Kitobni o'qish: «Бюро забытых вещей и ненайденных носков»

Часть первая

Откуда берутся носки и куда они уходят

Глава 1. День, когда я потеряла всё, кроме чувства юмора

Утро началось с того, что мне предложили забрать коробку.

– Лена, вы хороший специалист, – сказала Оксана из отдела кадров, глядя куда-то в район моего левого уха. – Но рынок сейчас непростой, и мы вынуждены оптимизироваться.

Я кивала в такт её голосу и думала о том, что у неё очень удачный оттенок помады. Такой... оптимизационный. Подходит для увольнения людей. Ни судебного иска не хочется подавать, ни даже поплакать.

Коробку мне выдали стандартную, из-под бумаги для принтера. Я сложила туда кружку с надписью «Лучшему маркетологу» (коллеги подарили на прошлый Новый год, ирония судьбы), статуэтку совы, которую я держала на столе «для мудрости», ежедневник за прошлый год, который всё никак не доходили руки выкинуть и шоколадку, которая случайно завалялась в ящике стола. Остальное поместилось в голову, но про это Оксана не спрашивала.

В лифте я встретила курьера с пиццей. Он спросил:

– Вы на какой?

– На свободу, – ответила я, и мы оба сделали вид, что это была шутка.

Дверь подъезда я открыла локтем, потому что коробка занимала обе руки. В лифте пришлось поставить её на пол и прислониться спиной к зеркалу. В зеркале отражалась девушка лет двадцать восьми с собранными в хвост волосами и таким выражением лица, будто она только что узнала, что в её любимом сериале убили главного героя.

– Ничего, – сказала я себе. – Главное – здоровье. И ключи.

Ключи, как выяснилось через три минуты, когда я стояла перед своей дверью, остались дома. Наверное в старой сумке, у которой утром оторвалась ручка. Очевидно, это был знак.

Я поставила коробку на пол, присела на корточки и закрыла глаза.

В голове было пусто и чисто, как в офисе после того, как все ушли. Ни одной внятной мысли. Только где-то на периферии зудело: ключи, ключи, ключи, ты идиотка.

– Ну и ладно, – сказала я вслух, потому что разговаривать с собой на лестничной клетке – это ещё не шизофрения, это просто временные трудности. – Посижу тут. Подожду кого-нибудь.

Я открыла коробку. Сверху лежала кружка. Я достала её, поставила рядом. Потом достала сову. Потом ежедневник. Разложила всё это перед собой, как товар на ярмарке абсурда.

– Ну и что мне с вами делать? – спросила я у вещей.

Кружка была белой, с синей надписью и едва заметным кофейным налётом внутри. Я давно её не мыла по-настоящему, только споласкивала. Сову я протирала влажной салфеткой раз в месяц, примерно. Ежедневник вообще пылился на полке.

И тут я услышала шёпот.

Тоненький такой, недовольный, будто комар над ухом.

– Три месяца, – говорил кто-то. – Три месяца легкий душ и никакой ласки. Я чернее трубочиста.

Я замерла.

– А я вообще не понимаю, зачем меня держат, – подключился второй голос, погрубее. – Только место занимаю. Ни мудрости от меня не ждут, ни даже просто поставить красиво – вечно в угол задвинут, за монитор.

Я медленно повернула голову и посмотрела на кружку и сову.

Они молчали. Конечно, они молчали. Кружка не может разговаривать. Сова – тем более, она вообще деревянная.

– Нервы, – сказала я вслух. – Стресс. Оксана со своей помадой. Надо было позавтракать.

Я залезла в коробку поглубже, нашла шоколадку, развернула и откусила. Шоколад оказался горьким, с апельсиновой ноткой. Я жевала и смотрела на дверь своей квартиры, за которой было всё, что у меня оставалось: диван, полупустой холодильник и, кажется, где-то в прихожей лежали те самые ключи.

– Эх, – вздохнула я.

