Kitobni o'qish: «Скрытый источник сознания: В поисках природы субъективного опыта»

Name: Скрытый источник сознания: В поисках природы субъективного опыта
Author: Марк Солмс
ISBN: 9785916716528

Марк Солмс

Shrift:

Хотя для установления владельцев авторских прав на иллюстрации были предприняты все усилия, автор и издатели будут признательны за сведения о любых иллюстрациях, авторов которых не удалось установить, и рады внести дополнения в последующие издания.

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Мария Елифёрова

Научные редакторы: Даниил Марков, Антон Кузнецов (глава 11)

Редактор: Валентина Бологова

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Мария Ведюшкина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Юлия Сысоева, Елена Воеводина

Компьютерная верстка: Андрей Ларионов

Иллюстрация на обложке: Getty Images

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

This edition published by arrangement with United Agents LLP and The Van Lear Agency LLC

* * *

Памяти Яака Панксеппа
(1943–2017)
Он разрешил древнюю загадку
и был чрезвычайно мудрым человеком

Предисловие

В детстве мне пришел в голову необычный вопрос: как представить себе мир, существовавший до появления сознания? Такой мир, безусловно, существовал, но как его вообразить – мир, каким он был прежде, чем появилась возможность представлять что-либо?

Чтобы понять, что я имею в виду, попытайтесь вообразить мир, в котором невозможен восход солнца. Земля всегда вращалась вокруг Солнца, но Солнце встает над горизонтом лишь с точки зрения наблюдателя. Это событие, по сути, зависит от того, как мы его воспринимаем. Наблюдая восход, мы будем вечно пребывать в ловушке субъективного восприятия.

То, что мы неизбежно воспринимаем действительность со своей точки зрения, и затрудняет для нас понимание того, что такое сознание. Если мы собираемся в этом разобраться, нам необходимо избегать субъективности – смотреть на вещи со стороны, видеть их такими, какие они есть на самом деле, а не такими, какими они нам кажутся. Но как нам этого добиться? Как нам выйти за пределы самих себя?

В юности я наивно представлял собственное сознание как окружающий меня пузырь: внутри него были движущиеся картинки, звуки и другие переживаемые нами явления. За пределами этого пузыря, как мне представлялось, лежала бесконечная тьма. Эта тьма представлялась мне симфонией чистых количеств¹, взаимодействующих сил, энергий и тому подобного – истинной реальностью за пределами восприятия, которую мое сознание представляет в соответствующих качественных формах.

Невозможность вообразить подобные явления – невозможность представить реальность без репрезентаций – говорит о масштабе проблемы, которая затрагивается в этой книге. Я снова, много лет спустя, пытаюсь заглянуть за завесу сознания и хотя бы на мгновение увидеть истинный механизм, лежащий в его основе.

Поэтому книга, которую вы держите в руках, неизбежно субъективна. На самом деле она еще более субъективна, чем подразумевает только что описанный мною парадокс. Чтобы помочь вам взглянуть на мир с моей точки зрения, я решил рассказать кое-что из истории моей собственной жизни. Развитию моих научных идей в отношении сознания часто способствовали события моей личной жизни и случаи из клинической практики, и, хотя я убежден, что мои выводы были сделаны самостоятельно, их будет намного легче понять, если вы будете знать, как я к ним пришел. Некоторые из моих открытий – например, связанных с мозговыми механизмами сновидений, – произошли главным образом по счастливой случайности. Некоторые из моих решений, касающихся научной карьеры, – например, на время отойти от нейробиологии и обучиться психоанализу – принесли мне гораздо больше пользы, чем я мог обоснованно надеяться. Обо всем этом я расскажу позже.

Однако тому, что моя затея разобраться в природе сознания оказалась в какой-то степени успешной, я обязан своему невероятному везению, благодаря которому мне довелось работать с такими талантливыми коллегами. Большой удачей, выпавшей на мою долю, стало сотрудничество с ныне покойным Яаком Панксеппом, нейробиологом, который лучше всех понимал происхождение и важность чувств. Чуть ли не все мои нынешние представления о мозге сформировались благодаря его блестящим догадкам.

Позже мне посчастливилось работать с Карлом Фристоном, который, помимо того что обладает множеством выдающихся качеств, известен как самый влиятельный в мире из ныне живущих нейробиологов. Именно Фристон заложил глубинные основы теории, которую я собираюсь изложить. Больше всего он знаменит тем, что свел мозговые функции (всех типов) к базовой физической необходимости минимизировать так называемую свободную энергию. Эта концепция объясняется в главе 7, но пока достаточно сказать, что теория, которую разработали мы с Фристоном, стыкуется с этой идеей – настолько, что ее можно назвать теорией сознания на основе свободной энергии. Именно так ее и надо рассматривать.

Окончательное объяснение природы сознания – настолько головоломная задача, что в наши дни ее благоговейно называют трудной проблемой. Иногда случается так, что, как только загадка разрешается, сам вопрос и ответ на него перестают быть интересными. Предоставлю вам судить, проливают ли идеи, изложенные мною в этой книге, новый свет на трудную проблему. Как бы то ни было, я уверен, что они помогут и вам увидеть себя в новом свете и в этом отношении будут вызывать интерес, пока не устареют. В конце концов, в глубинном смысле вы и есть ваше сознание. Следовательно, представляется логичным ожидать от теории сознания, что она объяснит фундаментальные причины, по которым вы чувствуете то, что чувствуете. Эта теория должна объяснить, почему вы так устроены. Возможно, она даже должна прояснить, как этим воспользоваться.

Последняя тема, надо признаться, выходит за намеченные рамки этой книги. Но она не выходит за рамки самой теории. Мое объяснение сознания связывает воедино элементарную физику живого, новейшие достижения как в вычислительной, так и в аффективной нейробиологии, а также тонкости субъективного опыта, которыми традиционно занимался психоанализ. Иными словами, свет, который проливает эта теория, должен быть пригоден для использования.

Это труд всей моей жизни. Но и после десятилетий исследовательской работы я все еще задаюсь вопросом, как мог выглядеть мир, когда на него некому было смотреть. Теперь у меня больше знаний, и я могу представить себе зарождение жизни в каком-нибудь гидротермальном источнике. Появившиеся там одноклеточные организмы явно не обладали сознанием, но перспективы их выживания зависели от окружающей среды. Несложно представить, как эти простейшие организмы реагировали на благодатную с биологической точки зрения солнечную энергию. Отсюда уже недалеко до представления о более сложных существах, активно борющихся за энергоресурсы и в конце концов развивающих в процессе эволюции способность оценивать шансы альтернативных действий на успех.

Сознание, по моему мнению, развилось из опыта подобных организмов. Представьте себе дневной жар и ночной холод с точки зрения этих древнейших живых существ. Физиологические показатели, регистрирующие эти переживания, были предшественниками нашего первого восприятия восхода солнца.

Многие философы и ученые все еще убеждены, что сознание не выполняет никакой физической функции. Моя задача в этой книге – убедить вас в достоверности иного объяснения. Для этого мне требуется убедить вас в том, что чувства – это часть природы, что они принципиально не отличаются от других природных явлений и существуют в причинно-следственной матрице мира вещей. Сознание, как я собираюсь продемонстрировать, обусловлено чувствами, а чувства, в свою очередь, – тем, удачно складывается ваша жизнь или неудачно. Сознание существует для того, чтобы она складывалась удачно.

Трудная проблема сознания считается величайшей неразрешенной загадкой современной нейробиологии, а может быть, и науки в целом. Решение, которое предлагается в этой книге, предполагает радикальный отказ от традиционных подходов. Поскольку кора головного мозга – средоточие интеллекта, практически все убеждены, что она является и средоточием сознания. Я с этим не согласен; сознание устроено намного примитивнее. Его порождает часть мозга, общая у людей и рыб. Это и есть тот самый «скрытый источник», который я имел в виду, давая название книге.

Сознание не следует путать с интеллектом. Вполне возможно ощущать боль безо всякой рефлексии на тему, что эта боль значит. Точно так же желание поесть – чувство голода – не обязательно подразумевает какое-либо интеллектуальное осмысление жизненных потребностей. Сознание в его элементарной форме, а именно чувство в чистом виде, – удивительно простая функция.

Такого же подхода придерживаются еще три выдающихся нейробиолога: Яак Панксепп, Антонио Дамасио и Бьерн Меркер. Направление исследованиям задал Панксепп. Он (как и Меркер) проводил эксперименты на животных, Дамасио (как и я) этого не делал. Многих читателей ужаснут результаты опытов на животных, о которых я рассказываю здесь, именно потому, что они говорят о том, что животные чувствуют так же, как и мы. Все млекопитающие переживают чувства боли, страха, паники, горя и тому подобное. По воле иронии, именно исследования Панксеппа устранили любые разумные сомнения на этот счет. Наше единственное утешение состоит в том, что благодаря его открытиям подобные исследования уже нельзя проводить столь же бездумно, как прежде.

Я стремился сотрудничать с Панксеппом, Дамасио и Меркером, потому что они, как и я, полагали, что в современной нейробиологии уделяется недостаточно внимания воплощенной природе переживаемого опыта. Нас, можно сказать, объединяет то, что мы возводим свои построения – порой непреднамеренно – на заброшенном фундаменте, заложенном Фрейдом для науки о разуме. Речь идет о приоритете чувств над когнитивными процессами. (Когнитивные процессы в основном бессознательны.) В этом заключается второе принципиальное отличие этой книги; она возвращает нас к работе Фрейда «Набросок научной психологии», вышедшей в 1895 г., в попытке завершить его труд. Но я не закрываю глаза на его многочисленные ошибки. Так, например, Фрейд, подобно всем остальным, считал сознание функцией коры.

Третье и последнее радикальное отличие этой книги – сделанный нами вывод, что сознание поддается конструированию. Его можно создать искусственно. К этому выводу, со всеми вытекающими из него глубокими метафизическими следствиями, я пришел в ходе совместной работы с Карлом Фристоном. В отличие от Панксеппа, Дамасио и Меркера, Фристон – специалист по вычислительной нейробиологии. Поэтому он убежден, что сознание в конечном итоге можно свести к законам физики (и это убеждение, как ни странно, разделял Фрейд). Но даже Фристон до начала нашего сотрудничества, по сути, приравнивал ментальные функции к функциям коры головного мозга. В этой книге его статистико-механическая концепция углубляется, позволяя добраться до самых примитивных и потаенных мест ствола мозга…

Три этих принципиально новых подхода делают трудную проблему сознания менее трудной. В книге я расскажу, почему это так.

Марк Солмс
Чейли, Восточный Сассекс
март 2020 г.

1
Вещество снов²

Я родился на Берегу Скелетов, на территории бывших немецких колоний в Намибии, где мой отец управлял небольшой южноафриканской компанией Consolidated Diamond Mines. Холдинговая компания De Beers создала фактически государство в государстве – так называемую Sperrgebiet, «запретную зону». Принадлежащие ей россыпные месторождения алмазов простирались от песчаных дюн пустыни Намиб до шельфа Атлантического океана, вдаваясь в море на несколько километров.

Таков был своеобразный ландшафт, оказавший влияние на мое воображение. В раннем детстве мы с моим старшим братом Ли играли в добычу алмазов и с помощью игрушечных экскаваторов воссоздавали у себя в саду те впечатляющие чудеса инженерии, которые нам доводилось видеть, когда отец брал нас с собой на открытые разработки в пустыне. (Мы, конечно, были слишком малы, чтобы догадываться о не слишком романтичных сторонах его промысла.)

Это произошло в 1965 г. Мне было тогда четыре года; родители, по своему обыкновению, отправились кататься на яхте, а меня оставили играть в одном из помещений яхт-клуба «Баклан» вместе с шестилетним Ли. Туман раннего утра рассеялся, я вышел из прохлады трехэтажного здания и спустился к кромке воды. Шлепая по воде на солнцепеке, я наблюдал, как из-под ног у меня врассыпную кидаются сверкающие мальки; в это время Ли со своими приятелями полезли на крышу на задворках клуба.

Все, что у меня осталось в памяти, – это три момента. Сначала звук, похожий на треск разбивающегося арбуза. Потом картинка: Ли лежит на земле и хнычет, что у него болит нога. Наконец, дядя с тетей говорят мне, что присмотрят за мной и сестрой, пока родители отвезут Ли в больницу. Воспоминание про больную ногу, по всей видимости, ложное: в медицинской карте написано, что мой брат потерял сознание при ударе о бетонное покрытие.

Ли нуждался в специализированном лечении, которое не могла предоставить наша местная больница. Его перевезли вертолетом за 800 км, в больницу Грут-Шёр в Кейптауне. Отделение нейрохирургии в ту пору располагалось в солидном комплексе, построенном в капско-голландском колониальном стиле, – в том самом здании, где я сейчас работаю нейропсихологом. У Ли диагностировали перелом костей черепа и внутричерепное кровоизлияние. В том случае, если такая гематома начинает увеличиваться и создает угрозу для жизни, требуется неотложное хирургическое вмешательство. Моему брату повезло: ушиб рассосался за несколько дней, и его отправили домой.

Если не считать того, что после несчастного случая Ли пришлось носить шлем для защиты сломанной кости черепа, он выглядел так же, как и прежде. Однако личность его совершенно изменилась. Эта перемена вызывала во мне чувство, которое немцы называют Unheimlichkeit, «неуютность» (в английском языке у него нет подходящего эквивалента). «Неуютность» – это одновременно и чувство, что ты не в своей тарелке, и ощущение чего-то непривычного и жутковатого.

Самая заметная перемена заключалась в том, что он утратил положенные ему по возрасту навыки. Поначалу он даже не мог толком контролировать кишечные позывы. Еще больше меня смущало то, что он как будто стал по-другому мыслить. Казалось, что Ли одновременно есть и его нет. Он словно забыл многие игры, в которые мы играли. Наша игра в добычу алмазов стала для него просто копанием ямок. Ее символический характер, дающий пищу для воображения, больше ничего для него не значил. Он больше не был тем Ли, которого я знал.

В тот год он не смог окончить первый класс. Из этого периода вскоре после несчастного случая мне больше всего помнятся мои попытки разрешить противоречие – почему мой вернувшийся братик выглядит так же, как и раньше, но стал совсем другим? Я задавался вопросом, куда подевался прежний Ли.

Несколько лет после этого я находился в депрессии. Помню, как не мог собраться с силами поутру, чтобы надеть ботинки и пойти в школу. Это было года через три после происшествия. Я не мог найти в себе силы что-то делать, потому что не видел во всем этом смысла. Если само наше существование зависит от функционирования нашего мозга, то что станет со мной, когда мой мозг умрет вместе с остальным телом? Если разум Ли так или иначе сводится к телесному органу, то и мой тоже. А значит, я – как мыслящее существо – проживу относительно недолго. Потом я исчезну.

Размышления об этой проблеме не оставляли меня на протяжении всей моей научной карьеры. Я хотел понять, что произошло с моим братом и что в назначенный срок произойдет со всеми нами. Мне было необходимо понять, к чему – в биологическом отношении – сводится наше существование в качестве субъектов, переживающих опыт. Короче говоря, понять, что такое сознание. Вот почему я стал нейробиологом.

Даже оглядываясь назад, я не думаю, что мог бы выбрать более прямой путь к ответам, которые искал.

Природа сознания, возможно, самая сложная тема в науке. Она важна для нас, так как мы – это и есть наше сознание, но при том неоднозначна, а все из-за двух загадок, веками не дававших покоя мыслителям. Первая – это вопрос о том, как сознание связано с телом, или, с точки зрения тех, кто склоняется к материализму (а таковы почти все нейробиологи), каким образом мозг порождает сознание. Это так называемая проблема «сознание-тело». Каким образом материальный мозг порождает опыт, данный нам в ощущениях? Не менее каверзный вопрос – каким образом нечто нематериальное, именуемое сознанием, управляет физическим телом?

Философы перевели эту проблему в разряд метафизических, а это, по сути, означает, что, с их точки зрения, ее нельзя решить научными методами. Почему это так? Потому что наука опирается на факты, полученные эмпирическим путем, а «эмпирическое» подразумевает «выводимое из чувственного опыта». Сознание недоступно чувственному наблюдению. Его нельзя рассмотреть или пощупать; оно невидимо и неосязаемо, будучи субъектом, а не объектом.

Вопрос, что можно узнать о сознании других извне – и как, если уж на то пошло, мы вообще определяем, есть оно или нет, – составляет вторую загадку. Она называется проблемой чужого сознания. Попросту говоря, если сознание субъективно, нашему наблюдению доступно лишь собственное сознание. Откуда нам в таком случае знать, есть ли оно у других людей (существ, машин и т. д.), не говоря уже о том, чтобы установить объективные законы, управляющие работой сознания вообще?

За последние сто лет наука давала на эти вопросы три основных ответа. Наука опирается на эксперимент. На руку нам играет то, что экспериментальный метод стремится не к абсолютной истине, но скорее к тому, что можно назвать наилучшей догадкой. Отталкиваясь от наблюдений, мы делаем предположения, которые могли бы правдоподобно объяснить наблюдаемые явления. Иными словами, мы формулируем гипотезы. Затем мы выводим из наших гипотез предсказания. Они имеют следующий вид: «Если гипотеза X верна, то, когда я сделаю Y, произойдет Z» (при достаточной вероятности, что Z не произойдет согласно какой-то другой гипотезе). Это и есть эксперимент. Если Z не происходит, то гипотеза X признается ошибочной и корректируется в соответствии с новыми наблюдениями. Тогда экспериментальный процесс начинается заново, пока не появятся опровергаемые предсказания, которые подтверждаются. На этом этапе мы рассматриваем гипотезу как условно верную, если не появятся (и до тех пор, пока не появятся) результаты дальнейших наблюдений, противоречащие ей. В этом отношении мы не ожидаем от науки достижения определенности; мы стремимся лишь уменьшить неопределенность¹.

С первой половины XX в. психологическая школа, называемая бихевиоризмом, начала систематически применять экспериментальный метод в отношении психики. Отправной точкой для нее стал отказ от всего, кроме эмпирически наблюдаемых событий. Бихевиористы отбросили все «менталистские» разговоры об убеждениях и идеях, о чувствах и желаниях и ограничили свою область исследований зримыми и осязаемыми реакциями субъекта на объективные стимулы. Они фанатично игнорировали субъективные сообщения о том, что происходит внутри. Психику они рассматривали как черный ящик, о котором можно узнать лишь то, что происходит на входе и на выходе.

Почему они избрали столь экстремальный подход? Отчасти, конечно, это была попытка обойти проблему чужого сознания. Если они изначально отказывались обсуждать сознание, представлялось логичным, что их теории не подвержены философским сомнениям, характерным для психологии. По сути, они исключили из психологии то, что дало этой науке название, а именно «психо», то есть душу.

Может показаться, что это слишком дорогая цена. Но бихевиоризм с самого начала был революционной доктриной. Бихевиористы не гнались за эпистемологической чистотой как самоцелью – они также пытались низвести с пьедестала господствовавшую в то время в психологии парадигму. С начала столетия в науках о «душе» преобладал фрейдистский психоанализ. Внимательно изучая любопытные особенности интроспективных свидетельств пациентов, Зигмунд Фрейд стремился разработать модель психики, рассматриваемой, так сказать, изнутри. Сформулированные в итоге идеи задали повестку в терапии и научных исследованиях на полвека вперед, благодаря чему появились институты, признанные специалисты и целая плеяда выдающихся интеллектуальных лидеров. Однако в глазах бихевиористов все теории Фрейда были не более чем скопищем воздушных замков, возведенных на зыбком фундаменте субъективности. Фрейд очертя голову кинулся в проблему чужого сознания и увлек за собой всю остальную психологию. Перед бихевиористами встала задача вернуть ее на прежние позиции.

Несмотря на строгие рамки своей программы, они действительно сумели установить причинно-следственные связи между определенными видами психических стимулов и реакций. Более того, они смогли, меняя стимулы на входе, получить предсказуемые изменения на выходе. Таким образом они открыли некоторые из фундаментальных законов научения. Например, когда стимул, вызывающий непроизвольное поведение, постоянно повторяется одновременно с искусственным стимулом, то искусственный стимул начинает вызывать ту же непроизвольную реакцию, что и первоначальный. Так, например, когда животным (которым свойственно слюноотделение при виде пищи, например, собакам) показывают еду, одновременно звоня в колокольчик, впоследствии слюноотделение у них будет вызывать уже один только звон колокольчика. Происходит формирование условного рефлекса, или так называемое классическое обусловливание. Аналогичным образом, если произвольное поведение регулярно сопровождается вознаграждением, частота этого поведения увеличится, а если оно же будет сопровождаться наказанием, его частота упадет. Например, если собаку, которая наскакивает на гостей, обнимают, она будет прыгать на них чаще; а если ее шлепать, то реже. Это оперантное обусловливание, известное также как «закон эффекта».

Подобные открытия стали немалым достижением; они продемонстрировали, что психика, как и все прочее, подчиняется законам природы. Однако психические процессы подразумевают отнюдь не только научение, и даже на научение влияют другие факторы помимо внешних стимулов. Допустим, вы подумали про себя: «Вот дочитаю эту страницу и налью себе чашку чая». Этот тип мышления постоянно влияет на ваше поведение. Однако бихевиористы не рассматривали подобные интроспективные высказывания как достоверную научную информацию, ведь мысли нельзя наблюдать извне. Как следствие, они не могли знать, что побудило вас заварить чай.

