Kitobni o'qish: «Треска. Биография рыбы, которая изменила мир»

Copyright © Mark Kurlansky 1997

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2023

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2023

* * *

ВОПРОС ВОПРОСОВ ДЛЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА, ЗАГАДКА, ЛЕЖАЩАЯ В ОСНОВЕ ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ И БОЛЕЕ ИНТЕРЕСНАЯ, ЧЕМ ЛЮБАЯ ДРУГАЯ, – ЭТО ВОПРОС ОПРЕДЕЛЕНИЯ МЕСТА ЧЕЛОВЕКА В ПРИРОДЕ И ЕГО ОТНОШЕНИЙ СО ВСЕЛЕННОЙ.

Томас Генри Гексли. Место человека в природе

ИТАК, ПЕРВЫЙ УРОК, КОТОРЫЙ БИОЛОГИЯ ПРЕПОДНОСИТ ИСТОРИИ, ЗАКЛЮЧАЕТСЯ В СЛЕДУЮЩЕМ: ЖИЗНЬ – ЭТО СОРЕВНОВАНИЕ, ТО ЕСТЬ ВСЕОБЩАЯ РЕВНОСТЬ ПО ОТНОШЕНИЮ К ЖИЗНЕННО ВАЖНЫМ РЕСУРСАМ. КОГДА ЕДЫ ВДОВОЛЬ, ОНО ПРОТЕКАЕТ МИРНО, ЕСЛИ ЖЕ РТОВ СТАНОВИТСЯ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ЛОЖЕК, – ПРИНИМАЕТ ЖЕСТОКИЕ И КРОВАВЫЕ ФОРМЫ. ЖИВОТНЫЕ ПОЕДАЮТ ДРУГ ДРУГА БЕЗ ЗАЗРЕНИЯ СОВЕСТИ; ЦИВИЛИЗОВАННЫЕ ЛЮДИ ИСТРЕБЛЯЮТ СЕБЕ ПОДОБНЫХ В УСТАНОВЛЕННОМ ЗАКОНОМ ПОРЯДКЕ¹.

Уилл Дюрант, Ариэль Дюрант. Уроки истории

Пролог. Вахта на краю земли
(не так уж далеко от Ирландии)

ДАВНО УЖ И СЕЛЬДЬ ОТ ЭТИХ УШЛА БЕРЕГОВ,

А СКОЛЬКО СКРИПЕЛО ТУТ ПРЕЖДЕ – КТО Б РАССКАЗАЛ! —

ТЕЛЕГ, ОТВОЗИВШИХ В СЛАЙГО НА РЫНОК УЛОВ,

КОГДА Я МАЛЬЧИШКОЙ БЫЛ И ГОРЯ НЕ ЗНАЛ².

Уильям Батлер Йейтс. Старый рыбак

Я общаюсь с рыбаками, которые наблюдают за косяками трески у восточного побережья Ньюфаундленда. С рыбаками, которые собрались в море, но забыли взять с собой главный рабочий инструмент – карандаш.

Сэм Ли одет в красную непромокаемую куртку и черные резиновые сапоги; куртка новая и оттого кажется еще ярче. В предрассветной мгле Сэм ведет свой пикап последней модели к пристани, которая тянется до глубокой части гавани, где может причалить рыболовное судно. Склады, магазины для снастей, помещения, где собираются рыбаки, построены прямо на мелководье, на сваях, чтобы не занимать узкую полоску ровной земли между кромкой воды и крутыми склонами невысоких гор. Раньше на этой площадке раскладывали для просушки тысячи выпотрошенных и просоленных тушек трески.

Солить и сушить рыбу здесь перестали почти тридцать лет назад, но Петти-Харбор по-прежнему выглядит как оживленный маленький порт: хозяйственные постройки сгрудились у самой воды, а жилые дома разбросаны по нижней части горного склона.

На причале Сэма ждут Леонард Стэк и Бернард Чейф с фонарями в руках; они шутят насчет обновки Сэма и прикрывают глаза, якобы ослепленные ее яркостью. Ворча по поводу политики правительства в области рыболовства и обсуждая вчерашнюю телепередачу, в которой говорилось о намерении властей снять часть ограничений на придонный лов, они поднимаются на борт десятиметрового бота Леонарда, рыболовного судна с открытой палубой.

На вопрос, правда ли, что куртка-поплавок не даст ему утонуть, Сэм отвечает: «Лучше не проверять!» И это все, что они говорят о черной воде, которая плещется в полуметре от них, за бортом бота, плывущего навстречу первым проблескам сиреневого света в осеннем небе. Треска любит воду этого времени года: ей она кажется теплой. Но теплая для рыбы – это 7 °C. А высота бортов на рыболовном судне не больше двадцати сантиметров. В тот же день в другом поселке были найдены тела двух рыбаков, упавших за борт. Но о таком не принято говорить.

Они направляются в открытое море. Сэм, невысокий темноволосый мужчина с легким румянцем на чисто выбритых щеках, затянут в алый водонепроницаемый костюм. Леонард втиснулся в маленькую рулевую рубку, а Бернард в ярко-оранжевом комбинезоне стоит на открытой палубе рядом с Сэмом и задумчиво смотрит на спокойное море, будто сложенное из темных полированных плиток. Свет понемногу согревает ясное небо. Когда солнце восходит, облаков на небе не остается, и только похожий на сахарную вату туман прячется между скалистыми, но все еще по-сентябрьски зелеными холмами.

Промысловый участок рыбаки находят по береговым ориентирам. Когда бурая скала оказывается на одной линии с колокольней, когда становится виден некий дом или белое пятно на скале, которое они называют «Мадам» (в их воображении оно выглядит как юбка и чепец), рыбаки знают, что можно бросать якорь и приниматься за дело.

Но сегодня они забыли карандаш и потому направляются к другому боту, на котором команда из трех человек уже ловит треску на крючок. Пошутив по поводу жалкого улова, кто-то бросает им карандаш. Теперь они полностью готовы.

Все эти люди работают в Sentinel Fishery – единственной организации, имеющей разрешение на вылов трески на Ньюфаундленде. В июле 1992 года канадское правительство запретило придонный лов у побережья Ньюфаундленда, Большой Ньюфаундлендской банки и почти во всем заливе Святого Лаврентия. Придонные рыбы, наиболее ценной из которых считается треска, живут в самом нижнем слое океанской воды. К моменту объявления моратория рыбаки из Петти-Харбора, наблюдавшие быстрое сокращение некогда богатых уловов, уже несколько лет требовали введения запрета. Они говорили (и оказались правы), что траулеры вылавливают последнюю треску в открытом море. В 1980-е годы ученые, работавшие на правительство, игнорировали предупреждения рыбаков, занимавшихся прибрежным промыслом, которые буквально кричали об исчезновении трески. Глухота ученых и властей дорого обошлась и рыбакам, и треске.

Теперь два рыболовных судна из Петти-Харбора участвуют в программе Sentinel Fishery, которая позволяет ученым и рыбакам работать вместе. В каждом рыбацком поселке несколько человек выполняют обязанности «дозорных», следящих за численностью трески: они рыбачат и сообщают об улове исследователям. Люди на судне Леонарда ловят и отпускают рыбу – всю, которую им удается поймать. В то же время команда другого бота должна выловить ровно сто рыбин, вскрыть каждую, чтобы определить пол, и извлечь из головы крошечный камешек отолит, который помогает треске сохранять равновесие. По количеству колец на отолите определяют возраст трески.

Завтра или в ближайший погожий день, когда море будет спокойным, команды поменяются задачами. Нет никакого смысла рисковать жизнью и выходить в море в шторм. За эту работу рыбакам платят совсем немного, но они рады и такому заработку, потому что заняты полезным делом, а не получают пособие по безработице, которое здесь, на морском побережье Канады, называют «пакетом». Другая причина – неослабевающее давление на власти и постоянные попытки людей добиться разрешения на добычу трески. На этой неделе обсуждалась идея позволить каждому ловить несколько штук «просто для еды». Рыбаки из Sentinel Fishery своим скудным уловом, состоящим из мелкого молодняка, доказывают, что рыбы недостаточно для возобновления какого бы то ни было промысла.

«Вот так-то. Мы тут на краю земли», – часто напоминает людям Сэм. Рыбаки из Петти-Харбора гордятся тем, что живут в самом восточном рыбацком поселении Северной Америки: это одна из трех особенностей, которыми знаменит Петти-Харбор. Этот маленький поселок – вместе с соседней бухтой и скалистым мысом между ними – расположен ближе всего к той части Северной Атлантики, которая в нынешнем тысячелетии прославилась как место трескового промысла.

Расположение на самом востоке означает, что Петти-Харбор ближе к Ирландии, чем другие города и поселки Северной Америки, и это вторая особенность, которой гордятся его жители. Название Петти-Харбор происходит от французского petit – «маленький», но населяют его ирландцы. Пятое поколение жителей Ньюфаундленда говорит с певучим акцентом, характерным для юга Ирландии. Такой говор можно услышать по всему побережью Ньюфаундленда, но Петти-Харбор – это Ирландия в миниатюре. Поселок с населением в тысячу человек был построен в устье небольшой речки. На северной стороне живут католики, на южной – протестанты. Граница между ними всегда проходила по маленькому мосту, и население с разных берегов никогда не смешивалось. Сэм, Леонард и Бернард – католики. Но они росли в конце 1950-х – начале 1960-х годов и принадлежат к первому поколению детей, переходивших мост во время игр. Сэм женат на протестантке. Бернард тоже; ему сорок один, и он на пять лет младше Сэма. Единственный социальный конфликт в поселке угас, но после исчезновения трески ему на смену пришли новые проблемы.

По словам Сэма, исчезла не только треска. Он переводит взгляд на горизонт и говорит: «Ни одного кита, ничего». Уже много лет он не видел ни сельди, ни мойвы, которыми питаются горбатые киты. И кальмары, похоже, исчезли. Когда-то рыбаки из Петти-Харбора за час вылавливали в бухте достаточно кальмаров, чтобы использовать их в качестве наживки. Этим утром они насаживали на крючок размороженных кальмаров из магазина.

До своего исчезновения треска подходила летом так близко к берегу, что рыбаки могли ловить ее с помощью особых ловушек – оригинальных конструкций, изобретенных на Лабрадоре в XIX веке. Перегородку из двойной сети крепили перпендикулярно берегу, и треска с обеих сторон плыла вдоль нее, пока не оказывалась в двух больших подводных карманах, закрытых сверху и снизу. Ничто не мешало рыбам покинуть карман, но большая их часть оставалась внутри. Такие ловушки ставили в июле и в августе и поднимали дважды в день. Летом в ловушки, установленные у скалистого берега, попадались тысячи рыб. К моменту объявления моратория на вылов трески 125 рыбаков из Петти-Харбора ставили 75 ловушек вдоль узкого залива, ведущего к поселку.

В сентябре, когда треска уходила в открытое море, начинался сезон поддёва. Этот способ рыбной ловли был изобретен еще в железном веке. На крючок, привязанный к толстой леске, насаживают наживку и опускают его на дно с помощью свинцового груза весом около ста граммов. В промысловом районе у Петти-Харбора треску ловят на глубине от тридцати до шестидесяти метров. Рыбак наматывает леску на ладонь и, почувствовав поклевку, резко дергает, чтобы крючок прочно зацепился за губу рыбы. Движение должно быть непрерывным – подсечь и сразу вытягивать: ведь если леска хоть на секунду ослабнет, рыба может сорваться. Но от этих рыбаков уйти непросто.

Попавшись на крючок, треска перестает сопротивляться, и ее нужно лишь поднять на поверхность. Мастерство требуется только в первые секунды; остальное – это просто тяжелый труд. Широкими круговыми движениями указательных пальцев обеих рук рыбак должен быстро выбрать около шестидесяти метров лески. В прежние времена рыбаки выстраивались вдоль бортов: двое со стороны волны, один на противоположной. Открытая палуба и низкий борт упрощали вытягивание рыбы, но при неспокойном море это была опасная работа. Три человека весь день таскали треску весом от трех до пятнадцати килограммов, а то и больше, – одну за другой, без перерыва, пока не заполнялись палуба и оба трюма глубиной в метр. Каждое судно возвращалось с уловом массой от 900 до 1400 килограммов. Было время, когда больше пятидесяти команд из двух-трех человек вели промысел у побережья, беспрерывно таская рыбу и обмениваясь шутками.

А вот и третий предмет гордости Петти-Харбора: еще в конце 1940-х местные жители договорились о запрете таких орудий массового вылова рыбы, как ярус³ и жаберная сеть. После введения моратория защитники окружающей среды подчеркивали, что Петти-Харбор принял эти меры за несколько десятилетий до того, как на Ньюфаундленде заговорили о сохранении популяции трески. В 1995 году экологическая организация Sierra Club отмечала в своем журнале: «Сменилось уже целое поколение с тех пор, как рыбаки из Петти-Харбора отказались от таких разрушительных методов, как тралы и жаберные сети. В Петти-Харборе разрешены только природосберегающие рыболовные снасти – старые добрые лески с крючком… и ловушки».

Но настоящая причина запрета была другой: для таких методов лова 125 рыбакам просто не хватало места в одной бухте. «Сегодня все говорят, что это было сделано ради сохранения трески, – говорит Сэм. – Но тогда об этом даже не думали. Господи, рыбы было столько, что по ней можно было ходить! Нам просто не хватало места».

Рыбаки острова Ньюфаундленд, ведущие прибрежный промысел, добывают рыбу только в своей бухте. Когда-то, если лодка из Петти-Харбора намеревалась зайти за самую дальнюю скалу в заливе, хозяин должен был получить разрешение у рыбаков из Сент-Джонса, расположенного в соседней бухте. Так было в эру вежливости, до моратория, когда считалось, что рыбы хватит на всех, а единственным яблоком раздора была религия.