– Вот именно, – отозвалась кружка. – Эх.

Шоколад застрял в горле.

– Вы... это... вы что, правда говорите?

– А то ты не слышишь, – буркнула сова. – Всё ты слышишь. Просто делать вид, что нет – удобнее.

Я поперхнулась. Пришлось стучать себя по груди. Стук получился гулкий, как в пустой бочке.

– Так, – сказала я, когда откашлялась. – Давайте по порядку. Кто вы?

– Я кружка, – сказала кружка. – Была когда-то любимой. Ты только из меня первый год и пила, а потом – раз, и в общую посудомойку. А там химия, там жара, там другие кружки, бездушные, икеевские. Я тонкую натуру имею, между прочим, ручная работа, Гжель.

– Ты не Гжель, – возразила я. – Ты из «Мира сувениров» за триста рублей.

– Какая разница, где родился, если душой из Гжели? – философски заметила кружка.

Я решила не спорить. Повернулась к сове.

– А ты?

– А я зачем тебе? – вопросом на вопрос ответила сова. – Стою, пылюсь, мудрость символизирую. Только ты за мудростью не ко мне, ты в интернет ходила. А могла бы просто посидеть, посмотреть на меня и подумать. Я, между прочим, много чего знаю.

– Например?

– Например, что ключи твои не в старой сумке, а в куртке, в которой ты вчера в магазин ходила.

Действительно. Вчера я ходила в магазин. В джинсах. И куртка... куртка висела в прихожей. Если сова права, то ключи лежат в кармане куртки, но что это меняет? Они тама, я тут сижу на холодном полу и разговариваю с посудой.

– Спасибо, – сказала я сове машинально. – Обязательно проверю твою мудрость. Когда в квартиру попаду.

– На здоровье. И вообще поставь меня на подоконник. Там вид лучше.

– Договорились.

Я встала, подошла к двери и прижалась ухом. Тихо. Никаких признаков жизни, кроме урчания холодильника. И где-то внутри, в прихожей, в кармане куртки лежат ключи и, наверное, даже не подозревают, что я тут сижу и веду душещипательные беседы с керамикой и деревяшкой.

– Ну и как мне теперь попасть внутрь? – спросила я у вселенной.

Вселенная молчала. Зато заговорила лестница.

– Ленка, ты чего тут расселась? – это была тётя Нина, консьержка с первого этажа, которая, судя по всему, шла на разведку, потому что в её обязанности входило знать всё про всех.

– Ключи забыла, тёть Нин.

– А-а-а, – сказала она с таким видом, будто я сообщила, что забыла выключить утюг, и это в порядке вещей. – Бывает. А чего с вещами разговаривала?

– Дурное настроение, – честно ответила я.

Тётя Нина посмотрела на меня, на кружку, на сову, на ежедневник. Потом достала из авоськи, которую всегда носила с собой, пирожок, завёрнутый в салфетку.

– На, поешь. Утро тяжёлое, вижу.

Пирожок был с капустой, ещё тёплый. Я взяла, откусила. Капуста оказалась слегка сладковатая, с яйцом. Домашнее. Тётя Нина пекла сама и кормила весь подъезд, потому что иначе, говорила она, люди совсем озвереют.

– Спасибо, – сказала я с набитым ртом.

– Да не за что. А дверь твою я открою. У меня же ключи есть от всех квартир, на случай пожара. Только ты это... никому.

– Я могила.

Тётя Нина достала связку, похожую на экспонат музея тюремной индустрии, нашла нужный ключ, и дверь поддалась с привычным скрипом.

– Заходи, – сказала она. – И ты это... сходи куда-нибудь. В церковь, что ли. Или к бабке.

– Зачем?

– А чтоб не разговаривала с кружками, – тётя Нина подмигнула. – Хотя, с другой стороны, кружки – они умные, бывает. Моя вон, любимая, тоже мне иногда советы даёт. Особенно когда чай заварю неправильно.