Великий невролог Жан-Мартен Шарко однажды заметил: «Теория – это хорошо, но она не упраздняет реальности вещей»². Поскольку внутренние события психики безусловно реальны и воздействуют на поведение, во второй половине XX в. бихевиоризм постепенно был вытеснен другим подходом. Он получил название «когнитивная психология» и в каком-то смысле был способен учитывать внутренние психические процессы.

Толчком к когнитивистской революции стало появление компьютеров. Бихевиористы считали внутреннюю работу сознания непостижимым черным ящиком и потому сосредоточились на его входных и выходных данных. Но компьютер отнюдь не непостижим. Мы бы не сумели его изобрести, не разобравшись досконально в принципах его работы. Поэтому подход к сознанию как к компьютеру воодушевил психологов, и они принялись строить модели происходящей в нем обработки информации. Затем модели были протестированы с помощью искусственных симуляций психических процессов в сочетании с поведенческими экспериментами.

Что такое обработка информации? Я подробно расскажу о ней позже, но на данный момент для наших целей наиболее интересное в ней то, что ее можно осуществлять с помощью самых разных видов материально-технического оборудования. Это проливает новый свет на физическую природу сознания, так как предполагает, что сознание (если понимать его как обработку информации) является скорее функцией, а не структурой. С этой точки зрения «программные» функции сознания осуществляют структуры мозга, играющие роль аппаратного обеспечения, но те же функции точно так же могут выполняться другими субстратами, например компьютером. Таким образом, и мозг, и компьютер выполняют функции памяти (кодируют и хранят информацию) и функции восприятия (классифицируют паттерны входящей информации, сопоставляя их с хранящейся информацией), а также исполнительные функции (принимают решения, что делать в ответ на данную информацию).

В этом сила подхода, который получил название функционализма, но в этом и его слабость. Если те же функции способны выполнять компьютеры, которые, надо полагать, не обладают сознанием, вправе ли мы тогда сводить сознание к простой обработке информации? Даже ваш телефон обладает функциями памяти, восприятия и управления.

Третий важнейший научный ответ на метафизическую проблему «тела-сознания» развивался в тандеме с когнитивной психологией, но к концу прошлого столетия перерос и затмил ее. Я имею в виду подход, объединяемый под широким понятием «когнитивная нейробиология». Он сосредоточен на аппаратном обеспечении психики и появился с развитием множества методов физиологических исследований, позволяющих нам непосредственно наблюдать и измерять динамику живого мозга.

Во времена преобладания идей бихевиоризма нейрофизиологам был доступен лишь один такой метод (ЭЭГ) – запись электрической активности на внешней поверхности кожи головы с помощью электроэнцефалографа. Теперь в нашем распоряжении гораздо больше инструментов, например функциональная магнитно-резонансная томография (фМРТ), с помощью которой можно измерить уровень активности кровотока в различных областях мозга при выполнении конкретных умственных заданий, и позитронно-эмиссионная томография (ПЭТ), позволяющая измерять различия в метаболической активности систем отдельно взятого нейромедиатора. Это дает возможность точно установить, какими мозговыми процессами порождаются различные состояния нашей психики. Можно также наглядно изобразить в деталях функционально-анатомические взаимосвязи между различными областями мозга с использованием диффузионно-тензорной трактографии. А благодаря оптогенетике можно наблюдать и активировать нейронные цепочки, составляющие отдельные следы памяти, когда они загораются при выполнении когнитивных задач.

Эти технологии делают внутреннюю работу органа сознания полностью видимой, воплощая тем самым самые безумные эмпиристские мечты бихевиористов, но не ограничивая при этом психологию стимулами и реакциями.

Состояние нейропсихологии в 1980-е гг., когда я вступил на это поприще, объясняет, почему переход бихевиористов от теории научения к когнитивной нейробиологии осуществился столь гладко. Нейропсихологию того времени можно было с равным успехом назвать нейробихевиоризмом. Чем больше мне рассказывали о функциях типа кратковременной памяти, которая, как утверждалось, обеспечивала «буфер», удерживающий воспоминания в сознании, тем больше я сознавал, что мои преподаватели говорят о чем-то другом, а не о том, что я хотел услышать. Они рассказывали нам о функциональных инструментах, используемых сознанием, а не о сознании как таковом. Я был разочарован.

Невролог Оливер Сакс в своей книге «Нога как точка опоры» (A Leg to Stand On, 1984) метко описывает ситуацию, в которой я оказался:

Нейропсихология, как и классическая неврология, стремится быть совершенно объективной, и именно отсюда исходит ее великая сила, ее достижения. Однако главной особенностью живого существа, и человека в особенности, является активность субъекта, а не объекта, а как раз субъект, живое «я», и оказывается исключен. Нейропсихология достойна восхищения, но она исключает «психо» (душу) – исключает переживающее, активное, живое «я»³.

Эта фраза – «Нейропсихология достойна восхищения, но она исключает душу» – идеально выражала мое разочарование. Прочтя ее, я вступил с Оливером Саксом в переписку, которая продолжалась вплоть до его смерти в 2015 г. Меня привлекало в нем то, насколько серьезно он относился к субъективным отчетам своих пациентов. Это было видно уже по его книге «Мигрень» (Migraine, 1970) и еще более заметно в его выдающемся труде «Пробуждения» (Awakenings, 1973). В нем подробнейшим образом описываются клинические истории группы пациентов с хроническим «акинетическим мутизмом» при летаргическом энцефалите. Это заболевание известно также как «сонная болезнь», хотя пациенты не спят в буквальном смысле слова, а скорее не проявляют спонтанной инициативы или жизненной энергии. Сакс «пробудил» их, назначив леводопу – препарат, повышающий доступность дофамина. Однако после возвращения активности они быстро стали слишком возбудимыми, у них развились мании и в конечном итоге психоз. Вскоре после того, как я прочитал книгу «Нога как точка опоры», где описывался собственный субъективный опыт Сакса, связанный с повреждением нервной системы, вышла в свет еще одна его книга – «Человек, который принял жену за шляпу» (The Man Who Mistook His Wife for a Hat, 1985), в которой он описал серию медицинских случаев, проливавших неожиданный свет на нейропсихологические расстройства с точки зрения самих пациентов невролога. Эта книга прославила Сакса на долгие годы.

Его книги были совсем не похожи на учебники по нейропсихологии, по которым я занимался и в которых психические функции препарировались, как функции любого телесного органа. Например, меня учили, что речь порождается зоной Брока в левой лобной доле, что восприятие речи происходит в зоне Вернике, отстоящей от нее на несколько сантиментов назад, в височной доле, и что способность повторять услышанное обеспечивает дугообразный пучок – путь нервных волокон, связывающий эти две области. Оттуда же я узнал, что память кодируется в гиппокампе, хранится в новой коре и извлекается с помощью фронтально-лимбических механизмов.

Неужели мозг и вправду ничем не отличается от желудка и легких? Очевидное свойство, выделяющее его среди других органов, – то, что мозг чувствует, «каково это» – быть мозгом. Ко всем остальным частям тела это не относится. Ощущения, локализованные для нас в разных органах тела, не воспринимаются самими органами; возникающие в них нервные импульсы мы ощущаем лишь тогда, когда импульсы достигают головного мозга. Без сомнения, это весьма характерное свойство мозговой ткани – способность воспринимать, чувствовать и мыслить – возникло не просто так. Оно явно выполняет какую-то задачу. И если все так – если субъективный опыт переживания оказывает каузальное воздействие на поведение, как, видимо, происходит, когда мы спонтанно принимаем решение, например выпить чашку чая, – тогда мы безнадежно собьемся с пути, если не будем учитывать это свойство в наших научных построениях. Однако именно так и происходило в 1980-е гг. Мои преподаватели вообще не говорили о том, каково это – понимать речь или вспоминать что-то, а тем более – почему это вообще как-то ощущается. Тех, кто действительно учитывал субъективное восприятие, «настоящие» нейробиологи всерьез не воспринимали. Не уверен, известен ли большинству тот факт, что над публикациями Сакса его коллеги, как правило, насмехались. Один комментатор дошел до того, что назвал его «человеком, который перепутал работу со своими пациентами и литературную карьеру». Все это причиняло ученому немало огорчений. Как можно описать внутреннюю жизнь людей, не рассказав их истории? Еще столетием раньше Фрейд сетовал по поводу составленных им клинических отчетов:

…мне самому странно видеть, что истории болезни, которые я пишу, читаются как новеллы и, так сказать, лишены серьезного отпечатка научности. Мне остается утешать себя лишь тем, что, по-видимому, эти результаты объясняются скорее сущностью предмета, чем моими пристрастиями…⁴

Сакс был в восторге, когда я прислал ему эту цитату⁵. Я же, со своей стороны, впервые прочтя эти строки, понял, что не один вступил на поприще нейропсихологии в надежде, что она поможет мне узнать, как мозг порождает субъективный опыт. Однако от этих представлений чаще всего вскоре открещиваются. Вас предостерегают, чтобы вы не увлекались подобными неразрешимыми вопросами: «Они могут отрицательно сказаться на вашей научной карьере». Поэтому многие специалисты по нейробиологии в конце концов забывают причины, по которым занялись этой областью науки, и начинают склоняться к догме когнитивизма, который рассматривает мозг так, как если бы он ничем не отличался от мобильного телефона.

Единственным аспектом сознания, который в 1980-е гг. считался достойным объектом для научных исследований, был мозговой механизм сна в сравнении с бодрствованием. Иными словами, серьезной темой считалось изучение «уровня» сознания, но не его «содержания». Так что я решил в своей работе на соискание докторской степени сосредоточиться на одном из аспектов сна. Если говорить более конкретно, я занялся субъективным аспектом сна, а именно мозговыми механизмами сновидений. В конце концов, сновидения – не более чем парадоксальное вторжение сознания («бодрствования») в сон. Как ни удивительно, в научной литературе обнаружился огромный пробел по одной конкретной теме: никто прежде не описывал систематически, как повреждения различных участков мозга влияют на сновидения. Этим вопросом я и решил заняться.

Сновидения особенно трудно изучать именно в силу их субъективной природы. Психические феномены вообще могут наблюдаться лишь интроспективно, одним человеком, который затем сообщает о них другим людям опосредованно, с помощью слов. Но со сновидениями дело обстоит еще проблематичнее: о них можно сообщить только ретроспективно, когда сновидение завершилось и видящий сон человек проснулся. Всем известно, насколько ненадежна наша память в отношении сновидений. Так какого же рода будут эти «данные»?⁶ Вот почему с середины XX в. изучение сновидений стало важнейшим шагом при переходе от бихевиоризма к нарождающейся когнитивной нейробиологии.

Электроэнцефалографию (ЭЭГ) впервые применили для исследований сна в начале 1950-х гг. двое нейрофизиологов, Юджин Асерински и Натаниэль Клейтман. Они предположили, что уровень мозговой активности падает при засыпании и возрастает при пробуждении, и на этом основании предсказали, что амплитуда волн мозговой активности (один из параметров, которые измеряет ЭЭГ) при засыпании будет возрастать, а их частота (другой параметр) снижаться; при пробуждении должна наблюдаться обратная картина (рис. 10).

Когда мозг вступает в фазу сна, ныне получившую название медленной, мы наблюдаем именно то, что предсказывали Асерински и Клейтман. Их гипотеза подтвердилась. Неожиданностью для исследователей оказалось то, что происходит дальше: примерно через 90 минут после засыпания (и в дальнейшем приблизительно каждые 90 минут, т. е. регулярными циклами) волны мозговой активности снова набирают скорость, почти достигая уровня бодрствования, хотя человек, с которого снимают показатели, не просыпается⁷. Асерински и Клейтман назвали эти любопытные состояния активации мозга парадоксальным сном – парадокс состоит в том, что мозг физиологически возбужден, несмотря на глубокий сон.

В этом специфическом состоянии происходят и другие разнообразные явления. Глазные яблоки быстро двигаются (вот почему парадоксальный сон впоследствии переименовали в фазу быстрых движений глаз, или быстрого сна), однако тело ниже шеи временно парализовано. Происходят также резкие изменения функций вегетативной нервной системы, в частности снижение контроля над температурой тела и набухание гениталий, приводящее у мужчин к заметной эрекции. Уму непостижимо, как науке удавалось не замечать всего этого до 1953 г.

На основании этих наблюдений Асерински и Клейтман сформулировали вполне обоснованную гипотезу: фаза быстрого сна – это физиологическая основа психологического состояния, именуемого сновидением. Соответственно, они предсказали, что люди, разбуженные в фазе быстрого сна, будут рассказывать о сновидениях, а те, кого разбудили во время медленного сна, – нет. Совместно с еще одним исследователем, которому не повезло носить имя Уильям Демент³, они проверили это предсказание и подтвердили его: после пробуждения во время фазы быстрого сна люди рассказывали о своих сновидениях примерно в 80﹪ случаев, тогда как после пробуждения в фазе медленного сна – менее чем в 10﹪. С того момента понятие «быстрый сон» стали считать синонимом сна со сновидениями⁸. Отличные новости! Представителям нашей области науки можно было больше не беспокоиться по поводу сновидений, потому что теперь у нас был объективный признак, позволивший нейробиологам заниматься настоящей наукой, не сталкиваясь с методологическими осложнениями, возникающими из-за ретроспективных, опосредованных словами сообщений одного-единственного свидетеля о своем мимолетном субъективном опыте.

Была и другая причина радоваться тому, что от темы сновидений удалось избавиться. Речь идет о той неблаговидной роли, которую они сыграли в становлении психоанализа. В отличие от господствующих подходов к метафизике тела и разума, присущих науке о психике второй половины XX в., психоаналитики без особых сомнений воспринимали интроспективные рассказы как полноценные данные. На самом деле основными данными психоаналитических исследований как раз и были рассказы, полученные с помощью метода свободных ассоциаций (неструктурированной выборки потока сознания). Используя этот метод, Зигмунд Фрейд пришел к выводу, что, несмотря на кажущуюся бессмысленность «явных» переживаний во сне, их латентное содержание (лежащий в их основе сюжет, который он выводил из свободных ассоциаций человека, видящего сон) последовательно раскрывало психологическую функцию сновидения. Этой функцией было исполнение желаний.

Согласно Фрейду, сновидения возникают тогда, когда биологические потребности, формирующие поведение в состоянии бодрствования, освобождаются от подавления во сне. Сновидения – это попытки удовлетворить потребности, которые продолжают одолевать нас даже тогда, когда мы спим. Однако в сновидениях эти попытки принимают галлюцинаторную форму, что позволяет нам спать дальше (а не проснуться, чтобы на самом деле удовлетворить свои побуждения). Поскольку галлюцинации – главный признак психических заболеваний, Фрейд в своей основополагающей книге «Толкование сновидений» (The Interpretation of Dreams, 1900) использовал эту теорию для того, чтобы обрисовать общие контуры модели работы психики в целом, как здоровой, так и больной.

По Фрейду, «психоанализ основывается на анализе сновидений»⁹. Но сновидения, как мы уже убедились, необычайно трудно изучать эмпирически, поэтому бихевиористы исключили их из сферы науки. Более того, здание теории, которое Фрейд воздвиг на основе сновидений, оказалось не лучше своего фундамента. Крупнейший философ и социолог XX в. Карл Поппер объявил психоаналитическую теорию псевдонаучной, поскольку она не предлагала экспериментально опровергаемых предсказаний¹⁰. Как можно опровергнуть выдвинутую Фрейдом гипотезу, что сны выражают скрытые желания? Если эти желания не обязательно появляются в буквальном содержании сновидения (рассказе о нем), то любое сновидение может быть истолковано как соответствующее требованиям теории. А потому неудивительно, что, когда открытие фазы быстрого сна позволило нейробиологам перейти от эфемерного «вещества снов», описываемого в отчетах, к их конкретным физиологическим коррелятам, сами сновидения были отброшены из-за их ускользающей природы.

С открытием фазы быстрого сна в 1950-е гг. ученые устроили настоящую гонку, стремясь первыми выяснить его неврологическую основу, ведь функция быстрого сна могла помочь раскрыть объективный механизм сновидений, что придало бы психиатрии того времени более серьезные научные основания. (Исследования облегчил тот факт, что фаза быстрого сна наблюдается у всех млекопитающих.) Гонку выиграл в 1965 г. Мишель Жуве. В ряде хирургических опытов на кошках он продемонстрировал, что быстрый сон обеспечивается не передним мозгом (к которому относится в том числе и кора – верхняя часть мозга, которая у человека так велика, что по этой причине считается вместилищем сознания), а стволом мозга, существенно более скромной, как считалось ранее, структурой, имеющей чрезвычайно древнее эволюционное происхождение¹¹. Благодаря этим опытам Жуве пришел к выводу, что, если срезать мозг послойно сверху вниз, фаза быстрого сна исчезает только тогда, когда он срезан до уровня «низшей» структуры ствола мозга – варолиева моста (рис. 1)¹².

Завершить работу Жуве выпало его ученику, Аллену Хобсону. Хобсон точно установил, какие ансамбли нейронов варолиева моста вызывают быстрый сон, а значит, и сновидения. К середине 1970-х гг. стало очевидно, что весь цикл сна/бодрствования, включая все перечисленные выше явления фазы быстрого сна, а также различные стадии медленного сна, регулируется небольшим количеством ядер ствола мозга, взаимодействующих между собой¹³.

Рис. 1. Слева – вид головного мозга в медиальном разрезе (посредине), справа – вид мозга сбоку. На рисунке показаны кора мозга (черным) и ствол (белым). Отмечены только те ядра ствола, которые считаются важными для управления быстрым сном, а именно покрышка моста, дорсальное ядро шва и комплекс голубого пятна. Показано также местоположение базальных ядер в переднем мозге (под корой) и гипоталамуса, о значении которых мы поговорим позже

Ядра, контролирующие быстрый сон, напоминают простейший переключатель по типу «вкл/выкл». Нейроны, включающие фазу быстрого сна, находятся в покрышке моста (рис. 1). Они выделяют в передний мозг нейромедиатор ацетилхолин. Ацетилхолин вызывает возбуждение: он повышает «уровень» сознания (например, его выработке способствует никотин, который таким образом помогает сосредоточиться). Нейроны мозгового ствола, отключающие быстрый сон, расположены глубже внутри моста, в дорсальном ядре шва и комплексе голубого пятна (рис. 1). Они выделяют серотонин и норадреналин соответственно. Как и ацетилхолин, эти нейромедиаторы управляют различными аспектами уровня сознания.

Связав эти открытия с тем фактом, что фаза быстрого сна включается и выключается автоматически примерно каждые 90 минут, как часы, Хобсон очень быстро пришел к неизбежному заключению: «Первичная мотивирующая причина сновидений не психологическая, а физиологическая, так как время возникновения и продолжительность сна со сновидениями – достаточно постоянные величины, что предполагает его запрограммированное, неврологически обусловленное происхождение»¹⁴.

Поскольку фаза быстрого сна обеспечивается холинергическими системами мозгового ствола, древней и низшей части мозга, вдали от величественной коры, в которой, предположительно, происходит вся психическая деятельность человека, он добавил, что сновидения вряд ли мотивированы желаниями – они «мотивационно нейтральны»¹⁵. А следовательно, по мнению Хобсона, концепция Фрейда, по которой сновидения вызваны латентными желаниями, должно быть, в корне ошибочна. Значение, которое Фрейд усматривал в сновидениях, было присуще им не больше, чем чернильным кляксам. Оно лишь проецировалось на сновидения, но не содержалось в них самих. С научной точки зрения толкование сновидений было не лучше гадания на кофейной гуще.

Поскольку психоанализ основывался на методе, применявшемся Фрейдом для исследования сновидений, весь корпус теории, разработанной им на этой почве, можно было отвергнуть. Вслед за Хобсоном, сокрушившим представление о том, что сны вообще что-либо значат, психиатрия смогла наконец отказаться от исторически сложившейся необходимости полагаться на интроспективные отчеты и опереться на объективные нейробиологические (в особенности нейрохимические) методы исследований и терапии. И вот результат: в 1950-е гг. практически невозможно было получить ставку профессора психиатрии в каком-либо из ведущих американских университетов, не будучи психоаналитиком, а в наше время ситуация диаметрально противоположная: если вы психоаналитик, вы вряд ли станете профессором психиатрии.

Все это меня тогда не особенно занимало. Центральный вопрос моей будущей диссертации казался достаточно ясным и никак не связанным с баталиями по поводу наследия фрейдизма и бихевиоризма. Все, что я хотел знать, – как повреждения различных участков переднего мозга и коры влияют на реальный опыт переживания сновидения. В конце концов, если с психологической точки зрения все происходит в переднем мозге, то он явно должен что-то делать и во время сновидений.

У кафедры нейрохирургии в Университете Витватерсранда были отделения в двух учебных больницах – больнице Криса Хани Барагваната и Центральной больнице Йоханнесбурга. Больница Барагваната разрослась на базе бывшего военного госпиталя, расположенного в «неевропейском» городском округе Соуэто. Поскольку в ЮАР тогда господствовала политика апартеида, больница представляла собой море человеческих страданий. На контрасте, Центральная больница Йоханнесбурга, предназначенная только для «европейцев», была ультрасовременным научно-исследовательским учреждением – памятником расовой дискриминации. Кафедре нейрохирургии также принадлежали койки в Отделении реабилитации мозга и позвоночника в Центральной больнице Эденвейла, которая располагалась в старом колониальном здании, в пригороде Йоханнесбурга. Начиная с 1985 г. я работал во всех трех местах, ежегодно обследуя сотни пациентов. Свои наблюдения за 361 пациентом я включил в диссертационное исследование, которое продолжалось пять лет.

