Kitobni o'qish: «Как мы потеряли человечность»

Как мы потеряли человечность

Марк Ветров

Научно-фантастическая повесть

У этой истории есть несколько реальных отправных точек. Большинству грибов трудно расти при температуре тела млекопитающих; есть и исключения. Гипотеза о том, что психоактивные грибы определили эволюцию человеческого сознания, не доказана. Всё остальное — пришельцы, архивы и события повести — вымысел.

Пролог. Первый костёр

Огонь умирал, а женщина всё смотрела на другого человека.

Он лежал по ту сторону костра, подтянув колени к груди, и улыбался во сне. Она знала его с тех пор, как он научился ходить. Видела его злым, голодным, перепуганным. Такой улыбки на этом лице она не видела никогда.

Весь день он не говорил. Когда охотники вернулись с реки и бросили на камни двух тощих гусей, он не встал за своей долей. Он сидел у упавшего дерева, где вывернутые бурей корни ещё держали ком чёрной земли, и отковыривал от них белый нарост, мягкий, влажный, пахнущий сыростью и чем-то сладким. Сначала поднёс его к лицу. Потом положил на язык. Жевал долго, глядя на свои пальцы, и поворачивал их к свету, словно видел впервые.

Теперь из его рта выходили слова, которых прежде не было в их языке. Он называл камень водой, воду — дорогой, а звёзды — домом. Иногда его голос делался старше его самого.

Женщина подняла обгорелую ветку и передвинула её ближе к нему. Он вздрогнул. Не просыпаясь, отодвинулся от жара.

Она видела это и ничего не сказала. Остальные спали, завернувшись в шкуры. За пещерой кричала ночная птица, и каждый раз, когда она замолкала, спящий вздыхал, будто тоже прислушивался.

Утром мужчина вспомнил всё: реку, стадо, имя дочери. Он рассказывал о вчерашней охоте, смеялся над собственным промахом, и женщина почти поверила, что ночь ей приснилась. Только в середине рассказа он вдруг произнёс чужим, спокойным голосом:

— Когда вы перестанете греться, мы сможем войти.

Потом моргнул, замолчал и спросил, почему на него все смотрят.

Женщина смотрела на него долго. Потом собрала сухую траву и не давала костру погаснуть до следующего рассвета.

На стене пещеры она нарисовала ладонь охрой, которую берегли для охотничьих знаков. Внутри ладони — огонь. Вокруг — тонкие белые нити.

Через много тысяч лет люди примут этот рисунок за изображение солнца.

Люди из соседней долины пришли с копьями на третью ночь. Они видели, как охотник улыбался в одиночестве и отвечал пустому воздуху. Решили, что всё племя стало таким. Женщина пыталась остановить их, но первого человека убили у входа в пещеру. Тогда остальные выбежали из темноты, и загорелась трава.

Утром в долине не осталось ни одного общего костра. Те, кто выжил, разделились на маленькие группы и боялись идти друг к другу за водой. Белые нити в обгоревшем дереве никто не заметил.

Это была первая война, которую пришедшие выиграли, даже не умея держать оружие.

Глава первая. Тридцать шесть и шесть

Отец оставил мне не наследство, а термометр.

Старый, стеклянный, в пластмассовом футляре с отломанной защёлкой. Его принесла курьерша из нотариальной конторы: девчонка в наушниках, которая дважды переспросила, как пишется моя фамилия, и ушла, не дождавшись, пока я распишусь повторно. В картонной коробке под термометром лежали два листка в клетку с ровным почерком отца и ключ с латунной биркой: «Московский вокзал, камера хранения, ячейка 214».

На первом листке было написано: «Если увидишь 36,6 — не успокаивайся». На втором: «Спроси у них, почему они боятся тепла».

Я разозлился. Отец исчез на одиннадцать лет, а вернулся посмертно очередной загадкой. При жизни он работал с древними рукописями. Мог целый час рассказывать о чернилах, которыми монах переписал чужую молитву, и не ответить, почему не приехал ко мне на день рождения.

Я положил термометр на кухонный стол, открыл ноутбук и попытался написать некролог.

Писать не моё ремесло. Моё ремесло — чужие голоса. Четырнадцать лет я работаю в радиоархиве: чищу от шипения, щелчков и склеек старые плёнки, на которых давно умершие люди читают сводки погоды и поздравляют районы с окончанием посевной. Я знаю, как на экране выглядит вдох. Отличаю настоящую паузу от вырезанной. Живой человек не кашляет одинаково дважды: если на звуковой дорожке два одинаковых кашля, значит, кто-то работал ножницами. С мёртвыми голосами я управляюсь лучше, чем с живыми, и, наверное, поэтому за целый вечер у меня получилось всего одно предложение: «Архивист Павел Данилов умер в Риме в возрасте шестидесяти двух лет».