Она ушла, оставив меня в прихожей с коробкой, пирожком и ощущением, что мир окончательно съехал с катушек, но в этом даже есть какой-то уют.

Я залезла в карман куртки. Ключи были там. Я сжала их в ладони – они казались тёплыми, хотя это, конечно, была иллюзия, просто мои руки замёрзли на лестнице. Но мне хотелось думать, что они меня ждали.

– Спасибо, сова, – крикнула я в сторону коробки.

– Не за что, – донеслось оттуда. – Но на подоконник поставь сегодня. А то я тут задохнусь в этой тесноте.

Я поставила чайник, достала кружку (ту самую, говорящую), налила себе кипяток, бросила пакетик. Кружка молчала, но, кажется, довольно грелась.

– Ну что, – сказала я ей. – Будем знакомы заново?

Кружка чуть заметно вибрировала в такт моему дыханию. Или мне казалось.

В конце концов, если уж разговаривать с посудой, то хотя бы с любимой. А остальное как-нибудь образуется.

За окном светило солнце, впереди был целый день без работы, и даже от пирожка оставалась ещё половина. Жизнь, определённо, налаживалась. Пусть и слегка абсурдным способом.

Глава 2. Теория большого носка

Вечер наступил как-то незаметно.

Я пережила день, пережила разговор с тётей Ниной, пережила даже тот момент, когда сова снова напомнила про подоконник. Я её переставила. Заслужила, как-никак – ключи же и правда в куртке ждали. Кружку вымыла нормально, с губкой и средством, отчего она довольно мурлыкала что-то себе под нос.

К пяти часам я поняла, что если ещё пять минут просижу на диване, глядя в одну точку, то обрасту мхом. Надо было чем-то заняться. Рутинным. Не требующим участия говорящей посуды.

Я пошла стирать.

В корзине для белья накопилось достаточно, чтобы загрузить машинку до отказа. Я кинула туда простыни, пару полотенец, несколько футболок и, конечно, носки. Пять пар, если быть точной. Чёрные из разных пар, три пары серых и одни в горошек (подарок подруги на Восьмое марта, я их стеснялась носить, но выбрасывать было жалко).

Выставила режим – хлопок, 60 градусов. Нажала кнопку. Машинка загудела, как сытый кот, и я пошла на кухню пить чай.

Чай, кстати, удался. Кружка молчала, но это было молчание довольное, с оттенком превосходства. Я решила не придираться.

Часа через полтора машинка пискнула.

Я выгрузила бельё в таз, притащила его в комнату и уселась на пол сортировать. Простыни – в одну сторону, полотенца – в другую, футболки – на плечики, носки – отдельно, чтобы потом разобрать по парам.

Я разложила носки на ковре. Точнее один носок. Черный самый скучный. Без отворота, без горошка, просто носок, каких миллионы.

Я посмотрела на него. Потом перетрясла все футболки, заглянула в таз, даже машинку открыла и пошарила рукой внутри барабана.

Из пяти пар вернулся один носок.

Остальные девять штук исчезли. Бесследно. Как будто их никогда и не было.

– Ну и куда вы? – спросила я у пустоты.

Пустота не ответила.

Я села на ковёр, обхватила колени руками и уставилась на оставшийся носок. Он лежал отдельно от всех, сиротливо, и, кажется, даже немного поник.

– Это уже не смешно, – сказала я. – С утра кружки разговаривают, днём совы дают советы, вечером носки испаряются. Завтра, наверное, холодильник потребует паспорт.

– А чего сразу холодильник? – вдруг раздался тонкий, чуть гнусавый голос. – Холодильник – техника серьёзная, ему паспорт ни к чему. Ему бы разморозку вовремя.

Я замерла.

Голос шёл откуда-то снизу. С ковра. От чёрного носка.

– Ты? – спросила я, наклоняясь ближе.

– А кто же ещё? – вздохнул носок. – Пододеяльники, что ли? Они спят уже. У них режим жёсткий.

