Kitobni o'qish: «Инфляция: конец эпохи ценовой стабильности. Для новичков, скептиков и профи»

Name: Инфляция: конец эпохи ценовой стабильности. Для новичков, скептиков и профи
ISBN: 978-5-17-180118-2

Shrift:

Марк посвящает книгу своей жене Джулс – она прочитала ее еще во время подготовки, – а также дочери Вивьен, которая, быть может, однажды тоже возьмет ее в руки.

Николо посвящает эту публикацию своим родителям Альбе и Франко, брату Петро и сестре Сесилии с благодарностью за бесконечную поддержку и крепкие семейные узы.

Серия «Стратегии управления»

Оригинальное издание:

Mark Blyth

Nicolò Fraccaroli

INFLATION

A Guide for Users and Losers

Перевод с английского Ольги Захватовой

Это издание публикуется по соглашению с W.W.Norton & Company и литературным агентством Andrew Nurnberg

Дисклеймер

Идея, послужившая основой этой книги, зародилась у Николо и Марка еще во времена работы первого в Университете Брауна и до его вступления в должность экономиста во Всемирном банке. Любые выводы, интерпретации и умозаключения, изложенные в настоящей работе, полностью принадлежат авторам и не отражают точку зрения Международного банка реконструкции и развития, Всемирного банка и связанных с ним организаций, исполнительных директоров и органов управлений, которые они представляют.

Введение
Почему нам стоит пересмотреть свои взгляды на инфляцию

Мы прислушиваемся к мнениям, которые нам приятны, но не к идеям, призывающим задуматься (1).
Адам Грант

Летом 2021 года Николо Фраккароли предложил Марку Блайту написать совместную книгу на тему инфляции. Марк не до конца понимал, какой от нее будет толк. Нет, они, конечно, могли взяться за эту работу, только не совсем было ясно, почему вместе и о чем писать, если эта тема уже и так себя исчерпала.

Еще в 2010-х годах Ник и Марк написали книги о жесткой экономии (2) – политике сокращения государственных расходов, в том числе в условиях рецессии. Предыстория такова: вскоре после финансово-экономического кризиса 2008 года политики и эксперты начали выражать обеспокоенность по поводу неизбежных инфляционных последствий, вызванных стимулирующими мерами (3). В результате к 2010 году началось активное продвижение идеи сокращения бюджетных расходов. Так вот, в работах, написанных Блайтом и Фраккароли, излагалась одна и та же идея: «Эти методы не сработают, а только приведут к катастрофе». Десять лет спустя и после большого сопротивления экономисты тоже согласились с этим.

Правительства вроде как усвоили уроки финансового кризиса 2008 года и периода жесткой экономии 2010–2016 годов, поэтому во время пандемии COVID–19 предприняли масштабные меры для поддержки экономики. Так продолжалось до новой волны инфляции в 2021 году. Когда рост цен на товары и услуги начал повышаться, многие связали этот факт с чрезмерным государственным расходованием – объяснение, которое очень быстро набирало популярность. Экономист Ларри Саммерс заявил на выступлении в Лондонской школе экономики, что из-за слишком большого государственного расходования во время пандемии теперь придется столкнуться с высоким уровнем безработицы, превышающей 5% (4). Другими словами, это два года с уровнем безработицы 7,5%, пять лет – с уровнем 6% или один год – с уровнем 10%.

Вышеупомянутые аргументы напомнили нам о рассуждениях политиков в пользу жесткой экономии в 2010 году (5). Вначале меры по борьбе с пандемией выглядели как раз наоборот – не экономия, а активные расходы. В 2008–2009 годах борьба с кризисом шла за счет больших государственных расходов, но уже через год все изменилось: единственно допустимой политикой стала экономия. И тогда мы задумались: а не является ли нынешняя борьба с инфляцией просто новой формой той же самой экономии, только под другим соусом?

В 2021 году наши сомнения усилились повсеместными обсуждениями причин и следствий инфляции. Известные экономисты не могли прийти к единому мнению – часть из них говорили одно, другие – противоположное. И это были не просто сухие научные споры. От понимания причин инфляции зависело очень многое, а именно, как с ней бороться дальше.

К началу 2022 года особенно популярной стала идея: чтобы остановить рост цен, нужно спровоцировать серьезный экономический кризис, и вышеуказанная цитата Ларри Саммерса как раз хорошо это иллюстрирует.

Идея заключается в том, что повышение центральными банками процентных ставок может остановить инфляцию, даже если это повлечет за собой замедление экономики и рост безработицы. Удорожание кредитов и обслуживания долгов должно охладить экономическую активность, сократить инвестиции и, как следствие, уменьшить спрос на товары и услуги и привести к снижению цен. Сторонники этой стратегии считают, что временный рост безработицы является меньшим злом по сравнению с риском «спирали цен и заработной платы», когда ожидания инфляции у населения и бизнеса подстегивают рост цен и зарплат, делая инфляцию более устойчивой и трудноуправляемой.

Как и после кризиса 2008 года, когда жесткую экономию выдавали за неизбежное следствие перерасхода средств, после пандемии COVID–19 и связанных с ней масштабных государственных расходов ситуация повторилась. Нас убеждали, что, если не потерпеть, не стиснуть зубы и не смириться с рецессией, дальше будет только хуже (6). Нас могли бы ждать такие масштабы инфляции, как в Аргентине, Венесуэле или Зимбабве. Некоторые даже сравнивали ситуацию с Германией времен Веймарской республики, где из-за гиперинфляции разразился политический кризис, который, как предполагается, привел к победе Гитлера на выборах.

Постоянные напоминания о необходимости терпеть и жертвовать ради борьбы с инфляцией очень напоминали разговоры 2010-х годов о том, что жесткая экономия – это «лекарство» от кризиса. Тогда тоже внушали: вот потерпим немного – и будет лучше. Да только лучше не стало. Аргумент в пользу повышения процентных ставок ради борьбы с инфляцией не учитывал одну важную вещь: как и в случае с жесткой экономией, рост ставок в первую очередь ударяет по тем, у кого и так ремни туго затянуты. Так и есть: все мы переживаем рецессию и безработицу по-разному. Тогда возникает вопрос: а не является ли борьба с инфляцией просто новой формой жесткой экономии, но уже в денежной политике? И еще один: насколько вообще реально грозила гиперинфляция? Неужели нет иного выхода, кроме как сознательно вызывать рецессию и безработицу, чтобы избежать ловушки?