После объявления моратория на лов рыбы вежливости стало даже меньше, чем трески. Шесть мелких судов из Петти-Харбора начали в открытую использовать жаберные сети, и потребовалось два года судебных процессов и политического давления, чтобы их остановить.

Коммерческим ловом Сэм, Бернард и Леонард вместе не занимаются. Сэм раньше работал с братом. А компаньон Бернарда, с которым они ловили рыбу двадцать лет, не удосужился получить лицензию на придонный лов, когда это было просто. Она ему была не нужна. Теперь, если придонный лов снова разрешат, власти установят строгую квоту на вылов, а новые лицензии выдавать не будут. Бернард будет вынужден делить квоту с компаньоном, но ее, скорее всего, не хватит на двоих. «И мне придется сказать человеку, с которым я выходил в море столько лет: “Извини, я должен объединиться с тем, у кого есть лицензия”. Они хотят, чтобы люди перестали ловить рыбу. Но чем же еще здесь заниматься?»

«Раньше это было хорошее место для жизни, – говорит Сэм. – Теперь нет».

«Даже не верится, – соглашается с ним Бернард, – что несколько лет назад каждый просто занимался своей работой, а до остальных ему и дела не было. Теперь никто не хочет видеть, как другие зарабатывают, а он нет. Все следят за всеми. В поселке и пукнуть нельзя, чтобы кто-нибудь не пожаловался».

Но этим погожим сентябрьским утром, когда солнце пригревает, а море спокойно, работники Sentinel Fishery пребывают в хорошем настроении, занимаясь делом, которое всегда было им по душе: вместе с друзьями детства они выходят в море и ловят рыбу.

Однако улов – настоящая катастрофа.

Ньюфаундлендская и лабрадорская треска из так называемой северной популяции – это красивая рыба с янтарным леопардовым рисунком на оливкового цвета спине, с белым брюхом и длинной изогнутой полосой между брюхом и спиной. Она гораздо красивее, чем рыба желто-коричневого окраса из исландской популяции. Рыбаки измеряют каждую треску – длина рыбин от 45 до 55 сантиметров, а значит, им всего по два-три года, и это молодняк, появившийся после введения моратория и еще недостаточно взрослый для размножения. Когда Леонард наконец вытаскивает треску примерно семилетнего возраста длиной 75 сантиметров, что еще десять лет назад было обычным делом, все шутят: «О боже, скорее дайте ему багор! Помогите же ему!»

Растягивая слова на ирландский манер, они шутят о том, что перестали быть настоящими рыбаками. В борт маленького судна ударяет легкая волна, и Сэм притворно стонет: «О-о-о, у меня начинается морская болезнь!» Остальные смеются.

Они ловко вытягивают треску из воды – но не кидают ее на палубу, чтобы быстро насадить на крючок свежую наживку и снова бросить в воду, а аккуратно извлекают крючок, стараясь не травмировать рыбу. Затем выкладывают ее на доску и измеряют рулеткой. Специальное устройство со спусковым механизмом позволяет воткнуть в мясистую часть туловища рядом с передним спинным плавником иглу длиной два с половиной сантиметра и закрепить там пластиковую нить с нумерованной биркой на конце. Это у рыбаков получается не очень ловко.

Сэм снимает с крючка рыбу, она выскальзывает у него из рук и падает на палубу. «Ой, извини», – говорит он треске так же ласково, как обычно обращается дома к своему пожилому биглю. Пистолет для мечения рыбы заедает, и Сэм разбирает его, потом снова собирает. Починка разного рода приспособлений – неотъемлемая часть профессии рыбака. Но пистолет все равно барахлит. Иногда, чтобы прикрепить бирку, рыбу приходится прокалывать три-четыре раза. Это еще одно подтверждение необыкновенной живучести трески. Лосось, например, не пережил бы такого обращения. Но когда рыбаки наконец медленно, головой вперед, опускают треску в воду, она мгновенно уплывает к себе домой, на дно. Для трески морское дно означает безопасность. Вот почему исчезновение этой рыбы связывают с донным тралением.

Пытаясь прикрепить бирку к одной из рыбин, рыбаки протыкают ее несколько раз, и она умирает. Но никто не расстраивается, потому что экипаж проголодался. Бернард опускается на колени перед походной печкой, установленной на корме. Большим рыбацким ножом он нарезает свиной шпик и соленую говядину, чистит и режет картошку. Затем ломает и размачивает галеты и жарит их на свином сале вместе с нашинкованным луком. Затем четырьмя точными движениями ножа с каждой стороны он разделывает рыбу на филе, еще двумя движениями снимает кожу, вскрывает брюхо и, увидев, что это самка, извлекает икру. Держа треску за жабры над планширом, Бернард делает два надреза и вырывает мясистую часть нижней челюсти, «язык трески», после чего бросает остатки в море.

Пока Бернард помешивает содержимое котелка, Сэм карандашом записывает номера бирок и длину рыбин, а Леонард на носу лодки молча вытаскивает из воды одну молодую треску за другой, быстро вращая указательными пальцами в перчатках. «Все удовольствие досталось Леонарду», – притворно ворчит Бернард.

Бернард выкладывает еду на большой металлический противень, который поставили на доску поперек одного из трюмов, все встают в углубление, предназначенное для улова, берут пластиковые вилки и начинают есть, продвигаясь от краев к центру. Блюдо, которое называют «хлеб рыбака», получилось монохромным, с серовато-белым свиным жиром, такого же цвета картофелем и чуть более темными кусками соленой говядины. На их фоне выделяются белоснежные ломти свежей трески. Рыбаки выросли на этой еде, и, как это часто бывает в кругу давних друзей, еда из детства навевает общие воспоминания.

Эти люди говорят не о спорте и не о школьных командах; они даже не интересуются хоккеем. В детстве они каждое утро, еще до рассвета, выходили с отцами в море. Возвращались к полудню и шли в школу, но занятия заканчивались с появлением на небе первой тучи: нужно было бежать на берег к вешалам, где сушилась на солнце соленая треска, и переворачивать рыбу кожей вверх, чтобы защитить ее на случай дождя.

Они обсуждают не спорт, а то, как ловили рыбу и как мерзли зимой. Дело не в изменении климата: просто в те времена не было легкой микрофибры, которая удерживает тепло тела, и ничто не защищало пальцы, перебиравшие леску, с которой капала ледяная вода. И все это – в то время года, когда слишком мало солнца и даже просто дневного света, чтобы согреться. Уловы были хорошими и в январе, но с того момента, как в 1957 году рыбакам стали выплачивать пособие по безработице начиная с 15 декабря, этот день стал последним днем промысла – до следующей весны. Впоследствии дату перенесли на 15 ноября.

Но они хорошо помнят зимний промысел. «Боже, – говорит Бернард, – мы выходили в море в снегопад. Промерзали до костей. Тогда еще не было этой современной одежды. Только шерсть. Или была, но мы не знали».

«Нет, – качает головой Леонард. – Не было».

«Боже, как было холодно!»

«Но у нас не было выбора».

«И соленой говядины тоже».

Разговор переходит на любимую тему местных жителей: насколько вреден их рацион. Основа традиционной кухни Ньюфаундленда – свиной жир. Здесь всё готовят на жиру, а потом еще приправляют шкварками – обжаренными кусочками шпика.

«Полезно для артерий, – смеется Бернард. – Знаете, как говорит мой брат? Ставишь что-нибудь перед ним, а он спрашивает: “А это полезно?” Если отвечаешь “да”, он говорит: “Тогда я не буду”».

Рыбаки заканчивают трапезу – Сэм и Бернард делят между собой икру, Леонард доедает «язык» – и возвращаются в порт. Они пометили всего сорок рыб, и самая большая была длиной 75 сантиметров. Десять лет назад она едва дотянула бы до среднего размера. И только три особи из сорока оказались достаточно зрелыми для нереста.

Экипаж другой лодки с помощью трех лесок поймал сотню штук общим весом 170 килограммов. Получается, что средний вес рыбы меньше двух килограммов, а раньше в это время года уловы были одними из самых больших – по триста штук общим весом под 1400 килограммов.

Рыбаки откладывают материал для ученых, а остальную рыбу распределяют по пакетам, примерно по пять килограммов в каждом. Пятикилограммовый пакет рассчитан на одну треску, но в большинство поместились две или три. Когда оба судна подходят к причалу, их уже ждут человек пятьдесят, дисциплинированно выстроившихся в очередь; в основном это жители других городов.

Это Канада. Стоящие на берегу люди имеют работу или получают социальное пособие – теперь чаще второе. Они не голодают, просто истосковались по вкусу местного продукта. Крупные рыболовные компании – те самые, что до введения моратория использовали донные тралы и выловили последнюю треску, – теперь импортируют мороженую треску из Исландии, России и Норвегии. Но эти люди привыкли к свежей, белой и нежной рыбе, «в которой еще жилки подрагивают», как выразилась дочь одного из рыбаков. Сэм однажды отправил партию трески в Новый Орлеан, и шеф-повар ресторана потом жаловался, что рыба слишком свежая и расслаивается. Только в рыбацких поселках знают вкус настоящей свежей трески, с толстыми белыми хлопьями мякоти, легко отделяющимися друг от друга.

Но даже ограничение в четыре с половиной килограмма на покупателя не помогает. Несколько человек остаются без трески, и один из них спрашивает рыбаков: «А куда увозят остальную рыбу?»

Беда в том, что людям в Петти-Харборе, на краю Северной Америки, не повезло, и они оказались в самом конце тысячелетней истории бесконтрольного промысла трески.

Часть первая
Сага о рыбе

ЯЩИКИ С КОПЧЕНЫМИ СЕЛЕДКАМИ, НАНТСКИМИ САРДИНАМИ НА ПОДСТИЛКЕ ИЗ ЛИСТЬЕВ, СВЕРНУТАЯ КОЛЕЧКОМ ТРЕСКА, ВЫСТАВЛЕННЫЕ ПЕРЕД ТОЛСТЫМИ, ВУЛЬГАРНЫМИ ТОРГОВКАМИ, ВЫЗЫВАЛИ МЫСЛЬ О ТОМ, ЧТО ХОРОШО БЫ УЕХАТЬ ПУТЕШЕСТВОВАТЬ…⁴

Эмиль Золя. Чрево Парижа

1. В поисках трескового рая

ДЕЛО, КАК НАРОЧНО, ПРОИСХОДИЛО В ПЯТНИЦУ, И НА ВСЕМ ПОСТОЯЛОМ ДВОРЕ НЕ НАШЛОСЬ НИЧЕГО, КРОМЕ НЕБОЛЬШОГО ЗАПАСА ТРЕСКИ, КОТОРУЮ В КАСТИЛИИ НАЗЫВАЮТ АБАДЕХО, В АНДАЛУСИИ – БАКАЛЬЯО, В ИНЫХ МЕСТАХ – КУРАДИЛЬО, В ИНЫХ – ФОРЕЛЬКОЙ⁵.

Мигель де Сервантес. Дон Кихот

Говорят, средневековые рыбаки ловили даже метровую треску, причем в те времена это случалось довольно часто. И людей не особо удивлял тот факт, что треска умеет разговаривать. Поражало то, что она говорила на неизвестном языке. На баскском.

Эта баскская легенда отражает любовь басков не только к своему изолированному языку, непонятному для остального мира, но и к атлантической треске, Gadus morhua, которая никогда не водилась в баскских или даже испанских водах.

Баски – загадочный народ. Они с незапамятных времен жили в северо-западной части современной Испании и на крошечной территории на юго-западе Франции, и загадкой остается не только язык, но и само происхождение этого народа. Согласно одной из гипотез, эти розовощекие, темноволосые и длинноносые люди были иберами, коренными жителями Пиренейского полуострова, которых захватчики вытеснили в гористую местность, зажатую между Пиренеями, Кантабрийскими горами и Бискайским заливом. А может быть, это и есть их настоящая родина.

Они пасут овец на невероятно крутых зеленых склонах гор, суровых, но необыкновенно красивых. Они поют песни и сочиняют книги на своем языке, эускара батуа. Возможно, это самый древний из живых языков континентальной Европы и один из немногих – наряду с эстонским, финским и венгерским – не принадлежащих к индоевропейской семье. У басков есть свой традиционный вид спорта – хай-алай, и даже свой головной убор – баскский берет, который больше любого другого берета.

Сегодня земли басков занимают три провинции Франции и четыре провинции Испании, но баски всегда настаивали на том, что у них своя страна, и называли ее Эускади. Окружавшие их более могущественные народы и государства – кельты, римляне, королевства Аквитания, Наварра, Арагон и Кастилия, а впоследствии испанская и французская монархии, диктатуры и республики – пытались подчинить и ассимилировать их, но все потерпели неудачу. В 1960-е годы, когда на их древнем языке, запрещенном диктатором Франсиско Франко, можно было говорить разве что шепотом, баски втайне модернизировали его, чтобы расширить сферу употребления, и в наши дни, когда в мире насчитывается всего 800 тысяч носителей эускара батуа, на нем ежегодно публикуется порядка тысячи книг, причем почти треть из них написана баскскими авторами, а остальное – переводы.

Nire aitaren etxea / defendituko dut. / Otsoen kontra… (Отстою отчий дом. / От волков…⁶) – так начинается стихотворение известного поэта Габриеля Арести, одного из основоположников современного баскского языка. Баски сохранили независимость, несмотря на угнетение и войны, потому что им столетиями удавалось поддерживать сильную экономику. Баски не только скотоводы, но еще и моряки, известные своими успехами в торговых делах. В Средние века, когда европейцы потребляли много китового мяса, баски отправлялись в далекие неизведанные моря и добывали китов. Они преодолевали огромные расстояния благодаря тому, что находили косяки трески и засаливали богатый улов, получая питательный продукт, не портившийся во время продолжительного плавания.