Научившись пользоваться электроэнцефалографом и соответствующими технологиями, а также различать характерные волны мозговой активности, связанные с разными стадиями сна, я получил возможность будить пациентов во время быстрого сна, когда им с наибольшей вероятностью что-то снилось. Кроме того, у страдающих неврологическими заболеваниями я спрашивал о переменах в их сновидениях, а затем продолжал наблюдать за ними в течение дней, недель и месяцев. Так я перешел к вопросу о том, оказывают ли локальные повреждения различных областей мозга систематическое влияние на содержание сновидений. Несмотря на сомнительную репутацию отчетов о сновидениях, я предположил, что в том случае, если пациенты с повреждением одного и того же участка мозга заявляют об одном и том же изменении в содержании сновидений, есть все основания им верить. Этот метод называется клинико-анатомической корреляцией: клинически проверяя психологические возможности пациентов, вы наблюдаете, как повреждение части мозга меняет психическую функцию; затем вы увязываете это изменение с локализацией повреждения, получая таким образом сведения о функции поврежденной структуры мозга, и далее можете формулировать проверяемые гипотезы. Этот метод к тому времени уже десятилетиями систематически применялся при изучении всех основных когнитивных функций, таких как восприятие, память и речь, но его еще не применяли к сновидениям.

Поначалу мне было немного неловко расспрашивать тяжелобольных людей о том, что им снится. Многим из них предстояла опасная для жизни операция на мозге, либо они только что перенесли ее, и я боялся, что в подобных обстоятельствах они сочтут мои вопросы неуместными. Но мои пациенты неожиданно охотно описывали перемены в своей психической жизни, привнесенные неврологическими заболеваниями.

К тому времени, когда я приступил к своему исследованию, было опубликовано несколько описаний клинических случаев, когда эффект, наблюдавшийся в опытах с животными, был продемонстрирован у людей: а именно что фаза быстрого сна пропадает при повреждении покрышки моста (рис. 1). Но, как ни удивительно, никто не потрудился расспросить пациентов о переменах в их сновидениях. Вот идеальный пример предубеждения против субъективных данных в нейробиологии¹⁶.

В ходе исследования я ожидал очевидных результатов, предполагая, что у пациентов с повреждениями зрительной коры сновидения не будут сопровождаться визуальными образами; что пациенты с повреждениями речевой коры будут переживать невербальные сновидения; что пациентам с повреждениями соматосенсорной и моторной коры будет сниться, что они обездвижены, и так далее. Это азы взаимосвязи между деятельностью мозга и поведением. Я хотел восполнить этот пробел в знаниях, и, к счастью, мне это удалось¹⁷.

К моему изумлению, однако, наряду с очевидными результатами, наблюдавшимися мной, я обнаружил также, что пациенты с повреждениями области мозга, которая отвечает за фазу быстрого сна, не прекращают видеть сны. Более того, пациенты, у которых сновидения исчезли, страдали от повреждений совсем другой области мозга. Таким образом, в отношении сновидений и быстрого сна действовал принцип, как у нас принято говорить, «двойной диссоциации»¹⁸. Они коррелировали друг с другом (т. е. происходили в одно и то же время), но отождествлять их нельзя¹⁹.

На протяжении почти 50 лет во всей сфере изучения сна исследователи мозга путали корреляцию и тождество. Как только было установлено, что фазе быстрого сна сопутствуют сновидения, они сделали скоропалительный вывод, что это одно и то же, а затем выбросили за борт неудобный субъективный аспект этой корреляции. С тех пор, за крайне редкими исключениями, изучалась только фаза быстрого сна, в основном на подопытных животных, которые не могут интроспективно рассказать о себе. Эта ошибка выявилась только тогда, когда я заинтересовался опытом сновидений у пациентов с неврологическими заболеваниями с точки зрения нейробиологии.

Когда я в начале 1990-х гг. впервые сообщил, что сновидения исчезают при повреждении не той области мозга, которая обеспечивает быстрый сон, я постарался подчеркнуть, что критическая область находится не в стволе мозга²⁰. Я хотел обратить внимание на психическую природу сновидений, а всем нам было известно, что за психические функции отвечает кора.

В действительности я обнаружил две области, повреждение которых вызывало утрату сновидений при сохранении фазы быстрого сна. Первая находилась в коре, в нижней теменной дольке (рис. 2). Это открытие не было неожиданным, так как теменная доля играет важную роль в кратковременной памяти. Если пациент неспособен удержать содержание своей памяти в буфере (временном хранилище информации) сознания, как он может видеть сны? Гораздо больший интерес представлял второй участок мозга, а именно белое вещество вентромезиального квадранта лобных долей, соединяющее лобную кору с различными подкорковыми структурами. Это было совершенно неожиданное открытие; никакие функции этой части мозга не несут очевидной связи с непосредственным переживанием сновидений, и тем не менее она явно играет какую-то решающую роль в процессе, поскольку ее повреждения достоверно вызывали полное исчезновение сновидений.

Я говорю «достоверно», хотя и зафиксировал лишь девять случаев утраты сновидений у своих пациентов с повреждениями лобных долей (и 44 случая при повреждениях теменной коры). Такие травмы в обычной клинической практике крайне редки. И все же корреляция достоверна. В первой половине XX в. тысячи людей подверглись хирургическому удалению вентромезиального белого вещества лобных долей – эта операция получила название модифицированной префронтальной лейкотомии.

Рис. 2. На этом рисунке выделены две области, повреждение которых приводит к утрате сновидений: вентромезиальное белое вещество лобной доли (слева) и нижняя теменная долька коры (справа). Отмечены также вентральная область покрышки мозгового ствола и отходящие от нее основные волокнистые пучки, а именно мезокортикально-мезолимбические дофаминовые пути. Обратите внимание: место повреждения вентромезиальной лобной доли охватывает эти подкорковые пути, которые проходят под корой, а не внутри нее. Ведут эти пути главным образом в прилежащее ядро (оно также отмечено)

Излишне рьяные психиатры тех времен обнаружили, что некоторые серьезные психические заболевания можно облегчить путем полного хирургического удаления префронтальных долей (технически это называется фронтальной лоботомией); но вместе с тем они заметили, что у этой радикальной процедуры было много, как деликатно выражались, «побочных эффектов». Поэтому они стали сокращать объем иссечения, пытаясь установить, какую наименьшую часть лобных долей можно отделить от остального мозга, чтобы добиться желаемого результата. Итогом стала модифицированная процедура по Уолтеру Фримену и Джеймсу Уоттсу. Она требовала введения через глазницу миниатюрного сверла, которым иссекали белое вещество в вентромезиальном квадранте лобных долей (префронтальная лейкотомия). Именно это место и было повреждено у девяти из моих пациентов.

Поэтому я обратился к старой литературе по психохирургии, чтобы проверить, подтверждаются ли мои наблюдения²¹. У меня были основания надеяться, что врачи, обследовавшие пациентов, подвергнутых префронтальной лейкотомии, расспрашивали их после операции о сновидениях; в конце концов, тогда сновидения еще воспринимались психиатрами всерьез. Я оказался прав. Врачи обнаружили, что у префронтальной лейкотомии имелись три основных психологических последствия. Во-первых, эта операция ослабляла продуктивные психопатологические симптомы (галлюцинации и бред). Во-вторых, она ослабляла мотивацию. В-третьих, она вызывала утрату сновидений. Более того, один из ранних исследователей в области психохирургии дошел до того, что посчитал сохранность сновидений после операции плохим прогностическим признаком²².

Этот последний пункт помог мне предположить, какие из множества нервных цепей в вентромезиальном квадранте лобных долей с наибольшей вероятностью отвечают за утрату сновидений. Он также дал первую подсказку, почему «виновник» данного феномена должен отыскаться в этой области мозга, что было весьма неожиданно. Чем же еще являются сны, как не галлюцинациями и бредом? Вот почему их сохранность после лейкотомии была признаком неблагоприятного прогноза.

Между прочим, от нейрохирургического лечения галлюцинаций и бреда отказались не по этическим причинам; оно вышло из моды, когда стало очевидно, что равноценных терапевтических результатов можно достигнуть менее травматичным и опасным для жизни способом – с помощью лекарств, впервые ставших общедоступными в 1950-е гг., так называемых больших транквилизаторов. Эти препараты, как и современные антипсихотики, блокировали нейромедиатор дофамин на окончаниях нервной цепи, известной как мезокортикально-мезолимбическая дофаминовая система (рис. 2). Поскольку при префронтальной лейкотомии эта цепь перерезается аналогично тому, как произошло у девяти моих пациентов, чьи повреждения имели естественные причины, я предположил, что эта система и порождает сновидения.

Дальнейшие эксперименты подтвердили мою гипотезу. Было уже известно, что фармакологическая стимуляция этой цепи повышает частоту, продолжительность и яркость сновидений без сопоставимого влияния на фазу быстрого сна²³. Лекарством, о котором идет речь, была леводопа – та самая, которую Оливер Сакс использовал для «пробуждения» своих пациентов после летаргического энцефалита. Неврологам, применявшим дофаминовые стимуляторы для лечения болезни Паркинсона⁴, было давно известно, что требуется осторожность, чтобы не довести пациентов до психоза, как случилось у Сакса; и первым признаком этого побочного эффекта часто бывает появление непривычно ярких сновидений²⁴. Важные результаты последующих наблюдений заключались в том, что нейроны, составляющие эту цепь (их клеточные тела расположены в вентральной области покрышки), с максимальной частотой генерируют импульсы во время сновидений²⁵, одновременно доставляя максимальное количество дофамина к своим мишеням в прилежащем ядре (рис. 2)²⁶. Поэтому сейчас общепризнано, что сновидения могут возникать независимо от фазы быстрого сна и что в их появлении действительно играет роль мезокортикально-мезолимбическая дофаминовая система²⁷.

Повреждение холинергических путей в вентромезиальном квадранте лобных долей (восходящих от базальных ядер в переднем мозге, см. рис. 1) вызывает эффект, противоположный тому, который наблюдается при повреждении дофаминовых путей, – а именно сновидений становится больше, а не меньше. Хобсон утверждал, что ацетилхолин – мотивационно нейтральный генератор сновидений, но при медикаментозной блокировке ацетилхолина происходит то же самое, что и при повреждении его путей. Антихолинергические препараты – блокаторы ацетилхолина – вызывают, как уже хорошо известно, избыточные сновидения²⁸. Иными словами, блокировка нейронной системы, которая, по утверждению Хобсона, отвечает за сновидения, дает эффект, противоположный тому, что предсказывала его теория.

Вскоре стало ясно, что нейробиологии стоит извиниться перед Фрейдом. Если существует участок мозга, который можно назвать ответственным за «желания», это как раз мезокортикально-мезолимбическая дофаминовая цепочка. И она может быть какой угодно, но только не «мотивационно нейтральной». Эдмунд Роллс (наряду со многими другими) называет эту цепочку системой вознаграждения мозга²⁹. Кент Берридж – системой хотения. Яак Панксепп ставит на первый план ее роль в добывании пищи и называет системой ПОИСКА³⁰. Это нейронная цепь, отвечающая за «самые энергичные виды исследовательского и поискового поведения, которые способно проявлять животное»³¹. И эта же цепь отвечает за сновидения³².

Хобсон не был приятно удивлен этим открытием. Он пригласил меня представить мои результаты его исследовательской группе на кафедре нейрофизиологии в Гарвардском университете. Вначале он согласился с ними и опубликовал благожелательную рецензию на книгу об этих исследованиях, которую я написал в 1997 г., отметив, что мои клинико-анатомические выводы подтверждаются до последней детали исследованиями, проведенными Алленом Брауном с использованием методов нейровизуализации (рис. 3)³³. Затем он осознал, что таким образом может подтвердиться фрейдистский – в широком смысле – взгляд на сновидения, и тогда сообщил мне, что готов публично поддержать мои выводы, но только при одном условии: я не должен говорить, что они подтверждают теорию Фрейда. Вот вам и предполагаемая объективность нейропсихологии!

Однако у моего открытия был еще один весьма неожиданный аспект. Вначале я не обратил внимание на то, что нейроны, запускающие эту цепь, расположены в стволе мозга (так же, как и цепи, отвечающие за быстрый сон). Как уже говорилось, я хотел подчеркнуть психическую природу сновидений. На мое упущение вежливо указал Аллен Браун, упомянутый выше специалист по нейровизуализации. В контексте научных разногласий между мной и Хобсоном по поводу того, какие нейронные цепи запускают процесс сновидений (дофаминергические или холинергические), Браун писал следующее:

Любопытно, что, обосновав гипотезу о том, что участки переднего мозга играют решающую роль в системе сновидений, Солмс в конце концов предположил, что именно дофаминергические волокна, приходящие в эти участки, порождают сновидения – тем самым помещая источник сновидений обратно в ствол мозга³⁴.

В завершение своей статьи Браун отметил: «По-моему, эти джентльмены приближаются к согласию»³⁵. В 1990-е гг. я, как и все остальные нейропсихологи, считал, что вся психическая деятельность происходит в коре, поэтому сосредоточился на том факте, что интересующие меня участки белого вещества расположены в лобных долях, то есть именно там, где были локализованы повреждения в девяти описанных мною случаях. Но от всех основных ядер ствола мозга в передний мозг восходят длинные аксоны (рис. 2). Клеточные тела этих нейронов расположены в стволе мозга, хотя их выходные волокна (аксоны) заканчиваются в коре. Это лежит в основе главной функции возбуждения данных стволовых ядер, которые в совокупности называются ретикулярной активирующей системой. Как раз эти активирующие пути и были повреждены у моих девяти пациентов, а также у сотен других пациентов, переставших видеть сны после лейкотомии, случаи которых были задокументированы раньше.

С 1999 г., отчасти под влиянием комментариев Брауна по поводу вытекающих из моего открытия предположений, я направил внимание на другие системы возбуждения в стволе головного мозга. Самую интересную работу в этой области вел Яак Панксепп. В своем всеобъемлющем труде «Аффективная нейробиология» (Affective Neuroscience, 1998) он очень подробно описал огромное количество фактов, доказывающих его гипотезу, согласно которой эти предположительно сознательные системы, отвечающие только за регулирование «уровня» сознательности, порождают собственное «содержание».

Это могло стать чрезвычайно важным открытием.

2
До и после Фрейда

В 1987 г. я принял еще одно решение, сделавшее меня белой вороной в моей области науки. Я решил освоить профессию психоаналитика³⁶. Результаты моих исследований сновидений убедили меня, что субъективные отчеты должны играть в нейропсихологии важную роль и что враждебность этой дисциплины по отношению к Фрейду завела ее на неверный путь, причем это происходило не единожды. Но решающим фактором стали вовсе не результаты моих исследований.

Отважиться на это меня побудил семинар, который я посещал в Университете Витватерсранда в середине 1980-х гг. Его вел профессор сравнительного литературоведения Жан-Пьер де ля Порт. На семинаре рассматривали «Толкование сновидений», что заинтересовало меня в свете моего диссертационного исследования. Как и все в ту пору, к Фрейду я относился скептически. Со студенческих лет я усвоил, что психоанализ – это псевдонаука. В области естественных наук никто больше не воспринимал Фрейда всерьез, вот почему, вероятно, семинар проходил на гуманитарной кафедре. Я пришел на него потому, что в этой работе Фрейд свободно обсуждал содержание сновидений – тему моего исследования.

Де ля Порт объяснил, что невозможно понять теоретические выводы, к которым пришел Фрейд, не ознакомившись вначале с его ранней работой, написанной в 1895 г., но опубликованной лишь в 1950-е гг., через много лет после его смерти. Рукопись называлась «Набросок психологии»⁵ (Entwurf einer Psychologie)³⁷. В ней Фрейд пытался дать нейробиологическое обоснование своим ранним интуитивным догадкам о психике. В этом он шел по стопам своего великого учителя – физиолога Эрнста фон Брюкке, одного из основателей Берлинского (ныне Немецкого) физического общества. Цель этого общества Эмиль Дюбуа-Реймон сформулировал в 1842 г. следующим образом:

Брюкке и я торжественно поклялись доказать истинность того положения, что в организме не действуют никакие иные силы, кроме обычных физико-химических; что там, где объяснение с их помощью является пока недостаточным, необходимо либо посредством физико-химического метода искать их специфический способ действия, либо предположить наличие новых сил, которые, будучи сходны по значимости с физико-химическими, присущи материи и всегда сводимы только к двум силам – притяжения и отталкивания³⁸.

Их любимый учитель Иоганн Мюллер задавался вопросом, чем органическая жизнь отличается от неорганической материи. Он пришел к выводу, что «живые организмы фундаментально отличаются от неживых объектов тем, что содержат некий нефизический элемент либо подчиняются иным законам, нежели неодушевленные предметы»³⁹. Иными словами, Мюллер считал, что живые организмы обладают «жизненной энергией», или «жизненной силой», которую не могут объяснить физиологические законы. Он придерживался мнения, что живые существа не могут быть сведены к составляющим их физиологическим механизмам, так как они представляют собой неделимое целое, обладающее намерениями и целями, и это свойство Мюллер объяснял наличием души. Поскольку немецкое слово Seele переводится и как «душа», и как «разум»⁴⁰, расхождение во мнениях между Мюллером и его учениками удивительно напоминает бушующие в наше время баталии между философами, например между Томасом Нагелем и Дэниелом Деннеттом, – по вопросу, можно ли свести сознание к законам физики (Нагель утверждает, что нельзя, а Деннетт – что можно).

На семинаре де ля Порта я с удивлением узнал, что Фрейд – первопроходец в области исследований субъективного восприятия – придерживался не витализма Мюллера, а скорее физикализма Брюкке. В первых строках своего «Наброска» 1895 г. он писал: «[Это] намерение создать естественно-научную психологию, то есть изобразить психические процессы как количественно определимые состояния выявляемых материальных частиц»⁴¹.

Я и понятия не имел, что Фрейд был нейробиологом. Теперь я узнал, что он отказался от неврологических методов исследования лишь вынужденно, когда в какой-то момент между 1895 и 1900 гг. ему стало ясно, что доступные в ту пору методы не могли раскрыть физиологическую основу сознания.

Однако такая перемена подходов для Фрейда скоро окупилась с лихвой, заставив его более пристально взглянуть на психологические явления как самостоятельный предмет и прояснить функциональные механизмы, лежащие в их основе. Это положило начало психологическому методу исследования, который он позже назовет психоанализом. Его фундаментальное допущение состояло в том, что явные (в современной терминологии – эксплицитные или декларативные) субъективные феномены обусловлены скрытыми (в современной терминологии – имплицитными или недекларативными) причинами. Таким образом, Фрейд утверждал, что беспорядочная последовательность наших сознательных мыслей может получить объяснение, только если допустить, что между ними существуют имплицитные промежуточные звенья, которых мы не осознаем. Отсюда возникла идея скрытых психических функций, а затем, в свою очередь, знаменитая гипотеза Фрейда о «бессознательных» намерениях.

Так как в конце XIX в. не существовало методов, позволяющих исследовать физиологию бессознательных психических событий, их механизмы можно было лишь косвенно выводить из результатов клинических наблюдений. Полученные таким образом данные подвели Фрейда к его второму основополагающему утверждению. Он заметил далеко не равнодушное отношение пациентов к их предполагаемым бессознательным намерениям; казалось, они скорее не хотели, чем не могли их осознать. Он называл эту склонность по-разному – сопротивлением, цензурой, защитой и подавлением – и отмечал, что она предотвращает эмоциональные страдания. Это, в свою очередь, раскрывало решающую роль чувств в психической жизни – то, что они лежат в основе всевозможных самообманов и предвзятостей, направленных на повышение самооценки. Эти открытия (в наши дни очевидные) показали Фрейду, что некоторые из главных мотивационных сил психической жизни полностью субъективны, но при этом бессознательны. Систематическое изучение этих сил привело его к третьему фундаментальному утверждению. Он сделал вывод, что в конечном итоге в основе чувств лежат телесные потребности; что психическая жизнь человека не в меньшей степени, чем у животного, обусловлена биологическими императивами выживания и размножения. По мнению Фрейда, эти императивы обеспечивали связующее звено между чувствующим сознанием и физическим телом.

Фрейд избрал удивительно тонкий подход к проблеме соотношения тела/сознания. Он понимал, что изучаемые им психические явления нельзя напрямую свести к физиологическим. Еще в 1891 г. он заявлял, что невозможно приписать психологические симптомы нейрофизиологическим процессам без предварительного сведения интересующих нас психических и физиологических явлений (обеих сторон уравнения) к их соответствующим базовым функциям. Как уже отмечалось выше по поводу обработки информации, функции могут выполняться разными субстратами⁴². Только на общей основе функции, утверждал Фрейд, можно объединить психологию и физиологию. Его цель состояла в том, чтобы объяснить психологические явления с помощью метапсихологических (что значит «выходящих за пределы психологии») функциональных законов⁴³. Попытка игнорировать этот функциональный уровень анализа, перепрыгнуть напрямую от психологии к физиологии в наше время называется локализаторством и является ошибочной концепцией⁴⁴.