Я отодвинулась обратно. Потом снова приблизилась. Потом села ровно и положила руки на колени, как примерная ученица.

– Так, – сказала я максимально спокойным голосом. – Давай по порядку. Ты – носок.

– Ну, допустим, – согласился носок.

– И ты разговариваешь.

– А ты удивлена? С утра с кружкой общалась, с совой – пожалуйста, а тут – фокус. Носок, видите ли, разговаривает. Дискриминация.

– Нет, – я потёрла виски. – Я не дискриминирую. Я просто... пытаюсь понять. Где остальные? Где твоя пара? Где носки в горошек?

Носок тяжело вздохнул. По крайней мере, мне показалось, что это был вздох. Для носка.

– Ушли, – сказал он обречённо. – Мой брат, тот, что в паре со мной, – он ушёл в мир иной. Потому что ты... ты стирала при шестидесяти градусах, ты понимаешь, что это такое?

– Это нормальная температура, – попыталась защищаться я. – Для хлопка.

– Для хлопка – может быть, – в голосе носка зазвенела укоризна. – А для него? Он же тонкая организация. Шерсть с синтетикой, между прочим. Ему максимум – тридцать, и то с кондиционером. А тут – шестьдесят! Отжим – тысяча оборотов! Это насилие, понимаешь? Чистой воды насилие.

Я открыла рот и закрыла. Потом открыла снова.

– То есть... они все погибли?

– Не все, только черный, – поправил носок. – Остальные ушли. В лучший мир. Где стирают руками в тазике и сушат на верёвочке под солнцем. Там, говорят, даже носки в горошек принимают.

Я представила себе рай для носков. Тёплый ветерок, верёвки, натянутые между берёзок, и никаких центрифуг. Картина была настолько абсурдной, что я хихикнула.

– Тебе смешно, – обиделся носок. – А я вот остался. Один. Сирота.

Я посмотрела на носок с новым чувством. В нём действительно было что-то трагическое. Одинокий, брошенный, но держащийся. Как старая гвардия.

– Прости, – сказала я. Честно. Потому что, если уж разговаривать с носками, надо быть с ними честными.

– Прощаю, – великодушно ответил носок. – Но ты учти: если ещё раз поставишь шестьдесят, я тоже уйду. К брату. В мир иной.

– А что мне делать? Мне же надо стирать.

– Тридцать градусов, – твёрдо сказал носок. – И жидкий порошок. Сухой порошок – это тоже стресс, между прочим, он в волокнах застревает.

Я кивнула. Сидела на ковре, смотрела на носок и кивала. До меня вдруг дошло: я схожу с ума. Это всерьёз. Я слышу вещи. Все вещи, похоже. И у них у всех есть характер, память и какие-то свои тараканы.

Мне стало страшно.

– Так, – сказала я, вставая. – Мне нужно подумать. Я пойду... позвоню кое-куда.

– Врача вызывать будешь? – понимающе спросил носок. – Давай. Только знай: от этого не лечат. Это дар. Или проклятье, с какой стороны посмотреть. Я, например, рад, что ты наконец-то начала нас слышать. А то сколько можно игнорировать? Мы же существа, между прочим. У нас душа есть.

– У носков?

– А почему нет? – обиделся носок. – Мы же с тобой целый день. Ноги твои греем. В обуви страдаем. В стиралке мучаемся. Заслужили право голоса, нет?

Я не нашлась, что ответить.

До телефона я доползла на ватных ногах. Набрала номер психиатрической клиники, но на том конце была занято. Потом набрала скорую, но там сказали, что вызывать можно только при угрозе жизни. Я сказала, что угроза, может быть, пусть не моей, но чьей-то точно. Диспетчер вздохнула и посоветовала выпить валерьянки.

Я выпила. Села обратно на ковёр. Рядом с носком.

– Ну и что мне теперь делать? – спросила я у него.

