Kitobni o'qish: «Операция «Барбадосса»»

Автор благодарит своего литературного агента Нину СУСЛИНУ, которая помогла этой книге найти путь к читателю.

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Анна Григорьева

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Лариса Татнинова, Татьяна Мёдингер

Верстка: Андрей Фоминов

© М. Логинов, 2026

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

А вдруг художественный вымысел ближе к истине, чем документалистика, ставшая приютом лжецов?

НАССИМ ТАЛЕБ. ЧЕРНЫЙ ЛЕБЕДЬ.

ПОД ЗНАКОМ НЕПРЕДСКАЗУЕМОСТИ¹

Часть первая

Рэй Винавер мечтает о жизни на острове

Я не могу точно вспомнить, когда стал мечтать о тропическом острове. Кажется, это началось еще в школе, а может быть, позже, в колледже, но точно уже после смерти отца и исчезновения матери. В те недолгие утренние минуты, когда я оставался наедине с собой в душе или туалете, я представлял, как бросаю все, сажусь в самолет или поднимаюсь на борт парохода и отправляюсь на далекий островок, где меня ждет маленький уютный домик, из окон которого открывается вид на океан.

Летом на моем острове бывало жарко, но весной и осенью дни стояли теплые и мягкие и с океана дул прохладный ветерок. Проходившие вдоль берега сухогрузы подавали громкие протяжные гудки, а по ночам на мысе загорался маяк, и луч его проникал в мою комнату и освещал ее нехитрое убранство – стол, пару плетеных стульев, шкаф с книгами, несколько фотографий на стенах. И гамак, висевший посреди комнаты.

В гамаке лежал я. Голый. А рядом со мной спала девушка. У моей подруги было длинное и сложное туземное имя, но для краткости я звал ее просто Бет… или Сэнди… или Джилл. Она говорила на чудовищной смеси английского, французского и голландского, щедро приправленной индейскими ругательствами. Я не всегда ее понимал. Впрочем, говорила она мало. Она приходила ко мне по вечерам два-три раза в неделю и занималась со мной любовью. А потом засыпала у меня под мышкой. А я лежал и смотрел, как каждые три минуты луч маяка проникает в комнату сквозь жалюзи, освещая стол, стулья, шкаф, гамак и мою спящую подругу. Мне хотелось курить, но я не хотел беспокоить девушку. Я лежал и слушал звуки ночи: далекий лай собак, лязг железных механизмов в порту и гудки пароходов.

А потом я засыпал, и мне снились сны, в которых причудливо перемешивались прошлое и настоящее, большой город и тихие лагуны, автомобили и запряженные быками повозки, снегопад и тропический ураган. Иногда во сне ко мне являлись люди, которых я знал когда-то. Многие из них уже умерли, следы других затерялись. Но в моих снах они вновь оживали и становились участниками фантастических историй, иногда страшных, иногда смешных.

Утром, когда я просыпался, моей подруги обычно уже не было рядом. Она весело гремела посудой в крошечной кухоньке, что-то напевая. А через пару минут приходила ко мне, держа в руках чашку кофе – иногда слабым, но я пил его и с удовольствием вспоминал, чем мы с моей девушкой занимались ночью. Она болтала что-то на своем варварском наречии, кажется, не слишком заботясь о том, слушаю я ее или нет. Потом надевала свою нехитрую одежду и расчесывала гребнем длинные черные волосы перед маленьким круглым зеркалом, висевшим на стене. А я смотрел на нее и пил кофе.

Мои мысли обычно прерывал голос соседа по комнате:

– Ты выйдешь когда-нибудь из сортира, Рэй?

Рэй рассказывает о своей жизни в Нью-Йорке

Доктор Джозеф Симмонс, психотерапевт, к которому я начал ходить после того, как Клэр бросила меня, совершенно не удивился моим фантазиям.

– Это довольно распространенное явление, – объяснял он, легонько постукивая карандашом по блокноту, который держал в руках. – Устойчивое желание субъекта куда-то уехать говорит о том, что его что-то не устраивает в реальной жизни – работа, отношения с партнером, финансовые трудности, и он мечтает перенестись в некое место, где, как ему кажется, этих проблем не будет. Что не устраивает вас, Рэй?

На этом вопросе я обычно надолго зависал, потому что меня в то время не устраивало решительно все. Мой брак лежал в руинах, а карьера в издательстве «Брукс и Ганвик», где я работал редактором отдела нон-фикшн, окончательно зашла в тупик. Я как будто застрял в лифте между этажами. И чувствовал, как постепенно утрачиваю способность поддерживать те немногие человеческие связи, которые у меня были. Я погружался в одиночество, как в воду, и бултыхался, стараясь удержаться на поверхности.

– Так что же вас не устраивает, Рэй? – мягко спрашивал меня доктор Симмонс. – Давайте поговорим об этом.

Я понимал, что доктор хочет мне помочь, но все равно отчаянно сопротивлялся его попыткам влезть ко мне в душу. Наверное, я изрядно раздражал мистера Симмонса, но он был терпелив, и у меня сохранились о нем хорошие воспоминания. Если бы мне было нужно выставить доктору Симмонсу оценку, как фильму в онлайн-кинотеатре, он получил бы от меня семь звезд из десяти, а может быть, даже и семь с половиной.

Помог ли он мне? Сложный вопрос, на который я и сейчас не могу ответить определенно. Наши разговоры с мистером Симмонсом продолжались около года, а потом доктор вдруг закрыл нью-йоркскую практику и уехал в небольшой городок в Оклахоме. Мне страсть как хотелось узнать, что случилось, но я стеснялся спросить. Как большинство уроженцев Нью-Йорка, я считал этот город пупом земли, куда все стремятся. Всякое движение в ином направлении означало для меня поражение. По утрам, идя по Седьмой улице по направлению к издательству, я раздумывал над тем, что могло заставить мистера Симмонса уехать. Более высокие гонорары? Проблемы со здоровьем? Сентиментальные воспоминания юности? Перебрав обычные причины, я переходил к необычным. Что, если доктор украл деньги мафии? Или вступил в связь с женой влиятельного человека, который теперь угрожал ему расправой? От мысли, что полноватый розовощекий Симмонс, немного похожий на купидона, мог стать участником кровавой любовной драмы, мне становилось смешно, и настроение мое немного улучшалось.

Перед отъездом Джо Симмонс, как порядочный врач, передал меня своему коллеге – некоему доктору Джейкобсу, которого рекомендовал в самых лестных выражениях. Но к Джейкобсу я не пошел, а вместо этого принялся осуществлять план, сложившийся к тому времени у меня в голове. План этот состоял, строго говоря, из двух пунктов – найти новую работу и новую женщину.

За долгие годы пребывания в издательстве «Брукс и Ганвик» я кое-что узнал о книжном бизнесе и решил попробовать продавать книги. У меня был приятель по имени Джеффри Блюменстайн, аналитик в крупном инвестиционном банке на Уолл-стрит. Всю жизнь он работал с нефтяными компаниями и, как всякий человек, долго занимавшийся одним и тем же делом, страдал от профессиональной деформации – описывал окружающий мир в терминах знакомого ему бизнеса. От него я узнал, что в мире углеводородов существуют такие понятия, как upstream – добыча и первичная транспортировка – и downstream – переработка и сбыт. Когда я впервые рассказал Джеффри о своей работе в «Брукс и Ганвик», он воскликнул:

– О! Да ты работаешь в книжном upstream’е!

– Не понял, – сказал я.

– Ну что же тут непонятного? – изумился Джефф. – Издательства – это upstream, а книжные магазины – downstream!

Эта странная аналогия запомнилась мне на всю жизнь.

Так вот, я решил открыть книжную лавку. В Нью-Йорке план этот мог показаться вполне безумным, но я знал, что в огромном городе находилось место всем и что в тени гигантов выживало множество небольших специализированных магазинчиков – главное было найти свою нишу.

Я обсудил этот вопрос с Джеффри Блюменстайном в пятницу после работы. Мы с ним пили пиво в баре на Девятнадцатой улице.

– Людей по-настоящему интересуют только две вещи – секс и смерть, – сказал Джефф, сделав большой глоток. – Значит, тебе нужно продавать либо порнографию, либо религиозную литературу.

Мне не нравилось ни то ни другое, но я был согласен с Джеффри – требовалось что-то, что действительно интересовало людей. И тут я вспомнил свою бывшую жену Клэр. Она увлекалась астрологией, нумерологией и тому подобной эзотерической ерундой. Помню, как-то раз, в начале нашего знакомства, я заехал за ней перед концертом одной модной инди-рок-группы. Тогда, кажется, я впервые и оказался в ее квартире-студии, напоминавшей студенческое общежитие: неубранная постель, пустые коробки из-под пиццы и гора немытой посуды в мойке. Пока Клэр одевалась в ванной комнате, я рассматривал содержимое ее книжных полок. Никакой мало-мальски серьезной литературы я там не обнаружил, зато нашел уйму книжек и брошюр про гороскопы, карты Таро и обмен психической энергией.

– Ты что, увлекаешься астрологией? – спросил я Клэр, когда она вышла ко мне.

– Да, – просто ответила она, нанося последние штрихи губной помадой. – А что?

– Нет, ничего. Просто мне эта концепция никогда не казалась убедительной.

– Ты просто никогда не пытался разобраться всерьез, – снисходительно сказала Клэр. – На самом деле это очень интересно!

– Не сомневаюсь, – вежливо кивнул я.

Впоследствии Клэр не раз пыталась увлечь меня эзотерикой, но без особого успеха. Тем не менее благодаря жене я узнал, что книги об ауре, переселении душ и астральных телах имеют довольно большую и преданную аудиторию. И когда встал вопрос о том, какие книги продавать в моем будущем магазине, я подумал: а почему бы не по астрологии? В конце концов, книготорговец не обязан верить во все, чем он торгует!

Рэй решает переселиться на Барбадоссу

Я продержался на рынке примерно пять лет – ровно столько, сколько живет в Америке среднестатистический малый бизнес. Бывали годы более удачные, бывали менее, но в целом мне удавалось сводить концы с концами и даже немножко откладывать. Убила мой бизнес не цифровизация и не конкуренция книжных монополий. Меня подкосил ковид – в прямом и в переносном смысле.

Когда разразилась пандемия и начались локдауны, я даже слегка приободрился. Мне представлялось, что, оказавшись взаперти, люди просто вынуждены будут больше читать и продажи вырастут. Мой прогноз в общем и целом оправдался, но я от этого ничего не выиграл. Все сливки собрал «Амазон», а мелкие торговцы разорялись один за другим. Много месяцев спустя, когда я уже жил на Барбадоссе, мне в руки попался журнал с довольно толковой статьей о книжном рынке. Там я прочитал, что в 2020 году в США каждую неделю изоляции закрывался как минимум один книжный магазин. В этом длинном списке потерь затерялся и мой маленький бизнес. Я даже испытал что-то вроде гордости, ощутив себя частью глобального тренда. Всегда приятно сознавать, что твой крах стал следствием не только личных ошибок, но и обстоятельств непреодолимой силы.

Катастрофу довершило то, что я сам заболел. Это случилось в один из первых дней сентября 2020 года. Вечером я вдруг почувствовал озноб и решил померить температуру. Термометр показал около ста градусов по Фаренгейту. Я малодушно пытался уверить себя, что это не ковид. Приняв лошадиную дозу парацетамола, пораньше улегся в постель в надежде, что к утру полегчает. Черта с два! Утром я не смог оторвать голову от подушки. Теперь я понимаю, что несколько дней болтался где-то между жизнью и смертью, и воспоминания эти не доставляют мне ни малейшего удовольствия. Я провел несколько дней в Бруклинском медицинском центре, а потом еще недели три провалялся дома. Кажется, именно тогда впервые и всплыло название Барбадосса.

Должен признаться, что, несмотря на все перемены, которые произошли в моей жизни после бесед с милейшим доктором Симмонсом, мысли о тропическом острове не покидали меня. Каждое утро, взгромоздившись на толчок, я представлял себе, как сажусь в самолет и лечу куда-то на Карибы. Приходилось признать: либо с моей жизнью по-прежнему что-то было не в порядке, либо любезный доктор ошибался. Я не мог остановиться ни на одной из этих двух версий, но каждое утро воображал, как стою на веранде небольшого дома и смотрю оттуда на расстилающийся передо мною лазурный океан.

Помню, как в один из дней я лежал в постели, на несвежей, пропитанной потом простыне, и листал большой географический атлас от «Нэшнл Джеографик». Я с детства любил рассматривать карты и к семи годам выучил названия всех стран мира и их столицы. Никаких особых выгод в жизни мне это знание не принесло. Разве что пару раз удалось блеснуть эрудицией в компании. «Столица Намибии? Виндхук, конечно. Неужели вы не знаете?»

Так вот, я лежал в постели и листал этот огромный том, пока не дошел до карты, на которой была изображена запятая Малых Антильских островов. Я никогда не бывал ни на одном из них, но все равно считал эти островки своими старыми знакомыми. Я лежал и думал, где бы хотел жить, если бы представилась возможность? Не могу объяснить, почему мой выбор пал именно на Барбадоссу. Скорее всего, мне просто нравилось слово. Я полез в «Википедию» и стал читать.

История Барбадоссы мало отличалась от истории ее соседей. Открыл остров в начале XVI века кто-то из сподвижников Колумба, и он почти на двести лет стал испанским. Затем им последовательно владели португальцы, французы, голландцы и даже недолго датчане, пока, наконец, в начале XVIII столетия здесь не утвердились британцы. Они ввели на острове левостороннее движение и привили местным жителям любовь к крикету. Официальным языком, понятное дело, стал английский, но большинство населения говорило еще и на местном наречии – папьяменто, адской смеси английских, французских, голландских и испанских слов. Жила Барбадосса за счет туризма, офшорных компаний и переработки нефти, которая доставлялась сюда с южноамериканского побережья из Баракаса по подводному морскому трубопроводу. Показатели среднедушевого ВВП и детской смертности выглядели вполне прилично. Столица, город Сент-Джорджес, в основном была застроена невысокими одно-двухэтажными домиками в голландском стиле, и только в даунтауне, в районе порта, островитяне решились возвести несколько «небоскребов» высотою, страшно сказать, в шестнадцать-двадцать этажей. Климат на острове был приятным, сухой сезон длился с декабря по июнь. Среднегодовая температура равнялась двадцати шести градусам по Цельсию. Я попытался в уме перевести это в градусы по Фаренгейту, но не смог. Остров лежал за пределами главного атлантического пояса ураганов, но время от времени в этом глобальном климатическом механизме что-то ломалось, и тогда на Барбадоссу приходили тропические ураганы. Как свидетельствовали многолетние наблюдения метеорологов, сильный катаклизм обрушивался на остров примерно раз в десять лет. Последним заметным событием в этом ряду стал ураган «Фиона» в 2004 году. «Вполне приемлемо», – подумал я.

Природа там радовала глаз. Вдоль западного побережья тянулись многокилометровые песчаные пляжи. В этой части острова, слегка всхолмленной, располагались отели, поля для гольфа и крикета и прочие туристические радости. К востоку рельеф поднимался, и холмы превращались в горы. Высшей точкой Барбадоссы и местной достопримечательностью был потухший вулкан Мауна-Браво – 3567 метров над уровнем моря.

Я не заметил, как задремал. И мне приснился удивительный сон. Я был на Барбадоссе. Светило солнце, с океана дул легкий бриз. Вокруг раскинулся бескрайний песчаный пляж, по которому бегали веселые молодые люди. Правда, одеты они были не так, как положено на тропическом острове, – в куртки и шапочки. Но это неважно! Нельзя же требовать реализма от сна не совсем здорового человека. Молодые люди запускали разноцветных змеев, и я бегал и запускал змеев вместе с ними.

Проснулся я в необыкновенно хорошем настроении и некоторое время лежал, пытаясь понять, почему этот короткий сон оставил такое приятное послевкусие. И понял – я видел небо. Раньше в снах я никогда не смотрел наверх и не знал, что там надо мной. А в этот раз – смотрел и видел над собою синее-синее небо и парящих в нем красно-желто-зеленых змеев. Я несколько минут вертел в голове это воспоминание, как вертят в руках красивую безделушку, а потом снова заснул. Успокоенный.

Рэй переезжает

С того дня мысль переехать на Барбадоссу поселилась во мне и стала расти, как ребенок во чреве матери. Немного очухавшись после болезни, я встретился со своим бухгалтером Бертом Циммерманом, и он подтвердил мои худшие опасения: бизнес загибается. Надо было что-то делать – просить банк об отсрочке платежей или немедленно искать инвестора. Я решил не делать ни того ни другого и в начале января 2021 года подал в окружной суд Нью-Йорка заявление о банкротстве.

Можно сказать, я легко отделался. Мне не пришлось продавать почку, чтобы расплатиться с кредиторами. После завершения судебных процедур у меня даже осталось немного денег и кое-какие ценные бумаги, которые я быстренько превратил в наличные. На вырученные средства я купил маленький домик в старом районе Сент-Джорджеса, название которого – Тортуга-Флэт – хранило память о славных пиратских временах. Всю жизнь я был тяжелым на подъем человеком, и даже поездка к друзьям в Бостон становилась для меня испытанием, к которому нужно было морально готовиться несколько дней. И я боялся, что переезд на Барбадоссу превратится в настоящий кошмар. Но этого не случилось! Все шло как-то на удивление легко, и к концу февраля 2022 года с прежней нью-йоркской жизнью было покончено.