Как выяснилось, нам было что сказать по этому поводу – и даже больше, чем мы изначально полагали. Как поется в песне Дэвида Бирна: «Чем глубже вникаешь, тем больше деталей всплывает» (7).

Всех нас учили, что инфляция возникает из-за слишком большого количества денег. Но получается так, что давнее высказывание Милтона Фридмана – «инфляция всегда и везде является денежным феноменом» (8) – верно примерно настолько, насколько и утверждение, будто стрельба всегда и везде – это явление баллистическое. Понятно, что без пуль стрельбы не будет, однако это не объясняет, почему произошел выстрел и в кого именно попали.

Стоит заметить, что само утверждение, будто для борьбы с инфляцией обязательно нужен большой спад, уже не выдерживает проверки реальностью. В последние годы мы видели, как инфляция снижалась в условиях роста экономики и уровня занятости, особенно в США. В ходе исследований мы обнаружили, что у этой распространенной точки зрения, на удивление, слабая теоретическая и практическая основа. Мы покажем, что между инфляцией и безработицей нет прямой связи, которую можно было бы использовать, «жертвуя» одним ради другого, будто это два противовеса на весах денежной политики. Мы выяснили, что идея о наличии у людей определенных ожиданий относительно роста цен, на которые могут влиять центральные банки, тоже вызывает большие сомнения. И наконец, если сравнить вред, который инфляция наносит людям в плане их жизненных возможностей, и вред, вызванный безработицей, то оказывается, что последняя гораздо опаснее – соотношение примерно шесть к одному (9). Тогда получается, что, провоцируя рецессию, мы причиняем себе гораздо больше ущерба ради гораздо меньшего блага?

Погружаясь в эти вопросы, мы все чаще возвращались к 1970-м годам – последнему периоду высокой инфляции в богатых странах. Тогда главой ФРС США был Пол Волкер, который резко поднял процентные ставки, чтобы вызвать серьезный экономический спад, и держал их высокими до тех пор, пока инфляция не пошла вниз. Но что если настоящие уроки того времени совсем другие? Что если повышение ставок Волкером было излишним и запоздалым? Что если инфляция снижалась бы и так – по совершенно иным причинам? Если это так, тогда получается, что сегодняшняя политика тоже может быть ошибочной, но нам просто повезло, и ситуация разрешилась без самых страшных последствий?

Поскольку у Ника и Марка уже был опыт разоблачения идей о «лечебных рецессиях» во время периода жесткой экономии с 2010 по 2016 годы, они подумали, что, возможно, им все-таки есть что сказать – даже что-то новое и важное. Кроме того, в дискуссиях об инфляции и в спорах о жесткой экономии прослеживалась общая черта: в обоих случаях политики при решении кризисов слепо следовали готовым экономическим шаблонам или стандартным рецептам. А это, как показывает практика, довольно опасный подход.

Если вы смотрите американский футбол, то наверняка знаете: стандартные приемы полезны, когда ситуация на поле знакома и нужно быстро принять решение. Но если слишком полагаться на шаблоны, можно не заметить идеи, которые лежат за их пределами, а они иногда подходят лучше, особенно если ситуация новая и непривычная. С жесткой экономией дело обстояло именно так. Основной «рецепт» в те годы пришел еще с 1920-х – чтобы стимулировать экономический рост, нужно сокращать государственные расходы. Но он не сработал по простой причине: если одновременно начинают экономить и государство, и компании, и обычные люди, падает общий спрос. А значит, падают доходы и неоткуда взяться сбережениям и инвестициям. А без инвестиций никакого роста быть не может, хотя именно его и обещала вернуть жесткая экономия (10).

В 2021 году, столкнувшись с инфляцией, политики снова вернулись к старому «руководству», составленному на основе опыта 1970-х годов. Цены на природный газ резко выросли, а спрос сместился от услуг, вроде ресторанов, к товарам первой необходимости – например, людям срочно понадобились новые диваны, потому что теперь они работали из дома. Но почему в такой ситуации самым очевидным решением сочли повышение стоимости кредитов – особенно для тех, у кого и так был ограничен доступ к заемным средствам, – остается совершенно непонятным.

Тогда-то мы и задумались: а правильно ли мы поняли ситуацию с инфляцией в 1970-х? Если нет, тогда почему мы до сих пор следуем этому шаблону? Действительно ли повышение процентных ставок – это лучший способ борьбы с ростом цен? Существуют ли другие, более подходящие, решения? Или это единственный «рецепт»? Не слишком ли большой риск мы на себя берем, вызывая рецессию в условиях роста популизма и острого политического разделения – и все ради меры, которая может даже не сработать?

В последующих главах мы постараемся ответить на эти и другие вопросы, опираясь на имеющиеся данные – как на опыт прошлых лет, когда вспыхивала инфляция, так и на самые свежие исследования. Например, мы покажем, что гиперинфляция – это почти всегда исключение, а не правило, а так называемое «чрезмерное государственное расходование» может объяснить разве что небольшую часть происходящего с ценами. Кроме того, альтернативы повышению процентных ставок действительно существуют – вот только чтобы их увидеть, нужно выйти за пределы привычных границ, потому что правильные решения иногда лежат там, куда мало кто заглядывает.

Прятки с реальностью: истории об инфляции и перекладывании вины

Правда в том, что альтернативы повышению процентных ставок существуют всегда, иначе мы бы вообще не обсуждали, откуда берется инфляция. К концу 2021 года мы подметили, что люди, которые сознательно или нет спорят о причинах инфляции, участвуют в игре-угадайке. Представьте, что несколько человек с завязанными глазами оказались в темной комнате с неподвижным слоном, и теперь каждый пытается на ощупь понять, что это за существо. Один берет его за хобот – решает, что это большая змея. Другой щупает ногу – думает, что это дерево. Лишь когда участников выпускают из комнаты, они видят картину целиком и понимают, что это был слон.

Нас заинтересовало, почему одни люди уверены, что у них в руках змея, а другие убеждены, что это дерево. Другими словами, мы хотели понять, почему вокруг инфляции возникают разные истории и почему каждая из них по-своему объясняет происходящее. При этом они не просто разъясняют ситуацию, а выступают в роли политического инструмента, с помощью которого бремя инфляции перекладывается на кого-то другого.

Почему это важно? Потому что инфляция всегда создает проигравших, выигравших (да, такие тоже есть) и тех, кто использует ситуацию себе во благо. В зависимости от того, какую историю рассказать, меняются роли: кто виноват, кто страдает и кто должен платить за последствия.

