтобы предугадать полнейший разгром столь распыленных сил, да еще при наличии численного превосходства. И все же немцы, как ни парадоксально, решились атаковать на единственном участке обороны французов, где существовал достаточно обоснованный риск потерпеть поражение.

В целях облегчения задач управления своими разбросанными формированиями Лебёф решил разделить их надвое. Правое крыло – 1, 5 и 7-й корпуса – перешло под командование Мак-Магона, левое крыло – 2, 3 и 4-й корпуса – под командование Базена. Но многое так и осталось недоработанным. Новые командующие продолжали управлять и собственными корпусами. Не было придано дополнительного личного состава, не было издано ни одного приказа, не был установлен административный контроль над своими формированиями. Ставка императора в Меце была не в курсе, и Наполеон III самолично командовал гвардией и 6-м корпусом. Неудивительно, что Базен считал себя просто каналом для рассылки приказов императора по войскам под его командованием и продолжал заниматься своим корпусом, да и некоторые другие командующие корпусами, Фейи в частности, не знали толком, в какой степени приказы их нового командующего отменяли ранее полученные ими из Меца: два источника хаоса, возымевшие катастрофические последствия для французской армии 6 августа и позже.

И на германской стороне командная цепочка также оставляла желать лучшего. Штейнмеца все больше и больше беспокоила, как он выражался, нерасторопность главной ставки короля в ответ на донесения его конных дозорных о перегруппировках французов, что свидетельствовало об их отходе. Мало хорошего было в том, что неприятель без единого выстрела вошел в Пфальц, еще невыносимее была мысль о том, что ему без боя позволят и уйти оттуда. Вечером 5 августа, вопреки категорическим запретам Мольтке, Штейнмец распорядился, как мы уже убедились, направить свой ведущий корпус вперед на Саарбрюккен через Гюхенбах и Фишбах – что отрезало пехоту 2-й армии от ее кавалерийских дивизий, проводивших выдвинутую вперед разведку в долине Саара. Мольтке он объяснил, что его цель – облегчить продвижение 2-й армии, отвлечь французов на себя и дерзко атаковать их. Мольтке в двух словах охарактеризовал этот жест Штейнмеца: «И обречь 1-ю армию на поражение».

Ранним утром 6 августа две следовавшие внахлестку немецкие армии, таким образом, продвигались на Саарбрюккен. Если бы Фроссар оставался на позициях на холмах над городом, ничего, возможно, и не произошло бы в тот день. Но едва рассвело, как конные патрули 2-й армии заметили, что горевшие всю ночь на французских позициях бивачные костры служили отвлекающим фактором: высоты были оставлены неприятелем. Чтобы прояснить ситуацию, они, переправившись через реку, продвинулись вверх по холму и вскоре разглядели палатки и заметную сине-красную форму французов на высотах Шпихерна примерно в миле к югу. Патрульные доложили об отходе французов, и, руководствуясь ошибочными данными, германские командующие и 1-й и 2-й армий тут же позабыли о детально разработанных планах Мольтке, дали сигнал к преследованию противника и оказались втянутыми в бой, внезапный и находившийся в явном противоречии с намерениями Мольтке, как, впрочем, и операция во Фрёшвийере, которую 3-я армия одновременно с этим начала в 65 километрах юго-восточнее.