Рэй читает книгу о Борисе Годунове

Когда я укладывал в чемодан последние вещи, подумал, что хорошо бы взять с собой что-то почитать в дорогу. Перелет предстоял довольно долгий, с пересадкой в Зурбагане. Что делать все это время? Спать? Смотреть кино? Наверняка будут показывать какое-нибудь старье, которое я уже сто раз видел. Я подошел к картонной коробке, в которую были свалены книги, вытащил, особо не выбирая, пару не слишком толстых томов и сунул их в дорожную сумку.

Когда самолет взлетел и все вокруг успокоилось, я достал книги и рассмотрел их внимательнее. Одна из них принадлежала перу нобелевского лауреата Даниэля Канемана и называлась «Думай медленно… решай быстро». Вообще-то я люблю такое чтение, но в тот день мне хотелось чего-то другого. Я отложил Канемана и взял вторую книжку. Она называлась «Борис Годунов: неудачная попытка» и принадлежала перу некоего Алекса Коновалоффа. Я с недоумением повертел книжку в руках. Выпустило «Неудачную попытку» небольшое, но вполне приличное нью-йоркское издательство «Сван энд Шустер». Самое интересное, что я не помнил, как она у меня оказалась. Вряд ли я заказывал ее, все-таки история не была моим профилем. Может быть, просто издательство прислало экземпляр? Немного поколебавшись, я открыл «Неудачную попытку» и стал читать с середины страницы: «Начало царствования Годунова было многообещающим. Он на год освободил всех крестьян от податей, купцов – от пошлин, иноверцев – от налогов. Денежные выплаты получили социально незащищенные группы населения – вдовы, сироты, нищие. Была объявлена амнистия и отменена смертная казнь. Если где-то случалось стихийное бедствие – наводнение или пожар, – туда сразу же высылалось продовольствие, деньги из государственной казны…»

Честно говоря, я плохо знал русскую историю и не мог судить, насколько точен и объективен был в своих оценках мистер Коновалофф, но образ Годунова, который он рисовал, мне нравился. Умеренный реформатор, желавший переустроить свою страну на разумных основаниях, используя в том числе и западный опыт. Некровожадный человек, давший народу возможность перевести дух после репрессий Грозного. Что же случилось? Почему попытка оказалась неудачной?

Я читал книгу не отрываясь почти весь полет и успел добраться до главы о последних годах царствования Годунова: «Четыре неурожайных года подряд вызвали страшный голод. Современники писали, что подобных времен "не помнили ни деды, ни прадеды". Голод был таким, что съели не только весь домашний скот, но и собак, кошек, крыс и мышей… Случаи каннибализма отмечались повсеместно… Путнику опасно было ночевать на постоялом дворе – его могли зарезать и съесть… Народ тут же во всем обвинил царя. Видимо, Годунов чем-то не угодил Господу, рассуждала чернь, и тот покарал русскую землю. Экономический кризис, как водится, вызвал политический…»

К сожалению, я не дочитал «Неудачную попытку». Во время пересадки в Зурбагане я забыл сумку, в которой лежала книжка, на кресле в зале ожидания. Думал, что закажу новую на «Амазоне», но в суматохе последующих недель в Сент-Джорджесе напрочь забыл о русском царе Годунове и его печальной судьбе.

Рэй обживается на Барбадоссе

Как, наверное, всякий человек, круто изменивший свою жизнь, я пережил несколько трудных месяцев. Дом, который я приобрел, был несколько меньше и находился несколько дальше от океана, чем мне хотелось. Но потом, когда я лучше узнал местную жизнь и цены, я понял, что агентство не подвело меня и подыскало, пожалуй, лучший вариант из тех, на какие можно было рассчитывать с моими деньгами. Дом был двухэтажным. На первом этаже имелось довольное большое открытое пространство, соединявшее в себе кухню, столовую и гостиную, еще там был туалет для гостей и маленькая комнатка, в которой я устроил себе кабинет. На втором этаже размещались две спальни с общей ванной комнатой. Кроме того, в доме имелся просторный подвал, где можно было бы поставить бильярд или спортивные тренажеры, но я просто свалил там ненужные вещи.

Больше всего в доме мне нравилась маленькая веранда, выходившая на улицу, там я любил сидеть по вечерам и смотреть на проходивших мимо людей. Дом стоял не прямо на улице, а немного в глубине и был отделен от тротуара небольшим палисадником, где росли бугенвиллеи. Улица, на которой я теперь жил, называлась Оук-стрит – Дубовая улица, хотя никаких дубов я там, честно говоря, не встречал. Район Тортуга-Флэт, застраивавшийся в основном в 1950-е годы, лежал на холме, и Оук-стрит была его центральной улицей, круто спускавшейся к даунтауну и порту. Чем-то она напоминала мне знаменитую Калифорния-стрит в Сан-Франциско, только без небоскребов и канатного трамвая.

Оставшихся после покупки дома денег было явно недостаточно для того, чтобы бездельничать всю оставшуюся жизнь. Поэтому первые месяцы после переезда я напряженно размышлял над тем, чем бы мне заняться. Я был не против вернуться к работе по найму. Но кем бы я мог здесь стать? Университета, где я преподавал бы, скажем, историю американской литературы, на Барбадоссе не было. Книжного издательства, где пригодились бы мои умения и опыт, на острове тоже не имелось. Что оставалось? Бармен? Портье? Таксист? К такому понижению социального статуса я не был готов. И в итоге опять открыл магазин.

Получилось это, в общем-то, случайно. Однажды, проходя по Буканир-стрит в районе порта, я увидел пустующее помещение на первом этаже жилого дома. Ярко-красные баннеры на давно не мытых окнах извещали, что оно сдается в аренду. Что там было раньше, не знаю, но место мне понравилось. Я подошел вплотную к большому витринному окну и приложил к нему ладони, стараясь получше рассмотреть, что там внутри. Как и следовало ожидать, ничего интересного я не увидел: большая пустая пыльная комната, на полу которой валялись какие-то деревяшки и обрывки бумаги. Я позвонил по телефону, указанному на баннере, и мне ответил приятный мужской голос. Это был агент по продаже коммерческой недвижимости Джордж Килимангопе. В реальной жизни он оказался могучим темнокожим мужчиной, добродушным и неторопливым. Его родители были, кажется, выходцами из Ганы. Сам Джордж родился на Барбадоссе и всю жизнь прожил на острове. Он знал все входы и выходы и помог мне решить проблемы с лицензиями, разрешениями и прочей местной бюрократией. После завершения сделки мы остались приятелями и иногда пропускали по бокалу пива в «Олд Йорке», а потом, когда Тони Каммингс открыла на Девенпорт-стрит бар «Дэнделайон», – у нее.

Мне было бы привычнее и приятнее открыть книжный магазин, но я понимал, что здесь это не сработает. Поэтому вместо книжного на Буканир-стрит появился сувенирный магазин, рассчитанный на приезжавших в Сент-Джорджес туристов. Правда, среди кружек, магнитиков, надувных дельфинов и тарелок с изображением карты острова можно было найти и книги, но это были в основном детективы и любовные романы в мягких обложках – то, что можно почитать, лежа на пляже или сидя на палубе круизного лайнера.

Каждый будний день я садился в старый подержанный «субару» с правым рулем и спускался в район порта, где проводил восемь честных рабочих часов. Иногда, для разнообразия, ехал на работу на «автобусе» – ярко раскрашенной колымаге, принадлежавшей компании, которую держали местные китайцы. По пятницам иногда задерживался после работы «внизу» и заходил выпить и посмотреть футбол или крикет в одном из многочисленных пабов. Иногда отправлялся на свидание, если было с кем. Один из выходных дней обычно посвящал разбору счетов и деловой переписке, а второй – чтению и просмотру сериалов или же отправлялся на пляж в западную часть острова.

И спустя некоторое время я с удивлением обнаружил, что более или менее точно воспроизвел на Барбадоссе свою нью-йоркскую жизнь. Да-да, все было как прежде: бизнес, счета, кредиты, поставщики, нехватка денег, короткие связи. И все же я не жалел, что переехал. Что было тому причиной? Приятный мягкий климат, более медленный темп жизни или океан, дыхание которого чувствовалось здесь повсюду? Не знаю. Но могу твердо сказать одно: заходя утром в ванную комнату, я больше не воображал, что сажусь в самолет и куда-то лечу.

Рэй получает приглашение на вечеринку

В тот день ничто не предвещало крутых перемен в моей жизни. С утра я, как обычно, отправился в магазин. Никаких особых дел у меня не было: предстояло разложить новый товар, который мне доставили накануне, и убрать с полок кое-какое старье. Когда я отпирал дверь, раздался телефонный звонок. Звонила Тони Каммингс.

– Здравствуйте, Рэй! – сказала она. – Надеюсь, я вас не разбудила?

Мне нравился ее низковатый голос, нравился английский акцент, вообще, она мне нравилась…

– Нет-нет, что вы! Я уже в магазине.

– Вы ранняя пташка, Рэй!

– Ну, не такая ранняя, как вы.

– Я хочу пригласить вас на вечеринку. В баре. В пятницу.

– Спасибо! А в честь чего веселимся?

– У меня годовщина, Рэй.

– Извините?

– Шестого исполняется ровно год, как открылся «Дэнделайон».

– О боже! Неужели всего год прошел! А кажется, что вы здесь уже лет десять.

– Я даже не знаю, что и сказать, Рэй. Это комплимент?

– Определенно! Вы стали частью местного общества, без «Дэнделайона» невозможно теперь представить Девенпорт-стрит.

– Спасибо. Так вы придете?

– Конечно!

– Тогда увидимся!

– Увидимся!

Я сунул айфон в карман и принялся за работу. Настроение у меня заметно улучшилось. Было приятно, что Тони пригласила меня. Было приятно, что она сделала это лично – позвонила, хотя могла написать сообщение или прислать своего помощника Кипера с записочкой. Мне отчего-то казалось, что она таким образом как-то выделила меня. Ну по крайней мере, хотелось так думать.

Вскоре после того, как Тони открыла бар с необычным названием «Дэнделайон», «Одуванчик», я заглянул туда и… остался. В смысле стал заходить каждую неделю. Мне нравилось это заведение, выдержанное в стиле старого британского паба: небольшой темноватый зал, обшитый коричневыми деревянными панелями, натертые до блеска латунные краны и тяжелые основательные стулья.

Но еще больше мне нравилась хозяйка – стройная женщина лет сорока с длинными прямыми черными волосами и красивыми миндалевидными глазами. Обычно я садился в углу, заказывал пинту светлого с крылышками «баффало» на закуску и наблюдал, как Тони ловко орудует за стойкой, успевая командовать своим небольшим штатом и перекидываться словом с посетителями. Тони мне сразу приглянулась, но поначалу я не пытался сблизиться с ней. Когда она появилась в Сент-Джорджесе, у меня был роман с женщиной по имени Мэрион Монкада, женой члена островного парламента. У него было длинное испанское имя, но все звали его просто Букс. Мэрион всегда говорила: «Букс сказал… Букс поехал…» Но в 2025 году Букс проиграл выборы, и против него возбудили уголовное дело за какие-то старые прегрешения – махинации с земельными участками или что-то в этом роде. Короче, экс-депутат сбежал в Доминиканскую Республику, от греха подальше. И Мэрион уехала вместе с ним. Тут бы мне и взяться за Тони, но я все тянул, не решаясь пригласить ее на свидание. Почему-то я не представлял, что с ней у меня мог бы завязаться такой же роман, как с Мэрион, – легкий и ни к чему не обязывающий. Нет, Тони Каммингс казалась мне женщиной для серьезных отношений. А был ли я готов к серьезным отношениям? Я жил один почти десять лет и за это время успел забыть, как это – жить с кем-то. Так стоило ли рисковать и ввязываться в новую кампанию с непредсказуемым исходом? «Что это такое, Рэй Винавер? Душевная лень? Или раны, нанесенные тебе Клэр, все еще не зажили?» – думал я, сидя в тот день в магазине. Посетителей не было, тихо гудел кондиционер, и я не заметил, как задремал.

Мне приснился странный сон, в котором все перемешалось. Я снова был в Нью-Йорке, и со мной была Тони. Мы куда-то шли с ней, но по дороге решили заглянуть к моим родителям. Я страшно психовал из-за того, что они могут не понравиться друг другу. Ведь так уже было однажды, когда мама невзлюбила мою первую жену Клэр. В реальной жизни этого, разумеется, быть не могло, потому что родители исчезли из моей жизни задолго до того, как я женился, и не могли знать Клэр. Мы с Тони вошли в дом, который был совсем не похож на тот, где жили мы с родителями, и поднялись на второй этаж. Но я, вместо того чтобы нажать кнопку звонка, стал тихонько барабанить в дверь кончиками пальцев. «Зачем? Они ведь меня так не услышат», – подумал я. И очнулся.

Рэй знакомится с Бруно Вайсом

Кто-то осторожно постукивал пальцем по прилавку, за которым я сидел.

– Эй, просыпайтесь, приятель! – послышался мужской голос.

Я открыл глаза и увидел, что надо мной склонился незнакомый дядька лет пятидесяти. Выглядел он как типичный турист: рубашка поло кораллового цвета, синие шорты, кроссовки и высокие белые носки до середины голени. На пузе у мужчины висела дорогая зеркальная фотокамера «Никон», на плече – коричневая кожаная сумка. Лицо незнакомца было усыпано веснушками, а мощные руки и ноги покрыты рыжими волосами. А вот на голове волос почти не осталось, только легкий пушок. Голубые глаза смотрели на меня изучающе и слегка насмешливо.

– Кто вы такой? – спросил я, еще не до конца придя в себя.

– Я? – улыбнулся мужчина. – Меня зовут Бруно. Бруно Вайс.

– Вы давно здесь?

– Я прибыл на ваш чудесный остров сегодня утром на борту круизного судна «Ван Дейк – 2».

«Да, точно, сегодня должен был прийти "Ван Дейк", а послезавтра придет "Адвенчерер"», – подумал я.

– Я имел в виду, давно ли вы здесь, в магазине?

– Ах вот вы о чем. Минут пять. Я вас окликнул, но вы так крепко спали. Мне пришлось разбудить вас. Простите!

Отчего-то мысль о том, что этот мужик стоял тут и рассматривал меня спящего, была неприятна.

– Вы хотите что-нибудь купить? – спросил я, вставая с кресла.

На самом деле мне не хотелось, чтобы он что-то покупал, мне хотелось, чтобы он поскорее отсюда убрался.

– Купить? – Вайс отвернулся от меня и окинул взглядом полки, заставленные фарфоровыми безделушками. – Возможно. Я еще не решил.

Он заложил руки за спину и стал по-хозяйски прохаживаться по магазину, время от время останавливаясь и рассматривая поддельные старинные карты, висевшие на стене. Я ждал. Не хотелось быть неучтивым с единственным в тот день покупателем. Сделав круг, Вайс вернулся к прилавку и остановился в паре шагов от меня.

– Вообще-то, у меня к вам дело, Рэй.

Рэй? Интересно! Откуда он знает, как меня зовут? Мог, конечно, спросить у кого-то, но все равно странно.

– Мы что, знакомы? – спросил я хмуро.

Этот мужик нравился мне все меньше.

– Нет, мы с вами прежде не встречались, – с готовностью откликнулся Вайс, – но у нас есть общие знакомые.

– Кто же это, позвольте спросить?

– Ваши родители. Сол и Мэри Винавер, – сказал Бруно, глядя мне прямо в глаза.

Я ожидал чего угодно, но только не этого.

– Вы знали моих родителей? – недоверчиво спросил я.

– Да. И довольно близко.

– Интересно… Где же и когда вы с ними познакомились?

– Давайте мы поступим так, Рэй. Сейчас я вам кое-что отдам, а все вопросы, если они у вас возникнут, вы зададите потом. – Он полез в сумку, висевшую у него на плече, достал оттуда обычный почтовый конверт и протянул его мне: – Вот.

– Что это?

– Письмо.

– От кого?

– От вашей матери.

У меня вдруг закружилась голова.

– От моей матери?

– Да.

– Она жива?

– Странный вопрос, – усмехнулся Вайс. – Ну если она написала письмо…

– Я же не знаю, когда это случилось, – проворчал я. – Может быть, письмо написано много лет назад.

– Разумное предположение, – кивнул Вайс. – Но, уверяю вас, это произошло примерно три недели назад.

Я попытался подсчитать, сколько лет сейчас моей матери. Выходило, что около семидесяти. Не такая уж древняя старушка. Я взял конверт. Ни адреса, ни марки, ни штемпеля на нем не было. Была только короткая надпись знакомым почерком: «Дорогому Рэю». Дорогому! Я почувствовал, как во мне закипает злость. Тридцать лет! Тридцать лет ни слуху ни духу! Ни строчки, ни телефонного звонка! Вот так взять и исчезнуть из моей жизни, не попрощавшись и ничего не объяснив! Да я был уверен, что моя мать давно в могиле! И вот на тебе: «Дорогому Рею»! Да иди ты к черту! Вот возьму и порву сейчас это письмо!

– Где она живет? – вместо этого спросил я. Пришлось сделать некоторое усилие, чтобы голос не дрожал.

– Скажем так, в Европе, – произнес Вайс, смешно закатив глаза.

– А поточнее?

