Kitobni o'qish: «Обещанная духу Зимы»
Оформление обложки Caramel Witch
© Марта Сокол, 2026
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *
Часть 1. Гостья
Пролог. Тепло ли тебе, девица?

Я опаздываю. Конечно же, опаздываю – куда без этого в последний день года?
Выбегаю из офиса, на ходу натягивая шарф, и несусь к метро. До электрички двадцать минут, если повезет. А я обещала Лене быть у нее к десяти вечера, чтобы поздравить Мишку и Соню до того, как они уснут. Дети ждут подарков, а я их единственная тетя. Почти родная.
Площадь перед станцией встречает меня праздничной суетой.
Боже, как же здесь шумно! Везде толпы, смех, музыка. Кто-то поет «В лесу родилась елочка». Пахнет глинтвейном и выпечкой. Между рядами ярмарочных домиков снуют люди с пакетами. Дети визжат, взрослые галдят. Повсюду мигают гирлянды – красные, синие, золотые.
Я кутаюсь в шарф плотнее. Мороз щиплет щеки, но как-то приятно.
Продираюсь сквозь толпу, лавирую между декорациями – вот избушка с пряниками, вот ледяная горка, вот огромная ель… И вдруг останавливаюсь.
Родители бы это оценили.
Мысль приходит сама собой, и сердце болезненно сжимается. Полгода прошло с той аварии. Полгода, как я стала наследницей с большой, но пустой квартирой. Тети и дяди разбросаны по городам, у всех свои семьи. Новый год – это же семейный праздник, правда? Но что толку в деньгах, когда его не с кем встретить…
– Ой!
Я едва не врезаюсь во что-то большое и мохнатое прямо посреди прохода.
– А это что такое? – бормочу, отступая на шаг.
Присматриваюсь. Это… избушка? Настоящая деревянная избушка на курьих ножках! Вернее, конечно, не настоящая. Из-под бутафорского домика торчат человеческие ноги в полосатых гетрах, замаскированные под куриные лапки. Кто-то из актеров ярмарки, судя по всему.
Я невольно усмехаюсь. Первый раз за весь день.
– Ну-ка, избушка на курьих ножках, – говорю я громче, подыгрывая, – встань ко мне передом, а к лесу задом!
Избушка послушно поворачивается. В окошке появляется лицо – старая бабушка в платке, нос крючком, бородавка нарисована. Классическая Баба Яга. Актриса смеется, и морщинки у ее глаз становятся глубже.
– Все-то ты, красна девица, знаешь, – каркает она. – Говори, зачем пожаловала?
Я смотрю на часы. Черт. Девять минут до отправления электрички. Но бабушка так старается, так вжилась в роль – грех не подыграть.
Кланяюсь в пояс, стараясь говорить торжественно:
– Мне бы, бабушка, добраться вовремя туда, где меня ждут.
Показываю на часы и добавляю уже обычным голосом:
– Электричка уже на перроне.
Баба Яга цыкает, качает головой.
– Погоди, погоди, – бормочет она, – снаряжу тебя, девица.
«Неужели путеводным яблочком?» – думаю я, сдерживая смешок.
Но актриса лезет в недра своей бутафорской избушки и достает… открытку. Обычную новогоднюю открытку.
– Вот, – протягивает она мне, – поздравишь деток с Новым годом.
Я хватаю карточку, бормочу «спасибо» – избушка отползает в сторону, освобождая проход, и я бегу дальше.
Окна электрички сияют впереди как новогодние огоньки. Успею!
И вдруг ловлю себя на странной мысли. Я… улыбаюсь. Последние полгода думала только о потере, боли, одиночестве. А сейчас, посреди этого новогоднего безумия, с морозом, щиплющим нос, с запахом хвои и корицы в воздухе, с этой смешной Бабой Ягой… Кажется, я готова. Готова отпустить горе. Готова продолжить жить.
Взбегаю по ступенькам на перрон и оборачиваюсь. Площадь внизу сияет огнями. Актеры, избушки, смех, музыка… Интересно, там есть еще кто-то, кроме Бабы Яги? Кощей, может? Или Снегурочка?