Мы покажем, что в спорах об инфляции чаще всего звучали четыре основные истории, или основных жанра. Каждый из них указывает на свой источник проблемы – своего рода «злодея», виновного в росте цен: правительство, рабочие, сбои из-за ситуации в Украине и пандемии, а также алчные корпорации. Выявление «злодея» – это не просто поиск виновного, а выбор дальнейших шагов для борьбы с инфляцией. Например, если виновато государство, то логично требовать сокращения его расходов. Если проблема в глобальных цепочках поставок, тогда повышение ставок или сокращение бюджета могут и не помочь – зато такие меры могут выгодно отразиться на тех, чьи активы пострадали от этих сбоев.

Каждая из историй подразумевает свои меры – свой набор политических действий, призванных вернуть цены к норме. Некоторые из них следуют старому рецепту 1970-х годов и предлагают сознательно спровоцировать рецессию. Другие ищут альтернативные пути – например, контроль над ценами, который в самом начале дискуссии о восстановлении экономики считался чем-то устаревшим, но позже был тихо внедрен рядом правительств с разной степенью успеха.

Интересно, что в этот раз, когда центральные банки подняли процентные ставки, они не добились спада в экономике. Вместо этого во многих странах уровень занятости даже вырос, а не упал. При этом центральные банки заявили, что им удалось добиться так называемой «безгрешной дефляции» (или «мягкой посадки», как они предпочитают говорить) – то есть инфляция снизилась, а экономика не упала в рецессию. Загвоздка в том, что такого варианта в старом экономическом руководстве не было. Значит ли это, что банки действительно контролировали ситуацию? Или им повезло, и теперь они приписывают себе успех, которого на самом деле не заслужили? У нас есть ответ и на этот вопрос.

Мы попробуем вас убедить, что нет одной-единственной правильной и вечной истории об инфляции. Вместо этого мы хотим показать, что одни версии могут быть лучше других – но только в определенных обстоятельствах и в конкретные периоды времени. Вы можете сказать: «Цены выросли из-за государственных расходов или из-за роста прибылей корпораций». Но на самом деле это может быть всего лишь «хобот» или «нога» того самого слона. Объяснения инфляции описывают не всю реальность, а только ее часть. Можно даже сказать, что некоторые из них получили распространение лишь потому, что их авторы слишком быстро делали выводы – спешили дать ответ еще до того, как появились железные доказательства. И так действительно бывает. В конце концов, людям нужно ощущение уверенности, им важно знать, что происходит и кто виноват. Это создает стабильность в восприятии ситуации.

Но как политические экономисты мы также понимаем: за каждой историей часто стоят интересы тех или иных групп. Это не заговор. Никто специально не создавал глобальную инфляцию. Но когда она возникла, не все увидели в ней одну лишь проблему. Кто-то заметил и возможность – использовать ситуацию себе во благо.

Если вы политик из оппозиционной партии, вам удобно перекладывать вину за инфляцию на бездумные траты действующего правительства. Если вы крупная сеть супермаркетов, легко обвинить в росте цен повышение стоимости электроэнергии и доставки. Интересно, что центральные банки, вместо того чтобы регулировать цены (что формально входит в их зону ответственности), предпочитают говорить о необходимости контроля над зарплатами (а это уже задача правительства), ссылаясь на угрозу неконтролируемого роста цен и дохода – так называемой «спирали цен и заработной платы», которая якобы может привести к гиперинфляции.

Это не просто жадность или стремление воспользоваться ситуацией. Это часть игры, связанной с инфляцией, правила которой скрыты от большинства во благо немногих. И вот одно из главных правил: хотя инфляция в целом вредна, для некоторых она все равно создает возможности. И эти возможности появляются именно потому, что инфляция – это не просто рост цен. Она всегда разная: у нее есть победители и проигравшие, те, кто просто страдает, и те, кто умеет на этом заработать.

Выигравшие, проигравшие, пользующиеся и злоупотребляющие инфляцией

В нашей книге мы хотим показать, что инфляция – это не совсем то явление, о котором обычно говорят политики. Большинство людей воспринимают ее как однозначное зло, вызванное какой-то одной причиной, хотя на самом деле инфляция имеет множество источников и проявляется по-разному в разных условиях. И, что особенно важно, у нее всегда есть разные последствия для разных людей. Поэтому вместо общих фраз о «вреде» нужно задаваться конкретным вопросом: кто выигрывает, а кто проигрывает?

На первый взгляд странно думать, что у инфляции могут быть выигравшие или даже те, кто извлекает из нее пользу: ведь нас постоянно уверяют, что от нее страдают все. Журналисты, политики, банкиры то и дело твердят, будто она опасна и никому не нужна. Но это не совсем правда. Как мы увидим далее, некоторые люди, компании и даже целые страны действительно от нее выигрывают.

Представьте Саудовскую Аравию, которая тратит миллиарды на покупку самых дорогих футболистов в мире, чтобы создать новую футбольную лигу. Делает она это за счет сверхприбылей, полученных в 2021–2023 годах из-за резкого роста цен на нефть (11). Это яркий пример выигравших от инфляции – тех, кто благодаря повышению цен на свои активы и товары оказался в плюсе. Но есть еще и те, кто манипулирует инфляцией – политики, эксперты, аналитики. Они не просто говорят о ней, а используют определенные объяснения как инструмент влияния. То есть убеждают нас, что инфляцию вызывает фактор X, а не Y, и поэтому нужно принимать решение A, а не B. Другими словами, инфляция действительно наносит реальный ущерб – но те, кто рассказывает о ней истории, хотят, чтобы платили за этот ущерб не их избиратели. Поэтому они подбирают такую версию событий, которая позволяет переложить потери на кого-то другого.

Как только вы начинаете воспринимать инфляцию как проблему распределения – кто что получает, когда, где и почему, – сразу становится понятно: утверждение, будто от нее никто не выигрывает, – это серьезное заблуждение. Безусловно, проигравшие тоже есть, и для них инфляция действительно несет тяжелые последствия. В мире, где неравенство в доходах и возможностях уже и без того огромно – например, в США около 40% населения испытывают трудности с оплатой еды, медицинских услуг, жилья и др., – инфляция лишь усугубляет проблему (12). Для многих два года инфляции на уровне 10% могут вообще закончиться потерей жилья. В данном случае вполне понятно, почему борьба с ростом цен – это вопрос выживания. Но давайте на минуту остановимся и посмотрим на ситуацию под другим углом. Огромную долю инфляции в последние годы составил рост стоимости ископаемого топлива. А значит, именно здесь можно увидеть настоящую игру: кто проиграл, а кто получил выгоду.