Фроссар и не собирался отступать. Если бы он отступил, Форбак был потерян, а вместе с ним и войсковой подвоз для наступления французов. Он занимал просто великолепные позиции, которые, будучи сапером, мог оценить по достоинству и которые описал еще за три года до этого в своем знаменитом отчете. Высоты Шпихерна почти отвесной скалой выступали в долину Саара, и отсюда предгорья и река были как на ладони, а местность просматривалась на 30 километров вокруг. Восточные склоны высот были покрыты Штифтвальдским и Гифертским лесами, и решившийся атаковать из этих лесов противник сразу же оказывался на гребне горной гряды и мог воспользоваться лишь одним спуском в долину – к селению Шпихерн. Западные склоны спускались в долину Форбак-Стире, лесистый узкий проход, через который проходила дорога и железнодорожная линия Саарбрюккен – Мец, и над входом в эту долину с севера господствовала еще одна выгодная особенность рельефа местности – круто вздымавшийся от высот Шпихерна уступ горы, прозванной из-за обнажения красной почвы Ротенбергом. От Ротенберга французы получали возможность беспрепятственного выхода в долину между их позициями и высотами над Саарбрюккеном, который они недавно оставили. А наступавшим предстояло пересечь узкую седловину гряды Пфаффенберг, расположенной за деревней, высота которой в отдельных местах достигала сотен метров. С другой стороны, в случае потери Ротенберга утрачивалась и возможность вести наблюдение за долиной Форбака. Здесь высоты также имели крутые спуски в долину, и их без труда можно было оборонять огнем. Кроме того, наступавший, если он форсировал Саар в районе Фёльклингена, мог обойти позиции и ударить с юга вдоль долины Росселя и войти в нее в районе Форбака и Морсбака. Таким образом, безопасность не гарантировалась одним лишь занятием высот. Было необходимо иметь войска и в долине, и, разрабатывая эту диспозицию, Фроссар никогда об этом не забывал. Одну из своих трех дивизий, ту, которая была под командованием Верже, Фроссар расположил в долине, вторую дивизию под командованием Лавокупе развернул на высотах. Две роты окопались на Ротенберге, а третью дивизию, которой командовал Батай, Фроссар оставил в резерве в Оэтене (Оэтингене), откуда она могла отражать атаки на Форбак со стороны Фёльклингена. Никаких аванпостов не было, как не было и постов наблюдения за рекой, а конница располагалась далеко в тылу пехотных позиций. Первым признаком подхода главных немецких сил, замеченным французами, было появление около 6.30 утра патрулей уланов на холмах у Саарбрюккена, не так давно находившегося в руках французов.

Первым немецким пехотным соединением, узнавшим об отступлении французов, была следовавшая в авангарде 1-й армии 14-я дивизия 7-го корпуса, продвигающаяся на Саарбрюккен. Ее командующий, генерал фон Камеке, просил командующего корпусом разрешения атаковать: чисто формальная просьба, поскольку он продолжал следовать с явным намерением нанести противнику удар. Фон Камеке хорошо знал своего непосредственного начальника генерала фон Цастрова. Фон Цастрову было 70 лет, и он с трудом переносил все тяготы кампании. Цастров ответил так: действуйте по обстановке. Это был странный ответ. Такая неопределенность и даже пассивность была совсем не в духе конкретики и решительности, отличавшей приказы пруссаков. Что еще хуже, это обнаруживало полнейшее незнание стратегических намерений Мольтке – незнание, в котором отчасти был повинен и сам Мольтке. Отказ Цастрова взять на себя ответственность развязал руки Камеке, и, не позаботившись о поддержке операции, он отдал дивизии команду атаковать неприятеля.

Теперь Камеке, в своем настырном энтузиазме, бросил вызов не только всему корпусу французов. Он напал на единственный пункт на границе, где у французов было сосредоточено больше сил, чем один-единственный корпус, и им было чем ответить на атаку Камеке. Позади Фроссара, дугой радиусом около 25 километров, считая от Саарбрюккена, рассредоточились 4 дивизии 3-го корпуса Базена: дивизия Декана в Сент-Авольде, Метмана – в Марьянтале, Кастаньи – в Пюттеланже и Монтодюна – в Саргемине. В 25 километрах от Шпихерна сосредоточилось 54 900 французов и лишь 42 900 пруссаков, и если бы французы пустили в ход все имевшиеся в их распоряжении силы в Шпихерне, 1-я армия, возможно, была бы разгромлена, чего так боялся Мольтке и чего вполне заслуживал незадачливый Штейнмец. Каким образом пруссакам удалось избежать подобного финала?