Баски не первыми придумали солить треску. Несколькими столетиями ранее викинги на своих кораблях добирались из Норвегии до Исландии, Гренландии и Канады, а как известно, именно в тех водах обитает атлантическая треска. В Х веке Торвальд Асвальдссон и его своенравный сын Эрик Рыжий, которых изгнали из Норвегии за убийство, прибыли в Исландию, где убили еще нескольких человек и снова были изгнаны. Приблизительно в 985 году они отплыли от черного лавового берега Исландии на маленьком открытом суденышке с небольшой командой. Даже в середине лета, когда стоят белые ночи, море в этих местах серое, с белыми бурунами на волнах. Но под парусами и на веслах маленькая команда добралась до земли ледников и скал, где воды кишели опасными айсбергами, ярко-голубыми, как яйца малиновки. Весной и летом от ледников откалывались глыбы. Они падали в море с грохотом, напоминающим раскаты грома, который эхом разносился по фьордам, и порождали громадные волны. Эрик, мечтавший колонизировать эту землю, попытался приукрасить ее достоинства, назвав Гренландией (Зеленой землей).

Почти тысячу лет спустя китобои из Новой Англии будут петь:

 
Гренландия, бесплодный край,
Где ни травинки нет,
Где вечные снега и льды,
Где лишь хвостами бьют киты
И редок солнца свет…⁷
 

Эрик колонизировал негостеприимную землю, а затем попытался расширить свои владения, но поранил ногу и был вынужден остаться. Его сын, Лейфур, впоследствии ставший известным как Лейф Эрикссон, открыл землю, которую назвал Хеллуланд (Земля плоских камней), – вероятно, это был пустынный и скалистый берег Лабрадора. «Я не видел ни клочка почвы, хотя приставал во многих местах», – напишет Жак Картье почти шесть столетий спустя. Отсюда Лейф и его товарищи повернули на юг, к землям, которым они дали названия Маркланд (Земля, покрытая лесом) и Винланд (Земля виноградных лоз). Мы точно не знаем, где это. Маркланд мог быть Ньюфаундлендом, Новой Шотландией или Мэном – все они покрыты лесами. Но в Винланде викинги нашли дикий виноград, который впоследствии никто не видел ни в одном из этих мест.

В 1606 году исландский епископ Гвюдбрандюр Тодлаукссон нарисовал схематичную карту Северной Атлантики, на которой Гренландия изображена в виде дракона с хищной зубастой пастью. На современных картах Гренландия имеет другую форму, но именно так остров выглядит со стороны южных фьордов, которые рваными ранами прорезают высокие горы на несколько километров вглубь. Королевская библиотека, Копенгаген

На Ньюфаундленде были найдены остатки лагеря викингов. Возможно, на этой менее суровой, чем Гренландия, земле им встретились местные жители, настолько жестокие и враждебные, что викинги посчитали невозможным здесь обосноваться (поразительный вывод для тех, кого регулярно изгоняли за привычку убивать людей). Пятьсот с лишним лет спустя племя беотуков с Ньюфаундленда не позволило Джону Каботу отойти от корабля дальше чем на расстояние полета стрелы. Беотуки явно не ошиблись в оценке европейцев, поскольку вскоре после отплытия Кабота португальцы обратили их в рабство, а французы и англичане вытесняли вглубь материка, охотились на них и за несколько десятилетий полностью уничтожили.

Как же викингам удавалось выживать в лишенной зелени Гренландии и каменистом Хеллуланде? Откуда они брали запасы продовольствия, чтобы добраться до неизведанных земель (где не осмеливались заходить вглубь материка для пополнения припасов), а затем вернуться назад? Чем питались викинги в пяти экспедициях к берегам Америки между 985 и 1011 годами, описанных в исландских сагах? Они могли путешествовать ко всем этим далеким и бесплодным землям, потому что научились заготавливать треску, подвешивая ее на морозном зимнем воздухе и высушивая, пока она не теряла четыре пятых своего веса и не становилась похожа на твердую дощечку. Потом они отщипывали от нее куски и жевали – как галеты. Еще в IX веке, до Эрика Рыжего, викинги в Исландии и Норвегии научились сушить треску в огромных количествах, причем не только для себя: излишки они продавали в Северной Европе.

У басков, в отличие от викингов, была соль, и они засаливали треску перед тем, как ее высушить. А поскольку при таком способе заготовки рыба хранилась лучше, баски могли путешествовать дальше, чем викинги. Имелось и еще одно преимущество: чем дольше срок хранения продукта, тем проще им торговать. К началу XI века баски значительно расширили рынок и сделали его поистине международным, выходящим далеко за пределы северного ареала обитания трески.

В Средиземноморье, где не только есть залежи соли, но и достаточно солнца, чтобы добывать ее из морской воды, идея использовать соль для сохранения продуктов возникла давно. Еще в древности египтяне и римляне солили рыбу, что позволяло им успешно развивать торговлю. Соленое мясо также пользовалось спросом, и римская провинция Галлия славилась соленой и копченой ветчиной. Прежде чем сосредоточиться на треске, баски иногда солили китовое мясо; обычно его готовили с горохом, а самым ценным считался китовый язык, который тоже солили.

До появления холодильников еда портилась очень быстро, что было настоящим проклятьем и серьезно сдерживало торговлю многими продуктами, особенно рыбой. Когда баскские китобои попытались солить треску тем же способом, что и китовое мясо, выяснилось, что технология и продукт прекрасно подходят друг другу, поскольку треска практически лишена жира и, будучи как следует просоленной и высушенной, почти не портится. Она хранится дольше красного китового мяса, а также сельди – жирной рыбы, которая была популярна в соленом виде в Средние века.

Конечно, даже высушенная соленая треска испортится, если долго хранить ее при относительно высокой температуре и влажности. Тем не менее для Средних веков срок ее хранения был необычайно долгим – чудо, сравнимое с изобретением в XX веке процесса быстрой заморозки, который впервые был опробован именно на треске. Треска не только хранилась дольше другой соленой рыбы, но и была вкуснее. Засоленная, высушенная (или высушенная в засоленном виде), а затем вымоченная, она имеет слоистую мякоть и даже в наш век холодильников нравится многим людям гораздо больше, чем свежая. Для бедняков, которые редко могли позволить себе свежую рыбу, соленая и сушеная треска была дешевой и качественной едой.

Широкие возможности для басков открыло распространение католической веры. В Средние века церковь установила постные дни, когда верующим запрещалось иметь половые сношения и есть мясо, но разрешалась «холодная» пища. Рыба обитает в воде и поэтому считается холодной – как и мясо водоплавающей птицы и китов; все прочее мясо относится к «горячей» пище. Баски уже продавали китовое мясо католикам по постным дням, в число которых входили все пятницы (поскольку Христа распяли именно в пятницу), а также сорок дней Великого поста и другие даты религиозного календаря. В общей сложности мясо было под запретом почти половину дней в году, и эти постные дни в итоге превратились в дни солено-сушеной трески. Треска стала почти религиозным символом – своего рода проводником христианского благочестия.

Края скамьи из церкви Святого Николая в городе Кингс-Линн на побережье Северного моря в Норфолке; резьба с изображением ловли трески датируется приблизительно 1415 годом. Музей Виктории и Альберта, Лондон

Каждую пятницу баски получали хорошую прибыль. Но откуда бралась вся эта треска? Баски, скрывавшие даже свое происхождение, умели хранить секреты. Но к XV веку делать это стало труднее, поскольку треска стала необычайно прибыльным товаром и торговцы со всей Европы искали новые места обитания этой рыбы. Треска водилась и у побережья Исландии, и в Северном море, но скандинавы, тысячи лет добывавшие ее в этих водах, никогда не встречали там басков. Жители Британских островов, еще с римских времен ловившие треску в открытом море, не видели басков и в XIV веке, когда британские рыбаки начали заходить в воды Исландии. Бретонцы, пытавшиеся повторить путь басков, начали говорить о некоей земле за морем.

В 1480-х годах разгорелся конфликт между купцами из Бристоля и Ганзейским союзом. Этот союз был основан в Любеке в XIII веке, чтобы устанавливать правила торговли и защищать интересы купеческого класса в северогерманских городах. На средневерхненемецком языке Hanse означало «товарищество». К союзу присоединялись всё новые города, и в конце концов Ганза распространила свое влияние по всей Северной Европе, включая Лондон. Контролируя устья главных рек, от Рейна до Вислы, текущих на север из Центральной Европы, Ганзейский союз контролировал и значительную часть европейской торговли, особенно на Балтике. К XIV веку Ганза расширилась на север до самой Исландии, на восток до Риги и на юг до Венеции.

На протяжении многих лет союз играл в Европе позитивную роль. Он противостоял притязаниям монархов, боролся с пиратством, прокладывал каналы и строил маяки. В Англии членов союза называли Easterling, поскольку они приходили с востока (East), и их хорошая репутация нашла отражение в слове sterling, производном от Easterling: одно из его значений – «надежный».

Тем не менее в защите своей монополии на торговлю Ганзейский союз был безжалостен и не стеснялся применять силу. В 1381 году в Англии толпы восставших людей охотились за представителями Ганзы, убивая всех, кто не мог произнести слова bread («хлеб») и cheese («сыр») без иностранного акцента.

Ганза монополизировала торговлю сельдью на Балтике и в XV веке попыталась повторить этот успех с сушеной треской. К тому времени сушеная треска уже стала одним из главных товаров в Бристоле. Хорошо защищенная, но сложная для навигации гавань Бристоля стала крупным центром торговли благодаря своему расположению на полпути между Исландией и Средиземноморьем. Это был главный порт для таких товаров, как пресно-сушеная треска (стокфиск) из Исландии и вино, особенно херес, из Испании. Но в 1475 году Ганзейский союз перекрыл бристольским купцам доступ к исландской треске.

Томас Крофт, богатый таможенный чиновник из Бристоля, пытавшийся найти новый источник трески, объединил усилия с бристольским купцом Джоном Джеем, который был одержим идеей, весьма популярной в Бристоле того времени: он верил, что где-то в Атлантическом океане есть остров под названием Хай-Бразил. В 1480 году Джей отправил свой первый корабль на поиски острова, который, по его плану, должен был стать базой для ловли трески. В 1481 году Джей и Крофт снарядили еще два судна, «Тринити» и «Георг». Никаких сведений о результатах этого предприятия не сохранилось. Крофт и Джей хранили тайну, как баски. Они не объявили об открытии острова Хай-Бразил, и в историю это путешествие вошло как неудачное. Однако компаньоны нашли богатые источники трески, так что в 1490 году, когда Ганзейский союз решил начать переговоры о восстановлении торговли с Исландией, Крофту и Джею это было уже не интересно.

Где же они брали треску? Ее привозили в Бристоль уже в высушенном виде, но засушить столько рыбы на палубе корабля невозможно. Суда покидали Бристольский залив и направлялись в море на запад от Ирландии, но поскольку там не было участков суши, чтобы сушить рыбу (Джей так и не нашел Хай-Бразил), то все предполагали, что треску Крофт и Джей где-то покупают. Таможенникам было запрещено заниматься внешней торговлей, и Крофта привлекли к суду. На слушаниях он заявил, что добывал треску далеко в Атлантическом океане, и был оправдан, так и не раскрыв секрет.

К радости британской прессы недавно историки обнаружили одно любопытное письмо. Оно было отправлено Христофору Колумбу через десять лет после тресковой кампании Крофта, когда Колумб принимал поздравления по поводу открытия Америки. Письмо от бристольских купцов дает основание предположить, что он прекрасно знал: те уже побывали на Американском континенте. Неизвестно, ответил ли Колумб купцам. Но в этом не было необходимости. Рыбаки хранили секреты – в отличие от путешественников, которые рассказывали о своих открытиях всем и каждому. Колумб объявил, что Новый Свет принадлежит Испании.

В 1497 году, через пять лет после того, как Колумб наткнулся на Карибские острова, когда искал западный путь к богатым пряностями землям Азии, из Бристоля отправился в плавание Джованни Кабото, но не за разгадкой бристольского секрета, а в надежде найти путь в Азию, который не нашел Колумб. Кабото был генуэзцем, но в историю вошел под английским именем Джон Кабот, поскольку предпринял это путешествие по поручению короля Генриха VII. Англичане жили на севере, вдали от «дороги специй», и поэтому были вынуждены платить очень высокую цену за восточные пряности. Кабот верно рассудил, что британская корона и бристольские купцы охотно профинансируют поиски северной дороги специй. В июне, всего через тридцать пять дней в открытом море, Кабот нашел землю. Но это была не Азия, а протяженное скалистое побережье, идеально подходившее для засолки и засушки рыбы. Это был берег моря, буквально кишевшего треской. Кабот посчитал, что изобилие трески свидетельствует о богатстве этой «новонайденной земли», Ньюфаундленда, и объявил ее владением английского короля. Тридцать семь лет спустя в эти края прибыл Жак Картье, который «открыл» устье реки Святого Лаврентия, установил крест на полуострове Гаспе и объявил всю эту территорию владениями Франции. Он также сообщал о присутствии тысячи баскских рыболовных судов. Но сами баски, желавшие сохранить важный секрет, никогда не предъявляли прав на новые земли.

 
Треска дает сто тыщ яиц,
А курица – одно.
Но не кудахчет рыба
О том, что свершено.
Треску все презирают,
Кур превозносит пресса,
Еще раз подтверждая:
Реклама – двигатель прогресса.
 
 
Неизвестный американский автор
 

Тресковая лихорадка Средневековья

СУШЕНУЮ ТРЕСКУ ЕДЯТ С ГОРЧИЧНЫМ СОУСОМ ИЛИ ПОЛИВАЮТ РАСТОПЛЕННЫМ НЕСОЛЕНЫМ СЛИВОЧНЫМ МАСЛОМ.