Ранее мы упоминали футбольную лигу Саудовской Аравии – и это далеко не единственный случай. Рост инфляции стал настоящим подарком компаниям, добывающим ископаемое топливо, а также странам, чьи экономики зависят от углерода. До 2022 года они сталкивались с возрастающим давлением со стороны правительств, активистов, инвесторов и даже потребителей, которые требовали постепенно отказываться от углеродных источников энергии. Но с февраля 2022 года все изменилось. Россия фактически прекратила поставки газа в Европу. Саудовская Аравия не торопилась наращивать добычу нефти (чтобы сохранить высокие цены), а американские сланцевые компании опасались нового цикла «бума и краха». В результате дефицит энергоносителей привел к резкому росту цен – и как следствие, к рекордным прибылям, особенно в период 2021–2023 годов (13).

И вот здесь начинается самое интересное: страны и корпорации, которые выиграли от ситуации, вместе с политиками, которых они поддерживают, стали открыто сопротивляться переходу на зеленую энергию – тогда, когда он был нужен как никогда раньше. Они, эти выигравшие и злоупотребляющие инфляцией, использовали чужую боль в своих интересах. Под предлогом борьбы с инфляцией и защиты тех, кто от нее страдает, они начали откладывать и оспаривать меры по снижению выбросов углерода, тем самым защищая свои активы за счет всех остальных.

Короче говоря, инфляция – это игра, в которой одни перекладывают свои потери на других, и мы, со своей стороны, продемонстрируем, как именно она разворачивается. Мы покажем, кто выиграл от инфляции, кто проиграл, а кто просто воспользовался ситуацией. Вы увидите, что определить настоящих победителей бывает непросто – они часто остаются в тени, тогда как проигравшие видны сразу.

Но даже в этой непростой истории все-таки есть проблески надежды. Мы убедимся, что разные страны по-разному пережили инфляцию: где-то она ударила сильнее, а где-то последствия были мягче – и это во многом зависело от действий властей. Государство, если захочет, может сыграть весомую роль: оно способно перераспределять ресурсы – забирать часть выгод у тех, кто воспользовался инфляцией, и направлять их тем, кто пострадал; оно может не только смягчить последствия, но и помешать эксплуатировать ситуацию.

Мы покажем, что войны вокруг инфляции – это своего рода классовая борьба. Но есть и хорошая новость: так происходит скорее по умолчанию, нежели по умыслу. И если мы поймем, как работает инфляция и кто получает от нее пользу, мы сможем делать более справедливые выводы. Это и есть цель этой книги.

А разве инфляцию нельзя победить? Проблема «автобуса»

Нет, вряд ли такое случится. Забегая вперед, отметим: большинство вспышек инфляции вызваны непредвиденными изменениями, которые влияют на предложения – например, резким ростом цен на нефть, скачком стоимости зерна или сбоями в цепочках поставок. Между тем большинство привычных нам представлений об инфляции базируются на другом – на дисбалансе на рынке труда или слишком быстром росте денежной массы (об этом мы поговорим чуть позже). Но это и создает проблемы: если вы все время сосредоточены на росте зарплат или мягкой денежной политике, вы можете не заметить или недооценить влияние резкого изменения предложения и стремление компаний сохранить и даже увеличить прибыль. И если мы этого не учтем, то так и будем применять неправильные методы борьбы.

К такому выводу мы пришли, пересмотрев один из ключевых периодов в истории – 1970-е годы, которые до сих пор формируют наши взгляды на инфляцию. В отличие от традиционных суждений, основанных на деньгах и процентных ставках, мы акцентировали внимание на непредвиденных изменениях, таких как скачок цен на нефть или сбои в поставках. Какой вывод мы сделали? Довольно мрачный. Да, текущая волна инфляции, возможно, и идет на спад, но она точно не последняя. В условиях мировой экономики, где, например, влияние изменения климата на продовольственные цепочки и сельскохозяйственное производство только начинает ощущаться, можно ожидать, что подобные колебания в будущем будут происходить чаще.

Как мы пишем в заключении книги, к уже известным проблемам добавились еще и последствия изменения климата, влияющие на рост страховых выплат; учащающиеся геополитические конфликты с новыми пошлинами и санкциями, а также национализм, толкающий страны к протекционизму. Все это может привести к тому, что инфляция станет частым явлением, как автобус: то его долго нет, то приезжают сразу несколько, создая пробку.

То, что мы видели с 2021 по 2025 год, – это лишь намек на будущие события. Мир снова становится более инфляционным, только причины теперь другие. И если раньше вы думали об инфляции как о чем-то далеком и ненастоящем, тогда сейчас самое время разобраться, как к ней готовиться.

Как устроена книга

В первой главе мы расскажем о пяти важных истинах, о которых обычно молчат. Сначала вы узнаете, что инфляция бывает разной – хорошей, плохой и ужасной. Потом мы объясним, как ее измеряют и почему здесь работает принцип «что посеешь, то и пожнешь». Вы узнаете, что такое индекс инфляции, из чего он формируется, что он учитывает, а что – игнорирует, например, стоимость жилья. Вы поймете, почему эти, казалось бы, скучные статистические детали на самом деле очень важны. Иными словами, «истинной» меры инфляции не существует, и, какие цены включать в расчет, а какие нет, во многом вопрос политический.

Вторая глава отвечает на вопрос: почему, когда растут цены, мы почти всегда думаем о повышении процентных ставок. Мы посмотрим, к чему привели подобные меры в прошлом и чего они не помогли достичь, а также покажем, что есть и другие способы борьбы. Также обсудим, почему контроль над ценами, который применяли в 1970-х, считается провальным, а заодно объясним, как он сработал в наши дни в таких странах, как Испания, Венгрия, Германия и Шотландия.

Третья глава посвящена разным версиям объяснения инфляции – историям, которые рассказывают, почему цены растут, кто виноват и кто должен платить за последствия. Мы выделили четыре варианта с разными «виновниками» инфляции: государственные расходы, требования работников о повышении зарплат, сбои в цепочках поставок, алчность крупных компаний, наращивающих прибыль. У каждого варианта свой путь решения проблемы и свои последствия для общества.

Четвертая глава рассматривает вероятность того, что инфляция, наподобие нашей, перерастет в экономический и социальный крах. Мы разберем, что такое гиперинфляция, и подробно рассмотрим реальные примеры: Венесуэла, Зимбабве, Аргентина и Германия в период между двумя мировыми войнами. В результате придем к успокаивающему выводу: гиперинфляция – это чрезвычайно редкое явление, хотя о ней и говорят часто, особенно когда хотят напугать или доказать политическую точку зрения.