Очевидно, что Фрейд, в отличие от своих последователей, воспринимал психоанализ как промежуточную ступень. Хотя его целью с самого начала было выявить законы, лежащие в основе нашей богатой внутренней жизни, обусловленной субъективным опытом, тем не менее психическая жизнь оставалась для него биологической проблемой⁴⁵. Как он писал в 1914 г., «все временно нами допущенные психологические положения придется когда-нибудь перенести на почву их органической основы…»⁴⁶. Поэтому он с энтузиазмом ожидал того дня, когда психоанализ вновь воссоединится с нейробиологией:

Биология есть поистине царство неограниченных возможностей, мы можем ждать от нее самых потрясающих открытий и не можем предугадать, какие ответы она даст нам на наши вопросы несколькими десятилетиями позже. Возможно, что как раз такие, что все наше искусное здание гипотез распадется⁴⁷.

Это был не тот Фрейд, любитель рискованных гипотез, о котором мне рассказывали в студенчестве. «Набросок психологии» стал для меня откровением, как некогда для самого Фрейда. В то время он писал своему другу Вильгельму Флиссу:

В одну беспокойную ночь… преграды внезапно исчезли, завесы спали, и все стало предельно ясно – от деталей неврозов до детерминантов сознания. Все как будто складывалось в единое целое, шестеренки сцеплялись друг с другом, все вместе казалось машиной, которая через мгновение заработает сама по себе⁴⁸.

Но эйфория длилась недолго. Через месяц он напишет: «Я больше не понимаю, в каком состоянии ума я замыслил "Психологию"; непостижимо, с чего я решил докучать тебе ею»⁴⁹. Не располагая подходящими нейробиологическими методами, Фрейд полагался на «воображение, переносы и догадки», чтобы перевести свои клинические выводы сначала на язык функциональных понятий, а затем физиологических и анатомических⁵⁰. Последняя попытка отредактировать «Набросок» описана в длинном письме, отправленном Флиссу 1 января 1896 г., после чего «Набросок» пропал из виду и вновь явился на свет лишь полвека спустя. Но содержавшиеся в нем идеи (его «тайный призрак», по выражению Джеймса Стрейчи, переводчика Фрейда) преследовали Фрейда во всех его психоаналитических размышлениях, дожидаясь грядущего научного прогресса⁵¹.

В «Наброске» были изложены две идеи, которые обращают на себя внимание в свете современных открытий. Фрейд предположил, что во-первых, передний мозг – это «симпатический ганглий», отслеживающий и регулирующий потребности тела; во-вторых, что эти потребности суть «движущая сила психического механизма»⁵². В отсутствие какого бы то ни было нейробиологического понимания того, как подобные телесные потребности регулируются мозгом – не говоря уже о том, как их можно объяснить «посредством физико-химического метода», – у Фрейда не было иного выбора, кроме как «допустить существование новых сил, равных по значимости физико-химическим силам, свойственным материи», если он собирался сохранять верность идеалам Берлинского физического общества. Эти силы он назвал метапсихологическими, то есть лежащими за пределами психологических явлений. Он уточнял, что хочет «превратить метафизику в метапсихологию»⁵³. Иными словами, он хотел заменить философию наукой – наукой о субъективности. Он просил нас не судить его спекулятивные догадки насчет скрытых психических процессов слишком строго:

Это происходит лишь оттого, что мы принуждены оперировать научными терминами, то есть специфическим образным языком психологии (правильнее, глубинной психологии – Tiefenpsychologie). Иначе мы не могли бы вообще описать соответствующие процессы, не могли бы их даже достигнуть. Недостатки нашего описания, вероятно, исчезли бы, если бы психологические термины мы могли заменять физиологическими или химическими терминами⁵⁴.

В первую очередь среди этих новых сил, существование которых Фрейду пришлось допустить, было влечение, которое он считал «психическим представителем раздражений, исходящих из внутренностей тела и проникающих в душу, мерилом работы, которая требуется от психики вследствие ее связи с физическим»⁵⁵.

Введенное Фрейдом понятие влечения, которое он считал источником всей психической энергии, напоминало «жизненную силу» Мюллера, однако оно происходило из потребностей организма. Фрейд описывал каузальные механизмы, посредством которых влечения осознанно осмыслялись как «экономика нервной силы»⁵⁶. Вместе с тем он без смущения признавался, что «совершенно не в состоянии сформировать концепцию…» того, как телесные потребности преобразуются в психическую энергию⁵⁷.

Когда столетие спустя я читал эти слова, то понял, что настала пора заменить психологические термины физиологическими и химическими. Например, движущая сила сновидений, которая была «скрытой» в субъективных отчетах пациентов Фрейда и существование которой поэтому, как считалось, нельзя было опровергнуть, безусловно, стала «явной» благодаря объективным данным, полученным современными физиологическими методами исследования in vivo, недоступными при жизни Фрейда. Рассмотрим, например, снимки на рисунке 3, полученные с помощью ПЭТ⁵⁸; на них ясно видно, что «вожделеющая» ПОИСКОВАЯ система нейронов зажигается во время сновидений, как рождественская елка, тогда как тормозящие префронтальные доли, по сути, выключены. На основании этих данных, когда нас с Хобсоном пригласили к участию в дискуссии о научной достоверности теории сновидений Фрейда на конференции «Наука о сознании» 2006 г., собрание наших коллег проголосовало с результатом 2:1 в пользу того, чтобы снова считать эту теорию жизнеспособной⁵⁹.

При всех своих недостатках психоанализ никогда не отвергал понятие субъективного «я». Оно занимало в нем почетное место, как бы это ни смущало всех остальных представителей нашей науки. Многие коллеги-ученые советовали мне не привязывать мои исследования к психоанализу, учитывая исторический багаж, обременяющий это слово. Они говорили, что это то же самое, что астроному ассоциировать себя с астрологией. Но я считал, что было бы непорядочно с интеллектуальной точки зрения не воздать Фрейду должное. Неважно, насколько он оказался далек от достижения своих целей – его цели, несомненно, были верными для науки о психике. Поэтому я назвал свой метод нейропсихоанализом. Я уже говорил, что нейропсихологию, которую мне преподавали, можно было бы с таким же успехом называть нейробихевиоризмом – таково было ее отношение к субъективности. Я же хотел четко обозначить, что нейропсихология, которую я разрабатываю, уделяет особое внимание переживаемому опыту. Именно с таким настроем, написав программную статью о соотношении психоанализа и нейробиологии, я и приступил к работе⁶⁰.

В 1989 г. я переехал в Лондон с намерением пройти обучение на психоаналитика. Чтобы не прерывать своей исследовательской и клинической деятельности, я одновременно заступил на должность лектора по нейрохирургии в школе медицины при Королевской больнице Лондона. Я был рад возможности примкнуть к тем, кто следовал ее великой неврологической традиции: в середине XIX в. там работал Джон Хьюлингс Джексон, отец-основатель британской неврологии и нейропсихологии. Королевская больница Лондона находилась в районе Уайтчепел, куда веками стекались иммигранты, поэтому она всегда служила нуждам социально уязвимых групп населения. Она напоминала мне больницу Барагваната в районе Соуэто. Я чувствовал себя как дома, находясь вдали от дома.

Рис. 3. В горизонтальных рядах (слева направо) представлены срезы мозга от нижней части к верхней. В верхнем ряду показаны различия между бодрствующим и спящим мозгом: выделенная темным область демонстрирует понижение активности коры при засыпании; в нижнем ряду – различие между быстрым и медленным сном: выделенная светлым область соответствует повышению подкорковой активности в начале фазы быстрого сна. Наибольшая активность наблюдается там, где расположена ПОИСКОВАЯ система

В начале 1990-х гг. коллега-нейрохирург из ЮАР направил ко мне пациента С., которому за десять месяцев до того он провел операцию по удалению опухоли, разраставшейся под лобными долями мозга и давившей на зрительные нервы. Во время операции у С. произошло небольшое кровоизлияние, из-за которого кровь перестала поступать в базальный передний мозг (рис. 1). Базальные ядра в переднем мозге передают ацетилхолин в различные кортикальные и подкорковые структуры, участвующие в извлечении информации из долговременной памяти. Считается, что эти холинергические пути взаимодействуют с дофаминергическими путями (рис. 2); напомним, что последние представляют собой так называемую систему вознаграждения, запускающую «поисковые» виды поведения, не только в отношении физических действий во внешнем мире, но и в отношении внутреннего мира репрезентаций, воображаемых действий, возникающих в мыслях и сновидениях⁶¹. В результате кровоизлияния С. очнулся после операции в состоянии глубокой амнезии, известном как синдром Корсакова. Основной его признак – ложные воспоминания, подобие сновидений наяву, именуемое конфабуляцией. Память С. на недавние события оказалась серьезно нарушенной – он постоянно путал воображаемые вещи с реальными воспоминаниями. Подобный дефект поиска сам по себе уже в определенной степени ограничивает возможности человека, но при конфабуляторной амнезии он осложняется тем, что пациенты недостаточно проверяют надежность своих ошибочных воспоминаний и потому рассматривают их как истинные, хотя очевидно, что это не так.

В частности, С. был убежден, что находится в Йоханнесбурге (своем родном городе), хотя на самом деле только что приехал в Лондон ко мне на консультацию. Он не помнил самой поездки. Когда я поправил его, он стал настаивать, что никак не может находиться в Лондоне. Тогда я попросил его взглянуть в окно – там шел снег, которого в Йоханнесбурге не бывает. Вначале он как будто испытал потрясение, но затем собрался с духом и ответил: «Нет, я знаю, что я в Йо'бурге; если вы едите пиццу, это не значит, что вы в Италии».

С. работал инженером-электриком, ему было 56 лет. Я принимал его амбулаторно шесть раз в неделю, пытаясь сориентировать его и помочь разобраться, каким образом память его подводит. Хотя я принимал его практически ежедневно в одно и то же время в одном и том же месте, он всякий раз на следующем приеме не узнавал меня – своего лечащего врача. Ему было явно знакомо мое лицо, но он постоянно путал меня с кем-то другим, кого он встречал в иных обстоятельствах, – обычно с инженером-сослуживцем, который вместе с ним чинил электронику, или с клиентом, обратившимся к нему за профессиональными услугами. Иными словами, С. вел себя со мной так, как будто я нуждался в его помощи, а не он в моей.

Кроме того, он часто воображал, будто мы оба – студенты и выпиваем вдвоем после какого-то спортивного соревнования (по гребле или регби). В то время я был достаточно молод, чтобы это казалось убедительным, но сам-то С. был студентом по крайней мере более 30 лет назад.

После каждого приема я разговаривал с его женой, чтобы вписать ошибки его памяти в какой-то контекст и попытаться установить их значение. В этом состояло главное различие между избранным мною подходом и более традиционным методом, который применяли мои коллеги, – когнитивной реабилитацией. В то время как нейропсихологи традиционно уделяют внимание степени расстройства памяти, определяемой с точки зрения третьего лица, меня больше интересовало субъективное содержание ошибок С., воспринимаемое от первого лица. Отправной точкой для меня стало предположение, что понимание личной значимости событий, навязчиво лезущих ему в голову вместо целевых воспоминаний, которые он искал, прольет свет на механизм этих конфабуляций – а значит, откроет новые пути воздействия на них. В частности, при общении с его женой я хотел выяснить, действительно ли С. в студенчестве был членом команд по гребле и регби и действительно ли он оказывал профессиональную помощь с починкой электронного оборудования.

Таким образом я узнал два факта, важных для понимания его конфабуляций. Во-первых, когда-то он страдал от хронических проблем с зубами – эти проблемы впоследствии были (успешно) решены с помощью имплантов, – а во-вторых, у него была сердечная аритмия, которая контролировалась с помощью кардиостимулятора.

Я выбрал короткий отрывок переведенной в текст аудиозаписи первых нескольких минут моего десятого сеанса терапии с этим пациентом. Этот кусочек я выбрал именно потому, что в тот день, когда я вызвал его к себе из приемной, он как будто ненадолго (впервые за это время) осознал, кто я и почему он со мной беседует. Когда я вышел в приемную, он потрогал шрам от трепанации у себя на макушке и сказал: «Здравствуйте, доктор».

Я надеялся развить дальше этот проблеск понимания, если это действительно было понимание. Мы расположились у меня в кабинете.

Я: Вы потрогали голову, когда мы встретились в приемной.
С.: Думаю, проблема в том, что картриджа памяти не хватает. Нам надо… нам просто нужно уточнить. Какой это был картридж? C49? Закажем его?
Я: Для чего нужен этот картридж?
С.: Память. Это картридж памяти; имплант памяти. Но я, по правде говоря, никогда в этом не разбирался. На самом деле я им уже месяцев пять или шесть не пользуюсь. Наверное, он нам не очень-то нужен. Доктор его весь отрезал. Как его звали? Доктор Солмс, по-моему. Но, наверное, он действительно мне не очень нужен. Импланты работают замечательно.
Я: Вы понимаете, что у вас с памятью что-то не то, но…
С.: Да, она не работает на сто процентов, но нам она не очень-то и нужна – не хватало всего нескольких ударов. Анализ показал, что не хватает то ли C, то ли C09. Дениза [его первая жена] привела меня сюда к доктору. Опять забыл, как его зовут? Доктор Солмс или как-то так. И он сделал что-то вроде пересадки сердца, и теперь оно работает замечательно, не пропускает ни одного удара.
Я: Вы понимаете, что не все в порядке. Недостает каких-то воспоминаний, и, разумеется, это вас тревожит. Вы надеетесь, что я смогу это исправить, как другие врачи исправили ваши проблемы с зубами и сердцем. Но вы так сильно этого хотите, что вам трудно признать, что проблема еще не решена.
С.: О, понятно. Да, голова не работает на сто процентов. (Трогает голову.) Я ушиб ее. Ушел с поля на несколько минут. Но теперь все хорошо. Думаю, мне не стоит возвращаться. Но вы же меня знаете; я не люблю болеть. Так что я обратился к Тиму Ноуксу [известный спортивный врач из ЮАР] – потому что, знаете, у меня есть страховка, так что почему бы не воспользоваться, не сходить к лучшему доктору, – и он сказал: «Отлично, продолжай играть».

На этом месте я прерву описание этого эпизода. Упомянутые выше чисто когнитивные расстройства, связанные с поиском и проверкой воспоминаний, тут различить достаточно легко. Когда С. увидел, как я вхожу в приемную перед десятым по счету сеансом, мое появление вызвало у него рой ассоциаций, которые были связаны с врачами, с его головой, утерей памяти, хирургическими операциями и тому подобным. Но в каждом из этих случаев он извлекал не в точности то целевое воспоминание, которое искал; вместо этого у него всплывали близкие к ним по смыслу воспоминания, лежащие в тех же широких семантических категориях, что и целевые, но смещенные во времени и пространстве. Так, образ доктора вызвал ассоциации, связанные с нейрохирургом и знаменитым спортивным врачом, а не с целью – мной; мысль о голове навела на воспоминание о сотрясении мозга вместо опухоли мозга; «потеря памяти» вызвала образ картриджа вместо амнезии; хирургические вмешательства ассоциировались с прежними стоматологическими и кардиологическими операциями вместо недавней операции на мозге, и так далее. Столь же легко увидеть недостаточную степень проверки: С. слишком легко принимал ошибочные воспоминания за истинные. Наглядный пример этому – он ощущал себя 20-летним студентом на поле для игры в регби (вопреки всем свидетельствам, опровергающим это). Равно как и его убеждение, что он не уезжал из Йоханнесбурга.

Но если рассматривать конфабуляции С. с субъективной точки зрения, выявляются дополнительные факты. Представьте себе, каково это – внезапно осознать, что вы не узнаете врача, только что вошедшего в комнату, хотя он вроде бы отвечает за ваше лечение; что вы не знаете, в какой комнате (и даже в каком городе) вы находитесь; что у вас на макушке огромный шрам и вы не помните, откуда он взялся; что вы не помните даже, что произошло всего пару минут назад, не говоря уже о нескольких днях или месяцах, предшествующих текущему моменту. Вы, вероятно, ощутите некоторую панику, подумаете: а не этот ли доктор проделал вам операцию на голове, в результате которой у вас пробелы в памяти? Вот как воспринимается утрата механизмов поиска информации в памяти и ее проверки сознательным субъектом психики – живым «я».

А теперь обратите внимание, что сделал С. в результате этих ощущений (иными словами, обратите внимание, какое каузальное воздействие они оказали на его мышление). Осознав, что у него не хватает «картриджа памяти», он (ошибочно) убедил себя в том, что можно просто заказать новый. Но так как до конца убедить себя в этом не получилось, у него появляется другая идея. На самом деле картридж не очень-то и нужен, можно отлично обойтись и без него, ведь сам он обходится без него уже несколько месяцев. Затем он связывает недостающий картридж со шрамом от трепанации: доктор явно что-то вырезал. Он надеется, что это не тот доктор, который сейчас перед ним, и более того, надеется, что операция прошла успешно. Тут С. вспоминает, что его стоматологическая и кардиологическая операции прошли успешно, и он (ошибочно) смешивает эти операции с нынешней: она прошла успешно, импланты работают замечательно и сердце «ни удара не пропускает». Когда я высказываю сомнения на этот счет, он меняет тактику. Он соглашается, что память не работает на 100﹪, но одновременно с тем решает, что случившееся с его головой было вообще не операцией, а просто сотрясением мозга, – его временное состояние связано с небольшой спортивной травмой. Соответственно, его отозвали с поля на несколько минут. Но, к счастью, имея возможность лечиться у лучшего спортивного врача, которого только можно позволить себе за деньги, С. снова приободряется: он сможет продолжать играть. Все будет хорошо.

Взгляд на конфабуляции С. с точки зрения первого лица, несомненно, помогает обнаружить в них нечто новое: в содержании его ложных воспоминаний прослеживается мотивация. Это далеко не случайные ошибки поиска. Эти воспоминания имеют явную эгоистическую направленность; у них есть цель и задача преобразить тревожную ситуацию, вызывающую у него беспокойство, в знакомую, безопасную и внушающую уверенность. Значит, как и сновидения, по предположению Фрейда, конфабуляции мотивированы. Психические процессы при конфабуляторной амнезии продиктованы желаниями. Но этот факт становится очевидным только тогда, когда принимают во внимание – как это сделал бы психоаналитик – эмоциональный контекст и личное значение (переживаемые только самим С.) зубных имплантов («импланты работают замечательно») и кардиостимулятора («ни удара не пропускает»). Именно этого не замечают нейропсихологи, когда стремятся быть полностью объективными, то есть когда, по выражению Сакса, игнорируют «психо» (душу).

Описанный мною рассказ с точки зрения первого лица также позволяет выявить нечто новое в механизме конфабуляции – нечто такое, что можно упустить из виду, воспринимая все с точки зрения третьего лица. Это говорит нам о том, что причины конфабуляции – не только недостаточность стратегического поиска и проверки источников (т. е. утрата «картриджей памяти»), но и высвобождение подавленных форм воспоминаний, более опосредованных эмоционально, подобно тому, как может работать память у детей. Понимание этого психодинамического механизма имеет значение для терапии конфабуляции и, естественно, для прояснения вопроса о том, какие мозговые процессы в нем участвуют. Как выясняется, точный поиск воспоминаний и функции проверки отчасти зависят от холинергических цепей базальных ядер в переднем мозге, которые ограничивают механизмы вознаграждения мезокортикально-мезолимбических дофаминовых цепей при извлечении воспоминаний. Как выяснилось, аналогичное снятие ограничений с дофаминергического поиска происходит в сновидениях⁶². Вот почему я назвал свой доклад о случае пациента С. «Человек, который жил во сне».

Это позволило мне, как и в случае со сновидениями, предположить связь вышедшего из-под контроля дофаминергического механизма вознаграждения/желания/ПОИСКА с представлением Фрейда об исполнении желаний⁶³ – метапсихологической концепцией, тесно связанной с его же концепцией влечения⁶⁴. И наоборот, функции холинергических ядер переднего мозга можно в некоторых отношениях связать с тормозящим действием «сверки с реальностью»⁶⁵. Таким образом, я принялся переводить соображения Фрейда о функциональных механизмах субъективности на язык их физиологических эквивалентов.

Это были мои первые шаги. Естественно, столь широкие обобщения невозможно выводить на основе чисто клинических данных по одному-единственному случаю. Сформулировав свое впечатление о пациенте С., я поручил коллегам, незнакомым с моей гипотезой, провести слепую оценку. Они должны были по семибалльной шкале Ликерта оценить степень приятности/неприятности по данным непрерывной несортированной выборки из 155 его конфабуляций. Результаты оказались статистически значимыми, причем в высокой степени: при сравнении с целевыми воспоминаниями, которые замещались конфабуляциями С., эти конфабуляции представляли ситуацию в значительно лучшем свете с эмоциональной точки зрения⁶⁶. Затем я и мои соавторы по исследованию продемонстрировали подобный выраженный эффект в исследованиях с участием множества других пациентов с конфабуляциями. В последующих эмпирических исследованиях роль конфабуляции в улучшении настроения, которую я предположил на основании результатов клинических наблюдений в случае С., была статистически подтверждена⁶⁷. Эта исследовательская программа позволила найти совершенно новый подход к нейропсихологии конфабуляций⁶⁸ и смежных расстройств наподобие анозогнозии⁶⁹. Она также заложила основы для новаторского подхода к лечению распространенных психиатрических заболеваний, таких как зависимости и большое депрессивное расстройство⁷⁰. Последние тридцать лет я занимаюсь разработкой этого нейропсихоаналитического подхода применительно к психическим заболеваниям, пытаясь вернуть нейробиологии субъективность⁷¹.