Гийом Тирель по прозвищу Тайеван. Мясная книга (Le Viandier), 1375

Тайеван, главный повар французского короля Карла V, оставил свои заметки в виде рукописного свитка. Как и почти все повара после него, он считал солено-сушеную треску грубой пищей, которую следует обогащать жирами, а свежую треску – пресной и требующей улучшения вкуса за счет приправ. Он предложил рецепт приготовления свежей трески, а также несколько рецептов соуса жанс, в котором отразилась мода того времени на специи.

ФРАНЦИЯ: СВЕЖАЯ ТРЕСКА

Разделывают и готовят, как барабульку, с добавлением вина; едят с соусом. Иные кладут в соус чеснок, иные нет.

РЕЦЕПТЫ СОУСА ЖАНС

Жанс с коровьим молоком: добавь молотый имбирь и яичные желтки в коровье молоко и вскипяти.

Чесночный жанс: измельчи перец, чеснок и миндаль и смешай с кислым соком незрелых фруктов, затем вскипяти. Добавь вино (если пожелаешь).

Имбирный жанс: измельчи имбирь и миндаль, но без чеснока. Смешай с кислым соком незрелых фруктов, затем вскипяти. Иные добавляют в соус белое вино. [Изначально сок получали из щавеля, а впоследствии из незрелых слив.]

В этом рецепте, написанном на среднеанглийском, треска режется на кусочки размером с моллюска.

АНГЛИЯ: «МОЛЛЮСКИ» ИЗ ТРЕСКИ

Возьми треску и разрежь ее на маленькие кусочки. Опусти в бульон, сваренный из свежей рыбы, например лосося; доведи до кипения. Вари до тех пор, пока кусочки не станут мягкими, слей отвар и приправь порошком красного сандала, шафраном, сахаром и молотым перцем. Подай вместе с другой рыбой, такой как камбала, щука или лосось, мелко нарезанной и приправленной специями. Добавь уксус и соль.

Из анонимного манускрипта, хранящегося в Библиотеке редких книг и рукописей Бейнеке в Йельском университете; датируется периодом с XII по XV век [использование сахара свидетельствует в пользу XV века]

2. С широко открытым ртом

БЫЛО ПОДСЧИТАНО, ЧТО ЕСЛИ ВЫЛУПЛЕНИЮ МАЛЬКОВ ИЗ ЭТИХ ИКРИНОК НИЧТО НЕ ПОМЕШАЕТ И КАЖДАЯ МОЛОДАЯ ТРЕСКА ВЫРАСТЕТ, ТО ПОНАДОБИТСЯ НЕ БОЛЕЕ ТРЕХ ЛЕТ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ МОРЕ ЗАПОЛНИЛОСЬ ЭТИМИ РЫБАМИ, А АТЛАНТИЧЕСКИЙ ОКЕАН МОЖНО БУДЕТ ПЕРЕЙТИ ПЕШКОМ ПО СПИНАМ РЫБ⁸.

Александр Дюма. Большой кулинарный словарь

Героиня нашего повествования, Gadus morhua, не слишком приятная особа. Она создана для выживания. Это идеальная промысловая рыба – плодовитая, невосприимчивая к болезням и холоду, практически всеядная, живущая на мелководье и подходящая к самому берегу, – и баски обнаружили самые богатые ею воды. Запасы трески казались неиссякаемыми, и очень долго люди думали, что так оно и есть. Даже в 1885 году министерство сельского хозяйства Канады заявляло: «Если естественный порядок вещей не изменится, в грядущие столетия наши рыбные угодья останутся изобильными».

Треска всеядна; иными словами, она ест все подряд. Треска плавает с открытым ртом и заглатывает все, что в него помещается, в том числе тресковую молодь. Зная об этом, рыболовы-спортсмены из Новой Англии и прибрежных районов Канады ловят треску на крючок без наживки, с приманкой, имитирующей внешний вид и движения излюбленной добычи этой рыбы. Такая приманка представляет собой свинцовую блесну, иногда в форме сельди, но чаще всего напоминающую молодь самой трески.

Но треску может привлекать и обычный кусок свинца. Английские рыбаки рассказывают, что находят в желудках трески даже пластиковые стаканчики, выброшенные за борт пассажирами паромов, пересекающих Ла-Манш.

Жадность трески облегчает ее ловлю, но эта рыба не приносит особой радости любителям спортивной рыбалки. Попавшись на крючок, треска перестает бороться за свободу. Ее остается только извлечь из воды, хотя зачастую она довольно крупная и тяжелая. Рыболовы из Новой Англии предпочитают ловить луфаря, а не треску. Луфарь – активный охотник, а попавшись на крючок, он отчаянно сопротивляется, и чтобы выбрать леску, нужны большие усилия и сноровка. Но удачливый рыбак приносит домой рыбу с темным и жирным мясом, характерным для обитающего на небольшой глубине хищника, которому сильные мышцы помогают быстро плавать. В отличие от него, треска ценится за белизну мяса, самого светлого среди рыб отряда трескообразных. Оно такое белое, что большие хлопья мяса на тарелке словно светятся изнутри. Белизна свойственна мягкой мышечной ткани рыбы, живущей почти в невесомости у самого океанского дна. Обычно треска пытается уплыть от надвигающегося рыболовного трала, но через десять минут устает и оказывается в ловушке. Белые мышцы отличаются не силой, а быстродействием – именно этим объясняется стремительность, с которой медленно плывущая треска внезапно бросается на добычу.

Мясо трески практически лишено жира (0,3 %), и в нем содержится более 18 % белка, что необычайно много даже для рыбы. А когда треску высушивают, за счет испарения воды она теряет 80 % веса и превращается в концентрированный белок – его содержание составляет почти 80 %.

От трески практически не остается отходов. Голова рыбы вкуснее тела, особенно мясистая часть нижней челюсти, которую называют языком, и маленькие диски мяса по бокам – щеки. Плавательный пузырь, регулирующий глубину погружения рыбы, используется для получения рыбьего клея, который применяется в промышленности в качестве осветлителя или для столярных работ. Народы, традиционно добывающие треску, употребляют плавательный пузырь в пищу – его жарят, тушат или добавляют в похлебку. Едят также икру, свежую или копченую. Рыбаки с Ньюфаундленда ценят гонаду у самок трески – раздвоенный орган, который называют «штанами», поскольку формой он напоминает брюки. Эти «штаны» жарят, как и плавательный пузырь. Исландцы и японцы едят молоки трески. Желудок, требуха, печень – все это тоже идет в пищу, а жир, добываемый из печени, вдобавок богат витаминами.

Исландцы начиняют желудки трески печенью и варят, пока они не станут мягкими, а затем едят, как колбасу. Это блюдо также готовят в горных районах Шотландии, где его сомнительной популярности не способствуют местные названия Liver-Muggie и Crappin-Muggie⁹. Требуху трески едят и в средиземноморских странах.

Кожу трески употребляют в пищу или выделывают для пошива различных изделий. Исландцы жарят ее и подают с маслом в качестве угощения детям. Несъедобные внутренности и кости служат превосходным удобрением; впрочем, вплоть до XX века жители Исландии размачивали кости в кислом молоке и тоже ели.

Происхождение английского названия трески, cod, неизвестно. По какой-то причине в нескольких языках названия солено-сушеной трески – продукта, который был пищей благочестивых католиков в дни поста, когда предписывалось воздерживаться от секса, – приобрели сексуальные коннотации. В англоговорящей части Вест-Индии солено-сушеную треску обычно называют saltfish. Но на сленге словом saltfish также называют женские гениталии, и хотя жители Карибских островов любят солено-сушеную треску, именно из-за своего второго значения это слово часто фигурирует в карибских песнях, таких как Saltfish Майти Спарроу.

В среднеанглийском языке слово cod означало «сумка, мешок» и, как следствие, «мошонка». Поэтому объемный гульфик-мешочек, который мужчины XVI века носили в промежности, чтобы создать видимость больших гениталий, получил название codpiece. В словаре Сэмюэла Джонсона, изданном в 1755 году, значение слова cod определялось как «любая оболочка, содержащая семена». Имеет ли это отношение к рыбе? Большинство специалистов сомневаются, но не предлагают иных гипотез происхождения английского названия трески. Генри Дэвид Торо предположил, что рыбу назвали «оболочкой с семенами» потому, что самка трески откладывает миллионы икринок.

И это не единственная связь между треской и мешками. На полуострове Гаспе в канадской провинции Квебек, где французы ловили рыбу еще до рождения Шекспира и где люди до сих пор пускают в дело все ее части, кожу трески выделывают и изготавливают из нее кошельки. Так же поступают жители Исландии. А возможно, рыба получила свое название из-за кошеля в задней части трала, в который попадалась. Современные рыбаки по-прежнему называют эту часть трала cod end.

В Великобритании слово cod с XIX века использовалось и в значении «шутка, розыгрыш». Возможно, причина в том, что гульфик зачастую был гораздо больше, чем часть тела, которую он рекламировал. Как бы то ни было, датское название трески, torsk, в разговорной речи употребляется в значении «дурак».

Французское название рыбы, morue, дало атлантической треске вторую часть ее латинского имени. Любопытно, что в XIX веке, когда в Англии треска превращалась в «шутку», во Франции слово morue иногда использовалось в значении «проститутка». Исторические словари французского языка предлагают единственное объяснение: вероятно, это началось с торговцев на знаменитом парижском рынке Ле-Аль, склонных к «рыбным» метафорам. Например, сутенеров они прозвали макрелью – в честь жирной и хищной рыбы. К XIX веку сушеная треска стала символом безудержной наживы. Слово morue стало означать нечто выродившееся в результате коммерциализации. В романе Эмиля Золя «Западня» (1877) женщина выкрикивает: «Я тебя вымочу, треска сушеная!» – что означает «я тебе задам, дешевка». А когда Луи-Фердинанд Селин называл звезды tout morue, он вовсе не имел в виду, что они сделаны из сушеной трески, а лишь указывал на то, что мир стал пошлым и испорченным.

В современном французском свежую треску называют cabillaud, от голландского kabeljauw. Французы позаимствовали иностранное название для свежей рыбы, не представлявшей для них особого интереса, но сохранили французское morue для солено-сушеной трески, которую любили. Слово morue старше, чем cabillaud. В Квебеке, где французский язык почти не менялся с XVIII века, не используют название cabillaud. Жители этой канадской провинции называют и свежую, и сушеную треску одним словом – morue.

А вот у испанцев, итальянцев и португальцев нет отдельного слова для обозначения свежей трески. Ее приходится называть «свежей сушеной треской». На итальянском солено-сушеная треска называется baccalà, на португальском – bacalhau, и оба этих слова, по всей видимости, происходят от испанского bacalao. И баски, и каталонцы приписывают его происхождение себе, но остальная Испания с ними не согласна – типичная ситуация для Пиренейского полуострова. Согласно одной из каталонских легенд, треска когда-то была заносчивым королем рыб, который без умолку хвастался, и это оскорбляло Бога. «Va callar!» («Замолчи!») – сказал Бог треске на каталонском. Каково бы ни было происхождение этого слова, испанский разговорный оборот lo que corta el bacalao («тот, кто делит сушеную треску») используется для обозначения лидера или командира.

Отряд трескообразных рыб состоит из десяти семейств, включающих более двухсот видов¹⁰. Почти все они живут в соленых водах Северного полушария. Считается, что треска как вид сформировалась около 120 миллионов лет назад в тропическом океане Тетис, существовавшем между Лавразией и Гондваной. В конце концов воды Тетиса соединились с северными морями, и треска стала рыбой Северной Атлантики. Впоследствии, когда исчезла сухопутная перемычка между Азией и Северной Америкой, треска появилась в северной части Тихого океана. Эволюцию трескообразных легче всего проследить по плавникам. У менька (морского налима) один почти непрерывный плавник идет вокруг всего тела, а хвост едва различим. У мольвы имеется оформившийся хвост и второй спинной плавник спереди. У хека передний спинной плавник еще более выражен. Мерланг может похвастаться уже тремя спинными плавниками, а на брюшке у него заметны два отдельных плавника. У наиболее развитых трескообразных – трески, пикши и сайды – все три спинных и два брюшных плавника крупные и четко отделены друг от друга.

Гравюра Уильяма Лизарса из «Библиотеки натуралиста» Уильяма Жардина, 1833

Хотя треска сформировалась в теплых водах, в настоящее время остался лишь один тропический вид трескообразных – крошечные брегмацеры, не имеющие промыслового значения и почти не изученные. Известен также один вид, обитающий в Южной Атлантике, и один пресноводный вид – налим, белое мясо которого, хоть и уступает по качеству мясу атлантической трески, высоко ценится рыбаками на Аляске, на Великих озерах, в Новой Англии и Скандинавии. Норвежцы считают деликатесом печень налима. Есть и другие вкусные рыбы отряда трескообразных, но они не имеют промысловой ценности. У побережья Лонг-Айленда и Новой Англии рыболовы-спортсмены любят ловить на крючок мелкого атлантического томкода, у которого имеется тихоокеанский родственник.

Но для коммерческого промысла значение всегда имели пять видов трескообразных: атлантическая треска, пикша, сайда, мерланг и хек. В последнее время к ним добавился шестой вид – тихоокеанская треска, или Gadus macro-cephalus: она меньше, чем атлантическая, и лишь немного уступает ей качеством.

Как бы то ни было, атлантическая треска – самая крупная из трескообразных, и у нее самое светлое мясо. В воде, когда все пять плавников расправляются, она принимает изящную обтекаемую форму, которую подчеркивают волнистые белые линии по бокам. Ее также можно узнать по ровному, а не раздвоенному хвосту и забавному маленькому усику на подбородке – биологи считают, что рыба использует его для ощупывания морского дна.