Гудок электрички прерывает мысли.
Я бросаюсь к дверям, впрыгиваю в вагон в последний момент. Занимаю свободное место у окна и наконец выдыхаю, вытягивая ноги и расслабляясь.
И тут замечаю – в вагоне холодно. Непривычно холодно.
Лезу в сумку за варежками, которые забыла надеть перед выходом из офиса. На пол выскальзывает та самая открытка. Я поднимаю ее, рассматриваю при свете вагонной лампы – и застываю.
Это… необычная открытка.
Да, на ней изображен Дед Мороз, как и на многих других новогодних карточках. Но этот чародей не тот добродушный дедушка с белой бородой, к которому мы привыкли. Это мужчина. Молодой, статный, красивый – даже очень красивый. Он одет в роскошную древнерусскую шубу, расшитую серебром. Длинные белые волосы струятся по плечам. Глаза… Его глаза смотрят прямо на меня. Холодные. Властные. Немного пугающие.
От картинки будто веет настоящим морозом.
«Качественная стилизация, – думаю я, улыбаясь. – Молодцы организаторы».
Электричка трогается, и в вагоне вдруг становится еще холоднее. Окна покрываются узорами инея – как в детстве, когда центрального отопления не хватало.
«Сломалась печка, наверное», – предполагаю я, запахиваясь в шубу плотнее.
Прикладываюсь лбом к ледяному стеклу. За окном проплывают дома, украшенные гирляндами. Огни. Праздник. Где-то там люди встречают Новый год с семьями.
Электричка выезжает на мост. Колеса стучат по рельсам – громче, ритмичнее. Железные опоры отражают звук, и он складывается в какую-то мелодию. Монотонную. Убаюкивающую.
Глаза начинают слипаться.
И вдруг прямо над ухом раздается голос. Низкий. Холодный. Насмешливый:
– Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?
Резко распахиваю глаза.
Я больше не в электричке.
Стою посреди заснеженной улицы. Ночной. Тихой. Будто вымершей. Вокруг – избы. Вдалеке за ними видно реку. Оглядываюсь: дома вокруг меня деревянные, с резными ставнями и соломенными крышами. При входе висит лапник, украшенный красными лентами. Снег по щиколотку.
Мороз щиплет щеки так, что кажется – вот-вот кожа треснет.
– Где я?.. – Оглядываюсь по сторонам.
И тут слышу хор голосов: детские и взрослые. Они накладываются друг на друга, сплетаются в древнюю мелодию.
Из темноты появляется огонек. Потом второй. Я понимаю, что это факелы. Следом появляются низкие и высокие, тонкие и полные силуэты.
Приближаются.
И вдруг я наконец четко слышу слова:
– Ой, коляда, коляда-а-а… Открывайте ворота-а-а…
Огонь озаряет фигуры – и я замираю.
Передо мной толпа в звериных масках. Волки, медведи, козлы, птицы с длинными деревянными клювами. Мужики в тяжелых тулупах, женщины в старинных сарафанах, дети в масках с прорезями для глаз. Кто-то несет колесо, увитое соломой.
– Коляда-а-а… – тянут они, подходя ближе. – Хозяюшка, открывай… да угощай…
Они окружают меня со всех сторон.
– Э-э-э… – Поднимаю руки, пятясь назад. – Я не хозяйка. Я… я вообще не знаю, как сюда попала.
Толпа отвечает смехом.
Один из колядующих – с маской медведя – выступает вперед. На нем тулуп до пят, на плечах снег.
– Не отсюда, говоришь? – Его голос низкий, грудной. – Из лесу вышла, что ли? Али с того света? Али тебе Мороз-батюшка тропку указал?
Я открываю рот – и не знаю, что сказать.
Колядующие переглядываются. Маски поворачиваются друг к другу, факелы в их руках покачиваются.
Я отступаю на шаг – и вдруг нога проваливается в сугроб. Теряю равновесие и падаю назад, в снег, – там мягко, но холодно, так холодно, что дух перехватывает. Снег набивается за шиворот, под шубу. Мороз трескучий – градусов тридцать, не меньше. За эти несколько минут я уже продрогла до костей.