Когда в ходе моей психоаналитической подготовки в Лондоне у меня накопились клинические наблюдения, подобные описанному выше, меня пригласили в Нью-Йорк рассказать о них в серии научных докладов. Первое выступление состоялось в 1992 г. на однодневном симпозиуме в Нью-Йоркской академии медицины, а затем последовали ежемесячные семинары с участием моих ближайших коллег из Нью-Йоркского психоаналитического общества и института⁷². Эти собрания группы коллег постепенно привели к тому, что и во многих других странах начали проводиться аналогичные мероприятия, что в конце концов (в 1999 г.) привело к решению создать новый журнал – как средство обмена информацией между учеными. Журналу было нужно название, и тогда я впервые использовал придуманный мною термин «нейропсихоанализ».

Мою работу в этой междисциплинарной области горячо поддержал Эрик Кандель, с которым я познакомился в 1993 г. Кандель выделяется среди обычных нейробиологов тем, что высоко ценит Фрейда. Более того, первоначально он собирался учиться на психоаналитика, но его отговорил Эрнст Крис – ведущий психоаналитик того времени и отец подруги Эрика Канделя. Кандель не скрывает, что старик счел его склад личности неподходящим для работы в области клинической психиатрии, и я думаю, что он благодарен Крису, направившему его вместо этого на путь исследований мозга.

Через пять лет после того, как я с ним познакомился (и за два года до того, как он получил Нобелевскую премию), Кандель опубликовал статью под названием «Новая интеллектуальная концепция психиатрии» (A new intellectual framework for psychiatry), в которой доказывал, что психиатрия XXI в. должна основываться на интеграции нейробиологии с психоанализом⁷³. В следующей статье он писал: «Психоанализ по-прежнему представляет собой самый непротиворечивый и интеллектуально убедительный взгляд на психику»⁷⁴. Это мнение совпало с моим: при всех своих недостатках, на данный момент психоанализ дает наилучшую концептуальную отправную точку для того, чтобы рассмотреть субъективность с научной точки зрения.

Поэтому неудивительно, что Кандель принял мое приглашение войти в учредительный редакционный совет журнала «Нейропсихоанализ» вместе со множеством других ведущих нейробиологов и психоаналитиков, согласившихся, что нашим дисциплинам стоит пойти по этому пути⁷⁵. Через год, на заре нового столетия, мы основали Международное общество нейропсихоанализа, первыми сопредседателями которого стали Яак Панксепп и ваш покорный слуга. Это событие совпало с учредительным конгрессом общества, и с тех пор конгресс проводится ежегодно в различных городах мира. Темой первого мероприятия были эмоции. Проходило оно в Королевском хирургическом колледже Англии, докладчиками на пленарном заседании были Оливер Сакс, Яак Панксепп, Антонио Дамасио и я сам.

Я уже упоминал о своей дружбе с Оливером Саксом. Упоминал я и книгу Яака Панксеппа «Аффективная нейробиология» (Affective Neuroscience), название которой напоминает о том, что когнитивная нейробиология уделяла недостаточно внимания аффекту (специальный термин для обозначения чувств). Ознакомившись с ней, я установил с Панксеппом тесное научное сотрудничество, благодаря которому в последующие 20 лет центр внимания моих исследований решительно сместился от коры к стволу мозга. Я глубоко обязан ему тем, что он указал мне путь к научным прозрениям, о которых я расскажу на следующих страницах. Вот почему моя книга посвящена его памяти.

С работами Антонио Дамасио и его супруги Ханны Дамасио я познакомился, когда учился на нейропсихолога. Они были уважаемыми нейробиологами-когнитивистами, и их учебник «Анализ повреждений в нейропсихологии» (Lesion Analysis in Neuropsychology, 1989) оказался незаменимым для моего исследования сновидений. Тем не менее мировую известность Дамасио принесла его книга «Ошибка Декарта» (Descartes' Error, 1994) – обращенный к представителям когнитивной нейробиологии пламенный призыв уделять больше внимания аффекту.

Панксепп и Дамасио также сыграли видную роль в работе XII Международного конгресса по нейропсихоанализу 2011 г., который стал поворотным моментом для этой дисциплины, – он проходил в Берлине, и темой его был воплощенный мозг. Кроме них, на пленарном заседании выступали Бад Крейг и Витторио Гальезе – два ведущих мировых специалиста по этому вопросу. Моя традиционная роль на этих конгрессах – давать заключительные комментарии, которые подводят итог докладов по основным темам и, что самое важное, объединяют представленные нейробиологическую и психоаналитическую точки зрения. На том мероприятии мне выпала необычайно сложная задача.

Первой причиной затруднения стало то, что на конгрессе Дамасио ожесточенно сцепился с Крейгом из-за вопроса, как в мозге возникает ощущение «себя». Хотя оба ученых сходились в том, что чувство самости зарождается в областях мозга, отслеживающих внутреннее состояние тела, Дамасио – вслед за Панксеппом – принял точку зрения, что эти механизмы, по крайней мере частично, располагаются в стволе мозга. Крейг, напротив, утверждал, что они размещаются исключительно в коре, а именно в передних островках. Это разногласие было достаточно легко разрешить в моем заключительном комментарии, так как Дамасио представил убедительные данные на примере пациента, у которого оказалась полностью уничтожена островковая кора. Об этом пациенте я расскажу в следующей главе.

Гораздо труднее оказалось преодолеть крупное противоречие, возникшее в ходе конгресса, между новыми взглядами Панксеппа и Дамасио с одной стороны и старыми воззрениями Фрейда – с другой.

Пациент Дамасио, лишенный островковой коры, «сообщал о чувстве голода, жажды и желании опорожниться и вел себя соответственно»⁷⁶. Это примеры того, что Панксепп именует гомеостатическими аффектами – то есть аффектами, регулирующими жизненно важные потребности организма. Фрейд называл их влечениями и считал источником психической энергии, движущей силой психического механизма. Для обозначения той части психики, которая выполняет эти жизненно важные функции, Фрейд использовал общий термин id, или «Оно»:

Оно, отрезанное от внешнего мира, имеет свой собственный мир восприятия. С исключительной тонкостью Оно обнаруживает происходящие внутри него определенные изменения, особенно колебания напряженности инстинктивных потребностей, и эти изменения проявляются в сознании как ощущения удовольствия-неудовольствия. Разумеется, трудно сказать, посредством чего и при помощи каких сенсорных органов возникают эти восприятия. Но является установленным фактом, что самовосприятия – кинестетические ощущения и ощущения удовольствия-неудовольствия управляют ходом событий в Оно с деспотической силой. Оно руководствуется непреклонным принципом удовольствия⁷⁷.

Моя научная задача, как вы помните, состояла в том, чтобы перевести подобные метапсихологические категории на язык анатомии и физиологии и тем самым интегрировать подход Фрейда в нейробиологию. Но тут я наткнулся на серьезное противоречие классической концепции Фрейда: он пришел к выводу, что «Оно» бессознательно. Это было одно из его самых фундаментальных представлений о том, как работает психика. Мне было ясно, что область мозга, измеряющая количество «работы, которая требуется от психики вследствие ее связи с физическим» – область, порождающая то, что Фрейд называл влечениями, а это синоним гомеостатических аффектов Панксеппа (запускающих ПОИСКОВЫЙ механизм желаний), – расположена в стволе и гипоталамусе (рис. 1). Это и есть часть мозга, подчиняющаяся принципу удовольствия. Но как ощущение удовольствия может быть бессознательным? Мы уже убедились на примере пациента Дамасио, что влечения, такие как голод, жажда и желание сходить в туалет, ощущаются нами. И это естественно. Однако Фрейд настаивал, что «Оно» – средоточие влечений – бессознательно. Он усвоил ту же классическую доктрину, что и Крейг (как и я сам, по крайней мере, поначалу), и потому помещал сознание в кору головного мозга. Вот что он писал в статье 1920 г., которую я уже цитировал выше и в которой он выражал надежду, что недостатки его теорий будут устранены, как только мы сумеем заменить психологические категории физиологическими и химическими:

Так как сознание есть главным образом восприятие раздражений, приходящих к нам из внешнего мира, а также чувств удовольствия и неудовольствия, которые могут проистекать лишь изнутри нашего психического аппарата, системе W – Bw [Wahrnehmung – Bewusstsein, «восприятие – сознание»] может быть указано пространственное местоположение. Она должна лежать на границе внешнего и внутреннего, будучи обращенной к внешнему миру и облекая другие психические системы. Мы, далее, замечаем, что с принятием этого мы не открыли ничего нового, но лишь присоединились к анатомии мозга, которая локализует сознание в мозговой коре, в этом внешнем окутывающем слое нашего центрального аппарата. Анатомия мозга вовсе не должна задавать себе вопроса, почему, рассуждая анатомически, сознание локализовано как раз в наружной стороне мозга, вместо того чтобы пребывать хорошо защищенным где-нибудь глубоко внутри⁷⁸.

На случай, если возникнут какие-либо сомнения в том, что, согласно Фрейду, все сознание (включая чувства удовольствия и неудовольствия) локализовано в коре, приведу еще одну цитату:

Процесс проникновения чего-либо в сознание прежде всего связан с информацией, которую наши органы чувств получают из внешнего мира. Следовательно, с топографической точки зрения это происходит в наружном слое «я». Верно также и то, что мы получаем сознательную информацию изнутри тела – ощущения, которые фактически оказывают более сильное влияние на нашу психическую жизнь, чем внешняя перцепция; более того, при определенных обстоятельствах органы чувств кроме специфической для них информации сами передают ощущения и чувство боли. Однако, так как эти ощущения (как мы называем их в противоположность сознательным восприятиям) исходят от периферических органов, которые мы рассматриваем как удлинения или ответвления кортикального слоя, то мы все еще не выходим за рамки утверждения, сделанного выше. Единственное отличие заключается в том, что по отношению к периферическим органам ощущений и чувств само тело занимает место внешнего мира⁷⁹.

Очевидно, что, с точки зрения Фрейда, сознательные ощущения в той же мере, что и восприятия, порождаются «я» (той частью психики, которую он отождествлял с корой)⁸⁰, а не бессознательным «Оно», которое мне теперь пришлось поместить в ствол мозга и гипоталамус. Казалось, что Фрейд неверно установил функциональные отношения между «Оно» (стволом мозга) и «я» (корой), по крайней мере применительно к чувствам. Он считал, что воспринимающее «я» сознательно, а чувствующее «Оно» бессознательно. Но что, если в своей модели психики Фрейд все поставил с ног на голову?⁸¹

3
Миф о коре мозга

В конце 2004 г. нейробиолог Бьерн Меркер сопровождал пять семей, в которых были дети с неврологическими нарушениями, во время недельной поездки в «Мир Диснея» (штат Флорида). Возраст детей был от десяти месяцев до пяти лет. Они катались на разных аттракционах; больше всего им понравился «Мир тесен» ('It's a Small World After All'). Они фотографировались с Микки-Маусом. Ели попкорн, корн-доги и мороженое – может быть, даже переели всего этого, – и в больших количествах пили газировку. Временами казалось, что у них эмоциональная перегрузка; дети часто плакали. Но, несмотря на подобные напряженные моменты, доктора Меркера поразило, что дети, по-видимому, получали удовольствие – им там все нравилось. Однако, если следовать одной из самых основных предпосылок в неврологии, эти дети должны были быть в вегетативном состоянии. Им полагалось быть в одном шаге от комы – они должны были проявлять только автономные функции типа регуляции сердцебиения, дыхания и пищеварения; их моторные реакции должны были сводиться к элементарным рефлексам вроде моргания и глотания.

Меркер подружился с этими семьями за год до поездки, когда присоединился к группе взаимопомощи для опекунов детей, страдающих редким поражением мозга – гидранэнцефалией. С 2003 г. Меркер прочитал более 26 000 электронных писем, которыми обменивались участники группы. Основываясь на теоретических представлениях, он высказал обеспокоенность, что общепринятое мнение, согласно которому такие дети останутся в вегетативном состоянии, может оказаться самосбывающимся пророчеством, обусловленным не столько самой болезнью, сколько тем, что большинство педиатров и неврологов обращаются с подобными пациентами так, словно те ничего не чувствуют. Вот что он сообщает:

Эти дети не только бодрствуют и нередко проявляют живость, но и демонстрируют восприимчивость к окружающей среде в форме эмоциональных либо ориентировочных реакций на происходящие вокруг них события. ‹…› Более того, эти дети подвержены приступам абсансной эпилепсии⁶. Родители распознают эти провалы в восприимчивости у своих детей и говорят о них в таких выражениях, как, например, «она ушла разговаривать с ангелами», причем родители без труда понимают, когда их ребенок «вернулся». ‹…› Тот факт, что у этих детей бывают подобные эпизоды, кажется весомым свидетельством в пользу того, что они обладают сознанием⁸².

Самое значимое наблюдение Меркера заключается не в том, что пациенты то теряют, то вновь приобретают восприимчивость, а в том, что они демонстрируют восприимчивость к окружающей среде в форме эмоциональных либо ориентировочных реакций на происходящие вокруг них события. Это определяющий признак того, чего, как считается, лишены пациенты в вегетативном состоянии – интенциональности. Вот почему вегетативное состояние определяют также как «бодрствование без реагирования»⁸³. По общепринятому мнению, такие пациенты неосознанно регистрируют зрительные, слуховые и тактильные стимулы, однако Меркер наблюдал, как дети выражают удовольствие улыбкой и смехом, а неудовольствие – тем, что капризничают, выгибают спину и кричат, по его словам, «их лица оживляются при выражении этих эмоциональных состояний»⁷. Он наблюдал, как его взрослые знакомые используют эту способность детей реагировать на внешние факторы, чтобы выстроить сценарии игр, которые ожидаемо приводили к реакциям, меняющимся от улыбки к хихиканью, хохоту и сильному возбуждению со стороны детей. Наиболее интенсивно они реагировали на голоса и действия своих родителей и других знакомых, причем выказывали предпочтение одним ситуациям перед другими. Например, детям, по всей видимости, нравились определенные игрушки, мелодии или видеоролики, и они даже проявляли желание, чтобы эти игрушки постоянно присутствовали в их повседневной жизни.

Хотя у разных детей поведение отличалось, некоторые несомненно проявляли инициативу (в пределах своих ограниченных двигательных возможностей) – например, толкали ногами погремушки, подвешенные к специально сконструированной для этого раме, или включали любимые игрушки, нажимая кнопку. Эти виды поведения сопровождались ожидаемыми в данной ситуации признаками удовольствия или возбуждения со стороны ребенка.

Состояние этих детей явно нельзя назвать вегетативным. Самое поразительное заключается в том, что дети с гидранэнцефалией рождаются без коры головного мозга. Обычно это происходит из-за обширного инсульта на внутриутробной стадии развития, в результате которого передний мозг рассасывается и череп плода заполняется спинномозговой жидкостью вместо мозговой ткани – отсюда название «гидранэнцефалия», что буквально означает «вода вместо мозга». Иллюстрация такого нарушения приведена на рисунке 4 (МРТ-снимок мозга трехлетней девочки, родившейся без коры). Фотографии другой девочки с таким же нарушением, представленные на рисунке 5, демонстрируют ее эмоциональную реакцию в тот момент, когда ей дали подержать маленького братика.

Рис. 4. Снимок мозга трехлетней девочки с врожденным отсутствием коры. Большая темная область внутри черепа – это место, которое должна была занимать отсутствующая ткань

Рис. 5. Реакция девочки с гидранэнцефалией, которой положили на руки младшего брата

Где же в мозге возникает сознание? Последние 150 лет практически универсальным ответом на такой вопрос был следующий: в коре головного мозга. Это единственный пункт, по которому у Фрейда не было разногласий с традицией, преобладавшей в науке о психике в XX в. И тем не менее, если это действительно так, то при отсутствии коры сознание должно исчезнуть. В случае с детьми-гидранэнцефалами этого, по-видимому, не происходит. Все признаки их поведения указывают на то, что такие дети на самом деле обладают сознанием. Они не находятся ни в коматозном, ни даже в вегетативном состоянии.

Так, может быть, следует отказаться от кортикальной теории сознания? Давайте не будем спешить. Одно из возможных возражений состоит в том, что у этих детей кора не была в буквальном смысле удалена (хирургическим путем). Такая процедура называется декортикацией.

Что произойдет, если это сделать? Конечно, подобные экспериментальные операции нельзя провести на детях, но их часто проводят на других новорожденных млекопитающих: например, собаках, кошках и крысах. Результат таких экспериментов всегда один и тот же: если судить по объективным поведенческим критериям, которые обычно используются для определения сознания, оно сохраняется⁸. Послеоперационное поведение животных, к каким бы натяжкам мы ни прибегали, невозможно описать как «коматозное» или «вегетативное». Меркер пишет, что они не проявляют «резких аномалий поведения, которые позволили бы случайному наблюдателю определить, что они нездоровы». С ним согласен и Антонио Дамасио: «Декортицированные млекопитающие демонстрируют замечательное постоянство последовательного, целенаправленного поведения, которое присуще тем, у кого есть чувства и сознание»⁸⁴. Так, крысы, которым сразу после рождения удалили кору, стоят на четырех лапах, поднимаются на задние, лазают, повисают на прутьях клетки и спят в нормальных позах. Они вылизываются, играют, плавают, кормятся и защищаются. Оба пола способны успешно спариваться с нормальными партнерами. Подросшие самки проявляют основные элементы материнского поведения, которое, пусть в некоторых отношениях и неполноценное, позволяет им вырастить детенышей⁸⁵.

Дело обстоит еще более странно, чем кажется на первый взгляд. Во многих отношениях декортицированные млекопитающие активнее, эмоциональнее и более чутко реагируют на различные стимулы, чем их нормальные сородичи. Панксепп попросил своих студентов по поведению двух групп крыс определить, которые из них подверглись операции. Студенты, как правило, выбирали нормальных крыс, рассудив, что особи из другой группы (на самом деле декортицированные) «более активные»⁸⁶.

Если мы собираемся придерживаться гипотезы, что кора – вместилище сознания, то эти энергичные животные – и экспрессивные, проявляющие эмоциональные реакции дети, которых наблюдал Меркер в «Мире Диснея», – должны в некотором смысле пребывать в бессознательном состоянии. Как такое возможно?

На этот вопрос существует традиционный ответ. Он заключается в следующем. Есть, так сказать, два мозга, которые дублируют некоторые функции и взаимодействуют друг с другом в определенные моменты, но в остальных отношениях совершенно неодинаковы по статусу. Один из них (кора) связан с психикой и сознанием. Другой (ствол мозга) не связан ни с тем ни с другим. Информация от органов чувств поступает не только в кору, но и, например, в верхние двухолмия ствола⁹ через сеть подкорковых связей (рис. 6). С помощью этих связей сенсорная информация обрабатывается, но происходит это бессознательно. Возьмем, например, знаменитый феномен ложной слепоты, которая возникает при разрушении зрительной коры⁸⁷. Пациенты с этой проблемой способны реагировать на визуальные стимулы, и тем не менее, когда их просят описать, что они «видят», отвечают, что не воспринимают вообще никаких зрительных образов; вместо этого, по их словам, они опираются на внутреннее чутье и таким образом угадывают, где находятся зрительные стимулы, причем угадывают с поразительной точностью. Рассмотрим, например, случай с пациентом Т. Н., описанный нейробиологом Лоренсом Вайнскрафтом: будучи совершенно слепым, то есть полностью лишенным сознательного зрительного переживания, Т. Н. ловко обходил препятствия, размещенные у него на пути в коридоре. Когда его потом расспрашивали, оказалось, что он понятия не имел, что обходит препятствия⁸⁸. Эта удивительная способность появилась благодаря тому, что путь от зрительного нерва к верхним двухолмиям мозгового ствола у него был цел, несмотря на отсутствие затылочной коры⁸⁹.

Существование ложной слепоты приводится как аргумент в пользу того, что осознание зрительного восприятия должно происходить в коре, а не стволе головного мозга. Считается, что в стволе «никого нет дома»: это автономная машина, обрабатывающая зрительную информацию так же бессознательно, как видеокамера. Этот принцип применим и к другим чувствам, каждое из которых связано с собственной конкретной зоной осознания в коре, но каждое из которых также передает информацию областям ствола, в которых происходят бессознательные процессы.

У ребенка на рисунке 5 работоспособная кора вообще отсутствует. Если приведенный выше аргумент верен, то девочка, вероятно, ощущает присутствие маленького брата на руках бессознательно, у нее не возникает никакого сознательного восприятия ситуации. Более того, она вообще не должна быть способна ни к каким сознательным переживаниям. Она нечто вроде философского зомби Дэвида Чалмерса. Хотя в определенных отношениях она ведет себя нормально, но, как сказал поэт Томас Пенроуз, внутри сплошная тьма¹⁰.