Это произошло, безусловно, не по причине внезапности атаки немцев. Тем же утром, еще до появления патрулей прусских уланов, Лебёф телеграфировал и Базену и Фроссару, предупредив их о возможном наступлении немцев. Фроссар ворчливо подтвердил сообщение: «В таком случае почему бы не приказать маршалу Базену занять мои позиции и взять на себя объединенное командование?» Но Базен в Сент-Авольде был не только вышестоящим офицером по отношению к Фроссару, у него были и свои собственные обязанности как командующего корпусом, и он понимал, что Саарбрюккен – не единственный участок, где можно было ждать вражеской атаки. Уланы проявляли активность по обе стороны от города, совершив рейд на линии коммуникаций между Саргемином и Битшем и углубившись в лес Санкт-Арнуаль. Самая мощная атака врага могла быть осуществлена в обход сил Фроссара и с нанесением удара по левому или правому флангу самого 3-го корпуса. Неудивительно, что Базену не помешало бы проявить осмотрительность, передавая все имевшиеся у него силы для поддержки Фроссара, и убедиться, что атака из Саарбрюккена на самом деле достаточно серьезна, однако до 18 часов никаких сообщений от Фроссара, подтверждавших это, не поступало.

Действительно, почти весь день Фроссар, отражая нападение более слабого врага, ни в каких силах поддержки не нуждался. В его донесениях фигурировали вопросы о разведке, упоминалось и о возможном ударе неприятеля слева через лес Санкт-Арнуаль. Базен сообщил ему в 11.15, что для контроля над ситуацией на левом фланге послана бригада драгунов, что направлены дивизии Метмана и Кастаньи (в тыл в 6,5 километра от передовой). Кроме того, Базен предложил, чтобы Фроссар в случае необходимости мог отойти на линию к ним в Каданброн. Кастаньи действительно проявил инициативу, редкую среди французских командующих, и двинулся на звук канонады. Но по мере продвижения огонь стихал, местные крестьяне сказали ему, что, мол, сражение закончилось, и он возвратился ждать дальнейших распоряжений. В 13.30 Базен получил от Фроссара еще один приказ. Сражение развивалось. Нельзя ли на правый фланг перебросить силы Монтодюна? Базен не стал спорить и распорядился, чтобы Монтодюн следовал куда приказано, однако приказ этот был передан через посыльного, а не по телеграфу. Монтодюн получил его в 15.30, и он в течение пяти часов собирал свой авангард, после чего направился в расположенный в 10 км Шпихерн. Еще одним командующим, с которым Фроссар общался непосредственно, был Метман, которого он вызвал к себе в 16.00. К сожалению, никто не поставил Метмана в известность, что он теперь в распоряжении Фроссара, и пока он получал указания от Базена и был готов выступить, было уже почти 18.30. Между тем ожила телеграфная связь между Форбаком и Сент-Авольдом, большую часть дня молчавшая. В 17.30, в ответ на запрос от Базена, Фроссар сообщил, что бой вроде как утих, однако десять минут спустя он послал совершенно безумное сообщение: «Мой правый фланг на высотах вынужден отступить. Я серьезно скомпрометирован. Без промедления… пошлите ко мне войска». На это требование Базен откликнулся быстро. Монтодюн и Метман, насколько он знал, были в пути. Оставался лишь Кастаньи, которому он тут же приказал выступать, и Декан – его единственный резерв на случай угрозы с севера. Тем не менее Базен выделил полк и направил его в Форбак поездом. В 18.30, когда от Фроссара прибыло второе сообщение о том, чтобы «ускорить продвижение ваших войск», у Базена уже больше никого не оставалось, и прибывшее на место подкрепление обнаружило лишь остатки 2-го корпуса, отступавшего с высот Шпихерна.