Вайс посмотрел на меня как на капризного ребенка, требующего у родителя игрушку.

– Послушайте, Рэй, я вас прекрасно понимаю, – примирительно заговорил он. – К вам неожиданно является незнакомый человек, сваливается как снег на голову, так сказать. Привозит известие от человека, которого вы не видели много лет. Конечно, вы удивлены, обескуражены, возможно, даже рассержены. Думаю, что чувствовал бы на вашем месте то же самое. Но давайте вы сначала прочтете письмо, а потом мы поговорим. Идет?

Мне не оставалось ничего другого, как согласиться.

– Ну хорошо, – пробурчал я. – Я закрою магазин, чтобы нам не мешали.

Я направился в двери и поменял табличку «открыто» на табличку «закрыто». Потом снова уселся в кресло и раскрыл конверт. Там лежало письмо, написанное по-английски, и старая, сильно выцветшая фотокарточка, сделанная «Полароидом». На снимке я, пятнадцатилетний подросток, стоял рядом с незнакомой азиатской женщиной на фоне водопада в парке Блэк-Крик в Западной Виргинии. Хотя прошло много лет, я хорошо помнил обстоятельства, при которых была сделана эта фотография. Я тогда жил в Биллингтоне, куда органы опеки отправили меня после смерти отца и исчезновения матери. Заботу обо мне взяла на себя женщина по имени Рут Хорн, приходившаяся какой-то дальней родственницей папе. Рут была довольно эксцентричной особой: она не ела мясо и поклонялась солнцу. Иногда поздно вечером я заставал ее в гостиной: надев яркий африканский балахон, она расхаживала по комнате со стаканом скотча в одной руке и сборником Йейтса в другой. Рут бормотала стихи себе под нос, но иногда вдруг возвышала голос, от чего я вздрагивал. Порой она могла огорошить меня каким-то странным вопросом, например, обрезан ли я? Или был ли, по моему мнению, Христос мессией? Но если не брать во внимание эти странности, надо признать, что в общем мне с тетей Рут повезло.

В тот день, а было это, кажется, в мае, я болтался в парке Блэк-Крик, когда ко мне подошла пара – мужчина и женщина средних лет, то ли китайцы, то ли корейцы. По виду – обычные туристы. Они спросили у меня, как пройти к водопаду. Я считал, что с этой несложной задачей можно было бы справиться и без посторонней помощи, потому что весь парк был утыкан указателями с надписью «Водопад». Но мне не хотелось быть невежливым, и я отвел иностранных гостей туда, куда они просили. Мужчина долго кланялся и благодарил, а потом вдруг предложил мне сфотографироваться вместе с его спутницей на фоне воды. Причин отказываться у меня не было, и так появилась фотография, которую я не рассчитывал когда-либо увидеть, но теперь держал в руках. Отложив снимок, я начал читать.

Дорогой Рэй!

Я представляю, как ты будешь удивлен, получив это письмо. Предвижу, что у тебя возникнет много вопросов. Поверь, я была бы рада написать обо всем, что случилось со мной с того самого дня, когда мне пришлось уехать из Нью-Йорка. Но, во-первых, на это уйдет слишком много времени, а во-вторых, до сих пор не все из того, что я могла и хотела бы тебе рассказать, можно доверить бумаге.

Прежде всего я хочу извиниться перед тобой. Извиниться не за то, что уехала, и не за то, что не писала, – на это были, поверь, серьезные причины. Нет, я хочу попросить у тебя прощения за то, что мы с твоим отцом вынуждены были многое скрывать от тебя. И эта необходимость постоянных умолчаний, без сомнения, отбрасывала тень на нашу жизнь и на наши отношения, лишая их искренности и беззаботности, которыми могут наслаждаться обычные семьи…

Я был поражен. Если бы не почерк, я бы не поверил, что это написала моя мать. Я не подозревал, что она способна была изъясняться таким образом. Со мной она никогда так не говорила. Она вообще со мной мало говорила. И если уж открывала рот, то только для того, чтобы сообщить что-то полезное. Напомнить о репетиции в школьном драмкружке. Объяснить, как правильно класть вилку и нож, когда заканчиваешь есть. И все в этом роде. Она никогда не говорила со мной о чувствах и вообще, казалось, не испытывала никаких эмоций – не радовалась и не грустила. Когда я пересказывал ей смешные истории, услышанные в школе или на улице, она только вежливо улыбалась в ответ. Мать никогда не говорила со мной об отвлеченных предметах – любви, жизни, смерти, Боге. Я никогда не видел ее читающей книгу, и у меня сложилось впечатление, что она вообще была не очень образованной женщиной. Но что самое интересное – мама никогда не делилась со мной планами. Она не говорила: «Вот ты вырастешь, Рэй, и мы сделаем то-то и то-то…» Или: «Когда мы с отцом выйдем на пенсию, обязательно поедем…» Будущего для нее как будто не существовало. В детстве я над этим не задумывался, но потом, в зрелом возрасте, многое в отношениях с матерью стало казаться мне очень странным. Я снова взялся за письмо.

…Я подчеркиваю, Рэй, обычные семьи, но мы были семьей не совсем обычной. Твой отец с самого юного возраста придерживался левых убеждений. Его дед был одним из основателей Коммунистической партии США. Думаю, если бы Сол родился сто лет назад, то обязательно отправился бы в Мексику или Россию, чтобы участвовать в революции. И когда ему предложили работать на СССР, он согласился. Он был разведчиком…

Я чувствовал себя боксером, который на первой же секунде боя пропустил сильный удар в голову: тебе уже не очень хорошо, а впереди еще двенадцать раундов. Мозг мой отказывался принять новую реальность. Отец, которого я всю жизнь считал не слишком удачливым бизнесменом средней руки, на деле оказался русским шпионом! Да быть такого не могло!

…Разведка существует столько, сколько существует мир, и мы с твоим отцом занимались этой опасной работой. Я думаю, мы с ним по-разному пришли к этому. У Сола были идеалы, он верил в социализм и считал, что должен быть на стороне тех, кто борется за более справедливое общество. У меня были иные мотивы – я хотела безопасности для своей родины и для своей семьи. Я выросла в Москве, в старом районе, там есть одно место, которое я очень люблю. Оттуда видно больницу, где я родилась, дом, где мы жили с родителями, школу, где я училась, дома, где жили мои друзья. Это – сердце моей жизни, моя настоящая родина. Но однажды в школе нам рассказали, что у каждого человека есть малая родина, которую надо писать с маленькой буквы, и есть большая Родина – с большой буквы, которую надо любить и защищать. Я вернулась домой и спросила у бабушки, почему я должна любить большую Родину, которую я не знаю, не вижу, не чувствую, ведь у меня есть моя маленькая родина, которую я люблю по-настоящему. И бабушка сказала: если враг придет сюда, в наш двор, будет поздно защищать маленькую родину. Для того, что сохранить то, что мы любим, надо уметь защитить большую Родину. Я запомнила это на всю жизнь. Свой дом надо защищать, Рэй, и путь домой лежит через борьбу.

Конечно, жизнь, которую выбрали мы с твоим отцом, была сопряжена с большими опасностями. И не только для нас, но и для тех, кто находился рядом с нами. Возможно, в нашем положении лучше было бы вообще не иметь детей. Нас отговаривали. Но мы с Солом решили, что у нас будет ребенок. И я хочу, чтобы ты знал: наша семья никогда не была декорацией, не была прикрытием. Мы с твоим отцом по-настоящему любили друг друга, и, когда ты родился, мы были очень счастливы. Конечно, я понимала, что судьба может разлучить нас. Эта мысль не давала мне покоя, хотя я и старалась не подавать виду. Возможно, поэтому иногда я бывала слишком сдержанной с тобой, Рэй. Пойми меня правильно, так я внутренне готовилась к худшему. И, как видишь, не зря. Я не знаю, что тебе потом говорили про смерть отца, но ты должен знать правду: Сола предали. Был перебежчик, который выдал нескольких наших сотрудников. Твоего отца должны были арестовать, и тогда он принял решение: уйти самому. Твой отец покончил с собой, Рэй. А мне пришлось бежать. Поверь, решиться на это было нелегко. Единственным оправданием [зачеркнуто] единственным разумным объяснением может быть то, что, останься я, мы все равно не смогли бы быть вместе, Рэй! Как и твой отец, я бы никогда никого не предала, а значит, меня ждали двадцать пять лет в федеральной тюрьме.

Что было дальше? Я вернулась в Россию. Я больше не вышла замуж и других детей у меня нет. На жизнь я зарабатывала тем, что преподавала английский язык в школе. Впрочем, не совсем обычной – моими учениками были не дети, а взрослые. Сейчас я на пенсии. Деньги не очень большие, но мне хватает. У меня маленькая двухкомнатная квартира в хорошем тихом районе. Она чем-то неуловимо напоминает мне нашу квартиру в Бруклине. Из окна видна река, рядом – парк, где я люблю гулять, особенно осенью, когда листья на деревьях становятся красными и желтыми. У меня есть друзья, с которыми мы иногда вместе ужинаем или ходим в театр. Или на концерт. Я всегда любила музыку. Помнишь, как мы ходили слушать Шуберта в Бруклин-холл? Единственное, о чем я жалею, так это о том, что нет рядом твоего отца и нет рядом тебя. В остальном, Рэй, все хорошо – более или менее.

Мы с твоим отцом часто говорили о том, как и когда откроем тебе правду. Сол считал, что сделать это можно будет, только когда ты вырастешь. Он говорил, что ты не брал на себя тех обязательств, которые взяли мы, и должен будешь сам сделать выбор, кто ты и с кем ты, будучи зрелым человеком. В итоге так оно и получилось: ты узнаёшь правду, когда тебе уже за сорок…

Я решительно не мог сказать, был ли рад свалившейся на меня правде. Много лет я жил с тайной надеждой, что когда-нибудь получу ответы на мучившие меня вопросы. И вот теперь, когда это случилось, я испытывал не радость и не удовлетворение, а одно лишь смятение – как мне теперь с этим жить?

В этой истории ты вправе считать себя пострадавшим, Рэй. Хотя, поверь, я и мои друзья делали все, что могли, чтобы защитить тебя и обеспечить твое будущее. Часть денег, потраченных на твое обучение в колледже, пришла из России. Через доверенных людей я время от времени узнавала, как ты живешь. У меня есть даже несколько твоих фотографий, сделанных в Западной Виргинии вскоре после моего отъезда и позже – в Нью-Йорке. Одну из них я тебе посылаю. Но ты все равно понес урон, с этим невозможно спорить. Еще раз прости меня, Рэй! Я в долгу перед тобой, и нет уверенности в том, что я когда-нибудь смогу оплатить его. Просто спиши все долги, если сможешь.

Я всегда очень хотела повидать тебя, но по вполне понятным причинам мне нельзя приезжать в Америку. Я мечтала, что ты приедешь в Москву, но, к сожалению, нынешние международные осложнения мешают этому. Однако я не теряю надежды увидеть тебя. Недавно я узнала, что ты уехал из Штатов и теперь живешь на Барбадоссе. Так совпало, что в ближайшее время туда отправится мой хороший знакомый Бруно Вайс. Он передаст тебе это письмо. Бруно – бизнесмен, он вместе с компаньонами затевает на острове какой-то проект. Я не знаю всех подробностей, но думаю, что в ближайшие полгода мистер Вайс будет частенько приезжать в Сент-Джорджес и мы сможем через него поддерживать связь. А там, глядишь, обстоятельства изменятся, и мы наконец повидаемся. Если, конечно, ты этого захочешь.

Обнимаю тебя, Рэй!

Мама

P. S. Возможно, мистер Вайс попросит тебя об одной услуге. Ты можешь отказаться, но если согласишься, то очень обяжешь Бруно, а он связан, поверь, с очень влиятельными людьми, которые многое могут и которых полезно иметь в числе своих друзей.

Я сложил письмо и убрал его обратно в конверт. Несколько секунд я сидел и смотрел на Бруно.

– Благодарю вас, мистер Вайс, – произнес я наконец. – Скажите, вы давно знаете мою мать?

Бруно снисходительно посмотрел на меня. Он напоминал старого доброго дедушку, от которого внук требовал сказку и которому – видит бог! – было что рассказать. Я прямо представил себе, как он начинает: «Давным-давно…»

– Мы познакомились в начале двухтысячных, – сказал Вайс.

– Расскажите, какая она.

– Интересная женщина!

– В каком смысле?

– Во всех смыслах. Умная, сильная, самостоятельная. И до сих пор очень привлекательная. Знаете, есть такой тип женщин, которые красиво стареют.

– Что она рассказывала про себя? Про нас с отцом?

– Не слишком много. Я знаю, что Мария имела отношение к разведке, а такие люди обычно не любят откровенничать. Даже с друзьями. Я знаю, что вы жили в Америке и что ее муж… Ваш отец, да? Что он умер. А ей пришлось уехать и оставить вас на попечение дальних родственников. И вы много лет не виделись.

«Читал ли он письмо? – подумал я. – Конверт не был запечатан».

– Как она живет? – спросил я.

Бруно смешно наморщил лоб.

– Мы не так часто виделись с вашей матерью в последнее время, – медленно проговорил он, – но, насколько я могу судить, она в порядке.

– У нее кто-то есть?

– Вы имеете в виду, есть ли у нее партнер? Друг? Нет, насколько я знаю, нет. Она живет одна.

Я взглянул на письмо, которое все еще держал в руках. «У меня есть друзья, с которыми мы иногда вместе ужинаем».

– Вы давно видели мою мать?

– Около месяца назад, когда она передавала мне это письмо. Я заехал к ней, мы пили чай.

Я представил себе свою мать и Бруно в какой-то абстрактной гостиной: горит свет, в центре комнаты стол, накрытый скатертью, на столе чайник, чашки. «Рада видеть вас, Бруно. Спасибо, что зашли, Бруно. Чаю, Бруно?» Я тут годами ломал голову, пытаясь понять, что же случилось и куда делись мои родители, а этот незнакомый мне человек имел привилегию видеть мою мать и разговаривать с ней. Пусть даже раз в год. Все равно он имел передо мной огромное преимущество.

– А что она делает? В смысле, чем занимается?

– Она на пенсии, но продолжает преподавать. Дает частные уроки английского.

– Ради денег?

– Не думаю. У нее хорошая пенсия.

– Шпионская? – попытался пошутить я.

– Военная, – серьезно ответил Бруно.

– У нее что, и звание есть?

– Конечно. Кажется, она майор. В отставке, разумеется.

Я почувствовал, что снова теряю ощущение реальности. Моя мать – майор русской разведки. Все это какая-то фантасмагория!

– А вы, Бруно? – спросил я, глядя Вайсу прямо в глаза. – Вы имеете отношение к разведке?

– Я? – развеселился толстяк. – Не-е-ет! Меня вся это бондиана никогда не увлекала. Я бизнесмен.

– И чем же вы занимаетесь?

– Торговлей минеральным сырьем.

– Нефть? Газ?

– Немного. Но больше металлы.

Я повертел в руках конверт с письмом:

– Мама пишет, что у вас какой-то проект на Барбадоссе.

– Да! – оживился Бруно. – Видите ли, на острове затевается одно очень интересное дело. И я… В общем, у нас есть к вам предложение, Рэй.

– У кого это у нас?

– Скажем так, у группы инвесторов.

– Вы один из них?

– Нет, я для этого недостаточно богат, – рассмеялся Бруно. – Я скорее менеджер проекта.

– И в чем же заключается ваш проект?

– Литий.

– Что, простите?

– Что у вас было по химии в школе, Рэй?

– Не помню. Знаю точно только одно – химия не была моим любимым предметом.

– Понятно. Литий – это такой мягкий щелочной металл серебристо-белого цвета. Он используется, в частности, для изготовления аккумуляторных батарей для электрокаров. Про электрокары, надеюсь, вы слышали?

– Да, конечно.

– Это большой глобальный тренд. Человечество постепенно отказывается от двигателей внутреннего сгорания и пересаживается на электрический транспорт. Это напрямую связано с климатическими проблемами – парниковые газы, выбросы и все дела. Ну и мировая нестабильность, конечно, ускорила все процессы. Вы слышали, что через несколько лет Европа полностью откажется от российской нефти и газа? Эпоха углеводородов уходит! Но для электротранспорта, как я уже сказал, нужны аккумуляторы, а для аккумуляторов нужен литий.

– Вы что, хотите добывать литий на Барбадоссе?

– Именно так.

– Никогда не слышал, что на острове есть литий.

– Это коммерческая тайна, – важно произнес Бруно. – Наши специалисты провели изыскания. Мы не афишировали это, вы понимаете. Чтобы не давать лишней информации конкурентам. Так вот, выяснилось, что литий на Барбадоссе есть. И теперь проект переходит в стадию практической реализации. Литий добывают двумя способами: выпаривают из рассола, который выкачивают из подземных озер, или получают, обогащая руду, которую поднимают из шахты. Мы планируем использовать второй способ. Он, кстати, наносит меньше вреда природе, если вас это волнует.

В тот момент меня волновало другое.

– Это все очень интересно, мистер Вайс. Но как это касается меня? Я никогда не занимался металлами.

– Это совершенно неважно! Для реализации проекта будет создана местная компания. На нее оформят все разрешения, лицензии и, что важно, землю. – Вайс поднял указательный палец. – Мы присмотрели участок, где можно будет построить шахту. Он расположен на склоне вулкана Мауна-Браво, с северной стороны.