Меньшая по размеру пикша имеет похожую форму тела, но спина у нее черная, а не покрытая желто-коричневыми пятнышками; кроме того, на обоих боках, выше грудного плавника, у нее имеется по черному пятну. Линия на боку пикши тоже черная, а не белая. В Новой Англии этому имеется традиционное объяснение. Здесь треску иногда называют «священной треской». Истинная причина заключается в том, что на этой рыбе жители Новой Англии заработали много священных для них долларов. Но согласно местной легенде, именно треску умножил Христос, чтобы накормить голодных. Сатана попытался повторить это чудо, однако его руки были обжигающе горячими, и рыба вырвалась. На ее боках остались черные следы ожогов – полосы от большого и указательного пальцев Сатаны. Так появилась пикша.

Эта история иллюстрирует разницу между треской и пикшей не только во внешнем виде, но и в статусе. Британские и исландские рыбаки ловят пикшу неохотно и лишь тогда, когда заканчиваются квоты на треску: дело в том, что цены на треску всегда выше. При этом исландцы предпочитают употреблять в пищу именно пикшу, а треску едят редко и только пресно-сушеную (стокфиск). На вопрос «Почему?» шеф-повар одного из ресторанов в Рейкьявике Ульфар Эйстейнссон ответил: «Мы не едим деньги».

Звезды – это tout morue, а треска – это деньги; пикша же – просто еда. Жители Новой Шотландии, верные своим традициям, используют пикшу даже для фиш-энд-чипс, что на Ньюфаундленде сочли бы издевательством, а на юге Англии – настоящим мошенничеством. Но на севере Англии и в Шотландии тоже предпочитают пикшу.

В местах, далеких от ареала обитания атлантической трески, ее заменяет хек. Редкий представитель отряда трескообразных, который водится и в Северном и в Южном полушарии, хек очень популярен – как в свежем, так и в сушеном виде – в Чили, Аргентине, Новой Зеландии и особенно в ЮАР. Баски, которые ценят солено-сушеную треску выше любой другой рыбы, отдадут предпочтение скорее свежему хеку, чем свежей треске, которую мало кто из них видел. Хек водится в прибрежных водах Испании, в том числе в Средиземном море, и поэтому треска стала синонимом сушеной рыбы, а хек – свежей. Баскские повара говорят, что им больше нравятся языки хека, чем языки трески, имея в виду, что предпочитают свежие, а не соленые языки.

Солят и сушат обычно именно треску, хотя для этого подходят и другие виды трескообразных; сегодня их используют как более дешевые заменители трески. Солено-сушеная мольва считается традиционным шотландским блюдом, а высушенный на ветру мерланг, которого смачивают морской водой для придания особого вкуса, еще в XVIII веке стал популярным блюдом к северу от Абердина. В то же время южнее Абердина жены рыбаков из Финдона сушили пикшу, раскладывая ее на берегу, а затем коптили над костром из торфа и морских водорослей; именно эти места – родина популярной по сей день копченой пикши. Ее ценят настолько высоко, что в США мошенники иногда выдают копченую треску за копченую пикшу, в то время как сушеную пикшу продают под видом сушеной трески.

Несмотря на все разнообразие локальных предпочтений, на мировом рынке ценится именно треска. Так было и в прошлом, когда она удовлетворяла спрос на недорогой и полноценный продукт питания, который долго не портится, так остается и сегодня, когда треска превращается в дорогой деликатес. Даже после закрытия для промысла Большой Ньюфаундлендской банки в мире добывают более шести миллионов тонн трескообразных в год, и больше половины приходится на Gadus morhua, атлантическую треску. Для рыбаков, которые сильно привержены традициям, ловля трески – это статус. Гордых добытчиков трески возмущает или по меньшей мере печалит предложение переключиться на рыбу, которую они считают менее ценной.

У трески есть еще одно достоинство, помимо кулинарных: ее очень легко ловить. Она предпочитает мелководье и редко погружается глубже 550 метров – как правило, ее находят на глубине около сорока метров или меньше. На время нереста треска мигрирует и в более мелкие воды, ближе к берегу, в поисках теплых нерестилищ, и ловить ее там еще проще.

Треска как вид делится на подвиды, которые приспособились к определенным регионам и различаются по размеру и цвету – от желтого с коричневым до зеленого с серым – в зависимости от местных условий. В темных водах у побережья Исландии рыба имеет коричневый окрас с мелкими желтыми пятнами, но всего за два дня, проведенные в ярко освещенном аквариуме на острове Хеймаэй недалеко от Исландии, она становится такой бледной, что напоминает альбиноса. Северная популяция трески, обитающая у берегов Ньюфаундленда и Лабрадора, мельче, чем треска у побережья Массачусетса, где вода теплее. Эта рыба всегда обитала в холодных водах, предпочитая температуру от 1 до 10 °C, но чем ближе к верхней границе этого диапазона, тем быстрее треска растет. В прошлом, до начала чрезмерного вылова, у берегов Массачусетса водилась самая крупная и мясистая треска в мире.

В организме трески вырабатывается белок, который действует подобно антифризу и позволяет рыбе выживать при температуре замерзания воды. Если рыбак вытаскивает улов из замерзающей воды (что случается редко, поскольку в этом случае треска уходит под лед), то на воздухе белок перестает действовать и рыба мгновенно замерзает.

Треска питается морскими обитателями, которые скапливаются в местах, где встречаются теплые и холодные течения, – в частности, у побережья Северной Америки, где Гольфстрим проходит рядом с Лабрадорским течением, а также в местах контакта Гольфстрима с холодными течениями у Британских островов, берегов Скандинавии и России. Тихоокеанская треска обитает в районе Аляски, где теплое течение Куросио соприкасается с холодным арктическим. Треска упорно держится границы между теплыми и холодными течениями, и некоторые ученые считают, что изменения погодных условий можно отслеживать по тому, в каких местах рыбаки находят треску. Когда в северных водах становится слишком холодно, популяции трески смещаются на юг, а в теплые годы – на север.

Вдоль побережья Северной Америки, от Ньюфаундленда до юга Новой Англии, тянется череда отмелей, которые называют банками, и самая южная из них, банка Джорджес у берегов Массачусетса, по площади больше самого штата. Несколько обширных банок в районе острова Ньюфаундленд известны под общим названием Большая Ньюфаундлендская банка. Самая крупная, носящая такое же название, по площади превышает сам Ньюфаундленд. Эти огромные отмели на границе Североамериканского шельфа богаты фитопланктоном, который хорошо размножается здесь благодаря тому, что растворенные в воде нитраты перемешиваются при столкновении течений. Зоопланктон, состоящий из микроскопических морских существ, питается фитопланктоном. Крошечные, похожие на креветок животные, которых называют крилем, питаются зоопланктоном. Сельдь и другие рыбы, обитающие в толще воды, поднимаются за крилем к поверхности, а морские птицы ныряют за крилем и за рыбой. Горбатые киты также кормятся крилем. Вот в этой изобильной среде и водятся миллионы особей трески. В Северном море треска тоже обитает на отмелях, но на североамериканских банках, где воды Мексиканского залива встречаются с арктическими водами Гренландии, плотность тресковой популяции выше, чем где-либо в Европе. Это и был секрет басков.

И еще одна хорошая новость для рыбаков: самка трески длиной в один метр во время нереста способна отложить до трех миллионов икринок. Рыба на 25 сантиметров длиннее откладывает до девяти миллионов икринок. Треска живет 20–30 лет, но ее плодовитость определяется скорее размером, чем возрастом. Представление Дюма о том, что если из всех икринок вылупятся мальки, то океан можно будет перейти пешком по спинам рыб, отражало типичный для XIX века оптимизм по поводу изобилия этого вида. Но в природе такого не бывает. По закону природы треска откладывает такое множество икринок именно потому, что лишь немногие из них превращаются во взрослых рыб. Почти вся икра либо погибает, рассеявшись по поверхности океана, либо становится пищей для других животных. Через пару недель из небольшой части уцелевших икринок вылупляются мальки и начинают жадно есть – сначала фитопланктон, потом зоопланктон, потом криль. Конечно, если они сумеют добраться до пищи раньше, чем прочие рыбы, птицы и киты. Те мальки, которые не стали добычей других животных и не умерли от голода, через три недели вырастают примерно до четырех сантиметров. Маленькие прозрачные рыбки покидают поверхностный слой океана и начинают жизнь у самого дна, где ищут мелкие камешки и другие неровности, чтобы прятаться от многочисленных хищников, в том числе от голодной взрослой трески. Для получения жизнеспособного потомства, или молоди, как называют его биологи, требуется огромное количество икры. Если из миллионов икринок, которые за свою жизнь откладывает каждая самка трески, хотя бы два малька выживут и превратятся во взрослых половозрелых особей, популяция останется стабильной. Больше всего опасностей подстерегает треску в первый год жизни. Затем число врагов сокращается, а количество потенциальной добычи растет. Треска ест почти все и поэтому приспосабливает свой рацион к местным условиям, охотясь на моллюсков в заливе Мэн или на сельдь, мойву и кальмаров в заливе Святого Лаврентия. Атлантическая треска отличается особой невосприимчивостью к паразитам и болезням – в гораздо большей степени, чем пикша и мерланг.

Если на свете и существует рыба, специально созданная для выживания, то это атлантическая треска. Однако среди хищников, для которых треска служит добычей, есть человек – вид еще более жадный и ненасытный, чем она сама.

Правильно приготовленная голова

Рецепты Ханны Гласс наглядно демонстрируют, сколь многое было утрачено из искусства британской кулинарии, особенно в том, что касается жарки. Через сто лет после Гласс французский кулинар Жан Антельм Брийя-Саварен писал: «У вас может быть талант к поварскому делу, но жарке нужно учиться».

ЖАРЕНАЯ ГОЛОВА ТРЕСКИ

Тщательно вымойте, ножом очистите от чешуи, немного посолите, положите в кастрюлю для тушения и поставьте на огонь, но не на открытый, чтобы не подгорела. Сливайте всю воду, которая будет выделяться в первые полчаса; затем посыпьте мелко истолченным мускатным орехом, гвоздикой, мускатным цветом и солью; посыпьте мукой и полейте растопленным сливочным маслом. Оставьте на некоторое время, переверните и точно так же приправьте специями и полейте маслом другую сторону; часто переворачивайте во время жарки, затем полейте маслом и посыпьте измельченными сухарями. Если голова большая, жариться она будет четыре или пять часов. Растопите немного сливочного масла с анчоусами, возьмите немного рыбной печени, сваренной и хорошо размятой, и смешайте со сливочным маслом, добавьте два хорошо взбитых яичных белка, затем пропустите все через сито и перелейте в соусник, добавьте несколько креветок или маринованных моллюсков, две полные ложки красного вина и сок лимона. Вылейте соус в кастрюлю, где жарилась голова, все тщательно перемешайте, переложите в сотейник и, продолжая помешивать, доведите до кипения; выложите в миску. Украсьте голову кусочками жареной рыбы, лимоном и тертым хреном. Еще лучше, если у вас есть большая жестяная печь.

Ханна Гласс. Искусство кулинарии, изложенное просто и легко. Лондон, 1747

Гласс также предлагала не менее сложные рецепты вареной и запеченной головы трески.

См. также ПЛОХИЕ НОВОСТИ ИЗ УОЛДЕНСКОГО ПРУДА.

3. Тресковая лихорадка

КОГДА ТРЕСКА ПОКИНЕТ НАС, ПРОДЕРЖИМСЯ ЛИ МЫ?

ЧТО БУДЕМ В БЕРГЕН МЫ ВОЗИТЬ, НА ЗОЛОТО МЕНЯТЬ?

Петтер Дасс. Глас Нурланна

Секрет басков был раскрыт. 18 декабря 1497 года Раймондо ди Сончино, миланский посол в Лондоне, написал письмо миланскому герцогу, сообщив о возвращении Джона Кабота 6 августа того же года:

Море кишит рыбой, которую можно ловить не только сетями, но и корзиной, опущенной в воду и утяжеленной камнем. Я неоднократно слышал это от господина Жуана. Англичане, его спутники, говорили, что могут доставить столько рыбы, что королевство больше не будет нуждаться в Исландии, откуда поступает очень большое количество рыбы, называемой стокфиск.

Из этих слов историки сделали вывод, что люди Кабота ловили треску, просто опуская в воду корзины с грузом. У нас нет никаких свидетельств, что Кабот действительно об этом рассказывал, и мы не знаем, насколько надежен источник ди Сончино. Тем не менее последующие путешествия подтвердили, что воды у побережья Северной Америки буквально кишат треской невиданных размеров, которая собирается в косяки небывалой плотности – небывалой по крайней мере для Европы.

Когда первые европейцы прибыли в Северную Америку, они увидели такое изобилие дичи и рыбы, которое не встречалось в Европе. От пролетавших над головами путешественников стай птиц, в том числе ныне исчезнувших странствующих голубей, небо темнело на несколько часов. В 1649 году Адриан ван дер Донк, губернатор колонии Новый Амстердам, сообщал, что в водах рядом с тем местом, где ныне стоит Нью-Йорк, «водятся шестифутовые омары». Даже через сто лет после путешествия Кабота один англичанин писал о том, что у побережья Мэна поймал «пятифутовую треску», а из Канады постоянно приходили сообщения о «треске размером с человека». В 1838 году в районе банки Джорджес поймали 82-килограммовую особь, а в мае 1895 года у берегов Массачусетса на крючок попалась рыбина длиной 1,8 метра и весом 96 килограммов. Словом, люди Кабота вполне могли черпать треску из моря корзинами.