Не будет излишним пояснить, почему все так произошло, – если любое соединение немцев, не важно какое, едва заслышав шум боя, тут же подтягивалось на участок, обеспечивая таким образом численное превосходство в бою, то Фроссар до сумерек сражался вообще без всякой поддержки. Однако медлительность прибытия сил пруссаков и стала для него фатальной, поскольку из-за нее французы с большим запозданием поняли, что обречены. Кроме того, немцы понимали, что им предстоял только один бой – тот самый, о котором они узнали по грохоту артобстрела, ознаменовавшему поворотный пункт в единоборстве. У французов же подобной уверенности не было. Из дивизий 3-го корпуса только Метман и Монтодюн по вполне объяснимым причинам не торопились оставлять позиции, оба приняли соответствующие меры против возможных немецких атак еще до получения сверху прямого приказа. Единственным, кто имел возможность идти прямо на огонь, был Кастаньи, и неблагоприятное стечение обстоятельств помешало его намерениям. Ни Базен, ни Фроссар не были виноваты в том, что фактически все соединения их корпусов образовали истонченную линию обороны, не располагавшую резервами.

Утро у Шпихерна прошло без особых событий, за исключением разве что обмена артиллерийским огнем, что сразу же продемонстрировало явное превосходство немецких орудий по части меткости стрельбы. Только уже около полудня ведущая бригада Камека была готова наступать – два батальона, направляемые в обход обоих флангов французов в лесу Стире и Гифертском лесу, а еще два остававшихся атаковали непосредственно Ротенберг. Эта атака силой 6 батальонов и 4 батарей фронтом около 3500 метров была решительно отбита. Благодаря своим большим силам следовавших поротно колонн и не всегда срабатывавшим взрывателям французских снарядов немцы сумели миновать открытое пространство перед высотами Шпихерна (немцы понесли большие потери от огня митральез. – Ред.). Их левое крыло под покровом деревьев пробилось к южной опушке Гифертского леса, но интенсивный огонь стрелков Лавокупе у Шпихерна не позволил им продвинуться дальше. Правое крыло, ища прикрытия на лесистой местности, через которую проходила железнодорожная линия Форбак – Саарбрюккен, блуждало в стороне от направления атаки и было остановлено у Стире дивизией Верже. Что касается атаки Ротенберга, мы можем лишь предполагать, что Камеке понятия не имел, что требует от своих людей. Наблюдателю, засевшему на высотах Саарбрюккена, неприступность позиций показалась бы не столь очевидной. Оттуда высота Ротенберг особого впечатления не производит. Плато на вершине выглядит вполне заманчиво, якобы открывая беспрепятственный доступ к высотам, а очень крутые склоны скрыты за деревьями. И, лишь подобравшись почти вплотную к холму, к его скалистым и крутым склонам, немцы убедились, какими сложностями чревата атака. На какое-то время они засели внизу у основания высоты и укрылись, воспользовавшись рельефом местности, но потом, подгоняемые офицерами, атаковали и даже каким-то образом сумели овладеть вершиной, и яростные контратаки французов, пытавшихся выбить пруссаков оттуда, так и остались безрезультатными.

Сам Фроссар, возможно, с запозданием отреагировал на атаку немцев, зато его подчиненные едва ли не слишком поспешно. Мало того что Верже и Лавокупе оперативно пополнили численность сил авангарда, а Батай, не дожидаясь приказов, задействовал дивизию резерва, разделил ее надвое и направил на помощь своему авангарду – действие, хоть и достойное всяческих похвал: командующий силами французов не побоялся пойти на штыки пруссаков, – но оставившее Фроссара без резерва и впоследствии лишившее возможности маневрировать, хотя, судя по всему, маневры не входили в намерения Фроссара. Возможности открывались необычайные: к 15.00 авангард Камеке растянулся по фронту более чем на 5 километров. Измотанные солдаты служили отличной мишенью для контратаки противника. Когда Лавокупе выдвинул войска для зачистки Гифертского леса, два находившихся там прусских батальона, тоже измотанные и без всякой поддержки, очень быстро были выбиты. Но французы так и не предприняли попыток продвинуться – предпочли остаться на позициях, дожидаясь, как поведут себя немцы, благо ждать пришлось недолго.