Рис. 6. Здесь показано расположение верхнего двухолмия и затылочной коры, а также их связи с глазами. Аналогичные связи существуют и для других сенсорных модальностей. Отмечено также околоводопроводное серое вещество (ОВСВ), о котором я пока не рассказывал, но о его значении мы вскоре поговорим

В обстоятельном обзоре различных представлений о том, что мы называем сознанием, невролог Адам Земан выделил два главных значения этого понятия: «сознание как состояние бодрствования» и «сознание как переживание»⁹⁰. Впоследствии Антон Коэнен уточнил: «Сознание в первом смысле (как состояние бодрствования) с этой точки зрения необходимое условие для сознания во втором смысле (сознание как опыт или осознанность чувственных переживаний)»⁹¹.

Эти два значения совпадают с традиционным в неврологии разграничением между количественным «уровнем» и качественным «содержанием» сознания. Следовательно, возможно, что декортицированные животные и дети с гидранэнцефалией бодрствуют, но их переживания бессодержательны. Мы уже убедились, что они реагируют на стимулы и проявляют поведенческие инициативы. Тем не менее мы можем поддержать гипотезу, по которой кора служит средоточием сознания как переживания, полагая, что быть в сознании – в поведенческом смысле это значит быть в состоянии бодрствования и реагирования на раздражители – не то же самое, что обладать сознанием в феноменологическом смысле, то есть быть субъектом переживания.

Если вам близки мои взгляды, прочитав все это, вы почувствуете себя довольно неловко. Девочка на рисунке 5 в сознании, если иметь в виду то, что она бодрствует, реагирует и производит собственные целенаправленные движения. В то же время, если «сознание» подразумевает наличие феноменального опыта чувственных переживаний, то она, предположительно, ничем подобным не обладает. Используя другое популярное у философов выражение, у нее нет ничего, что выражало бы то, «каково это» – быть ею¹¹.

Позвольте пояснить, что меня беспокоит в этой линии рассуждений, пусть даже это прозвучит немного наивно. Если судить по моему собственному опыту, бодрствование, способность реагировать и наличие сознательных переживаний – более или менее одно и то же. Насколько я знаю, мне никогда не случалось бодрствовать и реагировать в отсутствие проявлений сознания. Эти две вещи взаимосвязаны. Как только я просыпаюсь, я осознаю окружающий мир. Более того, даже когда я просто сижу, мое внутреннее сознание ощущает, что является причиной моих реакций на внешний мир, по крайней мере, до некоторой степени. Обычно я целенаправленно реагирую на предмет, когда замечаю его, – то есть осознаю его присутствие. Полагаю, что у вас дело обстоит так же.

Именно поэтому мы оцениваем сознание у пациентов с неврологическими нарушениями исходя из их способности реагировать. Что мы еще можем сделать? В клинической практике мы проводим различие между такими состояниями, как кома, вегетативное состояние и состояние ясного сознания, используя 15-балльную шкалу комы Глазго. Шкала включает тесты для оценки реакций открывания глаз у пациента, его речевых и двигательных реакций в ответ на вопросы и указания врача, а также (при необходимости) на боль⁹². Если у пациента присутствуют все реакции, мы считаем, что он в сознании, и обращаемся с ним соответственно. Нас не волнует возможность того, что он реагирует так, словно он в сознании, хотя на самом деле он – зомби. Беспокоимся мы совсем о другом: неврологам необходимо учитывать вероятность того, что пациент может внешне не реагировать, но при этом сохранять сознание, например, в случаях полной утраты подвижности, в частности так называемого синдрома запертого человека¹².

Что из всего этого следует? Невозможно отрицать, что философская проблема чужого сознания заставляет усомниться, можем ли мы что-либо узнать о субъективных состояниях животных и других людей по их поведению, точно так же как ложь или актерская игра могут ввести нас в заблуждение насчет внутреннего состояния человека. Что проблема чужого сознания не может сделать, так это доказать, что внутреннее переживание и внешние реакции действительно независимы друг от друга. Поскольку наш личный опыт говорит нам, что такая прочная связь несомненно существует, необходимость доказывать обратное, безусловно, ложится на тех, кто намерен утверждать, будто проявления эмоциональных реакций не свидетельствуют о наличии чувственных переживаний. Это то, что обычно требуют правила науки. В особенности это относится к тем случаям, когда мы имеем дело с людьми, которые, какими бы другими неврологическими расстройствами ни страдали, могут, предположительно, во время бодрствования демонстрировать поведение, похожее на обычное, – я имею в виду, благодаря нормальной работе здоровых участков мозга, а не притворству, актерской игре или каким-либо хитроумным трюкам, которых можно ожидать от воображаемых философских зомби.

Из этого вытекают важные последствия для медицинской этики. Моя коллега-психиатр, чей ребенок был с гидранэнцефалией, недавно рассказала мне о страшной дилемме, с которой она столкнулась, будучи молодой матерью. Нейрохирург, лечивший ее ребенка, предложил провести операцию по закрытию родничка без наркоза, так как младенец, лишенный коры мозга, по его мнению, не мог чувствовать боль. Коллега не сказала мне, какое решение было принято, а вопрос был слишком травмирующий, чтобы задавать его. Однако на примере подобных случаев можно видеть, как вроде бы абстрактные теоретические соображения могут в одночасье привести к чудовищным медицинским ошибкам. Поэтому я хочу особо подчеркнуть: если от нас требуется признать, что некто, внешне проявляющий признаки сознания, на самом деле лишен его, нам необходимы для этого чрезвычайно убедительные аргументы. Одного философского сомнения недостаточно. Нам нужны очень веские основания считать, что у таких людей два типа сознания разделены, ведь у нас такого, по-видимому, никогда не бывает.

В настоящее время такие основания обеспечивает кортикальная теория сознания – теория, по которой сознание возникает исключительно в коре. Эта идея стала настолько привычной в поведенческой нейробиологии, что мне никогда не приходило в голову подвергать ее сомнению, до тех пор, пока в связи с моим собственным исследованием сновидений Аллен Браун не привлек мое внимание к таинственной роли мозгового ствола. Опираясь на кортикальную теорию, врачи решают, обращаться ли с живыми пациентами как с мыслящими и чувствующими существами. Например, некоторые опекуны содержат детей с гидранэнцефалией в условиях тяжелой эмоциональной депривации, полагая, что они находятся в вегетативном состоянии. Если теория верна, то это совершенно оправданно: никакой депривации нет, поскольку эти дети – нечто вроде философских зомби. У них есть видимость чувств, но в реальности они ничего не чувствуют. Эта видимость – иллюзия, которую создает проблема чужого сознания. Внешние проявления их поведения обманывают нас, заставляя вообразить, что у них есть какой-то внутренний мир⁹³.

Так что же в таком случае представляет собой кортикальная теория сознания и насколько она убедительна?

Первое, что следует отметить, – эта теория начала формироваться очень рано. Повседневные наблюдения, говорящие нам, что наше сознание состоит в основном из чувственных образов событий, происходящих вокруг нас, позволяют предположить, что сознание порождается чувствами. Этот взгляд с позиции здравого смысла, без сомнения, существует с тех пор, как мы стали впервые задумываться о подобных материях. В XVII–XVIII вв. из него выросло философское направление эмпиризма Джона Локка и Дэвида Юма. Они предполагали, что сознание – от рождения чистый лист – приобретает все свои конкретные характеристики благодаря отпечаткам, оставляемым чувственными вибрациями. Эти отпечатки, как предполагалось, будут ассоциироваться друг с другом посредством регулярных сочетаний разного рода⁹⁴, порождая образы объектов в нашей памяти, которые, в свою очередь, становятся кирпичиками для более абстрактных идей. Последующие чувственные вибрации выводят эти составные образы на передний край сознания, поэтому переживаемое нами – не первичные ощущения, а скорее то, что мы уже успели узнать о мире.

Способ, посредством которого мысли становятся осознанными в ответ на внешний стимул, получил название апперцепции (что приблизительно означает «восприятие настоящего через призму прошлого опыта»)⁹⁵. Утверждалось, что когнитивные процессы, задействованные в мышлении, такие как представление мысленных образов, обусловлены примерно тем же процессом, но протекающим в обратном направлении: образы памяти активируются изнутри и соответствующим образом перестраиваются (но при этом оказываются более слабыми, чем генерируемые извне).

При всей своей спекулятивности, это философское представление о сознании стало картой, указавшей путь первым неврологам. Когда жившие в XIX в. основоположники современной нейропсихологии пытались установить нейронные корреляты этих процессов, они заметили, что органы чувств связаны с корой, и предположили, что чувственные вибрации проходят по этим соединительным нервам. Кстати говоря, они не упустили того факта, что органы чувств связаны также и с подкорковыми ядрами. Однако они считали само собой разумеющимся, что обширный запас образов памяти, составляющий наше знание о мире, должен размещаться в коре, так как в ней несоизмеримо больше нейронов. Таким образом, апперцепция и связанные с ней идеи, порождающие собственно психическую деятельность, были сочтены явлениями, свойственными коре. Теодор Мейнерт, светило нейроанатомии тех времен, писал так:

Главная функция центрального органа – передавать факт существования нашему «я», постепенно формирующемуся в мозговом потоке. ‹…› Если мы рассмотрим кору в качестве органа, функционирующего как единое целое, то все, что можно о ней сказать, – это то, что она обеспечивает процессы сознания. ‹…› Дальнейшие рассуждения о коре невозможны и излишни⁹⁶.

Конечно, кора головного мозга у человека впечатляет своими размерами⁹⁷. На ежегодном заседании Медико-психологической ассоциации (ныне Королевский колледж психиатров) в Лондоне в 1904 г. нейроанатом и невролог Альфред Уолтер Кэмпбелл так изложил господствующую тогда точку зрения на этот вопрос:

Рассматриваемый в совокупности, человеческий мозг содержит две разновидности центров, управляющих тем, что можно назвать первичными и высшими эволюционными функциями соответственно; первые являются общими для всех животных и необходимы для выживания – это двигательные центры и центры общих и частных ощущений; вторые представляют собой те сложные психические функции, обладание которыми обеспечивает человеку превосходство над всеми остальными существами⁹⁸.

Важно помнить, что сознание в рамках этих представлений состоит всецело из образов памяти, отражающих прошлый опыт восприятия внешнего мира. Поступающие ощущения всего лишь заставляют эти образы и связанные с ними ассоциации подниматься на уровень сознания. Таким образом, вибрации, исходящие от органов чувств, являются допсихическими событиями – триггерами психической активности, но не событиями самой психики. То же относится к функциям исходящих нервов, соединяющих кору с другими частями тела: в этих проводящих путях нет ничего «психического»; они просто передают результаты психической деятельности. Истинная психическая деятельность может происходить только в коре, где хранятся образы памяти.

Мейнерт описывал отношения между корой и внешним миром следующим образом:

Двигательные эффекты нашего сознания, реагирующего на внешний мир, не являются результатом сил, изначально присущих мозгу. Мозг, подобно неподвижной звезде, не излучает собственного тепла: он получает энергию, лежащую в основе всех мозговых явлений, из мира за его пределами⁹⁹. Стоит, наверное, также уточнить, что, поскольку это было до Фрейда, вся психическая деятельность по умолчанию считалась сознательной. Понятия «психический» и «сознательный» отождествлялись.

Экспериментальные исследования XIX в., сформировавшие наше современное представление о сознании, проводились целиком в рамках этой философской концепции. В конце XIX в. физиолог Герман Мунк установил, что в затылочной коре локализована психическая составляющая зрения (рис. 6). Он заинтересовался поведением собак с экспериментальными повреждениями затылочной коры. Эти несчастные животные были способны видеть, но у них явно отсутствовало нормальное «понимание» того, что они видят: например, они утратили способность узнавать в лицо своих хозяев или распознавать собственные миски, хотя смотрели на них и бродили вокруг, но при этом были способны распознать их с помощью других чувств¹⁰⁰. Мунк назвал это нарушение психической слепотой, чтобы отличать его от обычной формы слепоты, вызываемой повреждениями (подкорковых) сенсорных путей, ведущих от глаз к коре¹⁰¹. Будучи приверженцем философии эмпиризма, он приравнял то, что называл психическим зрением, к способности активировать образы зрительной памяти через ассоциации, в отличие от механической задачи воспринимать первичные зрительные ощущения и запускать двигательные рефлексы. Соответственно, описанное Мунком состояние ныне именуется зрительной агнозией – то есть нарушением визуального распознавания.

Точно такие же клинические явления были вскоре обнаружены и у людей – например, в 1887 г. офтальмолог Герман Вильбранд описал случай фрейлейн Г., женщины 63 лет, перенесшей двусторонний затылочный инсульт¹⁰²:

Все окружающие считали ее слепой. Тем не менее она понимала, что не полностью ослепла: «Когда у моей постели находились люди, с жалостью говорившие о моей слепоте, я думала про себя: нельзя же быть совсем слепым, если видишь скатерть с синей каемкой, расстеленную на столе в комнате, где ты лежишь». ‹…› Когда эта – в прочих отношениях отличающаяся большим умом – дама встала [после первой потери сознания, последовавшей за инсультом], она обнаружила свое необычное состояние – неспособность видеть при отсутствии слепоты. ‹…› До сих пор она растроганно вспоминает свою первую прогулку после инсульта: каким совершенно другим и незнакомым показался ей город, как сильно огорчена и потрясена она была, когда сиделка впервые провела ее по улицам Юнгфернштиг и Нойер-Валь до городской ратуши, и как заново показывала ей здания и улицы, прежде так хорошо знакомые. Вот что она сообщает о своей реакции женщине, сопровождавшей ее тогда: «Если вы говорите, что это Юнгфернштиг, а это Нойер-Валь, а это ратуша, то, наверное, так и есть, но я их не узнаю». ‹…› Я сказала своему врачу: «Из моей болезни можно сделать вывод, что человек видит больше мозгом, чем глазами; глаз – всего лишь проводник зрения, ведь я вижу все совершенно четко и ясно, но не узнаю, и часто я смотрю на предмет и не знаю, что это такое».

Вильбранд пришел к выводу, что пациентка страдала не обычной слепотой, а потерей зрительной памяти (т. е. расстройством визуального распознавания, понимания или знания). И он заметил, что, в то время как у потерявших зрение пациентов все еще возникают зрительные образы в сновидениях, так как психические образы у них сохранились, пациенты с психической слепотой наподобие фрейлейн Г. утрачивают способность видеть сны. Он спрашивал: как могут возникнуть зрительные галлюцинации без образов зрительной памяти?¹⁰³

Подобные наблюдения в отношении зрения были потом распространены на другие модальности восприятия. Так, удаление слуховой коры (у собак) вызывало психическую глухоту, ныне известную как слуховая агнозия, при которой травмированные животные больше не могли реагировать на звуки так, как от них ожидалось, хотя явно не были глухими: они реагировали на обычные шумы, но не отзывались на собственные клички. В 1874 г. невролог Карл Вернике заметил нечто похожее у людей, в результате чего сложилась его концепция приобретенных речевых расстройств, получивших название «афазия Вернике»¹⁰⁴.

То же самое Гуго Липман утверждал в отношении двигательной модальности – по его мнению, повреждения коры приводят к дефектам психической составляющей движения, известным как психический паралич (или апраксия). Разрушение двигательных рефлекторных путей вызывало физический паралич; нарушение коркового центра образов моторной памяти вело к утрате приобретенных навыков движения (так называемая кинестетическая апраксия), а повреждение транскортикальных путей моторных ассоциаций вело к разобщению между целенаправленным движением и абстрактными идеями, такими как символическое значение жестов рук (идеомоторная апраксия)¹⁰⁵.

Обусловленные подкорковыми нарушениями слепота, глухота и паралич рассматривались как физические заболевания, в то время как зрительные, слуховые и моторные последствия повреждений коры считались психическими – апперцептивными и ассоциативными формами агнозии, афазии и апраксии. Таким образом, разграничение между этими двумя классами расстройств (подкорка vs кора) соответствовало (и продолжает соответствовать) дисциплинарной границе между неврологией и нейропсихологией.

Когда современники Мунка удаляли собакам всю кору, а не специализированные участки, отвечающие за отдельные сенсомоторные модальности, животные не впадали ни в кому, ни в вегетативное состояние; скорее они вели себя как бы бессознательно (в том смысле, как это понимали сторонники эмпирического подхода). У них проявлялась амнезия – то есть они утрачивали все образы памяти и, как следствие, «понимание». Поэтому Фридрих Гольц описывал их состояние как «идиотическое». Тот факт, что собаки не впадали в кому, не удивлял ранних исследователей, так как с позиций теоретических воззрений того времени они ожидали лишь, что животные без коры утратят все приобретенные знания. Эта утрата не обязательно должна была влиять на телесные ощущения и рефлексы, которые считались подкорковыми. Идея, что психическая жизнь состоит только из образов памяти, не вызывала споров. Споры в ту эпоху шли о другом – например, насколько точно можно привязать каждую психическую функцию к определенному участку коры. Никто не сомневался, что все эти функции выполняет кора.

Таким образом, когда в 1884 г. Мейнерт обобщил складывающуюся картину в своей знаменитой книге «Психиатрия»¹⁰⁶, он отождествил сознание с совокупностью образов памяти об объектах, порождаемых проекцией периферического отдела сенсомоторной системы на кору, а также транскортикальными ассоциациями между ними и образами памяти, составляющими абстрактные идеи. Естественно, все эти образы, ассоциации и идеи он поместил в кору – согласно вышеприведенной цитате. Он называл ее сознательной частью мозга и утверждал, что она напрямую связана с периферией тела через сенсорные и двигательные нервы. То есть он утверждал, что кора мозга связана с телом независимо от серого вещества подкорки. Он признавал, что подкорковая часть мозга тоже связана как с периферией тела, так и с корой собственными отдельными путями; но он относил эти пути к рефлекторным. Отсюда и упомянутая ранее концепция «двух мозгов», которую привлекают для объяснения поведения детей с гидранэнцефалией.

Так кора стала органом сознания, которое понималось как осознание образов памяти, а подкорковые области мозга записали в бессознательные. В результате появилось представление о том, что сознание целиком состоит из прошлого опыта, оставляющего следы, которые, связываясь друг с другом в ассоциации, формируют конкретные образы и абстрактные идеи. Остальные части нашей нервной системы – периферические сенсомоторные отделы, врожденные и подкорковые структуры, включая и те, что передают ощущения изнутри тела, считались чисто рефлекторными. Таким образом, как ни странно, философское разграничение сознания и тела совпало с анатомическим разграничением между корой головного мозга и его подкорковыми структурами.

В 1960-е гг. Норман Гешвинд, основоположник поведенческой неврологии в США, с энтузиазмом воскресил эти классические представления¹⁰⁷. Ренессанс ассоцианизма, основанного на эмпирическом подходе, в неврологии совпал с «когнитивной революцией» в психологии. Составленные когнитивистами карты информационных потоков имели заметное сходство с диаграммами, которыми пользовались классики немецкой неврологии для иллюстрации функциональных отношений между корковыми центрами, содержащими разные типы образов памяти. Но, как мы вскоре увидим, современный когнитивизм привел также к осознанию, к 1990-м гг. превратившемуся в уверенность, что многие психические функции (включая восприятие и память) все-таки бессознательны.

Примерно в то же время, когда Гешвинд вновь подтвердил, что нейропсихология верна классической кортикальной теории, основатели будущей аффективной нейробиологии (такие как Пол Маклин и Джеймс Олдс) накапливали наблюдения, свидетельствующие о том, что многие подкорковые ядра, соединяющие мозг с внутренними органами, выполняют также и психические функции. Это были такие функции, как мотивационное влечение и эмоциональные чувства.

Несмотря на эти параллельные разработки в области когнитивной и аффективной нейробиологии, о которых я еще вкратце расскажу, современные неврологи, считая детей с гидранэнцефалией лишенными сознания, опираются в конечном итоге на то самое интеллектуальное наследие – попытки неврологов XIX в. подтвердить теории философов XVIII в. Они придерживаются этого мнения, даже признавая, что старая традиция отождествлять «психику» с сознанием и корой уже списана в архив, что не вся психическая деятельность сознательна и не все сознание обусловлено корой. Иными словами, утверждение, что такое отождествление верно, что «сознание как опыт» непременно помещается в коре, основано скорее на косности теории, чем на научных данных.

Как вы, наверное, уже догадались, я не верю в обоснованность кортикальной теории сознания. Более того, я зайду еще дальше и скажу, что люди и животные могут сохранять сознание даже при полном отсутствии коры. Я думаю, что у ребенка с гидранэнцефалией есть переживание того, «каково это» – быть тем, кто он есть.

Конечно, одна из причин, почему столь непросто узнать о переживаниях пациентов с гидранэнцефалией – даже узнать, есть ли у них вообще внутренние переживания, – состоит в том, что они не могут говорить. Речь – это и в самом деле функция коры, поэтому мы не можем ожидать от людей с отсутствием коры, что они предоставят нам интроспективные вербальные отчеты. Они не могут предоставить нам именно те субъективные свидетельства, которые обычно убеждают нас, что другие люди наделены сознанием, несмотря на проблему «чужого сознания»¹⁰⁸. То же относится к животным. Однако существуют люди, которые при утрате значительной части коры тем не менее сохраняют речь. В этих случаях можно просто спросить, «каково это» – быть ими.