Кабот, искусный и опытный мореплаватель, в 1495 году, за два года до своего путешествия, переехал в Бристоль вместе с женой и сыном; он мечтал о славе и завидовал успеху Колумба. И Кабот, и Колумб были уроженцами Генуи, ровесниками, и оба искали финансовой поддержки в странах Средиземноморья. Вероятно, они были знакомы. Возможно, Каботу даже пришлось наблюдать пышную встречу Колумба. По всей видимости, в апреле 1493 года он был в Барселоне, когда толпа приветствовала его земляка, вернувшегося из своей первой экспедиции. Вернувшись в Англию после путешествия к берегам Северной Америки, Кабот наконец насладился таким же триумфом, как Колумб в Испании. В Англии Кабот стал сенсацией, знаменитостью, и на улицах Лондона и Бристоля люди приветствовали его примерно так же, как сегодня приветствуют рок-звезд. Но у Кабота не было времени греться в лучах славы, которая могла оказаться недолговечной. Ведь Колумб уже собирался в третье путешествие. Внезапная слава помогла Каботу собрать средства на вторую экспедицию из пяти кораблей. Один вскоре вернулся, а остальные четыре бесследно исчезли на океанских просторах – вместе с Каботом. Это была первая из множества подобных катастроф.

Изображение Тресковой войны 1532 года у Гриндавика. Carta Marina Олафа Магнуса, 1539. Библиотека Упсальского университета, Швеция

Португальские мореплаватели тоже исследовали Северную Америку и наносили ее на карты. На карте, датированной 1502 годом, Ньюфаундленд обозначен как «земля короля Португалии», и португальцы по сей день считают этот остров португальским открытием. На многих старинных картах Ньюфаундленда встречаются португальские названия. Мыс Кабо-де-Эспера между городом Сент-Джонс и поселком Петти-Харбор сменил название на Кейп-Спир, мыс Кабо-Расо теперь называется Кейп-Рейс, а Ишла-душ-Бакальян превратился в остров Бакальё. В 1500 году на Ньюфаундленде высадился Гашпар Корте Реал и назвал остров Терра-Верде (Зеленая земля). Он был младшим сыном Жуана Ваша Корте Реала, деспотичного правителя Азорских островов, который тоже был мореплавателем и утверждал, что добрался до Америки раньше Колумба. В 1501 году, во время своего второго путешествия, Гашпар отправил в Португалию пробную партию рабов – пятьдесят семь беотуков, после чего бесследно исчез вместе с кораблем и экипажем, разделив судьбу Кабота. В следующем году пропал без вести его брат Мигель, также вместе с флагманским кораблем и экипажем.

Эти печальные события не испугали рыбаков. Добыча трески у берегов Ньюфаундленда была сродни золотой лихорадке. В 1508 году 10 % всей рыбы, проданной в португальских портах Дору и Минью, составляла ньюфаундлендская солено-сушеная треска. Во Франции преимущество получили жители Бретани и Нормандии, поскольку прибыльные рынки того времени находились в окрестностях Руана и Парижа. К 1510 году сушеная треска стала главным товаром на оживленном рынке Руана в Нормандии. К середине века на треску приходилось 60 % всей рыбы, потребляемой в Европе, и эта доля оставалась неизменной на протяжении двух следующих столетий.

В XVI веке торговля ньюфаундлендской треской влияла на развитие рынков и подстегивала строительство портов. Город Ла-Рошель на атлантическом побережье Франции некогда был второразрядным портом, поскольку находился не в устье реки – серьезный недостаток в те времена, когда товары перевозили по рекам. Но в Ла-Рошели была хорошо защищенная бухта, а также еще одно важное преимущество – сообщество решительных купцов-протестантов, которые вовремя оценили коммерческий потенциал ньюфаундлендской трески. И Ла-Рошель стала главным в Европе рыбным портом для Ньюфаундленда. Из 128 промысловых экспедиций, отправившихся к Ньюфаундленду в период с первого путешествия Кабота и до 1550 года, более половины снаряжались в Ла-Рошели.

В те времена на рынке трески доминировали французы, снарядившие 93 из 128 экспедиций к Ньюфаундленду. Остальные приходились на англичан, испанцев и португальцев. Доля басков, как и их судьба, скрыта во французской и испанской статистике, но в первой половине столетия баскские порты во Франции – Байонна и Сен-Жан-де-Люз – играли важную роль в торговле треской.

Кабот объявил Северную Америку владениями английской короны, но британские рыбаки не сразу присоединились к тресковой лихорадке – им хватало богатых уловов в Исландии. Именно треска еще в доримские времена выманила англичан из безопасных прибрежных вод. К началу XV века к Исландии и Фарерским островам уже ходили небольшие двух- и трехмачтовые доггеры. Это были одни из лучших рыболовных судов той эпохи, и исландцы вплоть до XX века использовали подобные суда для добычи рыбы в своих водах.

Но конфликт между Англией и немцами из Ганзейского союза из-за права на ловлю исландской трески постепенно обострялся. В 1532 году в исландском рыболовном порту Гриндавик был убит англичанин Джон Броуд. Принято считать, что Британия вела тресковые войны в XX веке, однако самая первая началась после того убийства в Гриндавике и велась не против Исландии, которая в те времена была покорной колонией, а против Ганзы, у которой имелся собственный военный флот. Англичане, что для них нехарактерно, после первой же стычки просто перестали ловить рыбу в исландских водах. Как и предсказывал ди Сончино, Британия больше не нуждалась в Исландии.

После открытия Ньюфаундленда на западе Великобритании стали появляться крупные рыбные порты. В эпоху малых скоростей западное расположение было огромным преимуществом, поскольку сокращало продолжительность плавания. Если не считать Ирландию, которая была слишком бедной, чтобы построить флот для промысла в отдаленных водах, то вплоть до середины XX века все порты, игравшие главную роль в ньюфаундлендском рыболовстве, – Сен-Мало на полуострове Бретань, Виго на северо-западе Испании, порты в Португалии – находились в ближайших к Ньюфаундленду европейских регионах.

Баскский город Бильбао, где кузнецы изготавливали якоря и другую металлическую оснастку для европейских судов, был одним из многих, что возникли в результате судостроительного бума, вызванного торговлей треской. По мнению историка Самуэля Элиота Морисона, даже во время Второй мировой войны потребность в замене затонувших судов была не так велика, как в период с 1530 по 1600 год. Амбиции европейцев далеко опережали техническое развитие, и до появления более надежных кораблей и совершенных навигационных приборов кораблекрушения и бесследные исчезновения судов были неотъемлемой частью нового рискованного промысла.

В этой стремительно растущей коммерческой сфере у британцев, в отличие от французов, испанцев и португальцев, была одна существенная проблема: скромные запасы соли. В большинстве северных стран соли тоже было мало, и там производили «зимнюю» рыбу, которая сушилась в пресном виде. Ее называли stokfisk, от голландского слова stok – «шест»: для высушивания рыбу связывали попарно и подвешивали за хвосты на шестах; этот метод до сих пор каждую зиму используют на лавовых полях Исландии.

Но англичане хотели поставлять треску на растущие рынки круглый год, а поскольку летом ни в Северном море, ни в Исландии не было достаточно холодно для высушивания свежей рыбы, ее приходилось солить. Часть трески продавали просто соленой, не высушивая, и впоследствии ее стали называть «зеленой» – не из-за цвета, а потому, что она считалась более «свежей», чем солено-сушеная. Пытаясь сэкономить соль, британцы изобрели продукт, который веками пользовался спросом на средиземноморском и карибском рынках: слабосоленую сушеную треску. Норвежцы сначала называли ее terranova fisk – «рыба с Новой Земли¹¹», но затем стали использовать название klipfisk, «рыба с камней», поскольку ее сушили на скалистых берегах.

После появления на рынке «зеленой» и солено-сушеной трески ей стали отдавать предпочтение перед пресным стокфиском, и цены на нее установились гораздо выше. Британцы экспериментировали с новыми продуктами, такими как «летняя» сушеная треска с Большой банки: такую треску называли «абердинской» или «бедным Джоном». В пьесе Шекспира «Буря» Тринкуло упоминает «бедного Джона», говоря о Калибане, которого нашел на берегу: «Рыба! – воняет рыбой. Застарелый запах тухлой рыбы; что-то вроде соленой трески, и не первой свежести»¹².

Треска, высушенная зимой, была лучшего качества и ценилась выше. Появились разные варианты предварительной обработки. Иногда рыбу просто посыпали солью, а иногда вымачивали в бочках с рассолом. Часть «зеленой» и вымоченной в рассоле трески затем высушивали, чтобы увеличить срок хранения. Таким образом, ньюфаундлендская треска была очень разной, в том числе и по качеству. «Что касается качества, то многие из них источают зловоние, поскольку известно правило, что если рыбу или мясо должным образом не обработать и не посолить, то спасти их невозможно», – писал Джон Коллинз, счетовод Британских королевских рыболовецких промыслов, в своей книге «Соль и рыболовство».

В том, что в 1682 году счетовод Британских королевских рыболовецких промыслов опубликовал книгу о соли, нет ничего удивительного. Британские рыбаки на протяжении веков сталкивались с ее дефицитом. Коллинз писал, что воду из соленых источников Англии можно выпаривать, причем соли из нее получается больше, чем из морской воды. Он рассуждал о качестве разной соли и описывал способ производства одного из лучших сортов английской соли.

…способ выпаривания рассола для получения соли в Нантвиче. Рассол кипятят в железных чанах площадью около трех квадратных футов и глубиной шесть дюймов; топливом служит каменный уголь из Стаффордшира, а один из самых маленьких чанов выпаривается за два часа.

Для очистки и удаления накипи используют кровь бычков, коров и овец, которая, как сказано в «Философских трудах Королевского общества», номер 142, придает соли дурной запах.

Англосаксонское слово wich означало «место, где есть соль», и все английские города, названия которых оканчиваются на – вич, в прошлом были центрами солеварения. Но они не могли произвести достаточного количества соли для ньюфаундлендской трески.

Коллинз не советовал использовать французскую соль, которую считал вредной для здоровья. На это у него определенно были веские причины, помимо общей неприязни к французам. Контрабанда из Франции имела давние традиции, и самым популярным товаром у контрабандистов была соль, поскольку французы всеми способами старались уклониться от уплаты соляного налога (как, впрочем, и всех остальных налогов). «Ой, ее смыло дождем» или «Должно быть, ее кто-то украл» – вот самые распространенные отговорки, которые приходилось выслушивать сборщикам налогов. Британцы тоже ненавидели соляной налог, и властям даже приходилось обыскивать их дома в поисках неучтенной соли. Но французский соляной налог, габель, вызывал особую ненависть, и недовольство им было одной из причин Французской революции. Подобно многим революционным реформам, отмена соляного налога продержалась всего пятнадцать лет, а затем он был восстановлен и просуществовал до 1945 года. Один из способов уклониться от его уплаты – добывать соль самостоятельно, вываривая рассол, и, вероятно, значительная часть соли, нелегально ввозимой в Англию, действительно была вредной для здоровья, как и предупреждал Коллинз.

Но французские купцы, отправляясь к Ньюфаундленду, заполняли трюмы своих кораблей легальной, высококачественной солью из Франции, которая одновременно служила балластом. Обратно они возвращались с полными трюмами солено-сушеной трески.

Наличие соли давало жителям Бретани огромное преимущество. Согласно договору, по которому герцогство Бретань вошло в состав Франции, бретонцы освобождались от габели. С XVI века соль добывали путем естественного выпаривания, и потому она производилась в южных регионах; юг Бретани был самой северной точкой Западной Европы, где производство соли оставалось рентабельным.

Бретань находится недалеко от Британии и вполне могла бы удовлетворить потребности англичан в соли – если бы французы не были их извечными врагами. Лучшей в Европе считалась соль из Португалии, из солеварен в Авейру: вовсе не случайно этот город стал и до сих пор остается центром производства солено-сушеной трески в стране. Бристольские купцы основали с португальцами несколько совместных предприятий. В обмен на соль британские власти обеспечивали португальским кораблям защиту от французов. (В 1510 году король Португалии жаловался французскому королю, что за последние десять лет французы захватили триста португальских судов.)

Взаимовыгодные отношения британцев и португальцев длились до 1581 года, когда Португалия объединилась с Испанией. Пиренейская уния образовалась в самый неподходящий момент для Португалии, которая в то время была крупной морской державой. В 1585 году британцы атаковали испанский рыболовный флот и разбили его, а военный флот Испании был разгромлен во время неудачной попытки вторжения в Англию. Португальский флот разделил судьбу испанского. Португальцы продолжали ловить рыбу в районе Большой банки вплоть до запрета, введенного канадским правительством в 1986 году, но недолговечная уния разрушила отношения португальцев с Британией, и они навсегда утратили ведущие позиции в добыче рыбы у Ньюфаундленда.

К тому времени, как Англия разорвала союзные отношения с Португалией, меньше чем через сто лет после первого плавания Кабота, ньюфаундлендская треска стала для британцев не просто объектом торговли, а стратегическим активом. Во второй половине XVI века британцы стали доминировать на рынке ньюфаундлендской рыбы, и причиной тому было огромное количество сушеной – именно сушеной, но не соленой – трески, которая требовалась Королевскому флоту, сражавшемуся с французами. Англичане снабжали сушеной треской свой военно-морской флот, а излишки продавали. Они проворно ловили рыбу, но медленно приспосабливались к европейскому рынку и с трудом сбывали свои уловы в Средиземноморье, где люди предпочитали высококачественный продукт. После почти столетия свободной конкуренции испанские баски снова стали основными поставщиками сушеной трески для Средиземноморья – несмотря на то, что их секрет был раскрыт.

Попытки британцев расширить торговлю в значительной мере сдерживались их собственным законодательством. Ньюфаундлендская треска считалась стратегическим товаром, а потому торговля ею строго контролировалась, как если бы треска была боевым оружием. Для испанцев и португальцев треска также имела стратегическое значение, поскольку ею питались моряки во время экспедиций в тропики Нового Света, которые предпринимались все чаще. Но на Пиренейском полуострове существовал огромный внутренний рынок. Среди всех стран, добывавших треску, в Англии рынок был самым маленьким. При этом у англичан, которые потребляли гораздо меньше рыбы, чем испанцы и португальцы, имелись собственные богатые рыбные угодья. Тем не менее британская корона ограничила внешнюю торговлю треской, запретив британским судам продавать рыбу непосредственно в европейских портах.