Пятая глава задает вопрос: почему мы не предвидели наступление инфляции? Мы разберем так называемую «устоявшуюся историю» 1970-х годов – версию, которая легла в основу нынешнего подхода к борьбе с инфляцией. Во-первых, мы посмотрим, как упала в глазах экономистов знаменитая «кривая Филлипса» – популярная теория, объясняющая связь между безработицей и инфляцией. (Ее объявили устаревшей еще в 1970–1980-х, хотя на практике мы до сих пор ей руководствуемся.) Мы также проследим за становлением независимых центральных банков, которые стали ключевым элементом новой системы, ориентированной на контроль над инфляцией. Мы расскажем о главных идеях структуры, сложившейся в 1980–1990-х годах, и посмотрим, как представление об инфляции повлияло на наше понимание этого процесса, методы борьбы и способность предвидеть ее возвращение.

Можно ли сказать, что войны вокруг инфляции – это, по сути, классовая борьба? На этом вопросе строится шестая глава. Мы уже разобрались, что такое инфляция, откуда она берется, что мы о ней думаем и почему пришли к таким выводам. Теперь мы переходим к самому важному – кто выигрывает и проигрывает; кто получает выгоду, а кто страдает; кто использует рост цен для защиты прибыли, а кто наживается за чужой счет, например, через так называемый хищнический рентный доход.

Рассматривая инфляцию более критически, мы нашли ответы на многие вопросы, с которых начали. Но в процессе у нас возникли и новые – те, о которых стоит задуматься. Мы обсудим их в заключении. Что нас ждет в будущем? Более инфляционный мир, или нынешний скачок цен окажется всего лишь разовым событием, после которого мы снова вернемся к эпохе низкой инфляции?

Мы рассматриваем две возможные картины будущего. Одна предполагает возвращение к низкой инфляции из-за экономических сил, которые ее подавляют. Другая – что структурно инфляция может надолго остаться на более высоком уровне.

Хотя мы и смотрим на нынешнюю ситуацию как на временное потрясение, мы все-таки считаем, что инфляция уже не вернется к рекордно низким уровням, к которым мы привыкли за последние три десятилетия. Напротив, есть основания полагать, что впереди нас ждет более инфляционный мир. И если это так, то важно понять, почему это происходит и как нам подготовиться.

Но чтобы разобраться, давайте сначала выясним, что такое инфляция и по каким признакам мы вообще можем сказать, что она началась.

Глава 1
Пять неочевидных истин об инфляции

«Единственный человек, который ведет себя разумно, – мой портной. При каждой нашей встрече он снимал новые мерки, в то время как остальные продолжали пользоваться старыми, ожидая, будто они мне подойдут» (1).
Джордж Бернард Шоу «Человек и сверхчеловек»

01
Истина № 1. Инфляция бывает разной: хорошей, плохой и ужасной

Итак, пора отправиться в наше путешествие и наконец разобраться, что же такое инфляция, почему она (зачастую) выглядит иначе, чем кажется, и почему объяснения ее причин в лучшем случае ограничены.

Первое, с чего мы начнем, – это с ответа на вопрос, как понять, что мы оказались в условиях инфляции. Ведь бывает так, что цены растут на конкретные вещи, например, на аренду, бензин или жилье, но это еще не значит, что подорожало все остальное.

Чтобы понять суть, сначала нужно определиться с термином.

Инфляция – это общий и устойчивый рост цен в среднем по экономике. Но давайте разберемся, что это на самом деле значит.

Можно подумать, что инфляция – это когда цены «слишком высокие». Но тут возникает вопрос: высокие по сравнению с чем? Например, в Швейцарии цены вообще немаленькие – при этом инфляция там очень низкая (в июне 2024 года была всего 1,4%) (2). «Биг Мак» там стоит около 6 долларов (3), а, скажем, в Турции, где инфляция в мае 2024 года превысила 75%, тот же «Биг Мак» обходится дешевле – около 2,6 доллара.

Вот что нужно понять: инфляция – это не про дороговизну, а про скорость изменения цен. Мы говорим об инфляции, когда они поднимаются, и о дефляции, когда они падают. Если инфляция составляет 10%, то это значит, что в прошлом году вы платили 1 доллар за кофе, а в этом уже заплатите 1,10. То есть ваша покупательная способность падает на 10%.

Вернемся к «Биг Маку». Вероятно, вы уже догадались, что «Биг Мак» в Швейцарии дороже, потому что зарплаты там выше, чем в Турции. А теперь представьте, что зарплаты в обеих странах не растут, а инфляция составляет 100%. В таком случае цена на «Биг Мак» тоже удвоится – до 12 долларов в Швейцарии и до 5,2 доллара в Турции.

С точки зрения роста цен – разница невелика, а вот насколько это ударит по кошельку, зависит от того, сколько человек зарабатывает.

Говоря об инфляции, нам важны три составляющие: насколько сильно, насколько быстро и насколько широко растут цены. «Насколько сильно» – это про размер изменения. То есть, если цены вырастут на 1–2%, мы этого почти не заметим, а вот если они удвоятся за год – это уже серьезная проблема. «Насколько быстро» – это про рост инфляции по сравнению с зарплатами. Допустим, если цены на бензин удваиваются, но и зарплата тоже удваивается, в теории ничего страшного не происходит. Экономисты называют это номинальным изменением (4) – цифры выросли, но соотношение между доходами и расходами осталось тем же. Однако на практике люди часто путают номинальные и реальные изменения, из-за чего реальное влияние инфляции может отличаться от того, как мы ее ощущаем (5).

Если скорость роста цен вас не слишком пугает, то, вполне возможно, напугает охват. Инфляция становится настоящей инфляцией и настоящей проблемой, когда цены растут сразу на множество товаров ежедневного потребления. Не забываем, что инфляция – это рост среднего уровня цен на товары и услуги (и слово «средний» здесь ключевое). Например, если в Турции подорожала говядина для бургеров, люди могут просто перейти на курицу или баранину. Проблема возникает тогда, когда цены растут на все сразу и заменить продукцию уже нечем. Вот почему важно не просто замечать рост отдельных цен, а смотреть на то, насколько широким и повсеместным он становится. Развивая эту идею (и, возможно, вдохновляясь спагетти-вестернами итальянского кинорежиссера Серджио Леоне), управляющий Банка Италии (на тот момент член совета управляющих Европейского центрального банка) Фабио Панетта выделил три типа инфляции: хорошая, плохая и ужасная (6).