Задираю голову – и вижу небо.
Оно темно-синее, почти черное, какое бывает только в сильный мороз. И такое, какое бывает вдали от городов с их засветкой. Звезды сияют так ярко, что кажется – протяни руку, и достанешь. Из печных труб к небу прямыми столбами поднимается дым, застывая в морозном воздухе.
А где-то вдали с другого берега реки слышен лай собак.
Я приподнимаюсь и резко поворачиваю голову.
Вот замерзшая, белая река. А за ней должны быть дома. Я знаю эти места. Сотню раз проезжала здесь на электричке. К Лене. К детям. Только… здесь должен быть железнодорожный мост, по которому ходит электричка.
А моста теперь нет. И знакомых домов нет.
За рекой сейчас только лес и темнота.
– Как же это так? – шепчу я, и голос дрожит.
Один из колядующих наклоняется ко мне. Факел освещает мое лицо. Мужчина внимательно рассматривает мою современную шубу, сапоги, шарф.
– А не наша девка-то! – вдруг начинает голосить какая-то баба, отступая. – Оборотница!
– Нечистая! – тут же вторит другая.
– Духами послана! – басит кто-то издалека.
И тут перед толпой появляется молодой парень без маски. Лет двадцати пяти, может, чуть меньше. Лицо обветренное, скулы резкие, взгляд твердый. Одет в длинный тулуп, шапка-ушанка сбита набок.
Он протягивает мне руку – и оборачивается к толпе:
– Ладно вам! – голос звучит спокойно. – Еще одна потеряшка.
Зыркает на баб и те отводят взгляды.
– Иван, ты чего? – недовольно бубнит кто-то из мужиков.
– То-то и оно, что не наша, – отрезает парень. – Значит, волшебная гостья. А таких обижать грех. Или забыл?
Толпа недовольно гудит, но отступает. Парень смотрит на меня сверху вниз – и усмехается:
– Ну что, странница? Вставать будешь, али до утра в сугробе сидеть собралась?
Глава 1. Колядки
Я протягиваю руку. Иван хватает меня крепко – и с такой легкостью вытаскивает из сугроба, будто я пушинка. Быстро отряхивает снег с моего рукава.
– Пошли, покажу тебя старосте, – говорит он коротко.
– Зачем? – начинаю я, но он уже поворачивается и тянет меня следом.
Толпа колядующих расступается, но не расходится. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, что происходит.
Меня окружает настоящая русская деревня. Кругом избы, окна в которых маленькие, украшенные резными ставнями. Крыши низкие, припорошенные снегом. Дым идет из труб. Кругом тишина – только слышен лай собак вдали.
Глаз цепляется за то, что вокруг нет ничего современного: ни фонарей, ни антенн на домах, ни припаркованных во дворах машин.
«Это сон, – пытаюсь убедить себя. – Просто уснула в электричке. Сейчас проснусь».
Но все вокруг ощущается таким настоящим: рука Ивана на моем запястье, щиплющий щеки мороз. И я понимаю, что мне страшно.
Мы подходим к самому большому дому на улице. Он выглядит крепче, основательнее других. Одноэтажный, высокий, с большими сенями. Двор просторный – там уместились сарай, конюшня, огромная поленница у стены. Ворота с резной перекладиной.
На порог выходит мужчина – я видела, как какой-то мальчишка отделился от толпы и умчался вперед – видимо, предупредил его. Староста – человек лет пятидесяти, может, чуть больше. Борода у него седая, аккуратно подстриженная. Одет в тулуп и валенки.
Он чинно поднимает голову и бросает взгляд на колядующих. Потом – на меня. Глаза у него светлые, а смотрит он цепко, оценивающе.
Он долго разглядывает мою шубу, сапоги, лицо.
Я невольно сжимаю кулаки, волнуясь все больше.
– Забрела она к нам, видать, с другого берега. Да не беда. К ведунье ее ведите, – произносит староста наконец.
– К Агафье? – переспрашивает кто-то неуверенно.
– К ней, – кивает староста. – Она поглядит и скажет, что к чему.
Иван легко, но настойчиво подталкивает меня в спину. Я иду следом. За нами – еще несколько человек из колядующих.