Британцы вылавливали огромное по меркам того времени количество рыбы. Портовые города на западе страны продолжали расти. Все большую роль играл Плимут на полуострове Корнуолл, вытянутом в сторону Нового Света. В одном лишь этом городе базировались пятьдесят рыболовных судов, которые вели промысел у Ньюфаундленда, и в 1595 году сэр Уолтер Рэли писал: «Его потеря стала бы величайшим из ударов, когда-либо нанесенных по Англии».

В 1597 году флот из пятидесяти судов вернулся от Большой банки и подошел к южному побережью Корнуолла, к Плимуту. Подобное зрелище не увидеть в наши дни: двести парусов заполнили все небо, когда флот входил в гавань, окруженную зелеными холмами Девона. Длина каждого из этих двухмачтовых кораблей, на которых месяцами жили и работали десятки человек, не превышала тридцати метров. Купцы предпочли бы снаряжать более крупные корабли с вместительными трюмами, но морякам было удобнее прокладывать путь в неизведанных водах, среди опасных скал, на небольших судах. В ожидании возвращения плимутских рыбаков в маленьком портовом городе собрались купцы из Голландии, Франции и Ирландии, чтобы купить рыбу и доставить ее на рынки Европы.

Британцы продолжали упускать коммерческие возможности. В 1598 году ньюфаундлендский флот прибыл в Саутгемптон и продал большую часть трески французским купцам, которые перепродали рыбу в Испании. В то время во Франции шла религиозная война между католиками и гугенотами, и Ла-Рошель принадлежала протестантам, что сократило возможности французского флота. По мере ослабления португальского, испанского и французского флотов британцы начали осознавать коммерческий потенциал рыбного промысла у Ньюфаундленда. Под конец XVI века британские суда наконец получили разрешение поставлять ньюфаундлендскую треску напрямую в порты других стран. Получив такую свободу, британские купцы начали торговать треской, а затем и другими товарами.

Но по прошествии времени эти перемены в британской внешней торговле выглядят незначительными, поскольку в начале XVII века, когда они начались, был заложен фундамент для более важных изменений в мировой торговле. Небольшая группа протестантов, не признававших авторитет официальной церкви и бежавших из Англии в Голландию, разглядывала карту Нового Света и заметила на ней маленький крючкообразный выступ суши с любопытным названием – Кейп-Код, то есть Тресковый мыс.

Стыд, да и только!

СУШЕНАЯ ТРЕСКА

Хорошенько отбейте деревянной колотушкой в течение получаса или больше и положите вымачиваться на три дня, затем варите на небольшом огне около часа, так, чтобы вода едва покрывала рыбу, пока она не станет мягкой, после чего выньте и положите в смесь масла, яиц и горчицы. Или возьмите шесть картофелин (они круглый год продаются в семенных лавках), варите, пока не станут совсем мягкими, снимите кожуру. Нарежьте их, взбейте с маслом, выложите на рыбу и подавайте на стол. Некоторые используют пастернак.

Мне было бы стыдно, если бы для этого рецепта у меня не нашлось ничего лучше абердинской трески и бедного Джека, и я думаю, что не стоит и говорить что-либо о зеленой рыбе или бочковой треске, кроме того, что перед варкой их следует вымачивать в воде.

Джон Коллинз. Соль и рыболовство, 1682

См. также КАК ПРАВИЛЬНО ВЫМАЧИВАТЬ ТРЕСКУ.

4. Треска и скалы

ТЕМНОЕ ЭТО БЫЛО МЕСТО «ПОД КОТЛАМИ», В КОТОРЫХ КРУГЛЫЕ СУТКИ ВАРИЛИСЬ НЕМЫСЛИМЫЕ КОЛИЧЕСТВА РЫБЫ. РЫБА НА ЗАВТРАК, РЫБА НА ОБЕД, РЫБА НА УЖИН, ТАК ЧТО В КОНЦЕ КОНЦОВ НАЧИНАЕШЬ ОГЛЯДЫВАТЬСЯ: НЕ ТОРЧАТ ЛИ РЫБЬИ КОСТИ У ТЕБЯ СКВОЗЬ ОДЕЖДУ? ПРОСТРАНСТВО ПЕРЕД ДОМОМ СПЛОШЬ ЗАМОЩЕНО РАКОВИНКАМИ РАЗИНЕК. МИССИС ФУРИЯ ХАЗИ НОСИТ ОЖЕРЕЛЬЕ ИЗ ПОЛИРОВАННЫХ ТРЕСКОВЫХ ПОЗВОНКОВ, А У МИСТЕРА ХАЗИ ВСЕ СЧЕТНЫЕ КНИГИ ПЕРЕПЛЕТЕНЫ В ПЕРВОКЛАССНУЮ АКУЛЬЮ КОЖУ. ДАЖЕ МОЛОКО ТАМ С РЫБНЫМ ПРИВКУСОМ, ПО ПОВОДУ ЧЕГО Я ДОЛГО НЕДОУМЕВАЛ, ПОКА В ОДНО ПРЕКРАСНОЕ УТРО НЕ НАТКНУЛСЯ СЛУЧАЙНО ВО ВРЕМЯ ПРОГУЛКИ ВДОЛЬ БЕРЕГА СРЕДИ РЫБАЧЬИХ ЛОДОК НА ПЯТНИСТУЮ ХОЗЯЙСКУЮ КОРОВУ, КОТОРАЯ ПАСЛАСЬ ТАМ, ПОЕДАЯ РЫБЬИ ОСТАНКИ, И КОВЫЛЯЛА ПО ПЕСКУ, КОЕ-КАК ПЕРЕСТУПАЯ НОГАМИ И ВОЛОЧА НА КАЖДОМ СВОЕМ КОПЫТЕ ПО ОТСЕЧЕННОЙ ТРЕСКОВОЙ ГОЛОВЕ¹³.

Герман Мелвилл. Моби Дик, или Белый Кит

За XVI век мир, известный европейцам, увеличился вдвое. В следующем столетии голландцам дважды приходилось предоставлять убежище английским пуританам: в небольшом, но хорошо защищенном портовом городке на оконечности острова Манхэттен и в Гвиане на северо-восточном побережье Южной Америки. Из этих двух мест наилучшие возможности, пожалуй, предоставляла Гвиана.

Пятьюдесятью годами ранее в эти места сослали испанца по имени Хуан Мартинес – таков был вынесенный ему смертный приговор. Мартинеса признали виновником несчастного случая, в результате которого взорвался пороховой погреб, и в качестве наказания за халатность посадили в каноэ неподалеку от неизученного северо-восточного побережья Южной Америки, не снабдив даже продуктами. Лодку принесло прямо к одному из местных племен, никогда прежде не видевших европейцев. Индейцы завязали Мартинесу глаза и привезли его в величественный город, состоявший из одних дворцов. Мартинес пробыл там семь месяцев, после чего местные жители нагрузили его золотом и отпустили, снова завязав глаза на обратном пути. По крайней мере, так рассказывал сам Мартинес, когда прибыл на Тринидад.

Этот легендарный город был известен как Эльдорадо. Вскоре Мартинес умер в Пуэрто-Рико, и на протяжении столетий причиной его смерти считалось проклятие, наложенное на золото Гвианы. В начале XVII века уже все знали, что поиски Эльдорадо ничем хорошим не заканчиваются – они обернулись катастрофой даже для великого сэра Уолтера Рэли. Но такова была судьба многих экспедиций в Новый Свет.

Мир, ставший таким огромным, казался пустым и неизученным, и европейцами овладела страсть к исследованиям. Одни запасались питательной сушеной треской и отправлялись в Южную Америку на поиски золота, другие держали путь в Северную Америку – за той самой треской. Однако большинство путешественников, добиравшихся до Нового Света, по-прежнему искали Азию. В XVI веке Ньюфаундленд изображался на картах как остров у побережья Китая. Корабли европейцев заходили далеко на юг, до залива Фанди в заливе Мэн, но так и не нашли прохода в Азию. Испанцы и португальцы продвинулись на юг от Флориды до субантарктической оконечности Патагонии, но тоже не нашли вожделенный проход. Однако идея не умирала.

Французский король при поддержке лионских торговцев шелком отправил уроженца Флоренции Джованни да Верраццано на поиски короткого западного пути в Китай. Но итальянец, служивший французской короне, потерпел неудачу – вслед за испанцами и англичанами. В 1524 году его экспедиция, добравшись до мыса Кейп-Фир в нынешней Северной Каролине, повернула на север и двигалась вдоль казавшейся бесконечной береговой линии. Верраццано отмечал, что коренные жители «проворны и превосходно бегают», оптимистично прибавляя, что, как он понял, это характерно для жителей Китая. Он проплыл вдоль побережья, обнаружил Нью-Йоркскую бухту, залив Наррагансетт и изогнутый полуостров, напоминающий руку, который он назвал Паллавичино – в честь итальянского генерала. Затем Верраццано продолжил путь на север вдоль побережья Мэна, которое назвал «Землей плохих людей», до «земли, которую в стародавние времена открыли британцы». Израсходовав запасы продовольствия и открыв «7000 лиг новой береговой линии», но так и не отыскав прохода в Азию, он признал неудачу и вернулся во Францию, где настаивал на том, что за морем находится настоящий Новый Свет.

Но идеи сильнее фактов, и 78 лет спустя Бартоломью Госнольд все так же искал проход в Азию. В 1602 году Госнольд миновал Новую Шотландию и продвинулся дальше на юг, к Новой Англии, чтобы найти путь в Азию, где он намеревался собрать сассафрас, который высоко ценился за предполагаемое свойство излечивать сифилис.

Северная Америка богата сассафрасом. Индейцы добавляли листья этого дерева в суп. От сифилиса сассафрас не помогал, но из его корней делали превосходный напиток, впоследствии получивший название рутбир (корневое пиво). Госнольд не добрался до Китая, но вернулся в Европу с сассафрасом. «Порошок из сассафраса, – сообщал один из его офицеров, – исцелил члена нашей команды, который объелся брюшками морских собак, очень вкусным мясом».

Европейцы все еще не понимали, насколько велика найденная ими земля, преграждавшая собой путь в Азию. Казавшееся неудачным путешествие Госнольда в 1602 году вошло в историю главным образом из-за того, что он переименовал полуостров Паллавичино в Кейп-Код, сообщив, что его экспедиции, искавшей азиатский сассафрас, постоянно «докучала» треска.

Месяцы март, апрель и май – самые подходящие для ловли рыбы на этом побережье, и ее здесь так же много, как у Ньюфаундленда… Рыба здесь водится не только на глубине в семь морских саженей и на расстоянии меньше лиги от берега, но также на глубине сорок или пятьдесят саженей и дальше в море.

С точки зрения европейцев эпохи Великих географических открытий, Госнольд действительно «открыл» Новую Англию. Конечно, это побережье было известно и раньше, но больше 75 лет никого не интересовал полуостров Паллавичино. Мир узнал об этой территории именно благодаря названию, данному ей Госнольдом. Тресковый мыс на севере континента стал чем-то вроде Эльдорадо на юге.

В 1603 году бристольские купцы подтвердили рассказ Госнольда, сообщив не только об изобилии трески, но и о скалистом побережье залива Мэн, как нельзя лучше подходящем для заготовки рыбы. Один из побывавших здесь купцов, Джордж Уэймут, поведал об «огромной треске в большом изобилии – некоторые рыбины пяти футов длиной и трех в обхвате». Он также подтвердил наличие сассафраса, но об этом факте в итоге все позабыли.

Новые земли назвали Северной Виргинией. В 1607 году была предпринята попытка основать в этих местах поселение – в окрестностях нынешнего Брансуика в штате Мэн. Это привело к появлению первого океанского судна, построенного в Новой Англии: колонисты намеревались вернуться на нем в Англию после одной зимовки. Северная Виргиния казалась им «слишком холодной» и непригодной для жизни.

Карта Бартоломью Госнольда не сохранилась, но капитан Джон Смит либо видел ее, либо знал некоторые подробности плавания Госнольда. К тому времени, как отцы-пилигримы решили основать в Новом Свете поселение, Джон Смит был уже известным человеком: он основал колонию на юге Виргинии, а в 1614 году предпринял экспедицию в Северную Виргинию, после которой сколотил состояние на треске. На самом деле Смит надеялся заработать на китах, золоте и меди. Но не нашел их – как Рэли не нашел золото, а Госнольд не нашел Китай. Поэтому Смит поручил команде набить трюмы корабля соленой и сушеной треской. Он не скрывал своей нелюбви к рыбной ловле и поручил это дело экипажу, а сам вместе с немногочисленным отрядом отправился на маленьком судне исследовать берег. Прежде он уже изучил более 3000 миль маленьких бухт Чесапикского залива. Теперь Смит нанес на карту береговую линию от залива Пенобскот до Кейп-Кода, с двадцатью пятью «превосходными гаванями», глубину которых он промерил лотом. По какой-то причине среди них не оказалось Глостерской гавани.

Смит нанес на карту полуостров, где сегодня расположен Глостер, и назвал его в честь женщины, воспоминания о которой сохранил со времен турецкого плена. Но английский король Карл I переименовал полуостров в честь своей матери, Анны Датской, и с тех пор он называется Кейп-Энн. Ряду других объектов Смит тоже дал наименования, связанные с его пребыванием в Турции, но ни одно из них не сохранилось до наших дней. Новое название для Северной Виргинии – Новая Англия – оказалось более долговечным.