Инфляция – это не всегда плохо. Если она умеренная, то она даже полезна. Представьте: экономика растет, предприятия работают активнее – у людей больше работы и выше зарплаты. В такой ситуации цены тоже растут, но вместе с доходами. То есть люди не беднеют – они по-прежнему могут покупать столько же, сколько раньше, или даже больше. Именно поэтому центральные банки (например, американская ФРС или европейский ЕЦБ) не стремятся к нулевой инфляции. Их цель – поддерживать умеренный рост, около 2% в год (7). Это считается нормальным и даже нужным для здорового развития экономики.

Плохая инфляция возникает тогда, когда из-за резких проблем с поставками товаров или ресурсов цены растут, а экономика слабеет. Такое случилось во время пандемии: из-за закрытий бизнесов и сбоев в логистике стало меньше товаров на рынке. А потом начался вооруженный конфликт между Россией и Украиной, который ударил по поставкам энергоносителей. Из-за этого подорожали не только нефть и газ, но и многое другое – от продуктов до перевозок. Такая инфляция считается плохой, потому что она не просто поднимает цены, а делает это в условиях падения экономики – люди теряют работу, предприятия сокращаются, покупательная способность снижается. Почему ее все еще нельзя назвать ужасной? Потому что после устранения проблемы цены возвращаются к прежнему уровню. Например, когда находятся новые источники энергии или восстанавливаются цепочки поставок, давление на цены ослабевает – и тогда постепенно все стабилизируется.

Инфляция становится ужасной – по крайней мере в теории – когда, говоря языком экономистов, у людей исчезают «заякоренные ожидания». Мы еще поговорим об этом позже, но суть в следующем: если цены растут и растут, людям начинает казаться, что так будет и дальше. Из-за этого бизнес заранее поднимает цены, создавая тем самым новую волну инфляции. Получается, что цены уже не просто «взлетают» – они теряют стабильную точку отсчета, или «якорь». В такой ситуации, согласно экономической теории, люди начнут покупать все и сейчас, зная, что завтра будет дороже (8). А еще, чтобы успеть за ростом цен, они попросят повышения зарплат. Но вот беда: когда растут и спрос, и зарплаты, компании вынуждены еще больше повышать цены, потому что им самим теперь дороже производить товары и услуги. В итоге получается замкнутый круг: цены тянут вверх зарплаты, а зарплаты тянут вверх цены.

Подобные ситуации довольно тяжелые, но, как мы выясним в главе 4, случаются они крайне редко. Та инфляция, которую пережили США и страны ЕС с 2021 по 2024 годы, не была вызвана «спиральным» эффектом заработной платы и цен (9). Несмотря на повышение процентных ставок экономика и занятость продолжали расти – особенно это касается США. Да и ожидания людей не вышли из-под контроля, а, наоборот, оставались стабильными. Как мы увидим позже, это противоречит теории, согласно которой инфляция возникает из-за ожидания роста цен, но зато ярко демонстрирует главное: нам важно понимать, с каким ее типом мы имеем дело. Ведь от этого зависит, какие меры принимать, а они могут быть совсем разными в зависимости от ситуации.

Но чтобы разобраться, какой тип инфляции перед нами, сначала нужно понять, как ее измеряют.

02
Истина № 2. Измерение инфляции

Федеральная резервная система США (ФРС) определяет инфляцию как «рост цен на товары и услуги за определенный период». При этом она подчеркивает, что инфляцию нельзя определить по росту цены одного или даже нескольких товаров – это не показатель общей картины (10). Инфляция – это когда цены растут в целом по экономике, почти на все сразу. И чтобы отслеживать этот общий уровень, ФРС использует разные «индексы цен».

Индексы цен – это специальные статистические инструменты, которые собирают данные по тысячам товаров и услуг, учитывают, насколько каждый из них важен для потребителя, присваивают им разный вес, а потом сравнивают с каким-то базовым годом или уровнем цен.

ФРС отслеживает изменение индекса цен, чтобы предоставить общую картину их роста. Хотя измерить инфляцию можно разными способами, главный орган ФРС – Комитет по операциям на открытом рынке (FOMC) – в первую очередь ориентируется на индекс расходов на личное потребление (PCE). Он показывает, как меняются цены на товары и услуги, которые покупают обычные американцы. Считает его Бюро экономического анализа США. Выбирают его потому, что он учитывает абсолютно разные виды расходов, часто обновляется (11) и лучше всего подходит для главных целей центрального банка – обеспечивать стабильность цен и полную занятость (12).

Однако ФРС следит не только за индексом PCE. Есть еще индекс потребительских цен (CPI), который тоже показывает колебания. Он похож на PCE, но обычно дает более высокие цифры, потому что строится немного иначе: у него другие расчеты, другие меры и диапазон.

Данные для расчета индекса потребительских цен (CPI) в США собирает Бюро трудовой статистики. Каждый месяц они проводят исследование, в ходе которого фиксируют цены на 80 тысяч товаров и услуг (13). Сюда входят цена одного яблока, стоимость бензина, плата за кабельное телевидение (даже если сейчас почти никто им не пользуется), а также цена приема у врача. Выборка строится так, чтобы отражать расходы жителей городов – это 93% населения США. Информацию о ценах собирают разными способами: смотрят данные в интернете (например, с сайтов магазинов), запрашивают их напрямую у продавцов, используют данные сканеров в супермаркетах, проводят опросы (14).

Банк Англии рассчитывает инфляцию на основе товаров, которые чаще всего покупаются. Эта «корзина» регулярно обновляется Британским управлением национальной статистики и включает более 700 товаров и услуг – например, буханку хлеба, билет на автобус, новую или подержанную машину, а также поездку за границу (15).

Получается, что инфляция – это изменение общей цены «корзины» (16). Уровень инфляции определяется так: сравнивают стоимость набора на данный момент времени (текущий уровень CPI) с его стоимостью год назад. Разница между ценами и есть уровень инфляции за год.

Европейский центральный банк объясняет, что инфляция происходит тогда, когда цены поднимаются на множество товаров и услуг, а не на отдельные вещи (17) – другими словами, сегодня за один евро вы купите меньше, чем вчера. Для измерения инфляции ЕЦБ использует показатель, похожий на CPI, но называется он Гармонизированным индексом потребительских цен (HICP). Cтроится он на основе набора товаров и услуг, как и другие индексы, только уже рассчитывается по единым правилам для всех стран еврозоны – Германии, Франции, Италии и др. Благодаря этому показателю можно сравнивать рост цен во всей зоне евро.