Сворачиваем с главной улицы на узкую тропинку, которая ведет к краю села. И вдруг я чувствую – становится тише. Вьюга, что мела все время, внезапно стихает. Снег начинает падать ровно и медленно, словно в замедленной съемке.
Впереди показывается маленький низкий дом. Он стоит чуть в стороне от остальных изб, у самого леса. Крыша широкая, покатая, припорошенная снегом. Окна маленькие, на наличниках вырезаны птицы, солнце, обережные узоры.
Мы останавливаемся у ворот. Успеваю заметить, как в окошке мелькает чье-то лицо.
И вдруг – что-то касается моего плеча.
Вздрагиваю, оборачиваюсь – и вижу черно-белую сороку с умными блестящими глазами. Они сидит на моем плече так привычно, будто всегда была моей ручной птицей. Затем наклоняет голову набок, рассматривая меня.
– Что… – начинаю я.
И в этот момент дверь дома открывается.
На пороге стоит женщина. Видимо, это и есть Агафья.
Она немолодая – лет шестидесяти, может, больше. Одетая в длинный темный сарафан, в платке, повязанном узлом под подбородком. Ее лицо в глубоких морщинах, но глаза… Глаза светлые, ясные.
Похоже, это ее я видела в окне.
Сорока на моем плече резко вспархивает, оглашая все вокруг громкими хлопками крыльев, взмывает вверх и тонет в темном небе.
Агафья делает шаг ко мне, долго, внимательно рассматривает лицо. А потом говорит тихим, но твердым голосом:
– Не по своей воле ты пришла с другого берега. Но и не по худой. Хозяином ты отмечена.
Сердце подпрыгивает. А люди за моей спиной с облегчением выдыхают и издают радостные возгласы.
– Ну теперь перестанет серчать Морозко! – шепчет кто-то позади.
Агафья усмехается, чуть-чуть приподнимая уголки губ.
– Войди, – говорит она просто. – Поговорим. – И отступает в дом, приглашая меня за собой.
Переступаю порог, и меня накрывает волной тепла.
Света почти нет, только лампадка мерцает в красном углу и две вставленные в глиняные подсвечники толстые свечи горят на столе. Печь огромная, беленая, штукатурка пошла трещинками. На огне шипит чугунок – в избе пахнет травами и медом. На боковой полке разложены пучки сушеных растений: зверобой, мята, что-то еще. У печи – ухват, кочерга, кадка с водой. Лавки вдоль стен темные от времени.
За спиной слышу, как Агафья тихо переговаривается с Иваном. Слов не разобрать – они говорят вполголоса. Хочу обернуться, понять, о чем речь, но не успеваю: дверь захлопывается.
Я вздрагиваю. Агафья неторопливо проходит мимо меня, садится на лавку у стола, кивает на место напротив:
– Устраивайся поудобнее. Как звать-то тебя?
– Даша… Скажите, что значит «потеряшка»?
Агафья вздыхает.
– Рассердился на нас Морозко, – говорит она просто, как о погоде. – Грань истончилась, и ты к нам пришла.
– К вам – это куда?
– В Тридевятое царство, – отвечает Агафья спокойно. – Место, где традиции живут. Где все так, как было и будет.
И вдруг из самой глубины памяти всплывает что-то, о чем я читала когда-то давно. В славянской мифологии мертвые жили по ту сторону реки. По ту сторону.
Уж не напросилась ли я на тот свет, постоянно вспоминая родителей?
– Я… я умерла? – шепчу.
Агафья качает головой.
– Нет, девица. Живая ты. И мы живые. – Ее взгляд вдруг становится глубоким, задумчивым. – Вечно Тридевятое царство жить будет, пока на Руси хоть один человек помнит сказки.
Потом Агафья начинает улыбаться.
– Не бойся! Все хорошо будет. Ты поможешь нам помириться с Морозко. Ты ведь его гостьюшка.
Морозко. Уже второй раз она упоминает это имя.
На заднем плане что-то грохает. Я вздрагиваю, оборачиваюсь.
Агафья тихо, добродушно смеется.