Когда в утренние часы оптимистичные и вводящие в заблуждение донесения конных патрулей поступили в штабы 1-й и 2-й армий, и Штейнмец, и Фридрих Карл отдали приказы на генеральное наступление через Саарбрюккен. Штейнмец лицемерно заявил, что «в интересах 2-й армии» изгнать французов с высот Шпихерна и воспрепятствовать им закрепиться в Форбаке. Фридрих Карл, разъяренный тем, что 1-я армия собралась перейти ему дорогу, предоставил все полномочия командующему частями своего авангарда генералу фон Штюльпнагелю, чтобы тот убрал всех лишних с дороги. К счастью, его подчиненные не стали осуществлять упомянутое распоряжение на практике. Орудийная канонада будто магнит притягивала немецкие дивизии на поле боя еще задолго до получения официальных приказов. Камеке пожертвовал последней бригадой для усиления правого крыла в лесах у Стире, Цастров приказал своей оставшейся 13-й дивизии форсировать реку в Фёльклингене и продвинуться по флангу на Форбак, чего так опасался Фроссар. Подтянулся авангард 8-го корпуса, 16-я дивизия, и командующий корпусом генерал фон Гёбен отозвал командные полномочия у Камеке. В то время как эти соединения 1-й армии сходились севернее Саарбрюккена, соединения 2-й армии приближались с северо-востока. Командовал ими предприимчивый и способный офицер, командующий 3-м корпусом, действующим в авангарде, Константин фон Альвенслебен. Альвенслебен по званию был ниже Гёбена и Цастрова, хотя и старше по возрасту. Но зато этот офицер был куда опытнее, и ему можно было без опаски доверить управление любой операцией, не рискуя при этом услышать в ответ сетования на нехватку сил.

Поэтому уже с 15 часов немецкие войска устремились на подмогу своим оттесняемым французами товарищам – причем по-настоящему выручили немцев не пехотинцы, а артиллерия. Если французская пехота сдерживала немцев своими винтовками Шаспо, то немецкие артиллеристы быстро разделались с французскими. Перекрыв французам все подходы к Ротенбергу, они сводили на нет все их попытки подтянуть подкрепление или контратаковать. Они имели возможность оказать поддержку силам своего правого фланга, атаковавшим в направлении Стиринга, и, оттесняя силы французской пехоты от края высот, значительно облегчили немецким пехотинцам продвижение вперед для атаки²⁰. Но атаки желаемого результата не давали. Альвенслебен направил свой авангард в Гифертский лес – напор первой волны атаки ударивших оттуда немцев значительно ослабел. Контратаки французов привели немцев в замешательство, на подмогу им подтягивались подкрепления, как части их дивизии, так и из 8-го корпуса, и к 19.00, когда начало темнеть, Гифертский лес был полон плохо управляемой массой солдат – около 30 немецких рот 1-й и 2-й армий находились бок о бок и были не способны сдвинуться с места, поскольку южная опушка леса была не только отделена от Шпихерна широким ущельем, но и простреливалась почти в упор французской артиллерией и стрелками-пехотинцами.