Почему инфляцию измеряют именно так

Вы наверняка помните, как в новостях в 2022 или 2023 году говорили, что инфляция во многих странах составила «x» процентов по сравнению с прошлым годом. Так вот, с учетом множества способов расчета инфляции возникает вопрос, а точно ли мы измеряем одно и то же. И действительно, цифры в официальных отчетах не всегда совпадают с нашими ожиданиями. Даже из разговоров с друзьями может сложиться совсем иная картина, чем та, которую рисуют цифры на сайте службы государственной статистики (18).

Вы, например, водите машину, а ваша подруга ездит на работу на велосипеде. Для вас инфляция выглядит выше, потому что за последний год резко подорожал бензин. Зато у вашей подруги другая проблема: арендная плата почти удвоилась, и теперь ей приходится тратить почти все деньги на съем жилья. Вы же живете в собственном доме, взяв ипотеку с фиксированной ставкой. То есть вы – один из тех, кому инфляция выгодна: она снижает реальную стоимость ваших долгов. Если инфляция составляет 10%, а ипотечная ставка – 5%, то получается, что вы реально платите минус 5%. Другими словами, вы возвращаете кредит деньгами, которые стали дешевле. А вот ваша подруга, которая снимает квартиру, наоборот, чувствует давление.

Получается, что разные люди по-разному переживают одну и ту же инфляцию. Но если у всех нас разный опыт, то как понять, сколько на самом деле «весит» инфляция?

Страны пытаются учесть разные ситуации и собрать их в один показатель, который даст общее представление о росте цен и их влиянии на покупательскую способность. Для этого статистики и экономисты используют идею потребительской корзины – набора товаров и услуг, типичных для большинства жителей страны. Корзина не отражает потребление конкретного человека, а показывает средний набор покупок по стране. Цены на товары объединяют в один индикатор – тот самый индекс потребительских цен (CPI), о котором мы говорили выше (19). Он, в свою очередь, дает число из расчета на год, месяц, а иногда и день, а также показывает, как в целом изменились цены в стране. Добавим, что рост цены на конкретный товар – то есть на тот, который мы хотим измерить, – считается как отношение его текущей цены к цене в прошлом периоде, умноженное на 100. Поэтому, как мы уже говорили, инфляция – это просто процент изменения общего индекса за определенный период (20).

Когда вы анализируете изменение цен на десятки тысяч товаров, то понимаете, что не все они одинаково важны. Каждому из них присваивается свой вес – в зависимости от того, насколько он значим для среднего потребителя. Например, в США изменение цены на гамбургер сильнее влияет на CPI, чем изменение цены на макароны, потому что американцы в среднем тратят на гамбургеры больше, чем на пасту. А вот в Италии все наоборот – там паста занимает центральное место в рационе, и ее цена влиять будет сильнее. Именно поэтому индексы никогда не бывают неизменными. По мере того как меняются привычки людей – например, мы начинаем тратить больше на услуги и меньше на вещи, – меняется и состав потребительской корзины. И если раньше внимание уделялось в основном товарам, то теперь все больше нужно учитывать рост цен на услуги.

Индексы позволяют не только увидеть общую картину, но и разделять инфляцию. Одно из самых известных делений – это «базовая» и «общая». Те индексы, о которых мы говорили ранее, показывают именно общую инфляцию, то есть учитывают цены на все подряд. Между тем, аналитики и центральные банки зачастую обращают внимание и на базовую инфляцию, которая рассчитывается без учета цен на еду и энергию. Почему так? Потому что цены на продукты и топливо часто «скачут» – экономисты называют это «высокой волатильностью». Из-за таких колебаний бывает трудно понять, какова настоящая тенденция в изменении цен, поэтому их исключают, чтобы видеть более четкую картину.

Базовая и общая инфляция: почему среднее значение редко отражает реальный

опыт

Различие между показателями выглядит пустой формальностью для тех, кто на себе ощущает удар инфляции. Да, можно усреднять данные, но в реальной жизни никто не живет на «средних» цифрах. Если цены растут в основном на еду и топливо, а их исключают из расчетов, чтобы показать более низкую инфляцию, это выглядит как попытка приукрасить реальность. Даже если с точки зрения статистики такой подход и логичен, у обычных людей он вызывает недоверие. Мы понимаем, что общая инфляция нужна для сравнения цен за разные годы, а базовая – помогает отслеживать изменения из месяца в месяц. Однако разница между этими числами может быть значительной – особенно когда речь идет о колебаниях цен на нефть. И вот тут уже становится ясно: выбор индекса – это не просто вопрос точности. Это вопрос того, какую историю мы хотим рассказать.

В экономике, как и в политике, многое зависит от подачи. За каждым показателем стоит не только методология, но и определенная точка зрения. Именно поэтому важно уметь видеть разницу между общей и базовой инфляцией. Сравнивая их в разных странах, мы можем проверить, насколько правдива та картина, которую нам показывают в новостях.

Согласно одной из популярных версий, повсеместный рост цен пошел сразу после отступления пандемии: люди бросились покупать то, чего были лишены раньше. И «разгон» этого спроса был возможен как раз потому, что во время пандемии государства щедро раздавали деньги: прямые выплаты, поддержка бизнесов, продление льгот. Вроде бы и деньги у людей появились, а вот товары и услуги – не сразу. Из-за сбоев в цепочках поставок магазины не успевали пополнять запасы. Получилось так, что денег стало больше, а товаров – нет. И как только ограничения сняли, инфляция стала неизбежной платой.

В этой истории есть одна важная деталь: хотя инфляция действительно выросла во многих странах, в каждой из них она выглядела по-своему. Ее типы – хорошая, плохая или ужасная – проявились не везде одинаково, и охват тоже был разным. Например, в июле 2022 года общая инфляция в США и еврозоне составляла около 9%. Но если посмотреть на базовую инфляцию (без учета еды и энергии), картина уже другая: в США она была выше – 6% против 5% в еврозоне (21). В Америке половина роста цен объяснялась товарами и услугами, не связанными с едой и топливом. А вот в Европе первоначальный скачок инфляции произошел в основном из-за цен на энергию – потому что европейские страны сильно зависели от российского газа.

Между тем, если посмотреть на рост цен на продукты отдельно – а это, пожалуй, больше всего волнует обычных людей, – картина становится совсем другой.

В декабре 2022 года инфляция на еду в США составляла 10%, в Великобритании – 13,3%, а в Германии она перевалила за 20%. И вот тут становится ясно: если убрать из общей инфляции цены на еду и энергию, как это делают при расчете базовой, можно потерять важную часть реальной картины.