– Но я по-прежнему не понимаю, при чем здесь я, – перебил я Вайса.

– Я предлагаю вам возглавить эту компанию.

Я с изумлением воззрился на него. Нет, этот человек определенно явился сегодня в магазин, чтобы удивлять меня.

– Возглавить? – переспросил я. – Зачем?

– Ну, тут, видите ли, есть целый ряд обстоятельств, – понизил голос Вайс. – Мои клиенты – известные предприниматели из России. Понимаете? Некоторые из них находятся под санкциями – американскими, британскими или европейскими, а иногда – под всеми сразу. Они не могут действовать на Барбадоссе открыто, от своего имени, им нужно…

– Прикрытие, – вставил я.

– Ну почему сразу «прикрытие»? Мне кажется, это слово имеет какую-то негативную коннотацию, – поморщился Вайс. – Давайте лучше будем использовать слово «представительство».

– Допустим.

– Кто же может возглавить такую компанию? Во-первых, человек, которого на острове знают. Вы понимаете?

Я кивнул.

– Во-вторых, хочется, чтобы это был человек не совсем чужой. И тут совершенно случайно выясняется, что на Барбадоссе живет сын моей знакомой, женщины во всех отношениях очень достойной, и сам человек хороший. Так почему не попросить его об услуге?

– Что я должен буду делать?

– Я же сказал, возглавите местную компанию, оформите на нее землю, сделаете еще кое-какую бумажную работу.

– А потом?

– Что потом?

– Что я буду делать потом?

– Ничего. Получать хорошую зарплату и наслаждаться жизнью. Ведь деньги вам не помешают, верно, Рэй? Давайте честно, бизнес ваш не то чтобы очень процветает. А этот проект позволит решить все ваши проблемы разом.

– Вы наводили об мне справки?

– Это не должно вас обижать. Речь идет об очень серьезном деле.

Все это звучало заманчиво и в то же время очень подозрительно. Каждая часть этой истории по отдельности выглядела правдоподобно: глобальное потепление, карбоновый след, борьба с углеводородами, электрокары, литий. Да и желание неведомых русских инвесторов действовать скрытно не выглядело чем-то невероятным. А все вместе производило впечатление мошеннической схемы наподобие нигерийских писем счастья.

– Мне надо подумать, – выдавил я наконец из себя.

– Подумайте, – с готовностью ответил Вайс, – только не слишком долго! Я пробуду на острове до пятницы.

– Разве «Ван Дейк» не уходит завтра?

– Ах, дорогой друг, знаете, в чем преимущество – нет-нет, даже не богатства, а простого материального достатка? В свободе. Вы не связаны расписанием самолетов, поездов, кораблей и можете ехать куда хотите и когда хотите! Мне так понравился ваш замечательный остров, что я решил задержаться здесь на несколько дней, съезжу на пляж, поднимусь на вулкан. Я остановился в гостинице «Коммодор», там вы меня и найдете. Если не придете, я буду рассматривать это как отказ. Договорились?

Я кивнул.

Рэй вспоминает о родителях

В тот день я вернулся домой довольно поздно. В голове у меня все смешалось: фантастическая история родителей, странное предложение Вайса, дела в магазине. Нужно было все спокойно обдумать. Я взял из холодильника бутылку спрайта и уселся на веранде. На улице быстро темнело, в соседних домиках зажглись огни. По улице проехал грузовичок с фирменными наклейками «Кока-Кола» на бортах. Процокали мимо две молодые симпатичные мулатки в легких цветастых платьях – наверное, направлялись в какой-нибудь бар или дансинг. В душном воздухе были разлиты запахи диковинных местных цветов, названия которых за время жизни на острове я так и не узнал, да и не хотел узнавать, потому что назвать предмет или явление означает лишить его части очарования. Я медленно пил спрайт и думал.

Раньше мне казалось, что я хорошо помню своих родителей, но с годами я стал сознавать, что это не так. Мои воспоминания были обрывочными и во многом недостоверными. Всякий раз, когда я пытался представить отца, память подсовывала одну и ту же картину. Папа сидит на табурете посреди кухни, сложив руки на коленях. Большие серые глаза чуть навыкате смотрят на меня как будто вопросительно. Редкие седоватые волосы растрепаны. Тонкая шея торчит из расстегнутого ворота рубашки. В этой картине все неправильно. Во-первых, папа никогда не сидел. Он всегда двигался: быстро шел, почти бежал, по улице, быстро перемещался по квартире, из ванной – в спальню, из спальни – в гостиную, из гостиной – в кухню, напевая при этом Love Me Tender или еще что-нибудь из репертуара Элвиса или Синатры. Во-вторых, он никогда не бездействовал. Он всегда был чем-то занят и обычно делал два или даже три дела одновременно: говорил по телефону и варил себе кофе, что-то писал в блокноте и ел сэндвич. В-третьих, он всегда носил костюм и галстук и, кажется, только перед сном менял их на пижаму. И наконец, в-четвертых, он никогда не смотрел на меня так долго и неотрывно. Иногда мне казалось, что он вообще не смотрит на меня. Его взгляд все время ускользал. Начав разговор и сказав несколько фраз, он вдруг вставал и уходил зачем-то в соседнюю комнату и продолжал говорить оттуда. Иногда у меня возникало странное ощущение, что я смотрю фильм с отцом в главной роли, но сам участвовать в картине не могу – между нами словно был невидимый экран. Я ничего не знал о том, что отец делает, когда не бывает дома. А такое случалось часто – папа либо работал в офисе, либо уезжал в командировку. Куда? Зачем? То мне было неведомо. Я с трудом мог припомнить, чтобы мы с отцом проводили время вдвоем. Если у папы выпадало свободное время, обычно в выходные, мы все втроем, вместе с мамой, отправлялись на пляж, если дело было летом, или в кино, если на дворе стояла зима. Лишь однажды, когда я был совсем маленьким, отец повел меня в зал игровых автоматов. Мне запомнилось, как он ловко попадал световым лучом во вражеские подводные лодки и даже выиграл для меня приз – плюшевого кота. И при всем при этом, несмотря на некоторую отчужденность, я не мог сказать, что у меня были с отцом плохие отношения. Он всегда был спокоен и доброжелателен, реже – весел, и тогда от него можно было даже услышать какую-нибудь шутку или анекдот. Он никогда не кричал, никогда – боже упаси! – не бил меня, не третировал, не унижал, не высмеивал. Он просто был. И своим присутствием внушал мне чувство безопасности. Да, это, пожалуй, главное, что я получал от него, – чувство уверенности и безопасности. И вдруг этот человек на кухне – с беззащитной шеей, торчащей из ворота рубашки, и взглядом, полным тревоги и неуверенности. Он был похож на сломанные часы. Я потом пытался вспомнить, какой это был год, и не мог. Но отчего-то мне казалось, что таким странным, таким непохожим на себя я видел отца незадолго до его кончины.

По улице проехала компания молодых людей на мотоциклах, до меня донеслись смех и обрывки музыки. Спрайт кончился, и я пошел на кухню, чтобы взять еще, но по дороге решил выпить чего-нибудь покрепче. Достал из шкафа початую бутылку виски, бросил в стакан кубик льда и налил виски на два пальца. Потом вернулся на веранду и снова уселся в кресло. Уже совсем стемнело, но зажигать свет мне не хотелось. Цикады стрекотали в темноте, на небе высыпали звезды.

По официальной версии, представленной мне… кем? Матерью? Рут? Чиновниками службы опеки? Не помню. Мой отец скончался от неизлечимой болезни. Я принял это на веру – полностью и без вопросов. Я даже не спросил, чем он болел. Раком? Ишемической болезнью сердца? Или обструктивной болезнью легких? Заставить себя расспросить поподробнее я не мог. Может быть, мне казалось, что если я точно узнаю, как именно оборвалась жизнь отца, то стану постоянно представлять себе эту сцену и просто свихнусь. А может, я считал это неделикатным? Это было все равно что спросить маму, в какой позе они с папой меня зачали. Я просто решил для себя, что папа умер от рака.

Впрочем, то, что я испытал, узнав о смерти отца, не идет ни в какое сравнение с тем, что мне пришлось пережить в день исчезновения матери. Этот день начался как обычно, решительно ничто не предвещало крутых, ломающих жизнь перемен. И почему-то эта мысль была для меня особенно невыносимой, просто душевыворачивающей. Я, как обычно, встал на десять минут позже, чем следовало, долго собирал рюкзак, медленно чистил зубы, так что мама несколько раз постучала в дверь ванной комнаты, поторапливая меня. Потом завтракал на кухне под тихое говорение телевизора. Какао, кукурузные хлопья с молоком, хлеб с арахисовым маслом. Все как обычно! «Будь осторожен!» – это были последние слова, которые я услышал от своей матери. Я вышел из квартиры на лестницу и оглянулся, чтобы помахать ей на прощание рукой. Она стояла в дверях, спокойная, как обычно, и на ней был фартук – мелкие розовые цветочки по синему полю. Больше я ее никогда не видел. Знала ли она в тот момент, что мы расстаемся? Мне хотелось верить, что нет, что все случилось внезапно, как автомобильная катастрофа. В противном случае пришлось бы признать, что самообладание ее было поистине нечеловеческим.

В тот день я вернулся домой около двух. Дверь нашей квартиры на третьем этаже была чуть приоткрыта. И это показалось мне очень странным, потому что мама никогда не оставляла дверь открытой, даже если выходила на пару минут что-то спросить у соседей. Я толкнул дверь и вошел. В доме было тихо, хотя обычно, когда я возвращался, в кухне работал телевизор – мама вообще, кажется, его никогда не выключала.

– Ма! – позвал я, но ответа не последовало.

Я сделал пару шагов по коридору, и вдруг навстречу мне из гостиной вышел высокий мужчина в хорошем темном костюме. От неожиданности я чуть не вскрикнул, но в ту же секунду сообразил, что незнакомец совсем не похож на грабителя.

– Ты Рэй, – сказал мужчина, и было непонятно, спрашивает он или утверждает. – Проходи!

В гостиной я обнаружил еще одного дядьку, очень похожего на первого. Он стоял возле книжного шкафа и что-то рассматривал на полках. Когда я вошел, он обернулся и посмотрел на меня сквозь очки. Взгляд у него был добрый.

– Привет, Рэй, – сказал второй мужчина. – Я Фрэнк, а это Дэйв. – Он кивнул в сторону своего напарника.

Так они и остались навсегда в моей памяти, неразлучные, как мультяшные персонажи – Чип и Дейл, Фрэнк и Дэйв. Я до сих пор не знаю, кстати, были это фэбээровцы или люди из опеки.

– А где мама? – Ко мне наконец вернулся дар речи.

Фрэнк и Дэйв переглянулись.

– Садись, Рэй, – предложил мне Фрэнк. Он, видимо, был главным.

Я снял рюкзак и присел на краешек кресла.

– Твоей маме, видимо, пришлось срочно уехать, – сообщил Фрэнк.

– Куда?

– Это мы пытаемся сейчас выяснить.

– Она жива?

– Ну, у нас нет никаких свидетельств того, что с ней случилось что-то плохое, – попытался успокоить меня Фрэнк.

– Так где же она? – повторил я вопрос.

– Повторяю, мы пытаемся это узнать. Может, у тебя есть какие-то предположения, куда она могла поехать?

Я помотал головой.

После того дня я больше никогда не видел ни Фрэнка, ни Дэйва. А спустя короткое время оказался в Западной Виргинии, в доме Рут Хорн.

Теперь после разговора с Вайсом вся история представала передо мной в новом свете. Но в каком, я пока не мог для себя решить. Кем делала моих родителей работа на иностранную разведку – героями или врагами? Следовало мне гордиться ими или стыдиться их? Даже вопрос моей национальности утратил былую определенность. Я знал, что папа – еврей, а маму считал обычной белой американкой. А теперь выходило, что по крови я наполовину русский! До сих пор я считал своей родиной Америку, а теперь вдруг Россия как будто предъявляла на меня свои права. В каких отношениях я оказывался с этой мало знакомой мне страной? От всех этих мыслей голова у меня слегка кружилась.

За размышлениями я не заметил, как задремал. Мне приснился сон, определенно навеянный впечатлениями этого странного дня. Я снова был в нашей квартире в Бруклине, где все выглядело так же, как в тот день, когда исчезла мама. Только я был уже не мальчиком, а взрослым человеком. Двери комнат были открыты, и через них в коридор проникал солнечный свет, и в этих солнечных потоках плавали пылинки. Я заглянул в гостиную и увидел двух мужчин, сидевших на стульях спиной к окну. Но это были не Фрэнк и Дэйв из моего детства, а какие-то незнакомые люди. Одеты они были совсем не по-американски – в длинные темно-серые пальто и большие черные меховые шапки. Во сне мне стало страшно.

– Кто вы? – пролепетал я. – Что вам нужно?

– Мы пришли к вам по государственному делу, мистер Винавер, – строго сказал один из незнакомцев.

И я проснулся.

Я сидел в кресле на веранде своего дома в Сент-Джорджесе, рядом на столике стоял стакан, на дне которого оставалось немного виски. Вокруг царила глубокая ночь. Я, кряхтя, поднялся и прошелся туда-сюда по веранде, чтобы размять затекшие члены. Походив немного, снова уселся в кресло. Мысли мои после пробуждения приняли иное направление – я стал думать о Бруно. Любопытный тип! Признаюсь, человек этот был не лишен обаяния. «Интересно, сколько ему лет? Так сразу и не поймешь, – думал я. – А вдруг он тоже шпион?»

В жизни я знал только одного шпиона. Это был некий Эндрю Макалистер. Он учился вместе со мной в колледже, а потом попал на работу в ЦРУ. По словам самого Эндрю, в тайных боевых операциях он не участвовал, а служил аналитиком, то есть, в моем представлении, просто сидел за компьютером в офисе. Время от времени мы встречались с ним на каких-то тусовках и разговаривали обычно о машинах. Или о хоккее. Да, так вот Бруно. Кто он такой, черт возьми? И что мне ответить на его предложение?

«На словах все выглядит очень заманчиво: ничего не делать и получать хорошие деньги. Но разве так бывает? – размышлял я, вышагивая по веранде. – А если это отмывание денег наркомафии? Только этого мне не хватало. А если это не мафия, а русские дельцы, которые хотят вложить куда-то деньги в обход санкций? Н-да, вот и выбирай одно из двух гнилых яблок! Управление по контролю за иностранными активами столь же неприятная организация, как и Управление по борьбе с наркотиками. Так, может, лучше послать этого Вайса к черту вместе с его литием?»

Я так разволновался, что налил себе еще виски. От сна не осталось и следа. Я не мог сидеть и продолжал расхаживать взад и вперед по веранде, бормоча под нос проклятия в адрес Вайса, свалившегося мне на голову и взбаламутившего мое тихое болотце. Тут я остановился и задумался. Да, моя жизнь вполне заслуживала сравнения с болотцем. Она была такой в Нью-Йорке, осталась такой и на Барбадоссе. От перестановки слагаемых сумма не изменилась. Мелкий торговец, одинокий человек, не особенно счастливый в личной жизни, успеха не добился, денег не заработал.

Кстати, о деньгах. Конец месяца, подходит время платить банку, а денег кот наплакал. Вайс был прав: мой бизнес дышит на ладан. А если магазин придется закрыть? Как ты собираешься вообще жить? А как собираешься умирать? Что с тобой будет, когда ты уже не сможешь работать? А если ты заболеешь? На этом проклятом острове есть хотя бы хоспис? Я вспомнил, как накануне разбирал счета. Даже беглого взгляда на мою бухгалтерию было достаточно, чтобы понять: дела действительно плохи. Эпидемия официально давно закончилась, но туристы не спешили возвращаться, а те, что вернулись, тратили меньше, чем прежде. Продажи в последние месяцы были очень вялыми. Это было еще не банкротство, но цифры неумолимо указывали, что бизнес мой катится под гору. Сколько я еще смогу продержаться? Год? Два?

Я закинул руки за голову и стал смотреть в звездное небо. Когда я был маленьким, мечтал выиграть в лотерею. Потом мне эта идея разонравилась. Получить вдруг какие-то случайные, незаслуженные деньги… В этом было что-то унизительное. Как будто Бог переставал надеяться, что ты чего-то добьешься сам, и, махнув рукой, выписывал тебе чек: получи и проваливай. Я считал, что выигрыш в казино или неожиданное наследство – это не удача, а поражение. И с презрением смотрел на счастливых обладателей выигрышных билетов, которые визжали и прыгали в телевизоре, узнав о привалившем богатстве. Лузеры! Но теперь я чувствовал предательскую слабость в ногах – мне вдруг захотелось такой вот случайной незаслуженной удачи, которая избавила бы меня от мучительного страха перед будущим. Жить и не думать о том, откуда возьмешь деньги, чтобы заплатить в конце месяца банку. Какое счастье! В сущности, предложение Вайса тоже было выигрышем в лотерею.

«Так чего же ты ждешь? – думал я. – Протяни руку! Конечно, все это подозрительно. Но если я не приму предложение Вайса, все в моей жизни останется по-прежнему. Я только на мгновение высуну нос из норы и тут же нырну обратно, в теплую, уютную рутину. Ничего не изменится! Так, может, стоит рискнуть и ввязаться в это дело? В конце концов мои родители занимались рискованным делом. Так неужели я хуже них? Неужели я не унаследовал от них ни одного гена авантюризма?»