Дальше не шло. Ни причины смерти, ни объяснения, зачем его тело доставили в Петербург в запаянном цинковом контейнере. В сопроводительных документах значилось: «Инфекционный протокол». На мои вопросы консульство отвечало одинаково вежливо и одинаково пусто, как автоответчик, которому велели быть любезным. Контейнер стоял в холодильной камере при городском бюро ритуальных услуг. Вскрывать его запрещалось, пока какая-то комиссия не подпишет какую-то бумагу. Когда она соберётся, никто не знал.

Около одиннадцати я заварил чай и забыл его выпить. За окном шёл дождь, такой мелкий, что его было видно только в свете фонарей, где он превращался в туман. Соседи сверху двигали мебель. Холодильник включился, прогудел и затих. Я смотрел на одну строчку на экране и думал, что у человека, которого я почти не знал, было больше прав на моё молчание, чем у меня самого.

Поздно вечером раздался звонок в дверь. На пороге стояла женщина в мокром пуховике. Она не поздоровалась.

Ей было лет сорок пять. Короткие тёмные волосы, заколотые карандашом, руки в красных пятнах от дезинфекции, на ботинках серая городская грязь. Такие лица бывают у людей, которые давно не высыпались и давно к этому привыкли.

— Вы вскрывали коробку?

— Вы кто?

— Лея Арсеньева. Я работала с вашим отцом. Покажите термометр.

Я бы захлопнул дверь, если бы она не произнесла ещё одну фразу:

— Перед отъездом в Рим Павел просил передать вам, что всё-таки был на вашей свадьбе. Стоял у входа и не решился подойти.

Мы развелись три года назад. Ни одной фотографии, ни одной записи с той свадьбы в открытом доступе не было. Я не рассказывал никому, что в тот день, пока гости толпились у крыльца с рисом и лепестками, я высматривал в толпе знакомую сутулую спину. И не нашёл.

Я впустил Лею.

Она не стала брать термометр в руки. Достала из кармана тонкие перчатки, натянула их, осмотрела футляр на свет настольной лампы и вытащила из-под бумажной подкладки полоску плёнки. Я прожил в этой квартире шесть лет, а футляр держал в руках целый вечер и ничего не заметил. На плёнке едва виднелся контур грибницы, словно кто-то проявил микрофотографию в темноте.

— Почему он написал про температуру? — спросил я.

Лея посмотрела на мои руки. Я только тогда понял, что сжимаю в ладони остывший чайный пакетик.

— Ваш отец хотел, чтобы вы начали с правильного вопроса. Не «что это такое», а «почему оно не живёт внутри нас постоянно».

Она открыла на телефоне снимки. Первый: каменная плита с изображением людей вокруг огня. Второй: рисунок, сделанный спустя тысячи лет на другом конце света. Третий: лист из европейской рукописи. На всех трёх тонкие ветви тянулись к спящему человеку и обрывались перед грудью.

— В природе таких форм полно, — сказал я.

— Да. А теперь посмотрите на дату четвёртого снимка.

На мониторе больничной лаборатории, сфотографированном издалека, значилось сегодняшнее число. В поле «пациент» было имя моего отца. В поле «температура» стояло 36,6. Снимок сделали через девять дней после его смерти.

Я хотел сказать, что это ошибка системы. Лея опередила меня:

— Там измеряли не его тело. Культуру, выделенную из ткани. При этой температуре она почти не росла. При тридцати трёх начала повторять рисунок с плёнки.

За окном прогудел автобус. В квартире стало неожиданно тихо, как бывает в студии, когда выключают все микрофоны, кроме одного.

— Значит, это инфекция?

— Я пока не знаю, как назвать то, что повторяет рисунок, которого никогда не видело.

Она достала из внутреннего кармана маленький блокнот. На обложке почерком отца было выведено моё имя, полностью, с отчеством, как пишут в официальных бумагах. Внутри была всего одна строка: «Мы выиграли борьбу за тело и проигрываем борьбу за то, что называем собой».

Я перечитывал её, пока Лея надевала пуховик.

— Завтра в десять, лаборатория. Адрес на обороте. — Она остановилась у двери и кивнула на ноутбук с единственной строчкой. — И не заканчивайте некролог, пока не поймёте, что именно хороните.

Когда дверь закрылась, я долго сидел за столом. Потом взял термометр, стряхнул столбик, как делала мать, когда я болел в детстве, и сунул его под мышку. Это было глупо. Я ждал десять минут, глядя в тёмное окно, где отражалась кухонная лампа и человек за столом, слишком спокойный для человека, которому только что сказали про мёртвого отца и чужую плёнку.

Ртутный столбик остановился на 36,6.

Я смотрел на него и пытался понять, что полагается чувствовать, когда у тебя всё в порядке.