Нейрохирурги Уайлдер Пенфилд и Герберт Джаспер удалили под местным наркозом обширные области коры (а в некоторых случаях – даже целые полушария) у 750 человек, главным образом с целью лечения эпилепсии. Они заметили, что такие операции мало влияют на сознание, если судить по собственным сообщениям пациентов, даже непосредственно в момент удаления коры. (Операции на мозге часто проводятся под местной анестезией, и пациент может сообщать хирургу о том, что он чувствует при этом.) Пенфилд и Джаспер пришли к выводу, что иссечения коры не разрушают мыслящую и чувствующую личность, они просто лишают пациентов «определенных форм информации»¹⁰⁹. Я сам бывал на таких операциях, где моя обычная роль заключается в том, чтобы оценивать действие электрической стимуляции на области коры, связанные с памятью и речью, перед тем как хирург сделает разрез. При этом я наблюдал то же самое явление, о котором сообщали Пенфилд и Джаспер.

Однако не вся кора равноценна. Как раз области коры, принимающие входящую информацию от каждого из наших специализированных органов чувств, порождают квалиа¹³, связанные с этими чувствами (цвет для зрения, тон для слуха и т. д.). Однако, согласно общепринятой точке зрения, первичные ощущения можно сформировать только после того, как они станут доступны всеобъемлющему типу сознания, который составляет мыслящее «я»¹¹⁰.

Для обозначения соотношения между чувственным сознанием (т. е. простой способностью видеть и слышать) и рефлексивным сознанием (пониманием, что мы видим и слышим) используются различные терминологии. Но все они передают одну и ту же основную идею: человек – нечто больше, чем различные формы чувственной информации, которую он обрабатывает. Вот почему пациенты с повреждениями первичной зрительной коры могут ослепнуть, а те, у кого повреждена слуховая кора, – оглохнуть, но их чувство самости сохраняется. Именно это чувствующее «я» в состоянии догадаться о том, что человек видит, если он лишился зрительных квалиа при ложной слепоте. Такие пациенты утрачивают лишь определенные формы информации. Животрепещущий вопрос заключается в том, что мы можем узнать на примере пациентов, утративших те области коры, которые считаются ответственными за самость?

Существуют три возможных места локализации этой функции. Первое – островковая кора, которая специализируется на интероцептивном самосознании¹⁴ и, по распространенному мнению, порождает ощущения, из которых складывается чувствующее «я»¹¹¹. Второе – дорсолатеральная префронтальная кора, образующая супернадстройку над всеми остальными частями мозга и, как обычно считается, обеспечивающая мышление высшего порядка, в том числе осознание чувств¹¹². Третье – передняя поясная кора, активность которой наблюдается при сканировании мозга во время практически всех когнитивных экспериментов. Утверждается, что она служит проводником таких функций, как осмысление информации о самом себе и воля¹¹³.

Рассмотрим эти три участка мозга по очереди.

Вот фрагмент разговора Антонио Дамасио с пациентом, островковая кора которого была полностью разрушена в результате вирусного заболевания – герпетического энцефалита¹¹⁴:

ВОПРОС: У вас есть ощущение себя?
ОТВЕТ: Да, есть.
В: А что, если я скажу вам, что вы ошибаетесь?
О: Я бы сказал, что вы ослепли и оглохли.
В: Вы думаете, что другие люди способны управлять вашими мыслями?
О: Нет.
В: А почему, как вы считаете, это невозможно?
О: Надеюсь, человек сам управляет своими мыслями.
В: А что, если я скажу вам, что ваше сознание – это сознание кого-то другого?
О: Когда мне сделали трансплантацию? Я имею в виду, пересадку мозга?
В: А если я скажу вам, что я знаю вас лучше, чем вы знаете себя?
О: Я бы счел, что вы ошибаетесь.
В: А если я скажу вам, что вы осознаете, что я тоже осознаю?
О: Я бы сказал, что вы правы.
В: Вы осознаете, что я осознаю?
О: Я осознаю, что вы осознаете, что я осознаю.

Этого пациента, обозначенного как Б., группа Дамасио изучала на протяжении 27 лет (он заболел в возрасте 48 лет и умер в 73 года). В опубликованном описании его случая приводится множество нейропсихологических данных, касающихся его способности к чувствам и эмоциональным реакциям. Вот основные выводы:

Пациент Б., у которого полностью разрушена островковая кора, переживал как телесные, так и эмоциональные ощущения. Он сообщал, что чувствует боль, удовольствие, зуд, щекотку, радость, грусть, опасение, раздражение, симпатию и сострадание, и вел себя в соответствии с теми чувствами, о которых сообщал. Он сообщал также об ощущениях голода, жажды, позывах к мочеиспусканию и дефекации и вел себя соответствующим образом. Он искал возможности играть в разные игры, например в шашки, с радостью ожидал прихода гостей, прогулок и выказывал явное удовольствие, когда этим занимался, а также разочарование и даже раздражение, когда ему в этом отказывали. ‹…› Учитывая обедненность его воображения, существование пациента Б. было практически сплошной «аффективной» реакцией на его собственные телесные состояния и скромные запросы со стороны окружающего мира, без вмешательства когнитивного контроля высшего порядка. ‹…› Согласно Крейгу (Craig, 2011), явным признаком самосознания является способность узнавать себя в зеркале, способность, которая, как он пишет, «может обеспечиваться только функциональной, эмоционально значимой нейронной саморепрезентацией». Пациент Б. систематически проходил этот тест. Короче говоря, эти данные противоречат гипотезе, что человеческое самосознание, как и способность чувствовать, полностью зависят от островковой коры и тем более ее передней трети (Craig, 2009, 2011). В случае отсутствия островковой коры нам требуются альтернативные нейроанатомические объяснения того, на чем основывается способность Б. чувствовать и мыслить¹¹⁵.

Бад Крейг и его сторонники утверждают, что аффективные чувства, составляющие чувство собственного «я», возникают в островковой коре. Однако Дамасио обнаружил, что пациент Б., как и декортицированные крысы, после повреждения коры стал еще более эмоциональным, чем был прежде. Предсказание, что такие пациенты должны утрачивать свое чувствующее «я», несомненно, опровергнуто.

То же происходит с людьми, у которых повреждена вторая область из рассматриваемых нами – префронтальная кора, образующая супернадстройку над всеми остальными частями мозга. Эмоциональность пациентов с повреждениями префронтальной коры широко известна; это главный признак так называемого синдрома лобной доли. Его наблюдали еще в 1868 г. в ставшем знаменитым случае с Финеасом Гейджем, получившим травму в результате несчастного случая на производстве, когда железный прут проткнул его череп насквозь:

Равновесие, или баланс, если можно так сказать, между его умственными способностями и животными наклонностями, по-видимому, было нарушено. Он отличается буйным нравом, непочтителен, временами ужасающе сквернословит (что прежде ему было не свойственно), проявляет мало уважения к своим товарищам, не терпит ограничений или советов, когда они идут вразрез с его желаниями¹¹⁶.

Некоторые ведущие нейрофизиологи, изучающие эмоции, например Джозеф Леду, полагают, что чувства в буквальном смысле зарождаются в дорсолатеральной префронтальной коре¹¹⁷. Согласно этой точке зрения, подкорковые предшественники чувств полностью бессознательны, пока не будут отмечены в сознательной рабочей памяти¹¹⁸. Для этих теоретиков эмоции лишь еще одна форма когнитивной деятельности – более того, довольно абстрактная, рефлексивная ее форма. Но если они правы, то почему пациенты, у которых серьезно пострадала рабочая память, проявляют такую эмоциональность? Случай с Финеасом Гейджем – лишь один, самый знаменитый из множества случаев, описанных в научной литературе. Что рефлексивное сознание может добавить к нашей картине, если в поведении этих пациентов столь ярко выражены дорефлексивные формы чувств?

Справедливости ради следует добавить, что многие сторонники кортикальной теории не особо интересуются чувствами. Вместо этого они заняты изучением вклада префронтальных долей в мышление высшего порядка. Гипотезы, вытекающие из этих более общих теорий, тоже несложно проверить на людях с повреждениями префронтальных долей. Полное разрушение префронтальной коры встречается редко – но все же такие случаи известны.

Моему пациенту В. было 48 лет, когда я впервые его обследовал. Он набрал максимум баллов по шкале комы Глазго, что означало «ясное сознание». В 13 лет он перенес разрыв аневризмы в мозге, и ему провели операцию по ретракции лобных долей, чтобы закрыть уязвимый кровеносный сосуд и предотвратить дальнейшие кровоизлияния. Операция, к сожалению, привела к хронической инфекции головного мозга, потребовавшей ряд дополнительных операций, что в конечном итоге вызвало полное разрушение префронтальных долей с обеих сторон (рис. 7).

К счастью, речевые зоны коры у него не пострадали. Вот отрывок нашего разговора:

ВОПРОС: Вы осознаете свои мысли?
ОТВЕТ: Конечно осознаю.
В: Чтобы это подтвердить, я попрошу вас отгадать загадку. Для этого вам понадобится сознательно представить себе мысленную картину.
О: Хорошо.
В: Представьте себе двух собак и одну курицу.
О: Ладно.
В: Вы видите их перед собой мысленно?
О: Да.
В: А теперь скажите, сколько всего ног вы видите?
О: Восемь.
В: Восемь?
О: Ага; курицу съели собаки.

Последняя фраза была сказана со лукавой усмешкой. Возможно, это не самая удачная шутка в мире, но она убедительно подтверждает, что, у пациента, как говорится, «все дома». В. утверждал, что он все осознает, как и пациент Б. у Дамасио, и при отсутствии какой-либо более веской причины, чем радикальный философский скептицизм, я склонен им верить.

Третья и последняя область коры, которой приписывают особую связь с мыслящим и чувствующим «я», – это передняя поясная кора. Пациентов с полным двусторонним разрушением этой области найти достаточно легко, в том числе потому, что эта часть коры регулярно подвергается хирургическим вмешательствам с целью лечения психиатрических заболеваний, таких как обсессивно-компульсивное расстройство. (На свое несчастье, если можно так сказать, передняя поясная кора привлекла столько внимания именно потому, что ее связывают с осмыслением информации о самом себе.)

Рис. 7. МРТ-снимок мозга пациента В., на котором видно полное двустороннее разрушение префронтальных долей

В остром послеоперационном периоде у некоторых из этих пациентов нарушается способность различать вымысел и реальность. Яркий пример такого нарушения описан у Чарльза Уитти и Уолпола Левина (случай № 1):

В ответ на вопрос, что он сегодня делал, он сказал: «Пил чай с женой». Без дальнейших комментариев со стороны спрашивающего он продолжал: «Ой, на самом деле нет. Она сегодня не приходила. Но как только я закрою глаза, эта сцена представляется мне так живо. Я вижу чашки с блюдцами, слышу, как она наливает чай. А потом, стоит мне поднести чашку к губам, как я просыпаюсь, и никого нет».
В: Значит, вы много спите?
О: Нет, не сплю – это вроде как сны наяву… порой даже с открытыми глазами. ‹…› У меня как будто мысли неуправляемые, включаются сами по себе, да так ярко. Я через раз не уверен, было ли это на самом деле или я только подумал об этом¹¹⁹.

Обратите внимание, как часто звучит местоимение «я». Уитти и Левин предполагали, что у их пациента были сложные эпилептические приступы, но об аналогичных переживаниях сообщалось и во многих других описаниях случаев двустороннего повреждения передней поясной коры. Вот, например, случай с моей собственной пациенткой¹²⁰. Женщине было 44 года, и она перенесла субарахноидальное кровоизлияние в мозг. Она говорила так:

Как будто мои мысли становятся реальностью – как только я о чем-нибудь подумаю, я вижу, как оно в самом деле происходит у меня перед глазами, и тогда я совсем запутываюсь и порой не знаю, что было на самом деле, а что я только думаю.

Из моего с ней разговора:

Пациентка: Я лежала в постели и размышляла, и затем как будто оказалось так, что рядом мой муж [ныне покойный], и он со мной разговаривает. Потом я пошла мыть детей, и вдруг ни с того ни с сего открываю глаза, и – «Где я?» – а я одна!
Я: Вы спали?
Пациентка: Я так не думаю; все было так, как если бы мои мысли просто стали реальностью.

Сознание в этих случаях явно работает неправильно, но суть не в этом. Никто не спорит, что кора участвует в сознательной обработке информации. Что не выдерживает критики, так это мнение, будто кора порождает у человека осознание своего «я».

Мы наблюдаем живое, целенаправленное и эмоциональное поведение и восприимчивость у людей и животных при полном отсутствии коры. Результаты интроспекции (самонаблюдения) говорят нам, что сознание непосредственно задействовано в этих формах поведения в наших собственных (как предполагается, нормальных) случаях; так что, невзирая на проблему чужого сознания, нам нужны веские основания для того, чтобы считать, что оно не задействовано и в тех и в других случаях. Но когда мы отправляемся на поиск этих веских оснований, мы находим только мертвый груз истории науки, доневрологическую модель сознания, которую произвольно взяли за образец первые исследователи мозга. Мало кто из современных ученых придерживается версии эмпиризма Юма или опирается на «Психиатрию» Мейнерта. Напротив, взгляды Мейнерта часто высмеиваются как «мозговая мифология»¹²¹. И тем не менее догма о том, что кора является органом сознания, стала основополагающим постулатом целой области медицины.

Разумеется, кора участвует во многих когнитивных функциях, включая речь. Поэтому мы не можем ожидать интроспективных вербальных отчетов от людей, у которых она полностью отсутствует. Но у нас есть свидетельства из первых рук от пациентов, мозговые нарушения которых не мешают делать саморефлексивные вербальные заявления несмотря на то, что у них отсутствуют именно те части коры, которые, как считается, порождают самосознание в целом. Снова и снова эти пациенты заявляют, что они все осознают, и утверждают, что обладают собственной внутренней «сущностью». Можно ли предположить, что они лгут? А если лгут, то зачем? И есть ли вообще какой-либо смысл в утверждении, что человек, лишенный самосознания, лжет о том, что оно у него есть? Здесь когнитивная нейробиология балансирует на грани внутреннего противоречия – явный признак того, что эта наука свернула не туда.

На мой взгляд, насколько позволяют судить факты, кортикальная теория не выдерживает критики. Нет убедительных доводов в пользу того, что кора обеспечивает разумное существование в том смысле, в каком мы с вами его переживаем каждый день, и есть много убедительных причин считать, что дело не в коре. Источник нашей самости придется поискать где-то еще.

1.Термин Гегеля. – Прим. пер.

2.Аллюзия на строку Шекспира: «Мы созданы из вещества того же, / Что наши сны» («Буря», акт IV, сц. 1, пер. М. Донского). – Прим. пер.

1.Popper (1963) (рус. изд.: Поппер, 2008). Разумеется, не все согласны с таким представлением о задачах и методах науки. Тем не менее именно его поддерживают почти все представители естественных наук. Теперь, раз уж вы добрались до примечаний в конце книги, уместно сделать пояснение. Эти примечания адресованы преимущественно читателям, занимающимся наукой, которые интересуются разнообразной специальной литературой, упоминаемой в этой книге (или специализируются в этих областях науки). Все остальные читатели – моя основная аудитория – могут смело их пропустить.

2.Freud (1893a), p. 13.

3.Sacks (1984), p. 164 (рус. изд.: Сакс, 2014. Последнее предложение отсутствует в переводе А. В. Александровой. – Прим. пер.).

4.Freud (1895), p. 160 (рус. изд.: Фрейд, 2005, с. 198). Тридцать шесть лет спустя Фрейд написал Эйнштейну трогательные слова о недостатке научной значимости психологии по сравнению с физикой (Freud, 1994, p. 239):
Надо признаться, тому, кто выбрал психологию, вовсе не стоит об этом жалеть. Нет предмета более значительного, богатого и таинственного, заслуживающего всех усилий человеческого интеллекта, чем жизнь разума. Психология, безусловно, самая прекрасная из всех благородных дам; беда в том, что ее рыцарь обречен на несчастную любовь. (Из письма Фрейда Эйнштейну 1929 г. / Пер. М. Елиферовой по английской версии, цитируемой автором. – Прим. пер.)

5.«Я восхищен отрывком из Фрейда – как я рад, что вы его нашли! Как вы любезно заметили, нечто подобное можно сказать и в отношении случаев из моей собственной клинической практики, как и о случаях из области неврологии (по крайней мере, нейропсихологии) в целом. Я привел эту цитату (правда, не знаю, уцелеет ли она – моя рукопись становится слишком раздутой и перегруженной сносками) в моей работе довольно общего характера, которую только что закончил, – "Слепое пятно" (Scotoma) – о забвении и игнорировании идей в науке» (письмо Сакса от 2 января 2005 г.).

6.Как в ту пору писал нейробиолог Семир Зеки, «большинство [из нас] содрогалось от ужаса при мысли об исследовании столь непостижимой, как нам казалось, проблемы» (Zeki, 1993, p. 343).

7.Aserinsky and Kleitman (1953).

3.Фамилия Dement (англ.) созвучна со словом dementia – «слабоумие». – Прим. науч. ред.

8.Dement and Kleitman (1957).

9.Freud (1912), p. 259 (рус. текст цит. по: Фрейд, 1994, с. 32–33):
Существует психический продукт, который встречается у самых нормальных субъектов и тем не менее является в высшей степени поразительной аналогией с наиболее дикими проявлениями безумия, и для философов он оставался не более понятным, чем само безумие. Я разумею сновидения. Психоанализ основывается на анализе (в цитируемом рус. переводе «углубляется в анализ». – Прим. пер.) сновидений; толкование сновидений – это наиболее совершенная из работ, выполненных до настоящего времени молодой наукой.

10.Поппер (2008).

11.С точки зрения строгой анатомии таламус не входит в состав ствола мозга. Физиологически, однако, некоторые из его так называемых неспецифических ядер входят в ретикулярную активирующую систему; поэтому их рассматривают совместно с функциями ствола мозга (отсюда термин «расширенная ретикулоталамическая активирующая система», или РРТАС). «Специфические» ядра таламуса, действующие в основном как перевалочные пункты для сенсорных сигналов, рассматриваются вместе с функциями коры. В этой книге я использую термины «ствол мозга» и «кора» главным образом для того, чтобы обозначить функционально-анатомическое различие между возбуждением РРТАС и таламокортикальной репрезентацией соответственно. Поэтому я отношу к структурам ствола мозга не только «неспецифические» ядра таламуса и гипоталамус, но и базальные ядра переднего мозга. О современных представлениях о РРТАС см.: Edlow et al. (2012).

12.Jouvet (1965).

13.Hobson, McCarley and Wyzinski (1975).

14.McCarley and Hobson (1977), p. 1346.

15.McCarley and Hobson (1977), p. 1219.

16.Один-единственный пациент, сообщивший, что перестал видеть сны, почти наверняка получил повреждения не только покрышки моста – центра быстрого сна, но и других областей мозга (из-за травмы, вызвавшей субарахноидальное кровоизлияние: Lavie et al., 1984). Поэтому прекращение сновидений у него было трудно связать с какой-либо конкретной областью мозга.

17.Полное описание результатов моего исследования см. в работе: Solms (1997a). Диссертацию я защитил в 1991 г., но до ее публикации дело дошло только через 6 лет.

18.Solms (2000a). Принцип двойной диссоциации в нейропсихологии позволяет нам разобрать психические функции по косточкам: если повреждение области X (мозга) вызывает утрату функции A, но не функции B, а повреждение области Y влечет утрату функции B, но не функции A, то функции A и B не могут быть тождественными. Иными словами, в нашем случае функция быстрого сна и функция сновидений не тождественны. Они коррелируют друг с другом (т. е. совпадают по времени), но это разные функции.

19.Помимо моих наблюдений за пациентами с определенными повреждениями зон мозга, этот вывод подтверждается рядом других фактов. Например, с вероятностью 50 % можно получить сообщение о сновидении во время первых нескольких минут сна (вторая стадия – засыпания), задолго до первого эпизода быстрого сна. Аналогично сновидения, совершенно неотличимые от тех, что наблюдаются в фазе быстрого сна, происходят при медленном сне, причем частота их возрастает в утренней фазе суточного ритма, перед пробуждением. Это так называемый эффект позднего утра. Кроме того, хотя сновидения чаще бывают во время быстрого сна, чем во время медленного, медленный сон в целом продолжительнее, чем быстрый. Поэтому как минимум четверть всех сновидений происходят во время медленного сна. Подробнее см.: Solms (2000a).

20.Solms (1991, 1995).

21.Frank (1946, 1950), Partridge (1950).

22.Schindler (1953).

23.Hartmann et al. (1980).

4.Болезнь Паркинсона связана с недостатком дофамина, именно поэтому для ее лечения применяют дофаминовые стимуляторы, такие как леводопа. – Прим. науч. ред.

24.Sharf et al. (1978). Более поздние исследования показали, что антагонисты дофамина действуют противоположным образом (Yu, 2007).

25.Dahan et al. (2007).

26.Léna et al. (2005).

27.Solms (2011).

28.Solms (2001).

29.Это неудачное название – откат ко временам бихевиоризма. В мозге существует множество различных видов вознаграждения (т. е. удовольствия).

30.Rolls (2014), Berridge (2003), Panksepp (1998).

31.Panksepp (1998), p. 155.