Рэй беседует с Тадеушем Кржеминьским

В пятницу вечером я отправился в «Дэнделайон». Еще не было шести, и я надеялся успеть занять местечко у стойки, чтобы поболтать с Тони. Но когда я вошел в бар, то понял, что просчитался. «Дэнделайон» был набит битком. Все места у стойки были, разумеется, заняты, и, что самое скверное, на одном из стульев восседал мой соотечественник Кингсли Брейвен Мамис III, экономический советник американского посольства в Сент-Джорджесе. Что можно было сказать о нем? В сущности, ничего плохого. Нормальный парень. Лет тридцати с небольшим. Высокий, симпатичный, спортивный. Кажется, в университете играл в футбол. Южанин из хорошей богатой семьи, про таких говорят «старые деньги». Выпускник Принстона. С моей точки зрения, у Мамиса был только один серьезный недостаток – он явно положил глаз на Тони. И вот теперь, увидев его оживленно беседующим с хозяйкой, я испытал приступ ревности. Мысль о том, что этот парень занял мое место не только в прямом, но и, возможно, в переносном смысле, была мне неприятна. Я стал оглядываться по сторонам, ища, куда бы приткнуться. В зале оказалось довольно много знакомых, но все они были, что называется, при деле – сидели большими компаниями, и мест за их столиками не было. Вдруг я увидел, как кто-то энергично машет мне рукой у окна. Это был Тадеуш Кржеминьский. Тедди, так все его здесь называли, был личностью экзотической. Когда-то давно он бежал из коммунистической Польши и добрался до Англии. Там, по его словам, он изучал естественные науки и перепробовал много разных специальностей, пока не встретил свою большую научную любовь – вулканы. «Знаете, Рэй, я ведь мог стать геологом, – всякий раз говорил он мне после второй или третьей кружки пива, – сейчас сидел бы в какой-нибудь нефтяной компании и разведывал бы месторождения сланцевой нефти или еще что-нибудь в этом роде. Но мы ведь влюбляемся не в самую красивую женщину и не в самую богатую, а в ту, которая нам больше всего нравится, правда?» Тут я с ним не мог спорить. Кржеминьский увлекся вулканами, в общем-то, случайно. Как-то летом он отправился в отпуск в Италию и поехал на экскурсию в Помпеи. История извержения Везувия и гибели процветавших римских городов произвела на него столь сильное впечатление, что он решил заняться темой вулканов основательно. Он окончил магистратуру не самого известного, но вполне солидного канадского университета и с тех пор колесил по миру, взбирался на вулканы, в том числе и действующие, и порой заглядывал в самое жерло или, как он выражался, в преддверие ада. Говорить на свою любимую тему он мог часами. Лет Тадеушу было шестьдесят с гаком, но выглядел он для своего возраста совсем неплохо. Небольшого роста, но хорошо сложенный, поджарый, без единого лишнего грамма жира. «Видите ли, Рэй, мой образ жизни заставляет держать себя в форме, – говорил он, – ведь я должен скакать по склонам, как горный козел!» Примерно полгода назад Кржеминьский сумел получить грант одного американского фонда, поддерживавшего исследования в области изменения климата, и прибыл на Барбадоссу изучать местную достопримечательность – вулкан Мауна-Браво. «Какая связь между вулканами и климатом?» – спросил я его как-то раз. «Прямая! Прямая!» – закричал он и закатил мне лекцию часа на полтора. В общем, был он славным мужиком, и перспектива провести с ним вечер за кружкой пива в «Дэнделайоне» была бы даже приятной, если бы не нужно было снова слушать про вулканы.

– Добрый вечер, Рэй! – приветствовал меня Кржеминьский. – Сегодня у мисс Тони аншлаг! Тут есть местечко, но не на чем сидеть. Если вы раздобудете себе стул…

Я ухватил за рукав пробегавшего мимо парня по имени Гаррет. Тони обычно приглашала его помочь официантам, когда ожидалось много гостей.

– Слышь, Гаррет, сделай одолжение, притащи мне табуретку из кухни, – прокричал я ему в ухо.

Гаррет исчез в толпе и через минуту появился, неся высоко над головой трехногий табурет с сиденьем, обитым кожзаменителем. Я устроился вполне удобно: вместо спинки у меня была стена, я мог говорить с Тедди и одновременно наблюдать за стойкой, где Мамис – черт бы его побрал! – что-то рассказывал Тони, размахивая левой рукой. Впрочем, слушала его Тони не очень внимательно – она еле успевала наливать пиво, виски и прочие напитки

– Как дела, Тедди? – спросил я, устроившись. – Как поживает наш дружок Мауна-Браво?

– Отлично, Рэй, отлично! – откликнулся Кржеминьский. – У меня сегодня важный день.

– Что случилось?

– Я получил очень интересные результаты!

– Вот как? Что же вы раскопали? – спросил я, глядя, как Тони ловко орудует за стойкой, раздавая шоты виски направо и налево. В эту секунду она подняла глаза, и наши взгляды встретились. Она улыбнулась и помахала мне рукой. Ее жест, видимо, не ускользнул от Мамиса. Он обернулся, чтобы посмотреть, кому это она машет, и увидел меня. Скроив на лице дежурную улыбку, Мамис поднял стакан с пивом и слегка склонил голову. Я помахал ему рукой.

– Так что вы нашли, Тедди?

– О, это длинный разговор!

Я про себя вздохнул.

– И заслуживает того, чтобы за это выпить, я угощаю! – торжественно произнес Кржеминьский и попытался привлечь внимание официанта.

– Послушайте, Тедди, мы сделаем проще. – Я положил руку ему на плечо. – Я сейчас проберусь к стойке и принесу нам выпить. Что вам взять?

– Пиво, пожалуйста, светлое, нефильтрованное. Вайс!

«Вайс», – эхом отозвалось у меня в голове. Он, кстати, тоже может быть где-то здесь. Я огляделся, но рыжего толстяка нигде не было видно. Я перевел взгляд на Кржеминьского. Вот интересно, что сказал бы поляк Тедди, если б узнал, что я русский, вдруг подумал я. Изменятся ли его чувства ко мне? И если да, то как? Сейчас он относится к Рэю Винаверу, как средний европеец к среднему американцу, с уважением, к которому примешивается капля высокомерия. Вы, американцы, богатые и успешные, но в то же время простоватые и некультурные. И вдруг – русский! Тут совсем другая история и, кажется, давние счеты. От этих мыслей мне вдруг стало весело.

– Отличный выбор! А вы, старина, держите мое место, – сказал я и направился к стойке.

Мне удалось всунуть плечо и локоть между Мамисом и сидевшим рядом незнакомым ямайцем с дредами.

– Извините, Кингсли, – пробормотал я.

– Привет, Рэй! Рад вас видеть, – откликнулся дипломат, немного отодвигаясь.

– Привет, Тони! – обратился я к хозяйке. – Отличная вечеринка!

– Сама не ожидала такого. – Тони тряхнула своими дивными черными волосами. – Что будете пить, Рэй?

– Налейте, пожалуйста, два светлых нефильтрованных для нас с Тедди.

Тони быстро набузовала две пинты светлого в высокие стаканы и пододвинула их ко мне.

– Спасибо.

– Веселитесь, Рэй! Увидимся.

– Увидимся!

Я вернулся к столику, за которым сидел Кржеминьский, и поставил перед ним стакан с пивом.

– О, прекрасно, Рэй, прекрасно, – пробормотал Тедди и залпом выдул половину.

Я последовал его примеру. А пока пил, одним глазом посматривал на Тони. Вдруг она подняла глаза и отыскала меня взглядом. И улыбнулась. А я улыбнулся ей в ответ. И салютовал ей стаканом. Черт, до чего же она мне нравилась! И тут в голове у меня сложился план, хотя, пожалуй, слово «план» звучало в этом случае слишком громко. Я просто решился наконец подойти к ней. Не в смысле просто подойти, а в смысле – подъехать. Дождаться конца этого сумасшедшего дома и, когда народ начнет расходиться, подойти к Тони и пригласить ее на свидание. Куда? Я еще не знал, но это были детали. Главное, я решился и впереди у меня появилось что-то хорошее, что-то, чего стоило ждать. Вечер сразу обрел объем и смысл, и даже разговоры Тедди о вулканах меня больше не пугали.

– Так что вы там такого открыли, старина?

Тедди отодвинул недопитый стакан и вытер усы тыльной стороной ладони. Несколько секунд он собирался с мыслями, глядя мимо меня куда-то вдаль.

– Видите ли, Рэй, – начал он, по-мефистофельски подняв левую бровь, – в последнее время можно слышать много всяких разговоров про изменение климата, глобальное потепление и все такое прочее.

С этим трудно было спорить, и я только кивнул.

– Но всякий раз, когда речь заходит о действительно сложной и важной проблеме, поднимается много пены. Являются всякие незваные популяризаторы, а на самом деле вульгаризаторы, журналисты, разные экзальтированные недоучки вроде Греты Тунберг. Они начинают говорить, говорить, говорить так, что голоса настоящих специалистов перестают быть слышны. В результате уважаемая публика… – Тут Тедди сделал широкий жест, едва не опрокинув мой стакан с пивом. – Уважаемая публика получает вместо научного знания набор упрощенных представлений, создающих у нее ложное ощущение осведомленности. Это похоже на кубики, из которых дети складывают простенькие картинки. Девять кубиков – картинка! Всякий идиот может сделать это!

Я прямо заслушался.

– Когда речь идет об изменениях климата, таким любимым «кубиком» для профанов становится тезис о роли человеческого фактора.

– Но вы не можете отрицать, Тедди, что климат действительно меняется, что температура на планете повышается, – аккуратно ввернул я.

– Повышается! – с готовностью подтвердил Кржеминьский. – Но поймите, Рэй, изменение климата – это сложный процесс, и отнюдь не человеческая деятельность является решающим фактором.

– А что является? – спросил я.

Тедди откинулся на спинку стула и задумчиво пожевал губами.

– Я полагаю, – важно заявил он, – что все дело в солнце. В конце концов именно количество тепла, которое мы получаем от нашей звезды, определяет климатические процессы. Но даже если оставить в стороне космический фактор, и на Земле можно найти явления, которые в гораздо большей степени влияют на климат, чем автомобильные выхлопы. – Поляк сделал большой глоток и громко рыгнул.

– Что же это за факторы? – принял я его подачу.

– Один из них – вулканы! – заявил Тедди и хлопнул рукой по столу так, что стаканы подпрыгнули, а люди за соседними столиками стали на нас оборачиваться.

– Вулканы?

– Да, вулканы!

– Как же это работает?

– При сильных извержениях, Рэй, – Кржеминьский поводил пальцем у меня перед носом, – в воздух выбрасывается огромное количество вулканического пепла. Тысячи тонн! Это миллиарды мелких твердых частиц, которые довольно долго остаются в атмосфере, прежде чем снова осядут на землю. Такая взвесь, понимаете? – Тедди поднял стакан и поболтал остатками пива. – Вот видите? Оно непрозрачное! Потому что в нем плавают частицы. А если бы мы с вами взяли светлый «Хайнекен», картина была бы совсем другой.

– Бесспорно!

– Какое же это имеет следствие, можете вы спросить. А вот какое! Большое количество твердых частиц в атмосфере затрудняет проникновение солнечного света. Меньше света достигает поверхности, и поверхность меньше нагревается. А от нее меньше нагревается воздух, и – опля! – на планете становится холоднее!

– Очень интересно! И что, есть доказательства этой теории?

– Множество! В тысяча восемьсот восемьдесят третьем году в Индонезии… Знаете, где это?

– Где-то в Юго-Восточной Азии.

– Правильно! Так вот, в Индонезии взорвался вулкан Кракатау. Погибли тысячи людей, половина острова ушла под воду, а взрывная волна несколько раз обогнула земной шар. – Кржеминьский сделал пальцем круговое движение в воздухе, желая наглядно показать мне, как взрывная волна от Кракатау огибала Землю. – Но это не все! В воздух поднялось огромное количество вулканической пыли, и в атмосфере образовался тонкий экран, мешавший, как я уже вам говорил, солнечному свету добраться до поверхности. Средняя температура воздуха на Земле понизилась после этого на один градус! Это много, Рэй, это очень много!

– Получилось что-то вроде ядерной зимы? – спросил я.

– Совершенно верно!

– Но, если я правильно понимаю, о Кракатау было известно до вас. А в чем же состоит ваш вклад?

Кржеминьский скрестил руки на груди и победительно посмотрел на меня:

– Взрыв Кракатау не единственное извержение, оказавшее влияние на земной климат. Просто оно случилось в новейшее время, когда наука уже делала кое-какие успехи, и ученым удалось установить связь между двумя явлениями. В более древние времена установить такую связь было гораздо труднее, вы понимаете? Не было ни измерительных приборов, ни даже просто сколько-нибудь надежных описаний природных явлений. Так вот где-то на рубеже шестнадцатого и семнадцатого веков в Европе случилось сильное похолодание, длившееся несколько десятилетий. Среднегодовые температуры обвалились на два с половиной градуса. Голландцы зимой катались на коньках по замерзшим каналам. В северной Италии стояли необычайно суровые зимы. Замерзала даже венецианская лагуна! Знатоки утверждают, что знаменитые скрипки Страдивари обязаны своим божественным звучанием тому, что были сделаны из очень плотной древесины, из елей, выросших в те холодные годы. Летние месяцы тоже не отличались хорошей погодой, из-за холода многие сельскохозяйственные растения просто не успевали вызревать, и это приводило к неурожаям! Некоторые ученые даже называли это время малым ледниковым периодом. Это, конечно, преувеличение, но похолодание действительно было очень значительным. И главное, повторяю, очень резким! – Кржеминьский энергично рубанул воздух ладонью, потом взял стакан и допил пиво.

Я тоже уже почти покончил с первой пинтой и был не прочь продолжить. В эту секунду мимо нас как раз пробегал официант. Я исхитрился и ухватил его за край фартука. Парень посмотрел на меня совершенно очумевшим взглядом.

– Два! Два! – прокричал я и для пущей убедительности показал два пальца в виде буквы V. – Два пива! Светлых нефильтрованных, пожалуйста!

Официант ничего не ответил и унесся в сторону кухни. Я не был уверен, что он расслышал и понял меня, но, к счастью, ошибся. Пиво явилось довольно скоро, правда, оказалось обычным лагером. Но мы с Тедди претензий к заведению не имели.

– Так вот, уже довольно давно специалисты высказывали гипотезу, что причиной малого ледникового периода семнадцатого века могло стать сильное вулканическое извержение, однако долгое время найти подтверждение этой теории не удавалось. И вот… – Последовала драматическая пауза.

– Тедди, вы что, хотите сказать, что виновником всего этого переполоха в Европе и причиной… скрипок Страдивари является наш малыш Мауна-Браво?

– Именно! – Кржеминьский просто светился от счастья.

– Но как вы это доказали?

– Я не буду мучить вас деталями, Рэй. Технология существует уже довольно давно и хорошо отработана. Вы берете пробы грунта поблизости от вулкана – это такие довольно длинные столбики породы. Современные методы позволяют весьма точно датировать слои. Когда вулкан извергается, он выбрасывает много серы. Соответственно, если вы находите слой, где много серы, то можете определить, когда же произошло извержение. Так вот… – Последовала еще одна торжественная пауза. – Позавчера я наконец получил из Штатов результаты анализов. И они показали, что где-то в районе тысяча шестисотого года на Барбадоссе произошло сильнейшее извержение. Поэтому с большой долей уверенности можно утверждать, что именно взрыв Мауна-Браво, или, как его раньше называли индейцы, Уингапатанги – Горы огненных богов, привел к резкому понижению температуры на планете!

– Поразительно! – сказал я, и в моих словах не было ни грана иронии, я был по-настоящему заинтригован. – Что вы собираетесь с этим делать? Я хочу сказать, вы же об этом напишете?

– Разумеется! – гордо заявил Тедди. – Я уже связался с «Нейчер», они проявили интерес.

– Не сомневаюсь!

– Конечно, нужно будет провести контрольные замеры, но это детали. – У Кржеминьского был такой вид, словно Нобелевская премия у него уже в кармане.

– Поздравляю вас, Тедди, – сказал я. – Думаю, это большой успех! И за это действительно стоит выпить!

Ближе в полуночи народ стал расходиться. Тедди сильно нагрузился, и к концу вечера речи его, равно как и мысли, утратили связность. Он пытался рассказывать истории из своей польской юности, в которых действовали какой-то Хенрик и какая-то пани Магда. Я ничего не понимал, да и не пытался, потому что тоже был не вполне трезв. Под конец наш вулканолог опьянел настолько, что не мог встать со стула. Я вызвал ему такси и довел до машины. С трудом усадив ученого на заднее сиденье, стал прощаться:

– Дорогой Тедди, позвольте мне еще раз поздравить с вашим замечательным открытием. Я получил большое удовольствие от нашей беседы.

Кржеминьский уставился на меня непонимающим взглядом. Он явно силился что-то сказать, но у него ничего не получалось.

– Они все такие идиоты, Рэй, – выговорил он наконец, взяв меня за лацкан пиджака, – такие идиоты.

Я не успел понять, кого он имел в виду, потому что завод внутри Тедди кончился и он отрубился. Завалился на заднее сиденье машины и заснул крепким сном. Я еще раз повторил водителю адрес и дал ему двадцать долларов, строго наказав доставить светило науки до дверей дома. Тот пообещал.