– Это бабы баньку тебе топят.
– Мне? – Прикладываю руку к груди. – Зачем? У вас же праздник!
Агафья кладет теплую, сухую ладонь мне на руку.
– Для нас нет ничего важнее, чем хозяина уважить, – говорит она серьезно. – Гостью его обогреть, помыть, да ужином накормить.
Сглатываю. Видимо, придется насладиться гостеприимством – все лучше, чем в такой мороз на улице!
Глава 2. Отмеченная хозяином
Напоив меня теплым отваром и дав мне как следует отогреться у печки, Агафья поднимается с лавки, кивает мне:
– Пошли в баню. Пар – он после твоего пути душу успокоит. Хорошо будешь спать.
И не поспоришь! Мне бы сейчас немного в себя прийти.
На улице мороз бьет по лицу, но идти недалеко – маленькая, низкая, сложенная из потемневших бревен баня стоит тут же, во дворе. Из трубы валит густой пар. Окошко запотело, светится изнутри теплым желтым светом. Слышны голоса, смех, плеск воды.
Агафья толкает дверь – и меня обдает жаром.
Внутри хаос. Пар такой густой, что поначалу я не вижу ничего, только слышу:
– О-о-о, гостьюшка пришла!
– Девки, глядите – какая ладная!
– Заходи, заходи, не стой на пороге!
Меня буквально втаскивают внутрь, а дверь за спиной захлопывается.
Пар рассеивается – и я вижу их.
Женщин много и они уже не выглядят столь враждебно настроенными, как еще пару часов назад. Сейчас они, кажется, рады мне как долгожданной ВИП-персоне. Они разного возраста – от совсем молодых девушек до пожилых баб. Кто в рубахах, кто в платках, кто совсем обнаженный.
Меня обступают со всех сторон.
– Ох, кожа у нее как у боярыни… Не привыкшая работать, небось!
– Рубаха-то под шубою… да что ж это за ткань? Али заморская?
В их словах не слышно ни страха, ни злости, только искренний интерес. Я фыркаю – получается довольно громко. Бабы хохочут в ответ.
– Так, девки! – командует одна из них, полная, с косой до пояса. – Мыть, парить да готовить! Морозкину гостью радовать!
– Девку на выданье – сперва умой, потом пригожай! – вторит другая.
– Снимай-ка вот это свое городское, – тянется ко мне третья.
Я краснею, а бабы хохочут еще громче.
– Ай, стыдливая! Ничего, ничего, у нас все свои!
Меня быстро раздевают, но обращаются аккуратно, не грубо. Шубу снимают, стаскивают свитер, джинсы и складывают на лавку. Остаюсь в нижнем белье – и тут же слышу:
– Ой, а это что такое?!
– Какие ленточки узенькие…
– Девки, глядите, какое чудо!
Закрываю лицо руками. Боже, как неловко.
Что-то громко трещит снаружи и общее движение на мгновение замирает. Бабы переглядываются, кто-то цыкает.
– Морозко нынче беспокойный, – говорит одна тихо.
– Зима лютая стала, – кивает другая.
– Дары на Карачун не принял. Марфушку не приметил.
– Что? – с трудом вклиниваюсь в разговор я.
– Хватит ее пугать! – прикрикивает на других баба с веником. – Хозяин Зимы пригожих девок любит. А Марфа-то рябая!
Бабы дружно смеются, переглядываясь.
Я красная, мокрая, потерянная сижу на полке и вдруг понимаю, что мне… хорошо. Тепло. Впервые за полгода обо мне кто-то заботится, суетится, смеется рядом.
Я вспоминаю открытку, которую получила прямо перед тем, как попасть сюда. Там был изображен мужчина в древнерусской шубе. Вспоминаю его холодные глаза. Властный взгляд.
«Тепло ли тебе, девица?»
Ведь он же не существует на самом деле… Правда?
– А для чего ему девушки? – подаю голос я. – Вашему Морозко?
Бабы снова смеются.
– Чтобы глаз радовать! – говорит самая молодая. – Скучно ему по зиме!