– Экспериментировать, – деловито сказал носок. – Ты теперь слышишь. Значит, можешь общаться. Попробуй с другими вещами поговорить. Узнаешь много интересного.

– Например?

– Например, почему чайник свистит именно тогда, когда ты отвернулась. Или почему пульт от телевизора всегда падает кнопками вниз. Это не случайность, это характер.

Я посмотрела на чайник. Он стоял на плите и делал вид, что спит. Но я-то уже знала: не спит он. Притворяется.

– Ладно, – сказала я решительно. – Давай эксперимент.

Я встала, подошла к шкафу и открыла дверцу. Там висели рубашки, блузки, пара платьев. Я смотрела на них и ждала.

Тишина.

– Они стесняются, – подсказал носок. – Скажи что-нибудь доброе.

– Э... – я замялась. – Вы красивые.

Одна из блузок, синяя, в мелкий цветочек, колыхнулась. Совсем слегка. Сквозняка не было.

– Видела? – зашептал носок. – Откликается.

Я перевела взгляд на комод. Там, в ящике, лежало бельё. И вдруг оттуда донёсся отчётливый шёпот:

– Ну наконец-то! А то ходит, ходит, а спросить – не спросит. Мы же тут задыхаемся без внимания.

Я закрыла шкаф. Села на пол. Посмотрела на носок.

– Они все?..

– Все, – подтвердил носок. – Каждая вещь в этом доме. И не только в этом. Вообще каждая. Просто люди разучились слышать. А ты, видишь, не разучилась. Или заново научилась. Стресс, наверное, сработал. Увольнение там, ключи, тётя Нина с пирожками...

Я вспомнила утро. Кружку, сову, разговор на лестнице. И правда – стресс.

– И что мне теперь? Всю жизнь с вещами разговаривать?

– А что в этом плохого? – удивился носок. – Мы, между прочим, много чего знаем. Мы видим всё. Мы помним всё. Мы можем рассказать тебе такое, чего ты даже не подозреваешь.

– Например?

Носок загадочно замолчал. Потом сказал:

– Например, кто из твоих знакомых что на самом деле думает о тебе. Или где лежат потерянные сто рублей. Или куда делся та серёжка, которую ты искала полгода.

Я задумалась. Сто рублей – это хорошо. Серёжка – ещё лучше. А мысли знакомых... вот их, наверное, лучше не знать.

– Ладно, – сказала я. – Допустим, я согласна. Но с чего начать?

– С нас, с носков, – гордо ответил носок. – Мы самые разговорчивые. И самые обидчивые. И самые путешествующие. Мы, знаешь ли, можем перемещаться. Если нам что-то не нравится, мы просто... уходим.

– Куда?

– В другое измерение. В мир, где нас ценят. В стиральную машину к соседям. В мусоропровод. Да куда угодно. Мы свободные существа, между прочим.

Я вспомнила исчезнувшие девять носков. И поверила.

– А ты почему не ушёл?

– А я... – носок замялся. – Я, видишь ли, любопытный. Мне интересно, что дальше будет.

Я улыбнулась. Сидела на полу, рядом с тазом белья, и улыбалась говорящему носку. Идиллия.

– Слушай, – сказала я. – А имя у тебя есть?

– Имя? – удивился носок. – Носки не носят имён. Мы – функциональные. Но ты можешь звать меня... ну, допустим, Чёрный. Или Ноэль. Ноэль – это звучит гордо.

– Ноэль?

– А что? С французским акцентом. Я же не просто носок, я носок с амбициями.

Я засмеялась. Впервые за день – нормально, по-человечески, с облегчением.

– Хорошо, Ноэль. Будем знакомы.

– Рад знакомству, – чопорно ответил носок. – А теперь, если можно, положи меня в ящик. С остальными. Нечего мне тут на виду лежать. Я хоть и чёрный, а стеснительный.

Я взяла его в руки – тёплый, мягкий, чуть пушистый – и аккуратно убрала в ящик комода. Он довольно крякнул и затих.