Разделавшись с Кржеминьским, я направился обратно в бар и в дверях столкнулся с Мамисом.

– Уже уходите, Кингсли? – Я попытался изобразить на лице сожаление.

– Да, мне пора. Завтра много дел.

«Вот что ты врешь? – подумал я. – Какие у вас, дипломатов, могут быть дела на этом благословенном острове? Разве что вытаскивать из местной полиции надравшихся американских моряков».

– Жаль! – заявил я, хотя на самом деле ни капли не сожалел о его уходе. – Тогда до свидания! Рад был повидать вас!

– Я тоже. Увидимся!

Я вернулся в бар и направился к стойке. Тони стояла и о чем-то разговаривала со своим шеф-поваром Винсом, держась одной рукой за пивной кран. Заметив меня, она улыбнулась. Я взгромоздился на высокий табурет и стал вертеть в руках картонный кружок-подставку, оставшуюся после кого-то из гостей. Тони закончила говорить с Винсом и повернулась ко мне. Я любовался ею. «Господи, какая женщина! – думал я. – Какая женщина!»

Мы смотрели в глаза друг другу.

– Чего вам налить, Рэй? – спросила она наконец.

– О нет! – Я выставил вперед руку. – Если я выпью еще хоть каплю, вырублюсь, как Кржеминьский. А я не хочу. Я хочу говорить с вами, Тони.

– Тогда, может быть, кофе?

– Нет, пожалуй, это будет слишком радикально. А вот воды, воды со льдом и…

– Лимоном?

– Да, лимоном. Вот это я с удовольствием бы выпил.

Тони повернулась ко мне спиной, чтобы достать с полки стакан, и я снова увидел ее чудесные длинные черные волосы, которые доставали почти до попы. Потом она открыла холодильник, достала оттуда контейнер со льдом и лимон. Положила все это на стойку, взяла небольшую разделочную доску и специальный нож для резки цитрусовых – с раздвоенным, как язык змеи, кончиком. Через минуту передо мной стоял стакан с водой, в котором постукивали ледяные кубики и плавали лимон и – комплимент от хозяйки заведения! – листики мяты.

– Спасибо, Тони!

– Не за что, Рэй.

Тони вернулась к своим делам, а я смотрел на нее. Мне нравилось, как она двигалась. Не быстро и не медленно, плавно, уверенно, грациозно и точно. Я подумал, что мог бы смотреть на нее часами. Нет, годами. Я чувствовал, что во мне зрело какое-то важное решение, которое касалось Тони, меня и всей жизни. Я хотел быть с этой женщиной. Если уж мне, человеку не слишком молодому и отвыкшему от совместной жизни с кем бы то ни было, решаться на что-то семейное, то только с такой женщиной, как Тони. Только вот что я мог ей дать? Денег у меня было совсем немного и похвастаться высоким положением в обществе я тоже не мог.

И я снова подумал о Вайсе, о его странном и, может быть, даже опасном предложении. Доводы за и доводы против лежали на весах, не давая им склониться ни в ту ни в другую сторону. Но теперь к доводам за добавилась Тони. «Если у меня будут деньги, я смогу пригласить ее на ужин в ресторан отеля "Риджент Парк", – подумал я. – Закажу столик, и мы будем сидеть и смотреть на огни Сент-Джорджеса, на яхты в лагуне и заедать устрицами шампанское». Я чуть не рассмеялся от радости, представив себе такую картину.

– Чему вы улыбаетесь, Рэй? – спросила Тони. – У вас сейчас был такой мечтательный вид. – Она стояла, облокотившись на стойку, и без всякого смущения рассматривала меня. Но под ее взглядом, спокойным и доброжелательным, я не испытывал ни малейшей неловкости.

– Отличная вечеринка, Тони!

– Спасибо, Рэй! Я, честно говоря, сама не ожидала, что придет столько народу.

– Я же говорил, что вы популярны!

– Ах, в следующий раз я попрошу вас написать за меня резюме.

– С удовольствием, мне не придется ни придумывать, ни преувеличивать…

– Рада, что вам понравилось.

– Я отлично провел время.

– Весь вечер разговаривая с Тедди Кржеминьским? – рассмеялась Тони. – Он рассказал вам все о вулканах?

– Не все, но кое-что интересное… Он не говорил вам об открытии, которое сделал на Мауна-Браво?

– Да, что-то такое говорил, но боюсь, я слушала не слишком внимательно.

– А что наш друг Мамис?

– А что Мамис?

– Не давал вам скучать?

– Мне некогда было скучать, Рэй, тут творился форменный сумасшедший дом.

– Мне кажется, что вы ему нравитесь, – сказал я вдруг.

– Мне тоже так кажется, – ответила Тони, и в ее взгляде мелькнуло что-то озорное. – Но он совсем не в моем вкусе.

Важно было не упустить инициативу. Я мог бы спросить ее: а кто в вашем вкусе? Но этот ход был бы лишним. Поэтому я допил воду, отодвинул стакан и сказал:

– Тони, я хочу… В общем, я хочу пригласить вас на свидание.

Взгляд ее снова изменился, озорство и смех ушли, их место заняли легкое удивление и что-то похожее на уважение.

– Вы не любите ходить вокруг да около, Рэй.

– Напротив, я всю жизнь только и делаю, что хожу вокруг да около, но… В общем, я борюсь с собой.

– По-моему, у вас получается. Хотите знать, что я думаю о вашем предложении?

– Очень.

– Оно мне нравится.

– Я рад слышать это.

– Единственное – надо выбрать день.

– Я думаю, ближайший понедельник вполне подойдет – это День труда, и все заведения в Сент-Джорджесе будут закрыты.

– Никогда не понимала смысла этого праздника. День труда, а никто не работает.

– Я тоже этого не понимаю.

– И что же? Мы пойдем на парад?

– Нет, мы не пойдем на парад! Мы двинемся в направлении, прямо противоположном параду. Сядем в машину и поедем на Западный пляж.

– Отличная идея!

– И устроим там пикник.

– Великолепно!

– У меня есть специальная корзина для пикников, я положу в нее бутылку вина. Какое вы предпочитаете – красное или белое?

– Ну, это зависит от еды. Но вообще белое!

– Сэндвичи сделать с тунцом или с ветчиной?

– И с тем и с другим. И побольше соуса!

Идея с пикником пришла мне в голову внезапно, и я продолжал импровизировать:

– Мы устроимся не на самом берегу, а чуть подальше – в дюнах. Там есть такие песчаные линзы – углубления, где можно укрыться от ветра.

– Нужно не забыть крем для загара.

– Не забудем. Но будет зонт и складные шезлонги.

– Вы – чудо, Рэй! – воскликнула Тони. – Знаете, вы так рассказываете… Я как будто уже совершила с вами это путешествие.

– А я всегда считал это своим недостатком.

– Что именно?

– Ну, желание все планировать, предвидеть все возможные варианты и так далее. Мне кажется, что всю жизнь мне не хватало спонтанности.

– О, зато у меня в жизни спонтанности было хоть отбавляй! И это не недостаток, я имею в виду желание предвидеть. План – это прекрасно! Поверьте… Одним словом, я согласна.

Рэй принимает предложение Вайса

В субботу утром я отправился в отель «Коммодор» на встречу с Бруно. Я позвонил в гостиницу накануне и попросил соединить меня с господином Вайсом. Господин Вайс откликнулся сразу.

– Здравствуйте, Рэй! Рад вас слышать, – пророкотал он в трубку. – Как поживаете?

– Спасибо, неплохо. Могу ли я навестить вас, чтобы обсудить вопросы, представляющие взаимный интерес?

– Что так официально? Сказали бы, что просто хотите зайти и поболтать о том о сем со стариной Бруно, – хохотнул Вайс.

– Это у меня такой юмор, мистер Вайс. Да, нам надо поговорить.

– Раз надо, значит, поговорим. Сможете завтра прийти в «Коммодор»?

– Во сколько?

– Часов в двенадцать.

– Да, смогу.

– Я остановился в триста девятом номере. Поднимайтесь прямо ко мне, нам никто не помешает.

Я едва не опоздал. Неожиданную трудность вызвал вопрос, как одеться. С одной стороны, приглашение в номер предполагало неформальную встречу. С другой – я, по сути дела, отправлялся на важные деловые переговоры, и слишком уж свободный стиль тоже был бы неуместен. Провозившись полчаса, я наконец надел серый льняной костюм, белую сорочку без галстука и светло-коричневые мокасины. И, уже выходя из дома, зачем-то взял с вешалки шляпу-федору.

«Коммодор» был старым, солидным отелем. Несколько лет назад его купила международная сеть «Холидей Инн». Но, к счастью, новые владельцы ничего не стали в нем менять, сохранив стиль и обстановку великолепных 1950-х. И, надо сказать, я в своем летнем костюме со шляпой в руке смотрелся в лобби вполне уместно. Подойдя к ресепшен, я поинтересовался, у себя ли мистер Вайс из триста девятого. Портье, миниатюрная азиатка, то ли малайка, то ли филиппинка, улыбнулась мне и набрала номер. Несколько секунд никто не отвечал, и я успел окинуть взглядом вестибюль. Здесь царила приятная, умиротворяющая атмосфера дорогого отеля. Несколько пожилых американцев развалились в кожаных креслах. Мальчики в форменных пиджачках везли к лифтам тележки с багажом. Когда они пересекали солнечные полосы, пуговицы на униформе, дуги-поручни на тележках и другие металлические детали ярко вспыхивали. Здесь все дышало спокойствием и достатком, здесь никто никуда не торопился и не думал про деньги, точнее, про их нехватку. Я никогда не жил в «Коммодоре», лишь однажды в начале отношений с Мэрион Монкада привел ее сюда. Это стоило дорого.

Наконец на другом конце ответили. И девушка-портье с милой улыбкой сообщила, что мистер Вайс меня ожидает. Я уверенным шагом направился к лифту, и, глядя на меня, никто бы и не сказал, что идет мелкий торговец, находящийся на грани банкротства.

Вайс занимал шикарный угловой номер из двух комнат – спальни и большой просторной гостиной, из окна которой открывался великолепный вид на бухту. Я мысленно присвистнул: либо Вайс богач, либо у него жирные командировочные.

Бруно встретил меня в белом махровом халате с эмблемой отеля. Он прошлепал в дальний конец гостиной, куда не добивало солнце, и плюхнулся в глубокое кожаное кресло, вытянув вперед волосатые ноги. Вид у него был довольно помятый, как у человека, всю ночь предававшегося всякого рода излишествам. Я устроился на другом конце комнаты, возле окна, бросив шляпу на стоявший у стены комод.

– Господи, Рэй, куда вы так вырядились? На мессу, что ли?

– Нет, я не хожу в церковь, – ответил я сухо.

Вальяжная расслабленность Бруно меня слегка раздражала. Сам я был изрядно напряжен, кроме того, про себя решал сложный вопрос: считать ли неформальный наряд Вайса проявлением неуважения, на которое стоит обидеться?

– На самом деле вам идет, – ткнул в меня пальцем Вайс, – выглядите авантажно. А я вот толстый. – Бруно энергично похлопал себя по брюху. – На мне плохо сидят костюмы. А вы такой поджарый.

Я вдруг услышал, как в ванной комнате зашумела вода, – мы были в номере не одни. Я с удивлением посмотрел на Вайса. Тот ухмыльнулся.

– Маленькие мужские радости, – заявил он. – Выпьете чего-нибудь?

– Рановато.

– Это все предрассудки, – категорично заявил Вайс. – Главное – знать, что пить и сколько.

– Возможно, у вас большой опыт на этот счет.

– Так, Рэй, в чем дело? Я, честно скажу, был рад, когда вы вчера позвонили, думал, мы хорошо поболтаем, а вы, кажется, на меня дуетесь. За что, спрашивается?

Мне действительно было как-то не по себе.

– Слушайте, Бруно, я бы выпил воды или спрайта.

– Возьмите из мини-бара, он там, прямо рядом с вами.

Я встал, подошел к длинному комоду и наугад открыл одну из дверок. Оттуда сверкнул на меня всеми своими богатствами мини-бар дорогого отеля. «Черт, а может, действительно хлопнуть коньяка?» – подумал я. Но отчего-то мне не хотелось менять решение на глазах у Бруно. Я взял бутылочку швепса и вернулся в кресло.

Шум воды в ванной стих, и через секунду в комнате появилась стройная темнокожая девушка, на которой не было ничего, кроме тюрбана, скрученного из махрового полотенца. Присутствие в комнате незнакомого мужчины ее, похоже, нисколько не смутило. Она просто развернулась и, не говоря ни слова, скрылась в спальне. Двигалась девушка неторопливо, и у меня было достаточно времени, чтобы рассмотреть ее как следует. Надо сказать, что фигура у нее была отменная. Бруно озорно поглядел на меня и развел руками.

– Извините меня, старина! Мне ужасно неловко, – затараторил он, поглядывая на дверь спальни, – я, честно говоря, не думал, что она останется до утра, но все было так хорошо, что я попросил ее задержаться. Думаю, вы меня понимаете.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как слегка наклонить голову в знак того, что я понимаю.

– Скажите, Рэй, а у вас были черные женщины? – продолжал интимничать Бруно.

Я на секунду задумался.

– Нет, скорее мулатки. Они были посветлее.

– Нет, это другое, – махнул рукой Бруно, – а вот чтобы совсем черные, как эта. – Он показал большим пальцем за спину.

– Нет, не было.

– И у меня не было. Знаете, как-то не сложилось. А мне всегда было интересно попробовать.

Мне хотелось прекратить этот разговор, но тогда Бруно укрепится во мнении, что я на него злюсь. А нам еще предстояло говорить о важных вещах, и, возможно, в этом разговоре доброжелательная атмосфера будет нелишней.

– И каковы ваши впечатления? – спросил я, постаравшись вложить в свой вопрос совсем немного иронии.

– Совсем неплохо! – оживился Бруно. – Алиса очень темпераментна!

В этот момент дверь спальни отворилась, и на пороге появилась гостья, уже одетая. Она подошла к креслу, где сидел Бруно, наклонилась и чмокнула того в щеку.

– До свидания, милая! – проворковал Вайс.

Девушка направилась к выходу. Походка у нее была грациозная, тигриная, и я подумал, что она вполне могла бы украсить собой какой-нибудь модный показ. У самой двери Алиса на секунду обернулась, сделала Вайсу пальчиками «пока» и исчезла. Она была очень хороша собой, и, если честно, я позавидовал Вайсу. Интересно, сколько она берет?

Проводив Алису взглядом, я снова посмотрел на Вайса. Тот ухмыльнулся и развел руками, словно хотел сказать: «Вот так я и живу!»

– Еще раз прошу извинить меня, Рэй, за эту непредвиденную интермедию, – сказал он, положив правую руку на сердце. – Теперь мы можем поговорить о делах. Что вы надумали?

Я решил не ходить вокруг да около.

– В принципе я готов принять ваше предложение, Бруно, но… – Я поднял указательный палец. – Прежде, чем мы с вами ударим по рукам, я хочу быть уверен, что меня не посадят.

Бруно расхохотался.

– Скажите, Рэй, когда вы приходите покупать автомобиль, требуете от продавца гарантий, что никогда не попадете в аварию?

– Эта аналогия хромает! – запротестовал я. – Конечно, если вы ездите на машине, вы не застрахованы от аварии, но сама-то езда не является противозаконной.

– Добыча лития тоже не является противозаконной.

– Не дурите, Бруно! Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю.

– Боюсь, что не совсем.

– Если бы все было абсолютно чисто и прозрачно, вашим друзьям-инвесторам не пришлось бы искать… – Я чуть было не сказал «подставную компанию», но в последний момент передумал. – Посредника. И вы, мистер Вайс, не сделали бы мне предложения!

– Послушайте, Рэй, что вас тревожит? Говорите прямо!

– Могут ли меня привлечь?

– За что?

– За обход санкций, например.

Вайс задумчиво пожевал губами.

– Не думаю, – сказал он после секундной паузы. – Во-первых, все устроено так, что добраться до конечных бенефициаров будет очень непросто.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но Бруно не дал мне вымолвить ни слова.

– Но даже если кто-то как-то узнает, что здесь замешаны русские деньги, сделать ничего не сможет.

– Почему?

– Операции с литием не попадают под санкции. Никакого потолка цен, как в случае с нефтью, нет.

– Тогда зачем?..

– Нам просто не нужна огласка. Пусть бизнесом на Барбадоссе занимается добропорядочная фирма, возглавляемая уважаемым местным жителем с безупречной репутацией.

– Но я в этом ничего не понимаю!

– Ничего страшного! Я знал руководителя одной крупной алюминиевой корпорации, который имел весьма смутное представление о технологии добычи бокситов и выплавке металла. И что же? Это не помешало ему много лет возглавлять предприятие и с почестями уйти на покой. Вы будете вовремя и без задержек сдавать отчетность, платить налоги, вести переговоры с местными властями, когда это понадобится, улаживать споры с контрагентами, если таковые возникнут. За техническую часть не беспокойтесь, ею займутся специалисты.

– Допустим. И каким будет мое вознаграждение?

– Сто восемьдесят тысяч долларов в год, из которых сто двадцать тысяч – фикс. Вас устроит?