Остальные ей поддакивают, и я решаю, что это какой-то местный обряд. В Индии тоже вон выбирают живое воплощение богов. Так и тут, наверное, в колядки выбирают жену для Морозко.
Мне останется только расслабиться.
Баня действительно успокаивает, как и обещала Агафья: я так замерзла, что сейчас, в тепле, едва не засыпаю, и тревожные мысли выветриваются из головы.
Мне моют волосы травяным отваром, заплетают тугую косу и дают добротную девичью рубаху, украшенную красной вышивкой. Оберегами, как уточняет младшая из деревенских баб.
– Вот теперь наша стала, – радостно замечает Агафья, встречая меня в дверях своей избы.
На столе уже дымится густая гречневая каша с куском масла посередине. Пахнет так аппетитно, что живот сводит от голода.
Каша вкусная. Молоко – парное, такое не купишь в магазине.
После Агафья указывает на накрытую тулупом лавку, а сама садится к столу, достает веретено и начинает прясть.
Она прищуривается, поглядывая на меня, и произносит:
– Не бойся. Не первая девка от нас уходит. И не первая пришла. Все, что делается, всегда смысл имеет. Иногда великий.
Бревна в печи потрескивают. А за окном… Мне чудится, что там как будто стоит широкоплечий красивый мужчина с белой косой. Настоящий богатырь. Но тут же он оборачивается поземкой и тает.
Потираю глаза: мало ли, что померещится. Да и все окно в морозных узорах – может, просто игра света.
– Это Морозко старается, – говорит Агафья спокойно. – Гоняет навь.
– Навь?
Слово кажется смутно знакомым: где-то я его слышала или, может, читала, но теперь уж не вспомнить где.
– Мертвецов, – поясняет Агафья. – Зима – время, когда шалят покойники. Между мирами грань тонка. Особенно сейчас.
– А Морозко?
За окном снова потрескивает: мороз усиливается.
– Он на страже нашего мира стоит, – улыбается Агафья. – Снежные волки ему служат да птицы изо льда. А когда совсем разбушуется нечисть, предки приходят помогать.
Тут до меня наконец доходит: я не сплю в электричке. Не в коме. Не галлюцинирую.
Я попала в сказочный мир, который как будто параллелен реальному – существует рядом, за гранью.
Тридевятое царство.
– А как… – начинаю я.
Агафья бросает на меня внимательный взгляд.
– Как мне вернуться назад? – договариваю я тихо.
Агафья откладывает пряжу, смотрит на меня долго – ее глаза блестят в полумраке.
– А разве ты там забыла что-то важное?
Я мнусь с ответом.
Дома у меня… Что у меня дома? Пустая квартира. Работа, которая не приносит радости. Пара подруг. Одна из них, Лена, сейчас, наверное, очень за меня волнуется. И… все.
– Того, кто тебя привел, спрашивай, – говорит Агафья, снова берясь за веретено. – Разрешит – обратно через реку перейдешь.
Охапка снега вдруг с грохотом ударяет в окно. Я вздрагиваю. Сердце подпрыгивает.
Теперь я словно ощущаю присутствие Морозко. Он здесь. Совсем рядом.
– Ложись, – предлагает Агафья мягко.
Подходит к лавке, поправляет одеяло, накрывая меня сверху еще и моей шубой.
– Утро вечера…
– Мудренее, – соглашаюсь я шепотом.
Глаза сами слипаются. Тепло, молоко, усталость – все сказалось разом.
Агафья заботливо гладит меня по плечу, словно мать.
– Силу свою Морозко из-за любви потерял, – говорит она тихо, почти себе под нос. – Говорят, сердце его ледяное любить не должно…
Я проваливаюсь в сон, и последнее, что слышу, это:
– Подвела его Настенька…
Просыпаюсь оттого, как солнечный свет бьет в окно – а оно все в ледяных узорах, сверкающих, как алмазы.
Приподнимаюсь на лавке, протираю глаза. В избе тепло, печь потрескивает. Пахнет дымом и хвоей.
Дверь вдруг с грохотом распахивается и в избу врываются закутанные в тулупы бабы, в платках, красные от мороза.
– Давайте-ка, начинаем красу наводить! – командует широкоплечая.