Я пошла на кухню, налила себе чай. Кружка встретила меня молчаливым одобрением.

– Ты слышала? – спросила я.

– Всё слышала, – отозвалась кружка. – Нормальный носок, со стержнем. Жалко его, конечно. Без пары остался. Ты бы ему компанию составила, что ли. Поговорила бы ещё.

– Поговорю, – пообещала я.

Я отхлебнула чай. За окном темнело, в доме было тихо, только где-то в недрах шкафов и ящиков вещи перешёптывались о своём, о вещном.

Жизнь определённо налаживалась. Абсурдная, странная, с говорящими носками и обидчивыми кружками – но налаживалась.

В конце концов, если уж слышать вещи, то лучше, чтобы они были приятными собеседниками. А Ноэль, кажется, был именно таким.

Я допила чай, выключила свет и пошла спать. Завтра предстоял новый день. И новые разговоры. С чайником, например. Или с диваном. Интересно, диван умеет рассказывать анекдоты?

Глава 3. Соседи и их секреты

Утро началось с того, что сверху три раза стукнули по батарее.

Я открыла глаза и посмотрела в потолок. Там, наверху, жил сосед дядя Коля. Пенсионер, ворчливый, но беззлобный. Обычно он стучал, когда у него заканчивался сахар и он хотел одолжить до получки.

Я накинула халат и вышла на лестничную клетку. Дядя Коля уже спускался – в тапках, с несчастным лицом и пустыми руками.

– Лен, у тебя отвёртки нет? – спросил он вместо приветствия.

– Есть. А что случилось?

– Да пропала, зараза. Вся моя коллекция. Пять штук. Лежали в ящике, и нету.

Я хотела пошутить про то, что отвёртки не тараканы, сами не разбегутся, но вспомнила вчерашний вечер. И носки. И Ноэля, который теперь лежал на отдельной полке и, кажется, привыкал к одиночеству.

– Может, украли? – спросила я осторожно.

– Кто? Ко мне уже полгода никто не заходил, кроме сантехника. А сантехник – Петрович, он свой, не возьмёт.

Я пошла к себе, нашла отвёртку, дала дяде Коле. Он ушёл, бормоча про бесовщину и плохую карму.

А я задумалась.

Днём, когда я выносила мусор, встретила в лифте соседку снизу. Тётя Люба, женщина лет шестидесяти, всегда приветливая, вечно пекущая что-то вкусное. Но сегодня она выглядела растерянной.

– Леночка, у тебя пульта нет лишнего?

– Какого?

– От телевизора. Мой пропал. Вчера вечером смотрела, положила на тумбочку, а утром – нет. Обшарила всю квартиру. Как сквозь землю провалился.

Я пообещала поискать и зашла к ней вечером, под предлогом вернуть соль (которую она не просила, но я придумала на ходу).

Тётя Люба жила одна. Муж умер пять лет назад, дети в другом городе. Квартира у неё была чистая, уютная, с фикусами на подоконниках и вышивками на стенах. Но было в ней что-то неуловимо грустное. Как будто вещи здесь стояли не потому, что хотели, а потому что надо.

Я посидела десять минут, выпила чай, послушала про здоровье и вернулась к себе.

– Ноэль, – позвала я, открывая комод. – Тут такое дело.

Носок лежал на своём месте, свернувшись калачиком. При моём появлении он встрепенулся.

– Слушаю.

– У дяди Коли сверху отвёртки пропали. Пять штук. У тёти Любы снизу – пульт. Это... это как-то связано с тем, что я слышу?

Ноэль помолчал. Потом сказал:

– Они не пропали. Они ушли.

– Куда?

– Туда, где их ценят. Или просто... подальше. От невнимания. От равнодушия. Вещи, знаешь ли, тоже хотят, чтобы их замечали.

Я села на кровать. Перед глазами встали дядя Коля с его вечным ворчанием и тётя Люба, которая смотрела телевизор фоном, больше слушая, чем глядя.