Внутри у меня все сладко заныло. Сто восемьдесят кусков в год, по сути дела, за представительство. Ну ладно, даже сто двадцать. А если мне удастся продержаться в этом проекте, скажем, два года… Или три… Да это решит многие проблемы! Я вспомнил давний разговор с Джеффри Блюменстайном. Он цинично утверждал, что у каждого человека есть цена, за которую он готов продать душу дьяволу. Я чувствовал, что вот она – моя цена.

– Ну что же, это серьезное предложение, – заявил я, глядя в потолок и прикидывая, как скоро смогу рассчитаться со всеми долгами. – Я согласен.

– Отлично, – сказал Бруно.

– И что будет дальше?

– Вам ни о чем не надо волноваться, – успокоил меня Вайс. – Все хлопоты по учреждению предприятия возьмут на себя юристы.

Он резко встал с кресла и пружинистым шагом направился в спальню. В его движениях не осталось и следа расслабленности. Буквально через секунду он вернулся в гостиную, держа в руках коричневый портфель из хорошей кожи. Щелкнули замки, Вайс извлек из портфеля визитную карточку и протянул ее мне. «Юридическая фирма "Вэнгли, Блайберг и Кнаусс", Панама-Сити», – прочитал я.

– Они подготовят пакет учредительных документов, откроют счета. В общем, сделают все, что нужно. Вам надо будет просто поставить подпись в нескольких местах. А это… – Вайс снова запустил руку в портфель и вынул оттуда конверт. – На неотложные расходы. – Он протянул мне конверт.

Я заглянул внутрь: там лежала обандероленная пачка стодолларовых купюр – десять тысяч.

– Это просто небольшой аванс, Рэй. Совершенно чистые, но нигде не учтенные деньги. Не вздумайте вносить их в налоговую декларацию, просто потратьте на что-нибудь приятное! Пригласите красивую женщину на свидание или закатите развеселую вечеринку. Идет?

При словах о свидании я вздрогнул и внимательно посмотрел на Вайса, но взгляд его голубых глаз был совершенно простодушным.

– Я подумаю над этим, Бруно.

– Вот и хорошо! А теперь давайте достанем из бара что-нибудь поинтереснее вашего швепса, бутылочку шампанского «Дом Периньон», например. Или вы опять будете нудить, что слишком рано?

Рэй и Тони отправляются на пикник

В понедельник утром я приехал на Девенпорт-стрит и припарковался неподалеку от «Дэнделайона». Накануне мы договорились с Тони, что я заберу ее не из дома, а из бара – у нее там были какие-то дела. На улицы высыпало довольно много народу, в отдалении, в районе центральной площади, глухо бухал оркестр – там должен был начаться парад, посвященный Дню труда. Я медленно шел по тротуару, поглядывая на витрины кафе и магазинов – большинство заведений были закрыты по случаю праздничного дня. У входа в «Дэнделайон» тоже красовалась табличка «закрыто», но дверь оказалась не заперта. Внутри было тихо, сумрачно и прохладно. Народу в зале не было, только за столиком в дальнем углу завтракали два здоровых молодых мулата, судя по выговору, гаитяне. Одеты они были в потертые голубые комбинезоны. Тони стояла за барной стойкой и натирала столешницу полиролем.

– Привет! – сказал я, усаживаясь за стойку.

– Привет! – ответила Тони, на секунду оторвавшись от своего занятия. – Как дела?

– Отлично! Прогноз погоды благоприятный.

– Я буду готова через десять минут.

– Не спешите. Я пока посижу здесь.

– Хотите кофе?

– С удовольствием!

Загудела кофемашина, и через минуту передо мной стояла чашка дымящегося ароматного капучино. Я с наслаждением сделал большой глоток. За спиной у меня задвигались стулья, парни у окна покончили с едой и собрались уходить.

– Спасибо за помощь, ребята! – крикнула им Тони. – Не забудьте инструменты!

– Спасибо за завтрак, Тони, – ответил один из парней, – обращайся, если что. – Он подхватил с пола большую черную сумку и повесил ее на плечо, внутри звякнул металл.

Помахав нам на прощание, парни вышли на солнечную улицу.

– Это ремонтники, – пояснила Тони, – чинили у меня с утра стиралку.

– Я так и подумал, что, скорее всего, они что-то здесь ремонтировали.

Тони отложила в сторону тряпку и баллончик полироля, открыла дверцу холодильника и достала бутылку воды. Потом потянулась за стаканом, стоявшем на полке над стойкой, и короткая розоватая майка на секунду задралась, показав мне полоску смуглой кожи на спине и кусочек татуировки. «Что там у нее, интересно, наколото?» – подумал я. Но видение исчезло. Тони плеснула себе в стакан воды и стала пить ее маленькими глотками. Потом принялась выгружать чистую посуду из посудомойки.

«Какая же она классная! – снова подумал я, глядя, как Тони насухо протирает полотенцем бокалы для белого вина. – Спокойная. Доброжелательная. Держится с достоинством. И красивая! Кровь каких народов в ней перемешалась? Как бы то ни было, от всех рас она взяла все самое лучшее».

Покончив с посудой, Тони направилась к двери, которая вела куда-то вглубь дома.

– Все. Сейчас я переоденусь, и можно будет ехать.

– По мне вы и так хороши – в джинсах и в майке, – попробовал остановить ее я.

– Ну нет! У меня сегодня свидание, Рэй! Я не могу идти на него в затрапезном виде. – Она остановилась в дверях и посмотрела на меня. – Я вспомнила сейчас, как собиралась на первое свидание с бывшим мужем, – сказала она с улыбкой. – Полдня провела перед зеркалом, перемерила, кажется, все вещи, которые были в доме. Моя сестра Софи надо мной издевалась.

– Видимо, старания были не зря, раз вы поженились, – заметил я.

– Пожалуй, – задумчиво сказала Тони, – он говорил, что в тот день я ему и понравилась.

Она вышла, а я остался допивать кофе. Мне даже расхотелось куда-то ехать. Я подумал, как было бы здорово просидеть здесь, за стойкой, целый день. Выпить бокал-другой белого вина, осмелеть и пофлиртовать с Тони. «Черт, может ли сорокапятилетний мужчина рассчитывать, что такая женщина проявит к нему интерес?» Я чувствовал себя мальчишкой, который хочет обратить на себя внимание соседской девочки.

Через пять минут Тони явилась в новом образе. На ней было легкое летнее платье на тонких бретельках. По темно-синему фону рассыпались цветы – светло-голубые, бледно-розовые и белые. Треугольник декольте был прикрыт тонкой полупрозрачной голубой тканью в тон цветам. Сбоку виднелся высокий разрез – примерно до середины бедра. На ногах у нее были плетеные пляжные босоножки, а на голове – соломенная шляпа с широкими полями. Видеть Тони в таком наряде было непривычно, но я не мог не признать, что выглядит она великолепно.

– Ну как? – спросила она, повернувшись ко мне вполоборота и слегка согнув ногу в колене.

– Прекрасно!

– Тогда едем!

Оглядываясь теперь назад, я думаю, что это был один из самых счастливых дней в моей жизни. Мы сели в машину и покатили в западную часть острова через Роквилл и Маунт-Бернс. Погода стояла прекрасная. Светило солнце, но было не жарко. Я выключил кондиционер и опустил стекла. Ветерок свободно гулял по салону и трепал волосы Тони – шляпу свою она сразу забросила на заднее сиденье. Мы разговаривали о всякой всячине, перескакивая с предмета на предмет и, казалось, совершенно не заботясь о том, какое впечатление наши слова производят на собеседника. Не знаю, как для Тони, а для меня это было удивительно – я всегда чувствовал себя немного скованно в присутствии женщины, которая мне нравилась, и тщательно выбирал темы и слова.

– Откуда вы родом, Тони? – спросил я.

Тони на секунду задумалась.

– Я родилась в Новой Зеландии, – сказала она. – Мой отец – англичанин, а мама – маори.

– Маори?

– Представьте себе!

«Ах вот оно что! – подумал я. – Вот откуда эта туземная красота».

– Папа работал в Веллингтоне, а потом, когда мне было лет семь, мы переехали в Англию, в небольшой городок в Йоркшире. Там было ужасно, и не было моря.

– Ваши родители живы?

– К сожалению, нет.

– Мне жаль.

– После их смерти мне досталось небольшое наследство, и я решила начать свое дело.

– А почему вы не остались в Англии?

– Почему я не вернулась в Англию, Рэй? – поправила меня Тони. – К тому времени я уже давно не жила в Европе.

– А где же вы жили?

– О, где только я не жила! Но в основном на островах. Островах в океане. Фолкленды, Чагос, Оман. Хотя, конечно, Оман не остров!

– Что за странный выбор? – удивился я. – Я-то приготовился услышать что-нибудь про Багамы и Бермуды. Чем вы занимались, Тони?

– Держитесь крепче за руль, Рэй! – засмеялась она.

– Держусь!

– Я была солдатом.

– Солдатом?! – От неожиданности я чуть не выехал на встречную полосу. – Никогда бы не подумал!

– Но тем не менее это так. Спецназ Королевского военно-морского флота.

– Как так получилось?

Тони высунула руку в окно, подставив ладонь встречному ветру.

– Человек – это то, что он видит в первые тринадцать лет своей жизни, Рэй, – задумчиво произнесла она. – Дальше уже ничего по большому счету не меняется. Что видела я? Отца в военной форме и океан. Папа был потомственным моряком. Он служил военно-морским атташе в нашем посольстве в Веллингтоне, там познакомился с мамой.

– Все равно это не укладывается в голове. Вы такая…

– Какая?

– Женственная.

– А по-вашему, я должна быть мужеподобной теткой с квадратным подбородком в тяжеленных «мартинсах»? Вы в плену стереотипов, Рэй!

– Возможно. Но вы ведь теперь не служите?

– Разумеется, нет. Несколько лет назад я вышла в отставку в чине капитана. Долго думала, чем бы таким заняться. Родители, как я уже сказала, оставили мне немного денег, и я подумала, а почему бы не открыть паб, черт возьми?

– Потрясающе!

– Вы находите? А по-моему, довольно банальная идея. Пока папа был жив, мама не работала, занималась домашним хозяйством. Но после его смерти ей пришлось найти себе занятие. Она работала барменом в одном клубе в Йорке. Он назывался «Лев и кастрюля», как сейчас помню. Я часто бывала у нее на работе, помогала ей.

– Прямо какие-то расстановки по Хеллингеру.

– По кому, простите?

– Был такой психолог – Хеллингер. Он утверждал, что мы неизбежно повторяем путь наших родителей. Ну это если пересказывать его теорию совсем просто.

– Не читала, но, думаю, мысль правильная: пример родителей сильно на нас влияет. Так вот, когда с родом деятельности я более или менее определилась, встал вопрос, где открываться? Англия наводила на меня тоску, да и конкуренция там выше. Короче, я полистала атлас и в итоге выбрала Барбадоссу. Захотелось на солнышко. А кроме того, здесь редко бывают ураганы!

– Знаете, Тони, я тоже об этом думал, когда выбирал место, – рассмеялся я. – И про ураганы читал, и про то, что вулкан тут потухший…

– А вы, Рэй, как здесь оказались? – Тони вдруг провела пальцами по моей руке, которой я держался за рычаг переключения передач. Это было так неожиданно и очень приятно.

– Моя история в общих чертах похожа на вашу, только служба у меня была не такая интересная.

– А ваши родители живы?

Я помолчал.

– Нет, они умерли. – Я поймал себя на мысли, что прежде история – моя и моих родителей – не представляла для меня проблемы. Если кто-то интересовался жизнью моей семьи, я мог легко описать ее с помощью нескольких готовых фраз, как будто заполняя анкету. А теперь мне казалось, что, если я стану пересказывать Тони ту версию, которая до недавнего времени считалась канонической, она сразу поймет, что я лгу. А рассказать то, что я узнал от Вайса… Нет, к этому я пока не был готов. После разговора с Бруно я испытывал странное чувство: как будто мне вывихнули руку, а потом вправили, но все встало не совсем на свое место. Я ощущал, что принесенные Бруно вести изменили мою жизнь. Она стала двойной, как у отца и матери. Это было диковинное чувство и не сказать чтобы очень приятное.

На мое счастье, мы въехали в Роквилл, и я смог взять паузу. Прикинув, сколько километров еще предстоит проехать, я решил заправиться, чтобы не остаться с сухим баком на обратном пути. Мы с Тони выпили апельсинового сока в придорожном кафе и поехали дальше. Разговор наш перешел на дела. Я коротко рассказал Тони историю своего нью-йоркского краха.

– У меня есть в Англии знакомые, чей бизнес тоже подкосила пандемия, – сказала Тони. – Когда ограничения сняли, все вздохнули было с облегчением, но потом начались всякие международные осложнения, санкции, эмбарго, и цены очень выросли. Моя тетка говорила, что такой высокой инфляции не было с семидесятых. Многие бизнесы не выдерживали и закрывались!

– Да уж! Со сковородки – да прям в огонь, – усмехнулся я.

– А знаете, Рэй, что у русских есть похожая поговорка? – спросила Тони.

«Возможно, я бы знал, если бы бежал вместе с матерью», – мелькнуло у меня в голове.

– Правда?

– Да, она звучит примерно так: «Из одного огня – в другой огонь».

– Действительно похоже. Вы изучали русский?

– Нет, слышала от отца, он немножко изучал Россию. Ну, тогда это был еще Советский Союз. Ведь он служил в годы холодной войны, и русские считались тогда… Как это? Предполагаемым противником. А противника надо было знать!

– Боюсь, что сегодня знания вашего отца снова пригодились бы.

– Да, и это удивительно. Я имею в виду, что жизнь совершает оборот и возвращается к тому, что было. Вас это не удивляет, Рэй?

– Удивляет. В юности я верил в необратимость прогресса. Мне казалось, что каждое новое поколение начинает жизнь, вооруженное опытом всех своих предшественников, и благодаря этому может не повторять ошибок прошлого. Но на деле все оказалось совсем не так.

– Почему? Как вы думаете?

– Вы задаете трудные вопросы, Тони. Мне кажется, что люди по природе консервативны, они неохотно расстаются со своими привычками и старыми представлениями. Если в прошлом что-то принесло вам успех, вы невольно будете стараться повторить этот трюк в настоящем. Понимаете?

– Да.

– Но это может дать совсем не тот результат, на который вы рассчитываете! Ведь мир быстро меняется, и то, что было хорошо вчера, сегодня уже не работает.

– Интересная мысль! Но я усматриваю в ваших рассуждениях противоречие.

– Какое?

– Если люди консервативны, как вы говорите, почему мир так быстро меняется?

– Ах, Тони, вы меня подловили! Не знаю! Может быть, потому что люди делятся на тех, кто любит перемены, и тех, кто их не любит? Мне иногда кажется, что все конфликты от этого. Что воюют на самом деле не христиане с мусульманами, и не левые с правыми, и не демократы с диктаторами, а те, кто смотрит вперед, с теми, кто смотрит назад.

– Любопытно. – Тони посмотрела на меня с интересом. – В этом что-то есть. А вы сам, Рэй, из каких? Вперед смотрите или назад?

– Еще один трудный вопрос! Я-то всегда считал себя прогрессистом, мол, надо идти вперед, не цепляться за старое. Но чем старше становлюсь, тем чаще думаю, что не всякие перемены мне нравятся. Знаете, долго не хотел менять кнопочный телефон на айфон, механическую коробку передач на автомат.

– Надо же!

– Честное слово! И я не один такой. У меня в Нью-Йорке есть подруга, ее зовут Айрин Лучински, сто лет ее знаю. Она так и не научилась заказывать такси или еду через приложение. У нее обязательно что-то идет не так, и она страшно злится.

Упоминание об Айрин дало нашему разговору неожиданный поворот.

– У вас был с ней роман? – вдруг спросила Тони.

– С кем? С Айрин? – смутился я. – Да, но очень давно и очень недолго. – И зачем-то добавил: – Она очень хороший человек!

– У вас было много женщин, Рэй? – продолжала расспрашивать Тони.

Если бы такой вопрос задал мне кто-то другой, я посчитал бы это неделикатным, но с Тони – странное дело! – готов был обсуждать что угодно.

– Позвольте мне не называть точную цифру, – рассмеялся я.

– Почему?

– Если число окажется ниже ваших ожиданий, вы будете считать меня неопытным, а если выше – легкомысленным.

Пришла очередь Тони рассмеяться:

– Вам прямая дорога на дипломатическую службу, Рэй. А вам правда важно, что я о вас подумаю?

– Да.

Тони улыбнулась и снова потрепала меня по руке. Я подумал, что тоже имею право на прямой вопрос.

– Скажите, Тони, а какие мужчины вам нравятся?

Тони задумчиво посмотрела на меня.

– Позвольте теперь мне уклониться от ответа, Рэй, – произнесла она медленно. – Во-первых, какого-то определенного типа не существует. А во-вторых, даже если бы и существовал, я бы вам не сказала.

– Почему?

– Если вам покажется, что вы не соответствуете идеалу, это может лишить вас уверенности. А это вредно для отношений.

– Значит, вы предпочитаете уверенных в себе мужчин?

– Пожалуй. Но не самоуверенных. Мне нравятся люди, у которых есть свое мнение, но которые могут спокойно признать, что были в чем-то неправы.

– Вот как?

– Вот так! Мой муж просто выводил меня из себя своим упрямством! С ним невозможно было спорить! Даже когда он ошибался, упирался до последнего, отказывался признать, что неправ. Видимо, так он представлял себе мужественность.