– Погодите. – Я сажусь на лавке, натягивая на себя одеяло. – Зачем?
– Как зачем! – смеется молодая. – День сегодня хороший… Повезем тебя кататься.
– Марфа, неси воду! – кричит вместо ответа широкоплечая. – Дуня, ты платок взяла?
– Принесла, принесла!
Меня поднимают с лавки, усаживают на скамейку у стола.
– Сани-то Иван со вчерашнего дня чистит, – бросает кто-то.
– Покажет тебе царство наше, – соглашается другая.
Не решаюсь спросить, зачем мне его смотреть. Может быть, тут так принято, раз я гостья Мороза.
Меня усаживают спиной к печи, медленно, осторожно расплетают косу. Долго и тщательно расчесывают волосы, а потом заплетают заново ловкими быстрыми движениями. Туго перетягивают красной лентой.
– Ленту не потеряй, – шепчет мне на ухо девчонка-подросток. – Мороз любит тихих, да стыдливых. Вплетай каждый день в косу.
Вздрагиваю.
– Мороз? – переспрашиваю я тише.
Бабы переглядываются.
– А ты думаешь, он смотреть не будет на гостью нашу? – говорит Дуня, протягивая мне белую рубаху с красной вышивкой. – Полюбоваться на тебя выйдет, посмотреть, как встретили тебя.
Надеваю рубаху. Она с вышивкой на воротнике и рукавах, чистая, приятно пахнет травами.
– От сглаза, – поясняет Марфа, поправляя ворот.
Сверху накидывают тяжелую, теплую, темно-синюю шаль. И тут каждая баба протягивает мне что-то свое. Дуня – крошечный мешочек соли. Марфа – сушеное яблоко. Матрена – кусочек чего-то завернутого в тряпочку. Девчонка – красную ленту.
– От завистников, – шепчет она.
Я складываю все подарки в ладони, осматривая. И не понимаю, к чему это. Похоже на обряд. Надеюсь, меня не собираются принести в жертву?
В это время дверь скрипит. Оборачиваюсь: на пороге Иван. Он в тулупе, шапке, плечи все в снегу. Смотрит на меня и краснеет. Неожиданно отводит взгляд.
– Готова гостья-то? – бормочет он. – Сани вон стоят. А Мороз долго ждать не станет.
Бабы начинают щебетать все разом:
– Да-да, готова!
Иван краснеет еще сильнее. Бурчит:
– Едем кататься. Сани быстрые. Прокачу с ветерком!
Смотрит на меня – и в глазах промелькивает что-то, чего я никак не пойму.
Бабы подталкивают меня к выходу. Агафья появляется из глубины избы, приближается и кладет мне руки на плечи.
– Иди, – говорит она тихо. – Не бойся.
Девчонка визжит от восторга:
– Вот бы мне так покататься!
Выхожу на крыльцо, оглядываюсь. В душу закрадывается подозрение: точно ли мне ничего не угрожавет?
– А если Морозко меня не увидит сегодня? – спрашиваю у Агафьи.
– Тогда еще холоднее станет.
– Не может он зимой без хозяюшки, – доносится из-за спин женщин.
Разворачиваюсь к выходу.
Во дворе сани – вижу я, распахнув дверь. Они красивые – резные, вычищенные до блеска. Внутри лежат белые, пушистые волчьи шкуры. Рядом нетерпеливо бьют копытами лошади в украшенной колокольчиками сбруе. Иван стоит около них, поглядывая на меня с тревогой.
– Все молодые катаются, – говорит он, не глядя на меня. – Таков обычай. С ветерком поедем.
Он не врет, я чувствую это, но и всю правду не договаривает.
Подхожу к саням. Иван подает мне руку, и я забираюсь внутрь, он помогает укутаться в шкуры.
Бабы машут руками. Кричат что-то, смеются.
Иван садится рядом, щелкает вожжами. Лошади срываются с места и сани легко, почти бесшумно трогаются.
Оборачиваюсь.
Агафья стоит у порога. Смотрит нам вслед, но не на меня, а вдаль – туда, где начинается лес.
Bepul matn qismi tugad.