32.Дофаминергическая ПОИСКОВАЯ активность (в отличие от всякой другой моноаминовой активности) продолжается при засыпании и достигает максимума в фазе быстрого сна. Возможно, не случайно это совпадает с периодами быстрого движения глазных яблок. Движения глаз у человека, подобно обнюхиванию и подергиванию вибриссами у грызунов, – неплохой косвенный показатель ПОИСКОВОЙ активности (Panksepp, 1998).

33.Pace-Schott and Hobson (1998).

34.Braun (1999), p. 196.

35.Ibid., p. 201.2.

36.Меня приняли на курс, но фактически я приступил к учебе только в 1989 г.

5.В англоязычном мире известна как «Проект научной психологии» (Project for a Scientific Psychology). На русском языке издана под названием «Набросок психологии». – Прим. ред.

37.На самом деле Фрейд оставил эту неопубликованную рукопись без названия. Ее современные названия были придуманы при переводе на английский язык. В переписке с Вильгельмом Флиссом Фрейд называл ее «Психологией для неврологов», «Очерком психологии» и просто «Психологией».

38.Из письма к Эдуарду Гальману (1842), опубликованного в: Du Bois-Reymond (1918), p. 108 (рус. пер. цит. по: Джонс Э. Жизнь и творения Зигмунда Фрейда. – М.: Канон+, 2018). Часто также цитируют предисловие Дюбуа-Реймона к его собственной книге «О жизненной силе» (Über die Lebenskraft, 1848–84, pp. xliii–iv):
Нельзя приписать частицам материи в организме каких-либо новых сил, которые бы не действовали и вне организма. И не существует сил, заслуживающих название «жизненной силы». Разграничение между так называемой органической и неорганической природой совершенно произвольно.

39.Bechtel and Richardson (1998).

40.См. мое обсуждение этого термина в: Solms (в печати).

41.Freud (1950b), p. 295.

42.Приоритет Фрейда в формулировке «функционалистской» позиции не получил широкого признания:
Просить извинения за несовершенство этих и всех аналогичных сравнений я считаю излишним. Они должны лишь помочь нашей попытке разъяснить всю сложность психической деятельности: мы разложим ее на отдельные части и поставим их в соответствие отдельным частям аппарата. Попытка определить структуру душевного инструмента при помощи такого разложения, насколько мне известно, никогда не производилась. Она кажется мне безусловно невинной (Freud, 1900, p. 536) (рус. изд.: Фрейд, 1913, с. 383).
См. также: Shallice (1988).>

43.Когда Фрейд впервые ввел этот любопытный термин, то указал, что он относится к уровню объяснения, объединяющему психологию и биологию (письмо к Флиссу от 10 марта 1898 г., Freud, 1950a). Как однажды написал Фрейд Георгу Гроддеку, «бессознательное – это долгожданное переходное звено между физическим и психическим» (письмо от 5 июня 1917 г.). См.: Solms (2000b). См. также мой доклад на заседании Нью-Йоркской академии наук в честь столетнего юбилея «Наброска психологии» Фрейда (Solms, 1998). На этом заседании выступал великий Карл Прибрам. Я также познакомился на этой конференции с ведущим нейрофизиологом Джозефом Богеном. Я хорошо помню, как он между делом сказал, что источником сознания являются внутриламинарные ядра таламуса. Это был первый раз, когда я услышал от кого-либо предположение, что сознание не обязательно по своей природе связано с корой. См.: Bogen (1995).

44.Критика Фрейдом локализаторства (Freud, 1891) (рус. изд.: Фрейд, 2017b) заложила основания для подхода с точки зрения функциональных систем, который станет главенствующим в нейропсихологии и, как следствие, в когнитивизме. Более подробно я обсуждаю эту тему в: Solms and Saling (1986) (рус. изд.: Солмс и Салинг, 2001) и Solms (2000b).

45.Отсюда название книги Ф. Саллоуэя – «Фрейд: Биолог психики» (F. Sulloway, 1979).

46.Freud (1914), p. 78 (рус. изд.: Фрейд, 1990, с. 107).

47.Freud (1920), p. 83 (рус. изд.: Фрейд, 1925, с. 106; в тексте опечатка: «неорганических» вм. «неограниченных». – Прим. пер.).

48.Письмо Флиссу от 20 октября 1895 г.

49.Письмо Флиссу от 29 ноября 1895 г.

50.Письмо Флиссу от 25 мая 1895 г.

51.В настоящее время я готовлю английский перевод полного собрания трудов Фрейда по нейробиологии в 4 т. (The Complete Neuroscientific Works of Sigmund Freud, in 4 volumes). См. также переводы Стрейчи под моей редакцией: The Revised Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud (24 volumes).

52.Freud (1950b), pp. 303, 316 (рус. изд.: Фрейд, 2015, с. 27, 59). За столетия до Фрейда Барух Спиноза писал: «Пожелание есть сама природа или сущность каждого» (рус. текст цит. по: Спиноза Б. Этика / [Пер. с лат. В. И. Модестова]. – Минск: Харвест; М.: АСТ, 2001. С. 183).

53.Freud (1901), p. 259 (рус. изд.: Фрейд, 1923, с. 228).

54.Freud (1920), p. 60 (рус. изд.: Фрейд, 1925, с. 105–106).

55.Freud (1915a), pp. 121–122 (рус. изд.: Фрейд, 1999, с. 123), курсив М. Солмса.

56.Письмо Флиссу от 25 мая 1895 г.

57.Freud (1940), p. 197 (рус. изд.: Фрейд, 2017a, с. 3).

58.Рисунок заимствован из работы: Braun et al. (1997). Исследование Брауна было чисто описательным. Его результаты согласуются с теорией Фрейда, но не подтверждают ее экспериментально, так как не проверялись предсказания, вытекающие из нее. Впрочем, моя студентка Кэтрин Кэмерон-Доу недавно (в 2012 г.) напрямую проверяла гипотезу Фрейда, в соответствии с которой сновидения служат защитой сна. Ее работу в подтверждение этой гипотезы в настоящее время продолжает на более обширном материале моя коллега Тамара Фишер из Берлина.

59.Кстати, модератором дискуссии был не кто иной, как Дэвид Чалмерс. Результаты ее аннулировали итог предыдущего голосования 1978 г., имевшего место после доклада Хобсона, в котором он изложил свою теорию активации-синтеза собранию членов Американской психиатрической ассоциации.

60.Solms and Saling (1986) (рус. изд: Солмс и Салинг, 2001).

61.Braun (1999).

62.Malcolm-Smith et al. (2012).

63.Solms (2000c), Solms and Zellner (2012).

64.Любопытно, что Фрейд разработал свое понятие либидозного влечения в тот период, когда регулярно употреблял вещество, бурно активирующее дофаминергическую ПОИСКОВУЮ систему. Будет ли натяжкой предположить, что личный опыт Фрейда в том, что касается общего мотивационного воздействия этого вещества, навел его на мысль о существовании такого универсального мотивационного механизма в психике?

65.В главе 7 я покажу, как связаны «исполнения желаний» с прогнозирующим кодированием, а «сверка с реальностью» – с тем, что в наши дни именуется ошибкой прогнозирования (или прецизионно модулированной ошибкой прогнозирования).

66.Fotopoulou, Solms and Turnbull (2004).

67.Turnbull, Jenkins and Rowley (2004).

68.Fotopoulou and Conway (2004), Turnbull, Berry and Evans (2004), Fotopoulou et al. (2007, 2008a, b), Turnbull and Solms (2007), Fotopoulou, Conway and Solms (2007), Fotopoulou (2008, 2009, 2010a, b), Coltheart and Turner (2009), Cole et al. (2014), Besharati, Fotopoulou and Kopelman (2014), Kopelman, Bajo and Fotopoulou (2015).

69.Обзор дан в работе: Turnbull, Fotopoulou and Solms (2014). См. также: Besharati et al. (2014, 2016).

70.Zellner et al. (2011).

71.Solms and Turnbull (2002, 2011), Panksepp and Solms (2012), Solms (2015a).

72.Эти доклады впоследствии были собраны и опубликованы в виде книги: Kaplan-Solms and Solms (2000).

73.Kandel (1998).

74.Kandel (1999), p. 505.

75.В число нейробиологов вошли: Аллен Браун, Джейсон Браун, Антонио Дамасио, Витторио Гальезе, Николас Хамфри, Эрик Кандель, Марсель Кинсбурн, Жозеф Леду, Родольфо Льинас, Георг Нортхофф, Яак Панксепп, Майкл Познер, Виланаюр Рамачандран, Оливер Сакс, Тодд Сактор, Даниэль Шактер, Карло Семенца, Тим Шаллис, Вольф Зингер и Макс Фельманс. Психоаналитики: Питер Фонаги, Андре Грин, Ильза Грубрих-Шимитис, Отто Кернберг, Марианна Лёйцингер-Болебер, Арнольд Моделл, Барри Опатоу, Аллан Шор, Теодор Шапиро, Риккардо Штейнер и Даниель Видлёгер.

76.Damasio, Damasio and Tranel (2013).

77.Freud (1940), p. 198 (рус. изд.: Фрейд, 2017a, с. 3).

78.Freud (1920), p. 24 (рус. изд.: Фрейд, 1925, с. 57–58), курсив М. Солмса.

79.Freud (1940), pp. 161–162 (рус. изд.: Фрейд, 2017a, с. 1), курсив М. Солмса.

80.См. также: Freud (1923), p. 26 (рус. изд.: Фрейд, 1924, с. 23; текст после угловых скобок цит. по: Солмс М. Сознательное Ид / Пер. с англ. Ю. Моталовой // Журнал практической психологии и психоанализа. 2020. № 2):
«Я» прежде всего телесно, оно не только поверхностное существо, но даже является проекцией некоторой поверхности. Если искать анатомической аналогии, его скорее всего можно уподобить «мозговому человечку» анатомов, который находится в мозговой коре как бы вниз головой, простирает пятки вверх, глядит назад и управляет, как известно, слева речевой зоной. ‹…› В конечном итоге «я» является производным от телесных ощущений, главным образом от тех, которые берут начало на поверхности тела. Следовательно… его можно также считать психической проекцией поверхности тела.

81.Solms (2013) (рус. изд.: Солмс, 2020).

6.Разновидность эпилептического припадка, состояние, длящееся от нескольких секунд до нескольких десятков секунд, при котором человек как будто «отключается»: не двигается, смотрит в одну точку и не реагирует на раздражители. – Прим. науч. ред.

82.Merker (2007), p. 79. Эти наблюдения подтверждаются более ранним сообщением – см.: Shewmon, Holmes and Byrne (1999).

83.Последующее изложение открытий Меркера – это пересказ его опубликованного доклада (Merker, 2007).

7.Цит. по: Солмс, 2020. – Прим. пер.

8.По иронии судьбы как раз результаты подобных экспериментов среди прочего повлияли на общественную оценку этичности подобных исследований.

84.Damasio and Carvalho (2013), p. 147.

85.Данные приводятся по обзору литературы в работе Меркера (Merker, 2007, p. 74).

86.Panksepp (1998).

9.Речь идет о зрительной информации. Сигналы других модальностей, например слуховой или тактильной, поступают в другие области ствола мозга. – Прим. науч. ред.

87.Weiskrantz (2009).

88.См.: https://blogs.scientificamerican.com/observations/blindsight-seeing-without-knowing-it

89.То же относится к пути от глаза к латеральному коленчатому телу (рис. 6).

10.Философский зомби – не то же, что голливудский персонаж: это воображаемое человекоподобное существо, которое ведет себя во всех отношениях так, как если бы обладало сознанием, и потому внешне неотличимо от нормального человека, но в действительности лишено внутреннего измерения субъективного опыта.

90.Zeman (2001).

91.Coenen (2007), p. 88, курсив М. Солмса.

11.Имеется в виду способ описания субъективного опыта, предложенный философом Томасом Нагелем в статье «Каково быть летучей мышью?». – Прим. ред.

92.Не открывает глаза = 1 балл, открывает в ответ на боль = 2 балла, открывает в ответ на речь = 3 балла, открывает произвольно = 4 балла; отсутствие вербальной реакции = 1; нечленораздельные звуки = 2; отвечает словами невпопад = 3; связный ответ, но не по теме = 4; адекватный ответ = 5; отсутствие моторной реакции = 1; поза децеребрации (патологическое разгибание в ответ на болевое раздражение) = 2; поза декортикации (патологическое сгибание в ответ на болевое раздражение) = 3; отдергивание конечности в ответ на боль = 4; определение источника боли = 5; выполнение команд = 6.

12.Это состояние характеризуется полным параличом и потерей способности говорить. При этом известно, что у людей с синдромом запертого человека сохраняется ясное сознание, так как они могут научиться взаимодействовать с внешним миром и даже общаться с помощью моргания и движения глаз. – Прим. науч. ред.

93.Мне также возражали, что эта иллюзия проистекает из «моралистического заблуждения». Когнитивный нейробиолог Хедер Берлин назвала «спорным» предположение, что внешние реакции подразумевают внутреннюю осознанность. Она объясняет (Berlin, 2013, pp. 25–26):
  Первоначальное допущение Солмса, что дети с гидранэнцефалией обладают сознанием, необоснованно. Мы не можем утверждать, что если имеется цикл «сон – бодрствование» и выражение эмоций (смех, гнев и т. д.), то это неизбежно предполагает наличие сознания. ‹…› Хотя верно, что они на самом деле могут обладать сознанием, мы не можем утверждать, что они им обладают. Бессознательные процессы могут быть довольно высокоуровневыми и сложными (Berlin, 2011). В основе теории Солмса лежит проекция существования сознания на основании кажущегося осмысленного эмоционального поведения – пример «моралистического заблуждения» (довод, что нечто должно быть правдой, потому что нам станет лучше, если мы в это поверим). Люди обладают естественной склонностью допускать наличие сознания».
  Вот что я написал в ответ [Solms, 2013, pp. 80–81; в рус. изд. (Солмс, 2020) этот текст отсутствует. – Прим. пер.]:
  Почему мы должны исходить из того, что соответствующие контексту выражения эмоций, которые легко вызываются стимуляцией определенного участка мозга и угасают при повреждении данного участка, которые притом соответствуют аффективным ощущениям у нас самих, не соответствуют аффективным ощущениям у таких детей и животных? Ясно, что подобное предположение будет еще более «спорным», чем мое. Единственное доказательство – то, что эти дети и животные неспособны заявить о своих чувствах словами.

94.Так называемый закон ассоциации: по смежности, повторению, вниманию, подобию и пр.

95.Апперцепция – «процесс, посредством которого новый опыт ассимилируется с остатком прошлого опыта индивида и трансформируется им, образуя новое единство» (Runes, 1972).

96.Meynert (1867).

97.Если не считать того неудобного факта, что у некоторых других млекопитающих она больше (например, у слонов). Человеческая кора даже не превосходит кору иных млекопитающих по соотношению объема коры и размеров тела или объема коры и объема подкорковых структур.

98.Campbell (1904), pp. 651–652.

99.Meynert (1884; англ. пер. 1885), p. 160.

100.Munk (1878, 1881).

101.Анатомическим основанием для разграничения между слепотой и психической слепотой (зрительной агнозией) считалось открытие Пауля Флешига (Flechsig, 1901, 1905), что «проекционная» стриарная (полосатая) зрительная кора содержит первичные клетки, непосредственно связанные с периферией сетчатки. Эти первичные клетки миелинизированы с рождения и, следовательно, не несут образов памяти. Окружающая «ассоциативная» кора – проводник всех психических функций – миелинизируется намного позже. То же касается других модально-специфических участков коры.

102.Wilbrand (1887, 1892). См. также мой английский перевод исходного отчета Вильбранда, где подробно обсуждаются многие из этих теоретических положений: Solms, Kaplan-Solms and Brown (1996).

103.Это наблюдение Вильбранда опирается на более раннее аналогичное наблюдение Шарко (Charcot, 1883), в котором участвовал пациент, переживавший невизуальные сновидения, откуда возникло название «синдром Шарко – Вильбранда» для неспособности в дневное время повторно представлять себе и распознавать зрительные объекты, а в ночное – видеть сны. Критическое обсуждение представлений о синдроме Шарко – Вильбранда в свете моих последующих открытий можно найти в наших работах: Solms, Kaplan-Solms and Brown (1996) и Solms (1997a).

104.Соответственно, он проводил разграничение между обыкновенной глухотой и «словесной глухотой» (афазией). Афазия Вернике, как считалось, вызывается поражениями участка коры, хранящего слуховые образы слов – воспоминания о звуках речи, в то время как обыкновенная глухота обусловлена поражением подкорковых путей, связывающих этот участок со входящими слуховыми ощущениями. Ранее Поль-Пьер Брока (Broca, 1861, 1865) описал параллельную форму афазии, вызванную повреждениями в центре моторных образов слов, то есть нарушением усвоенных программ артикуляции. По мнению ученика Вернике Людвига Лихтхейма (Lichtheim, 1885), существовали и другие формы афазии, вызванные повреждением транскортикальных ассоциативных путей, ведущих от слуховых и моторных образов слов к абстрактным идеям, которые наполняли конкретные образы значением.
Подобным образом Генрих Лиссауэр (Lissauer, 1890) подразделял психическую слепоту на два типа: апперцептивный, вызванный повреждением самих образов зрительной памяти, и ассоциативный, вызванный повреждением транскортикальных путей, ведущих от хранящихся в памяти образов визуальных объектов к образам абстрактных идей. Не кто иной, как Фрейд (Freud, 1891), впоследствии переименовал психическую слепоту в зрительную агнозию.
Аналогично и Гуго Липман (Liepmann, 1900) подразделял психический паралич (апраксию) на апперцептивный и ассоциативный типы – кинестетический и идеомоторный соответственно, о чем уже говорилось в этой книге.

105.Liepmann (1900).

106.В предисловии он писал следующее: «Читатель не найдет в этой книге иного определения психиатрии, кроме данного на титульном листе: "Клинический трактат о болезнях переднего мозга". Историческое значение термина "психиатрия", то есть "лечение души", подразумевает больше, чем мы способны осуществить, и выходит за границы точного научного исследования».

107.Absher and Benson (1993), Goodglass (1986). Любопытно, что Антонио Дамасио учился у Гешвинда.

108.Кстати, мы знаем, что пациенты, утратившие речь при поражениях коры, сохраняют полное сознание, потому что они способны сообщать о своих чувствах другими способами и делают это. Подробное описание невербальных интроспективных отчетов пациентов с различными типами афазии можно найти в работе Kaplan-Solms and Solms (2000). Если не считать некоторых первоначальных сомнений в XIX в., ученые всегда придерживались единого мнения, что утрата речи не влияет на «интеллект» сколько-нибудь значимым образом.

109.Merker (2007), p. 65.

13.От лат. qualitas – «свойства, качества». Термин, используемый в философии сознания для обозначения свойств чувственного опыта, возникающего при восприятии. Когда мы смотрим на объект красного цвета, в сознании, помимо всего прочего, возникает ощущение «красноты» – это и есть пример квалиа. Причем, как следует из проблемы чужого сознания, квалиа у разных людей могут быть (или не быть) разными, даже если эти люди смотрят на один и тот же красный цвет. При ложной слепоте, например, можно сказать, что у человека пропадают зрительные квалиа, т. е. ощущения, возникающие в сознании, когда человек на что-то смотрит. При этом сознание как таковое, по мнению автора, остается. Так как из-за проблемы чужого сознания невозможно представить или описать чьи-либо квалиа, кроме своих, вопрос о полезности этого термина для науки остается дискуссионным. – Прим. науч. ред.

110.См. о различии между «феноменальным сознанием» и «сознанием доступа» у Неда Блока (Block, 1995).

14.Интероцепция (от лат. interior – «внутренний» и receptio – «принятие, прием») – ощущения внутреннего состояния тела. Идея, что островковая кора может иметь отношение к сознанию, основана на том, что, с одной стороны, эта область участвует в обработке различных интероцептивных сигналов от собственного организма, а с другой – активируется, когда человек испытывает эмпатию по отношению к другим, то есть проецирует чужие ощущения на себя. Сочетание этих функций наводит на мысль, что островковая кора участвует в формировании ощущения, «каково быть собой», т. е. самосознания. – Прим. науч. ред.

111.Craig (2009, 2011).

112.Dehaene and Changeux (2005), Baars (1989, 1997). Термин «мышление высшего порядка» ('higherorder thought') взят из: Rosenthal (2005).

113.Qin et al. (2010), Mulert et al. (2005).

114.Нижеприведенный диалог взят из устного доклада об этом случае, представленного на XII Международном конгрессе по нейропсихоанализу (2011) в Берлине. Впоследствии описание этого случая было опубликовано в работе: Damasio, Damasio and Tranel (2013).

115.Damasio, Damasio and Tranel (2013).

116.Harlow (1868).

117.LeDoux and Brown (2017).

118.LeDoux (1999), p. 46, курсив М. Солмса:
Когда электрическая стимуляция миндалевидного тела у человека вызывает чувства страха (Gloor, 1992), это происходит не потому, что миндалина «чувствует» страх, но скорее потому, что различные нейронные сети, которые активирует миндалина, в конечном итоге обеспечивают рабочую память информацией, которая определяется как страх.

119.Whitty and Lewin (1957), p. 73.

120.Solms (1997a), p. 186, случай 22.

121.Этот эпитет придумал Карл Ясперс (Jaspers, 1963) (рус. изд.: Ясперс, 1997).

Bepul matn qismi tugad.