– А как вы представляете себе мужественность?

Тони на секунду задумалась.

– Хороший вопрос, – сказала она. – Я очень любила отца. В детстве мне хотелось походить на него, хоть я и была девочкой. И я думала, что, когда вырасту и у меня появится семья, я буду ее защищать. Я представляла широкий луг или пляж, на котором играли дети, а я сидела поодаль, так, чтобы мне было видно все вокруг. И если бы откуда-нибудь пришла опасность, я бы увидела ее первой. Понимаете?

– Мне это напоминает «Над пропастью во ржи»!

– Возможно. Для меня мужественность – это всегда быть рядом и приходить на помощь в трудную минуту.

– Кем был ваш муж? – спросил я.

– Он, как и я, был военным.

– Из-за чего вы расстались?

– А из-за чего люди расстаются? Проходит любовь – или то, что вы принимали за любовь, – и вдруг оказывается, что вас больше ничего не связывает.

Мне показалось, что Тони не очень хочется говорить об этом, и я сменил тему:

– Вы бывали на Западном пляже?

– Нет, но несколько раз ездила в выходные на Сидар-Коуст.

– О! Там всегда полно народу! Особенно в выходные!

– Не то слово! И по пляжу постоянно бродят какие-то обдолбанные личности и предлагают кокс.

– Поэтому мы едем в другое место – в Тарибо-Уэст. Из-за сильного прибрежного течения там не рекомендуют купаться, поэтому народу обычно немного.

– Ну вот, а я взяла с собой купальник, – рассмеялась Тони.

– Нет, заходить в воду можно, не надо только заплывать далеко, – начал оправдываться я.

– Я шучу, Рэй. Я все понимаю. К тому же хорошо плаваю.

Примерно через два часа мы были на месте. Я оставил машину на парковке возле небольшого мотеля, откуда до пляжа было метров триста. Открыл багажник и достал корзину с продуктами, пластиковый ящик со льдом и большой пляжный зонт. Увидев все это снаряжение, Тони присвистнула:

– Да вы, я гляжу, хорошо подготовились, Рэй!

– Не хотелось, знаете ли, ударить в грязь лицом. Подержите, пожалуйста, зонт!

Тони повесила плетеную пляжную сумку на плечо, а зонт зажала под мышкой. Я взял корзину и ящик со льдом, и мы тронулись в путь. Мне очень нравилось, что море на Западном пляже открывалось тебе не сразу. Сначала оно давало знать о своем присутствии йодистым запахом и глухим рокотом прибоя. А чтобы увидеть его, надо было подняться на высокую дюну, поросшую местами травой. Мы медленно шли по узкой тропинке: Тони впереди, я за ней, и минут через десять были у цели.

– Какая красота, Рэй! – Тони бросила сумку и зонт на песок и раскинула руки в стороны, как Христос над Рио-де-Жанейро. – Какая красота!

Вид сверху действительно открывался чудесный. Перед нами, насколько хватало глаз, расстилалось море, покрытое мелкими белыми барашками. Вправо и влево уходила широкая песчаная полоса пляжа. Людей было мало – несколько человек отважно плескались в воде недалеко от берега, чуть в стороне компания детей и взрослых развлекалась тем, что бросала фрисби, а черно-бело-рыжая собака, кажется бернский зенненхунд, ловила ее в высоком прыжке. Между голубым куполом неба и пляжем барражировали альбатросы.

Тони скинула босоножки и побежала вниз к морю. На полдороге споткнулась, упала, перевернулась на спину да так и осталась лежать на песке.

– Эй! Вы в порядке? – заволновался я.

Тони приподнялась, опираясь на локоть, и помахала мне рукой. Я жестом показал ей, куда собираюсь идти. Она кивнула, встала и направилась к воде. Я отошел немного в сторону и разбил лагерь в небольшой песчаной линзе – затишке, где не так сильно дул ветер. Раскрыл зонт и воткнул его в песок, сунул бутылку белого вина в лед, вынул из корзины и расстелил скатерть, расставил тарелки, разложил приборы и салфетки в специальных серебряных кольцах. Сверху мне было видно, как Тони идет вдоль кромки моря, заходит в воду, чтобы намочить ноги, иногда присаживается, что-то рассматривает в песке, потом встает, закладывает руки за голову, подставляя лицо и грудь свежему морскому ветру. Я любовался ею, ее движениями, ее телом и в который уже раз думал о том, как хорошо, что мы встретились.

Через несколько минут она вернулась, легко взбежав на дюну, окинула взглядом приготовленный мною стол и заявила:

– Я потрясена, Рэй! Может быть, вам стоило открыть ресторан, а не магазин сувениров? Это что? Настоящее серебро?

– Ну да, мамино, из Нью-Йорка. Лежит у меня без дела, – смутился я. – Я им почти не пользуюсь. Подумал, подходящая оказия, чтобы выгулять.

– Сразу видно, что вы из хорошей семьи, Рэй. С традициями. Ваши родители, наверное, долго жили на одном месте и успели обрасти всякими вещами, которые потом передали своему сыну.

Я напрягся, разговор снова сворачивал на моих родителей.

– Да, все так примерно и было, – промямлил я.

– Знаете, это то, чего не хватало моей семье, – укорененности. Мы с родителями все время куда-то переезжали. Дома, школы, люди, вещи – все менялось, как в калейдоскопе. Только я успевала немного привыкнуть к учителям и одноклассникам, как надо было ехать дальше.

– Но ведь это же, наверное, интересно – все время новые впечатления.

– Да, первое время интересно, но потом начинает немного утомлять, – рассмеялась Тони.

– Вам хочется пустить корни здесь, на Барбадоссе?

– Может быть. Если это вообще возможно.

Я достал бутылку из ящика со льдом и откупорил ее.

– Ну что же, – сказал я, разливая вино по бокалам, – давайте выпьем. Пусть все получат то, чего им недоставало. Пусть те, кого долго носило по морю, обретут наконец покой и дом. А те, кто слишком долго оставался на одном месте и слегка оброс водорослями и ракушками, отправятся в путь, чтобы увидеть новые горизонты.

– Хорошо сказано, Рэй. – Тони присела на песок. – Давайте выпьем!

Звякнули бокалы. Тони пригубила вино, потом сделала глоток побольше.

– Отлично! Это ге…

– Гевюрцтраминер, – подсказал я.

– Ге-вюрц-тра-ми-нер, – старательно повторила за мной Тони. – Никак не могу выговорить без запинки. Можно я разденусь?

– О да! Конечно, – засуетился я. – Правда, кабинок здесь нет.

– Меня это нисколько не смущает.

Тони потянулась за сумкой и вытащила оттуда купальник. Потом встала и отошла на несколько шагов – чисто символическое расстояние, – я отлично ее видел. Она расстегнула платье и сняла его через голову. Лифчика под платьем не оказалось, мелькнули небольшие крепкие груди с темными, почти черными сосками. Тони стянула крошечные розовые трусики и осталась совсем голой. Я почувствовал, как во мне поднимается желание. Она не торопилась, несколько секунд постояла, закрыв глаза и подставляя солнцу и ветру свое обнаженное тело. Потом натянула красный купальник – не слишком открытый, но и не особо целомудренный – и вернулась к столу.

– Вы тоже раздевайтесь, Рэй, нечего париться! – сказала она, разворачивая салфетку.

Я так и сделал – скинул рубашку и остался в шортах.

– Так, а что у нас в меню? – поинтересовалась Тони.

– Холодный ростбиф, салат капрезе и сэндвичи с крабом, – ответил я.

– О! Хочу с крабом! И салата тоже!

Некоторое время рты у нас были заняты. Я, честно говоря, опасался, что, перекусив, Тони вернется к расспросам о моих родителях. Но ее интересовало другое.

– Расскажите о своей жене, Рэй, – сказала она, промокнув губы салфеткой. – Надеюсь, это не причинит вам боли. Если не хотите об этом говорить…

– Нет-нет! – Я допил вино и воткнул ножку бокала в песок. – Все в порядке! Просто думаю, с чего начать.

Я испытал облегчение – мы удалялись от опасных рифов и направлялись в спокойные воды. Хотя можно ли было считать эти воды спокойными? Еще недавно я с большей охотой говорил бы о маме, чем о Клэр. Но теперь все переменилось. Я прикрыл глаза и представил бывшую жену.

По субботам я обычно просыпался поздно: в одиннадцать – половине двенадцатого. В это время Клэр отправлялась на урок по танго. Она наклонялась и нежно целовала меня:

– Я пошла, Рэй.

Я не хотел отпускать ее, тянул к себе, но она упиралась рукой мне в грудь:

– Не соблазняй меня, Рэй! Мне надо идти, можешь сделать себе на завтрак яичницу.

Я пытался ухватить Клэр за руку или ущипнуть за попу, но она ловко уворачивалась и уходила, оставляя меня в обществе нашего кота Стенфорда.

Я открыл глаза. Тони повернулась на бок и лежала теперь, подперев голову рукой и с интересом разглядывая меня.

– Как вы с ней познакомились?

– Она танцевала танго, – ответил я, все еще находясь во власти воспоминаний.

– О! Как романтично! Значит, вы познакомились на танцах?

– Нет, с Клэр мы познакомились на рождественской вечеринке, устроенной моим бывшим коллегой по издательству Дэниэлом Берроузом.

На самом деле мы с этим Берроузом были едва знакомы, и почему он вообще меня пригласил, я не знаю. Сначала я не хотел никуда идти, но потом подумал, что очередной вечер у телевизора или одинокий поход в кино ничем не лучше. Короче, я отправился в гости. Это была обычная рождественская вечеринка – шумная и бестолковая. В небольшую квартиру набилась туча народу. Никто никого не знал. Я налил себе пива и стал искать место, куда можно было приткнуться. Гремела музыка. Под ногами хрустели рассыпанные кем-то чипсы. В гостиной на большом угловом диване развалился рыжеволосый толстяк. Он что-то втирал пухлой крашеной блондинке, сидевшей справа от него. А слева потягивала винцо из пластикового стаканчика миловидная брюнетка с пирсингом в носу. Я еще тогда подумал, что на месте толстяка посмотрел бы налево. Впрочем, о вкусах не спорят. Короче, я ввинтился на диван между этим парнем и брюнеткой, слегка толкнув девушку под локоть так, что немного вина из стакана пролилось ей на джинсы.

– Извините меня, ради бога! – пробормотал я.

– Ничего страшного, вино белое, – ответила девушка и поскребла ногтем пятно на брюках. – Кстати, я Клэр.

– А я Рэй.

И дальше все пошло по нарастающей. Через десять минут Клэр уже так громко хохотала над моими рассказами об опечатках, которые иногда попадаются в книгах, что сосед-толстяк стал недовольно коситься на меня – он явно не имел такого успеха у своей блондинки. Потом мы с Клэр отправились на кухню, чтобы налить себе еще. Потом толкались среди гостей и даже пытались танцевать, что было решительно невозможно в предлагаемых обстоятельствах. Я как бы невзначай касался Клэр – то обнимал за талию, то клал руку на бедро. Она не выказывала никакого недовольства, а когда в узком коридоре толпа прижала нас друг к другу, не спешила отлепиться от меня.

Поздним вечером мы вывалились наконец на улицу. Дул ветер, шел мокрый снег. Метрах в десяти от нас на краю тротуара стояла та самая блондинка с дивана. Она зябко куталась в короткую серую шубку, курила и, видимо, ждала такси. Толстяка рядом с ней не было. Когда мы с Клэр проходили мимо, блондинка посмотрела на меня с некоторым сожалением. Интересно, как сложилась бы моя судьба, если бы в тот вечер я ушел с ней? Кстати, Дэниэла Берроуза я больше никогда не видел. И если бы у нас с Клэр все получилось, я бы вполне мог бы считать его этаким гонцом судьбы. Впрочем, и так мог считать.

– Какое прекрасное воспоминание! – сказала Тони, мечтательно глядя на море. – Я прямо вижу эту картину: вы с Клэр на заснеженной нью-йоркской улице. Начало романа – удивительный момент, когда еще все возможно! А что было дальше?

– Что было? Мы стали встречаться. Пирсинг у нее был не только в носу, но и в других местах. У нас был хороший секс. В начале две тысячи шестнадцатого года мы поженились.

– А чем занималась ваша жена?

– Род ее занятий трудно описать одним словом. Какой-то постоянной работы у Клэр не было. Она сотрудничала с некоммерческими организациями либерального толка, боровшимися то против женского обрезания в Африке, то против попыток отменить позитивные действия в американских университетах. Какова была роль Клэр во всех этих кампаниях? Не знаю. – Я пожал плечами. – Она называла себя то супервайзером, то координатором. Что это означало на самом деле, я объяснить не могу. Меня вся эта чепуха не очень интересовала. Впрочем, ее, кажется, тоже. Настоящим ее увлечением было танго!

– А вы не танцуете, Рэй?

– Нет, к сожалению. Или к счастью. Мне медведь наступил на ухо, на ноги и на все остальные части тела.

– И, познакомившись с танго-девушкой, вы даже не пытались научиться?

– Пытался. Попробовал пару раз, но это было ужасно.

Клэр отлично танцевала. Я же не мог сделать и двух шагов, не отдавив ноги партнерше. Клэр было просто неинтересно танцевать со мной! В начале нашего знакомства она попробовала было встать со мной в пару, но ее энтузиазм быстро угас. И мы вернулись в постель, где у меня, как она считала, получалось лучше.

– Неужели вы не ревновали?

– К кому?

– Ну, к мужчинам, с которыми ваша жена танцевала. Ведь танго – это… – Тони закатила глаза. – Это страсть! Наверное, нельзя танцевать танго, совсем ничего не испытывая к своему партнеру.

Это были те самые вопросы, которые я задавал себе когда-то. Мысль о том, что моя жена два раза в неделю переживала на танцполе что-то вроде любовной истории с другим мужчиной, мне не нравилась. К тому времени я узнал, что до меня у Клэр были любовники из числа партнеров по танцам. Когда она уходила на занятия, я чувствовал себя потерянным. Где-то там у нее шла другая жизнь, а мне оставалось смотреть телик, читать или редактировать очередную рукопись, которую присылал мне шеф Эндрю Хиггинс.

– Мне всегда казалось, что у каждого из нас должно было быть какое-то личное пространство, территория, где…

– Где каждый мог бы укрыться от другого, да?

– Ну да, примерно так.

– Это опасная политика, Рэй. По крайней мере, для мужчины.

– Почему?

– Понимаете, женщине нужен…

– Что? Постоянный контроль?

– Я бы назвала это контактом. Конечно, не надо следить за каждым шагом. Но, если мужчина дает женщине слишком много свободы, она может увидеть в этом признак равнодушия. Так что если вы с кем-то встречаетесь, вы должны больше общаться.

– Но так можно быстро друг другу надоесть.

– Не лукавьте, Рэй. – Тони сладко потянулась. – Вы не надоесть боитесь, вы боитесь, что у вас останется меньше времени на компьютерные игры, футбол и прочую ерунду.

– Возможно, вы правы.

«Я хочу, чтобы с этой женщиной у меня все было иначе», – подумал я.

Потом мы спустились к морю и залезли в воду. Течение здесь действительно было сильным, и нас сразу снесло метров на триста в сторону. Но Тони отлично плавала, и я перестал волноваться. Потом мы вернулись в наш лагерь и снова немного выпили и поели. Мы болтали о всякой всячине, о какой болтают люди на первом свидании. Это разговоры, содержание которых, как правило, забывается, но остается послевкусие – легкости или неловкости, скуки или увлеченности. Ощущение, по которому мы и судим, было свидание удачным или нет. Я молился о том, чтобы Тони со мной не скучала, и кажется, она чувствовала себя хорошо – много смеялась и не отводила взгляд, когда я смотрел на нее. А потом она вдруг уснула. Возможно, солнце, море и вино так подействовали на нее. Я осторожно встал, взял зонт и переставил его так, чтобы Тони оказалась в тени. Потом сел на край нашей песчаной ямки и стал смотреть на спящую женщину. В эту секунду я испытывал не желание, а чувство ответственности. Я охранял сон Тони. Я был главой маленького прайда и отвечал за безопасность его членов. И это как-то перекликалось с тем, что недавно говорила Тони. Светило солнце, с моря дул свежий ветер, и птицы с криками летали над пляжем.

Минут через пятнадцать Тони проснулась. Секунду она смотрела на меня сонным взглядом, потом вспомнила, где находится, и улыбнулась.

– Я заснула, – сказала она то ли вопросительно, то ли утвердительно и потянулась всем телом.

– Боюсь, что это не слишком отрадный для меня факт. Я имею в виду, что женщина засыпает на первом же свидании, – попробовал пошутить я.

– Глупости, Рэй! – перебила она меня. – Я давно так приятно не проводила время. А то, что я задремала… Это на самом деле хорошо!

– Вы так думаете?

– Да, – Тони приподнялась и подперла голову рукой. – У моей двоюродной сестры Сэнди была собака. Пес по кличке Бутч. Чудесный, но немножко нервный. Он всегда страшно волновался, если в доме появлялись чужие, незнакомые люди. И когда я приходила, вначале бегал вокруг меня, лаял. А потом однажды лег рядом и уснул. И Сэнди сказала: «Это значит, что он теперь тебе доверяет». Я как Бутч! Я доверяю вам, Рэй, и не боюсь спать в вашем присутствии.