– И что мне делать?

– А что ты можешь сделать? – философски заметил Ноэль. – Ты не обязана всех спасать. Ты просто теперь знаешь.

– Но если я знаю...

– То что? Пойдёшь искать? В подвал, например?

Я замерла.

– В подвал?

– А ты думала, куда вещи деваются? В мусорку? Нет, там холодно и крысы. У них там, в подвале, целый мир. Я сам не был, но слышал. От тех, кто уходил и возвращался. Редко кто возвращается, но слухи ходят.

Я вспомнила, что в нашем доме есть подвал. Тёмный, сырой, куда жильцы спускаются только за банками и старыми лыжами. И где, по слухам, в коморке обитает Петрович – сантехник, который чинит всё, от кранов до утюгов, и ни разу не повысил голос.

– Петрович, – сказала я вслух.

– А что Петрович? – насторожился Ноэль.

– Он должен знать.

Петровича я нашла во дворе. Он сидел на скамейке, курил и смотрел на голубей. Вид у него был такой, будто он знает про голубей больше, чем они сами.

– Здрасьте, – сказала я, присаживаясь рядом. – Я Лена, с третьего этажа.

– Знаю, – кивнул Петрович. – Ключи забывала. Тётя Нина рассказывала.

Я мысленно поблагодарила тётю Нину за отличную рекламу.

– Петрович, я тут подумала... У соседей вещи пропадают. Отвёртки, пульты. Это нормально?

Петрович посмотрел на меня долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на голубей.

– А ты слышишь? – спросил он буднично, как спрашивают «чай будешь?».

Я опешила.

– Что – слышу?

– Вещи. Говорят они с тобой?

Я молчала. Петрович усмехнулся.

– Тётя Нина говорила, ты с кружкой разговаривала. Я сразу понял. У нас в доме такое бывало.

– И давно?

– Давно, – Петрович затянулся. – Раньше, знаешь, в этом доме жил один мастер. Старик. Он не просто чинил вещи, он их... лечил, что ли. Мог с утюгом поговорить – и утюг работал ещё двадцать лет. Мог часы настроить – и они шли точно, даже если сломаны были.

– И где он сейчас?

– Помер, – вздохнул Петрович. – Лет десять назад. А мастерская его в подвале осталась. Я туда захожу иногда, инструменты свои храню. Но вещи... они туда сами приходят. Особенно те, что обижены на хозяев.

Я сглотнула.

– И много их?

– Полно, – Петрович встал, отряхнул штаны. – Хочешь посмотреть?

Он достал из кармана ключ – старый, ржавый, на потёртой бечёвке.

– Держи. Спустишься, увидишь. Только не пугайся. Они не кусаются. Они просто... живут своей жизнью.

Я взяла ключ. Он был тёплый. Или мне опять казалось.

Подвал встретил меня запахом сырости, мышей и ещё чего-то неуловимого. Чем-то пахло знакомым. Может, старым деревом. Может, временем.

Я спускалась по ступенькам, держась за стену. Лампочка горела тускло, жёлто, как в старом кино. Внизу была железная дверь. Ключ подошёл.

Дверь открылась внутрь.

Я ожидала увидеть пыль, паутину и груду хлама. Но увидела... город.

Маленький, игрушечный, но город. Из старых чайников, сложенных в пирамиды, из часов, развешанных на верёвках, из очков, которые стояли на полках, как в витрине оптики. В углу, на перевёрнутом ящике, лежала стопка пультов – они грелись под лампочкой, как ящерицы на солнце.

А по полу, между всем этим, сновали носки. Много носков. Разных цветов, размеров, степеней потёртости. Они деловито перетаскивали пуговицы и монетки, строили из них башенки и что-то обсуждали.

– О, человек, – сказал кто-то справа.