Атаки Ротерберга также дали мизерные результаты. И здесь части 3-го и 8-го корпусов подоспели на помощь уцелевшему 7-му корпусу, все еще цеплявшемуся за край обрыва. Под прикрытием артиллерийского огня их колонны, едва различимые в дыму свежие силы, штурмовали уступ горы с обеих сторон и наконец оттеснили французов. Позиция была отбита у противника, и, поскольку в соответствии с устоявшейся тактикой требовалось введение в бой конницы для преследования разгромленного и в беспорядке отступавшего противника, гусарский полк попытался пробраться через узкий проход, который вел к вершине горы. Это возымело катастрофические последствия: французы сосредоточили огонь на колонне, и в результате возникшего хаоса всякое передвижение вообще стало невозможным. Затем немцы ввели в бой артиллерию, и, надо сказать, в этом они добились успеха. С помощью пехотинцев они втащили вверх по склону 8 орудий и открыли огонь с вершины по плато, упредив контратаку неприятеля. К 17 часам немцы закрепились на Ротерберге столь же надежно, как и в Гифертском лесу, – и с той же минимальной пользой для себя. Все, чем они овладели, представляло собой лишь внешнюю позицию, потому что основные позиции французов до сих пор оставались на обширных склонах Шпихерна и на высотах Форбака, и, чтобы подобраться к ним, необходимо было пересечь узкое дефиле, простреливаемое артиллерийским огнем из Пфаффенберга, находившегося за пределами досягаемости оружия немцев. Продолжать наступление означало нести огромные потери, попросту гнать изнуренных солдат на убой, на что германское командование не отважилось.

Таким образом, у Фроссара имелись все основания быть довольным собой, если это касалось обстановки на его правом крыле, – он понимал, что реальная опасность исходит слева, оттуда, где дивизии Камеке и Верже вели кровопролитные бои с непредсказуемым исходом у пакгаузов и фабрик Стире-Ванделя. Для Верже существовала угроза не только с фронта, но и с фланга – немецкая 13-я дивизия продвигалась от Фёльклингена вниз по долине Росселя. Его резервная бригада находилась в Форбаке, обороняя этот фланг, но ее срочно требовалось направить в Стире, где угроза была еще серьезнее. Фроссар решил направить ее туда и по телеграфу попросил Метмана прибыть на его участок для обороны Форбака. Одновременно Батай, командуя дивизией резерва, понял, что угроза левому крылу становится опасной, и перебросил полк с высот на помощь Верже. Таким образом, усиленные французские войска предприняли попытку контратаки в долине. Немцы в панике разбежались, и все, кроме горстки бойцов, устремились назад, к Саарбрюккену. К 18 часам все правое крыло немцев рухнуло.

Альвенслебен считал сложившееся положение критическим. О правом крыле ему мало что было известно – никто из его людей там в боях не участвовал, но силы левого фланга и центрального участка были измотаны, нечего было и пытаться перебросить их. Если бы французы контратаковали, то без труда прижали бы немцев к реке. Предстояло предпринять последнюю попытку сломить сопротивление врага на высотах Шпихерна, и это было осуществимо, но не с помощью вброса сил, еще более усугубив вызванный переполнением хаос у Ротенберга и Гифертского леса, а атакой непосредственно вверх по склонам из долины Стире фланга Лавокупе. Но даже эта атака, в которой участвовали шесть батальонов, не оправдала ожиданий Альвенслебена. Первая волна была встречена интенсивным огнем левого крыла Лавокупе и рассеялась. Вторая волна, взбиравшаяся по поросшим деревьями склонам Шпихернского леса, была обстреляна обороняющими фланг силами, отходившими столь медленно по склонам, что немцы добрались до гребня горы только к наступлению темноты. Их приход совпал с последней попыткой французов выбить немцев из Ротенберга и Гифертского леса с помощью плохо подготовленной и, судя по всему, импровизированной контратаки, и огонь подоспевших немецких войск сослужил добрую службу в отпоре, сдержавшем французов, которые были вынуждены вернуться на исходные рубежи. Но когда, приблизительно в 19.30, Лавокупе решил отвести свои войска назад, на сильные, укрепленные позиции выше Шпихерна, это диктовалось не тем, что он понял, что его фланг рухнул. Усталость войск, невозможность осуществления эффективного управления в условиях наступившей темноты, заявившие о себе проблемы войскового подвоза – именно это и послужило ему мотивом, но уж никак не блестящий в тактическом отношении удар Альвенслебена обусловил организованный отвод сил правого крыла французов.