Смит привез на родину 7000 штук «зеленой» трески, которые продал в Англии, и 40 тысяч сушеных рыбин, которые реализовал в Малаге (к тому времени Англия уже открыла торговлю с Европой). По свидетельству губернатора Плимутской колонии Уильяма Брэдфорда, отцы-пилигримы слышали, что Смит продал куда больше трески – 60 тысяч штук. Но ни один из пуритан не упоминал о том, что Смит подзаработал и на двадцати семи местных индейцах, которых заманил к себе на корабль, запер в трюме, а затем продал в рабство в Испании.

В 1616 году Смит опубликовал карту и описание Новой Англии в надежде заинтересовать будущих поселенцев. Изучив карту знаменитого капитана, отцы-пилигримы решили обратиться к английской короне с просьбой даровать им землю в Северной Виргинии, где и находился Кейп-Код. Брэдфорд писал: «Большинство склонялись к тому, чтобы отправиться в Плимут, по большей части в надежде заработать на рыбе, которая была обнаружена в тех краях». Когда британский суд поинтересовался, какой прибыльной деятельностью они могут заняться на даруемой земле, будущие колонисты назвали рыболовство.

Из всех неправдоподобных американских историй успеха той эпохи самой невероятной выглядит история отцов-пилигримов. Они отправились в плавание, чтобы исповедовать свою религию и ловить рыбу в Новом Свете. Колонисты прибыли на место в начале зимы, что указывает на то, как мало они знали об искусстве выживания. Как бы то ни было, первые поселенцы в Новой Англии собирались заниматься рыболовством, а не сельским хозяйством, и у здешних берегов, в отличие от Ньюфаундленда, промысловый сезон длится даже зимой; впрочем, сами колонисты об этом определенно не задумывались. Так почему же отцы-пилигримы страдали от голода на самых богатых рыбных угодьях в истории?

По всей видимости, религиозные фанатики не позаботились о том, чтобы захватить с собой достаточное количество рыболовных снастей, – не говоря уже об умении ими пользоваться. Они ровным счетом ничего не знали о рыболовстве. В 1616 году рыбным промыслом в Новой Англии занимались четыре или пять английских судов. В 1621 году, через год после основания Плимутской колонии, когда отцы-пилигримы почти голодали, в водах Новой Англии успешно ловили треску десять британских судов. На следующий год их здесь было уже тридцать семь, а к 1624 году стало пятьдесят.

Проблемы отцов-пилигримов отчасти объяснялись тем, что поток поселенцев не иссякал: на второй год их стало больше на тридцать пять человек, а в 1622 году – еще на шестьдесят семь. Объединял этих людей религиозный пыл. Но они не умели не только ловить рыбу, но и охотиться. Кроме того, они были плохими фермерами. В сущности, богатые урожаи они стали получать только после того, как научились ловить треску и удобрять землю отходами от ее обработки. Похоже, в первые годы у них лучше всего получалось добывать себе пищу, отыскивая богатые запасы продуктов, принадлежавшие индейцам.

Треска на сушилках, Марблхед, Массачусетс. Фрагмент иллюстрации «Вид на Скиннерс-Хед» из журнала Gleason’s Pictorial, вып. 6, 1854 год. Музей Пибоди в Эссексе, Массачусетс

Положение усугублялось тем, что отцы-пилигримы, будучи англичанами, не желали есть незнакомую пищу. Коренные жители Новой Англии называли себя наумкиг и принадлежали к племени массачусет. Свои земли они тоже называли Наумкиг, что означало «рыбное место». Индейцы наумкиг плели лески и сети из растительных волокон, а из костей животных изготавливали крючки. Они добывали треску и другую рыбу, которая подходила к берегу, охотились с гарпуном на полутораметровых осетров, ловили угрей и собирали моллюсков на берегу. Наумкиг показали отцам-пилигримам, как вскрывать больших моллюсков с толстой раковиной (венерок) и маленьких, с тонкой раковиной, которые им нравились больше (современные жители Новой Англии называют их steamers, от steam – «готовить на парý»).

«О боже!» – в ужасе отшатывались поселенцы. Такое они есть не станут! Мидии, которые в изобилии водились в здешних водах, тоже были отвергнуты; в Новой Англии их начали употреблять в пищу только в 1980-х годах. Омаров было так много, что они выползали из моря и толпились на пляже, угрожающе шевеля клешнями. Но отцы-пилигримы и большинство других людей вплоть до XX века не хотели ловить и есть этих огромных пятнистых морских чудовищ. Вероятно, лишь от отчаяния поселенцы в какой-то момент опустились до того, что стали питаться омарами. В 1622 году Брэдфорд со стыдом признавался: положение настолько ухудшилось, что «единственным блюдом, которое они могли предложить друзьям, был омар».

Так чем же собирались питаться эти люди, явно не отличавшиеся широтой взглядов? За отказ есть любых морских обитателей, кроме рыбы, индейцы наумкиг называли их киншон, что в переводе значит «рыба». Отцы-пилигримы не умели рыбачить, но были упорны. В 1623 году они основали рыболовецкую артель в Глостере, но их постигла неудача. Еще одну попытку они предприняли два года спустя – и вновь не добились успеха. Но затем поселенцы послали в Англию за снаряжением и советом и с помощью англичан, которых называли «странствующими торговцами», постепенно овладели искусством рыболовного промысла. Рыболовецкие артели появились в Салеме, Дорчестере, Марблхеде и в заливе Пенобскот. Для получения соли использовались приливные водоемы, заполнявшиеся морской водой. Поселенцы торговали в основном с баскским портом Бильбао, и вскоре их суда начали возвращаться с полными трюмами испанской соли. Они также наладили торговлю с «сахарными колониями» Вест-Индии, и уже в 1638 году один из кораблей привез им соль с острова Тортуга. Путем торговли жители Новой Англии решали проблему с солью, которую британцам не удавалось решить дипломатическим путем.

В 1629 году пуританский священник Фрэнсис Хиггинсон писал, что в Салеме «изобилие морской рыбы почти невероятное». К концу столетия Салем прославился массовой истерией, но изначально он был известен тресковым промыслом. Когда в 1692 году в городе был созван печально знаменитый суд, допросивший сотни женщин, подозреваемых в колдовстве, и приговоривший к повешению девятнадцать человек, на его печати была изображена треска.

Прошло меньше тридцати лет после слухов о том, что Смит продал не 47 тысяч, а фантастические 60 тысяч рыбин, и вот в 1640 году колония Массачусетского залива поставила на мировой рынок уже 300 тысяч.

Главным фактором, определившим различия в судьбе северных и южных земель (первые стали восточными провинциями Канады, а вторые – Новой Англией в составе США), был климат. У побережья Ньюфаундленда, на Большой банке и в заливе Святого Лаврентия рыбу можно было ловить только летом. Корабли отплывали из Европы в апреле, когда дул сильный восточный ветер. Мореплаватели, пересекавшие Атлантический океан, старались подгадать, чтобы ветер дул в корму и можно было плыть по ветру на одной широте, – этот метод назывался отшествием к весту (или к осту, если речь шла о пути из Америки в Европу). Так поступали Колумб, Кабот и многие другие. Надежный способ определения долготы появился только в XVIII веке, и это объясняет, почему многие мореплаватели, достигавшие побережья Нового Света от Багамских островов до Ньюфаундленда, верили, что добрались до Азии. В XVI веке астрономическая навигация была довольно примитивной: широту определяли по положению Полярной звезды или солнца. Корабли из Бристоля, державшие курс строго на запад, достигали побережья Лабрадора и поворачивали на юг, к Ньюфаундленду. Рыболовы из Бретани, следуя за солнцем, попадали к Большой банке и поселению Сент-Джонс. Если же корабль покидал порт Ла-Рошели, огибая два острова, защищавших гавань, а затем продолжал двигаться вдоль той же широты, то добирался до острова Кейп-Бретон, где было основано французское поселение Луисбург – специально для приема судов из Ла-Рошели.

Каждую весну европейцы прибывали к северным отмелям для добычи рыбы и искали на побережье Ньюфаундленда места, подходящие для сушки улова, – их называли рыбными пунктами. По сложившейся традиции в первую очередь обслуживали тех, кто пришел раньше. Рыбу сушили на еловых ветках, и поскольку редкие хвойные леса на севере росли медленно, а каждую весну здесь появлялись новые рыбные пункты, остров почти лишился растительности. Европейцы добывали рыбу все лето, а затем, пока не встал лед, старались поймать западный ветер, чтобы вернуться обратно и продать улов. Затем рыбаки начали оставлять сторожей, чтобы те следили за рыбными пунктами зимой. Эти люди были обречены на полное одиночество, поскольку Ньюфаундленд не привлекал поселенцев.

Крупнейший город Ньюфаундленда, Сент-Джонс, как и Петти-Харбор на другой стороне мыса Кейп-Спир, расположен дальше всего от Канады и Северной Америки и ближе всего к Европе. Вся экономика Ньюфаундленда строилась на том, что европейцы прибывали сюда на несколько месяцев, ловили рыбу и увозили улов в Европу.

В Новой Англии климат мягче: более теплые зимы, незамерзающие гавани, более длинный период вегетации и пригодная для возделывания земля. Но в первые годы важнее было то обстоятельство, что во время зимнего нереста треска подходила ближе к берегу. Самая подходящая температура для нереста трески – от 4,5 до 8,5 °C. Эксперименты показывают, что при температуре 8,5 °C мальки появляются из икринок на десятый или одиннадцатый день, при 6 °C – на четырнадцатый или пятнадцатый, а при 3,5–4 °C – с двадцатого по двадцать третий день. Треска ищет воду с температурой 8,5 °C и нерестится в разгар зимы у побережья Новой Англии, ближе к весне – в окрестностях Мэна, а летом – возле Ньюфаундленда.

Люди, жившие на берегах Северной Атлантики, традиционно сочетали земледелие и рыболовство. В Исландии, где, как и на Ньюфаундленде, мало пригодной для возделывания земли и короткий период вегетации, местное население наряду с рыболовством занималось и сельским хозяйством – как минимум разведением овец. Треска уходит от южного побережья Исландии зимой, когда солнце лишь ненадолго показывается над горизонтом и фермерам почти нечего делать. Даже в наше время немногие исландцы официально считаются рыбаками, поскольку большинство причисляют себя к фермерам. Но даже если бы рыбакам Ньюфаундленда удавалось возделывать неплодородную почву в условиях короткого сезона, треска у их берегов все равно появлялась бы только летом и рыболовный сезон совпадал бы с сельскохозяйственным.

В Новой Англии, самом южном районе обитания атлантической трески, два рыболовных сезона: зимой в прибрежных водах и летом в открытом море. Кроме того, там плодородные земли. Если Ньюфаундленд оставался малоосвоенной территорией с летними рыбными пунктами, то в Массачусетсе было постоянное население, которому требовались бондари, кузнецы, пекари, кораблестроители – иными словами, ремесленники, люди с семьями, составляющие основу сообщества. Это сообщество постепенно становилось сельскохозяйственным, поскольку поселенцы продвигались на запад в поисках плодородных земель, чтобы выращивать продукты для растущего рынка на побережье. Будучи самой процветающей американской колонией к северу от Виргинии, Новая Англия имела все условия для развития торговли. Треска пользовалась спросом в Европе и европейских колониях и повышала покупательную способность местного населения, которое, в свою очередь, нуждалось в европейских товарах. Именно благодаря этому появился Бостон.

Экономика Новой Англии не способствовала развитию Ньюфаундленда и Новой Шотландии, а напротив, истощала их экономики. Эти северные территории, не имевшие собственного населения и внутреннего рынка, оставались рыбацкими форпостами, которые обслуживал Бостон. Улов трески, добытый у берегов Ньюфаундленда за летний сезон, с апреля по сентябрь, был больше, чем могли вместить трюмы рыболовных судов. Торговые суда, получившие прозвище sack ships («корабли-мехи»), поскольку перевозили vin sec, белое сухое французское вино, приходили из Англии, загружали в трюмы треску и везли ее в Испанию, откуда возвращались обратно в Англию с вином и другими товарами с юга Европы. Они подстегивали развитие торговли в Англии – но не в Новой Шотландии и не на Ньюфаундленде. По мере того как Бостон рос и богател за счет этой трехсторонней торговли, «корабли-мехи» все чаще курсировали между Ньюфаундлендом и Бостоном. Ньюфаундлендская треска продавалась в Бостоне, а на вырученные деньги покупались продукты сельского хозяйства, такие как зерно и скот, которые доставляли на Ньюфаундленд. Вплоть до моратория 1992 года многие рыбаки Ньюфаундленда продавали треску в Бостоне. Таким образом, Новая Англия развивалась, а северные колонии, специализировавшиеся на добыче рыбы, оставались далекими фронтирами с малочисленным населением, которое постепенно сокращалось. Жизнь там была слишком тяжелой, и многие люди переселялись в процветающие колонии Новой Англии.

Тем временем жители Новой Англии становились успешными и независимыми коммерсантами, ненавидевшими монополии. Владельцы сахарных плантаций Вест-Индии богатели на защищенных рынках, тогда как население северных колоний преуспевало в условиях свободной торговли, свойственных капитализму. Так в Новой Англии возник культ индивидуализма, а коммерция превратились почти в религию. Даже рыбаки были независимыми предпринимателями, работавшими не за зарплату, а за долю в выручке (такая практика по сей день распространена по всему миру). Знаменитый экономист XVIII века Адам Смит в своем фундаментальном труде о капитализме «Исследование о природе и причинах богатства народов» отдал должное рыбакам из Новой Англии. Смит считал рыболовную отрасль превосходным примером процветания экономики в условиях свободной торговли.

Британская корона никому не собиралась предоставлять подобную свободу, но теперь у нее появилась колония, которая не нуждалась в метрополии: опасный прецедент в самом сердце империи.