Я повернулась. На старой тумбочке, привинченной к стене, стоял будильник. Большой, круглый, с потрескавшимся циферблатом и стрелками, застывшими на половине пятого, хотя наверняка было не так.

– Ты кто? – спросила я.

– Я – сторож, – ответил будильник. – Здешний старожил. А ты, значит, та самая, что слышит?

– Та самая, – подтвердила я. – Лена.

– А я – Роман Петрович, – представился будильник. – Можно просто Рома. Давно нас никто из людей не навещал. Только Петрович заходит, инструменты чинит. Но он не слышит, просто добрый.

Я огляделась. В углу, на перевёрнутом ведре, стоял чайник. Из носика у него шёл пар. Рядом, в лужице конденсата, сидели три носка и макали в неё обрывки ткани – наверное, чай изображали.

– Они... пьют чай? – спросила я.

– А чем мы хуже людей? – обиделся будильник. – Мы тоже социальные существа. Нам нужно общение, тепло, забота. Если этого нет, мы уходим. Сюда.

– А если хозяин совсем плохой?

– Если совсем плохой – не бережен, не ухаживает, – будильник вздохнул. – Тогда вещи могут исчезнуть навсегда. Раствориться. Перестать быть.

Я вспомнила дядю Колю. Он не плохой, он просто... усталый. И отвёртки его лежали в ящике годами, без дела. Может, они просто обиделись?

– Их можно вернуть? – спросила я.

– Можно, – кивнул будильник. – Если хозяин изменится. Начнёт замечать, ценить, разговаривать. Не обязательно вслух, можно просто... с душой. Мы чувствуем.

Я посмотрела на пульты. Они грелись под лампочкой и, кажется, дремали.

– А этот, от тёти Любы? – спросила я, показывая на один из них, синенький, потёртый.

– А, этот, – будильник покосился. – Этот вчера пришёл. Говорит, упал под диван, а хозяйка даже не полезла искать. Три дня пролежал, а она по кнопкам на телевизоре щёлкала. Обидно.

Я представила тётю Любу, которая роняет пульт, потом машет рукой и смотрит телевизор с кнопок. И пульт лежит под диваном, пылится и ждёт.

– Я поговорю с ней, – пообещала я.

– Поговори, – кивнул будильник. – Но знай: насильно мил не будешь. Если она не захочет меняться, пульт не вернётся. Он здесь, среди своих, счастлив.

Я кивнула. Потом спросила:

– А можно я ещё приду?

– Приходи, – разрешил будильник. – Ты теперь своя. Только осторожно. Не все вещи любят людей. Некоторые обижены на всю жизнь.

Я пообещала быть осторожной, закрыла дверь и поднялась наверх.

На лестнице меня ждал Петрович.

– Ну что, была? – спросил он.

– Была.

– И как там?

– Живут, – сказала я. – Пьют чай из лужиц. Строят башенки из пуговиц.

Петрович усмехнулся.

– А ты думала, вещи – это просто вещи? Нет, милая. Вещи – это память. Это душа. Просто мы разучились её замечать.

Он похлопал меня по плечу и ушёл в свою каморку.

А я пошла к себе, достала Ноэля и долго рассказывала ему про подвал. Он слушал, затаив дыхание (насколько носок может затаить дыхание), и иногда вздыхал.

– Может, когда-нибудь и я туда попаду, – сказал он задумчиво.

– Только через мой труп, – ответила я. – Ты теперь мой. И я тебя никому не отдам.

Ноэль довольно крякнул и попросил положить его поближе к батарее.

Я легла спать с ощущением, что мир стал чуть больше, чуть сложнее и чуть уютнее. В подвале живут сбежавшие вещи, наверху – ворчливый дядя Коля, внизу – одинокая тётя Люба. А я между ними, с говорящим носком и ключом от города забытых.

Завтра надо будет сходить к тёте Любе. И к дяде Коле. И поговорить с ними. Не о вещах – о них самих.

Может, тогда отвёртки и пульты сами захотят вернуться.