Возьмем Германию. В отличие от США, там не было массовых прямых выплат населению, но именно немцы в тот период сильнее других столкнулись с ростом цен – особенно на еду и топливо. То есть объяснение через «чрезмерные государственные траты» здесь уже не работает так четко, как может показаться.

Разные индексы инфляции разделяют цены на «постоянные» и «колеблющиеся». Например, базовая инфляция исключает продукты и энергию из-за их сезонной нестабильности. Но есть и другие. Некоторые из них исключают одежду или услуги, связанные с путешествиями, потому что их цены тоже часто меняются – например, в преддверии праздников или в разгар распродаж (22).

Идея у всех подходов одна: попытаться увидеть «настоящую» инфляцию, без временных скачков. Между тем, ни один из показателей не дает полной картины. Каждый индекс вбирает свое, и этот выбор всегда связан с определенной долей субъективности (23). Со временем оказывается, что один и тот же индекс лучше работает в одни периоды и хуже – в другие. Поэтому способ разделения показателей инфляции может стать не просто статистическим приемом, а политическим инструментом: ведь главное в инфляции – не просто цифра, а насколько широко люди и бизнес ощущают рост цен. Тут еще важно понимать: восприятие инфляции – это не только личное чувство, но и вопрос положения в обществе. Проще говоря: если вы богаты, рост цен на еду или проезд вас почти не задевает. А вот для тех, кто живет от зарплаты до зарплаты, каждый пункт в списке покупок – это реальная боль (24).

Кроме того, цены могут расти в какой-то одной области, не затрагивая остальные. Например, в начале 2022 года США ввели запрет на импорт авокадо из Мексики. Это случилось после того, как сотруднику американской инспекции по безопасности растений в мексиканском штате Мичоакан поступили угрозы со стороны местного наркокартеля (предположительно) (25). В итоге авокадо стало не хватать, и их стоимость взлетела до самого высокого уровня за последние 24 года. При этом подорожание авокадо никак не повлияло на цены на другие товары (разве что немного подтянуло стоимость гуакамоле – соуса, в котором авокадо является главным ингредиентом). И хотя СМИ окрестили это событие «инфляцией на авокадо», настоящей инфляции не было, потому что для этого рост цен должен быть широким и устойчивым, а не касаться одного-единственного продукта.

Как однажды заметил экономический историк Адам Туз, настоящая инфляция – это когда рост индекса цен вызван примерно одинаковым повышением по многим составным частям, а не скачком в отдельных категориях (26). Именно поэтому, когда кто-то говорит об «инфляции на жилье» или «инфляции на активы», на самом деле он не имеет в виду настоящую инфляцию. Например, в 2000-х годах цены на жилье в США росли очень быстро, при этом стоимость многих потребительских товаров, таких как телевизоры, падала благодаря глобализации и удешевлению производства (27). А теперь задумайтесь: как нам вообще думать о таких крупных статьях расходов, как жилье или здравоохранение, если они либо не попадают в индексы, либо включены туда странным образом?

03
Истина № 3. Потребительские привычки

Но как быть, если единого верного способа измерения инфляции не существует? Как разобраться, откуда берется рост цен и как с ним бороться?

Если внимательнее рассмотреть CPI, то становится ясно: в современном мире цены на товары и услуги ведут себя несколько иначе, чем в прошлом (28). Раньше они чаще двигались вместе – одновременно поднимались и также одновременно падали. А сейчас одни – растут, другие – снижаются, третьи – остаются без изменений. Особенно это заметно по 2020–2021 годам.

Напрашивается вопрос: насколько обширной является инфляция, если ее основные причины сконцентрированы в нескольких сферах? В США, например, главным двигателем инфляции в 2022 году стала аренда жилья, а годом позже – подорожание транспорта. Тем временем в Европе почти половина общего роста цен объяснялась скачком тарифов на электроэнергию.

Вот еще один важный момент, о котором часто умалчивают: поскольку инфляция фокусируется на изменении цен в определенный период времени, огромное значение имеет точка отсчета, то есть момент, с которого мы начинаем сравнивать.

Это хорошо видно по 2021 году, когда США столкнулись с высокой инфляцией. Анализ, проведенный Институтом Рузвельта, предупреждал: цифры за апрель 2021-го будут казаться выше не из-за резкого роста цен в 2021 году, а по той причине, что в апреле 2020 года они упали на фоне пандемии (это и есть базовый эффект). То есть, если вы сравниваете цены в апреле 2021-го с апрелем 2020-го, когда был кризис и цены временно снизились, то рост будет выглядеть гораздо сильнее, чем он на самом деле был (29).

Кроме того, анализируя индекс потребительских цен (CPI), важно помнить, что он учитывает не все. Наборы товаров и услуг, на которых строятся инфляционные индексы, не всегда отражают реальные потребительские привычки. Пандемия COVID–19 – яркий тому пример. Жизнь резко изменилась, и вместе с ней изменились и расходы. Многие начали работать из дома и перестали пользоваться общественным транспортом или личным автомобилем. Стоимость авиабилетов вдруг перестала иметь значение, потому что большинству людей не рекомендовалось путешествовать. То же самое касается посещения ресторанов.

Так стоит ли учитывать рост или падение цен на вещи, которые люди больше не покупают? И наоборот: не должны ли мы уделять внимание тем товарам, которые обрели большую значимость – допустим, медицинским маскам или спортивным тренажерам для домашних тренировок?

Именно из этих соображений экономисты и статистики начали задумываться о пересмотре способов измерения инфляции. Профессор из Гарварда Альберто Кавалло, например, использовал данные о платежах по кредитным и дебетовым картам в США во время пандемии, чтобы предложить обновление «потребительской корзины» (30). В результате исследования он выяснил, что люди стали больше тратить на продукты и меньше на транспорт, кафе и отели.

Проблема, о которой мы сейчас говорим, вовсе не нова, это просто очередной вариант «головной боли» статистиков: как учитывать веса цен при расчете инфляции. Теоретически все сводится к вопросу: сохранять потребительскую корзину неизменной или обновлять ее, чтобы отразить новые привычки людей? Давайте подумаем. Если корзина остается неизменной, то сравнение по годам вроде как становится проще – например, берем нынешнюю инфляцию и сравниваем ее с 1970-ми годами. Вот только есть нюанс: сегодня мы живем иначе, и многих товаров в те годы просто-напросто не существовало – скажем, смартфонов. Тогда получается, что идея смены состава корзины выглядит логичнее – и некоторые центральные банки так и делают. Но тут возникает другой вопрос: насколько это сравнение уместно? Если мы берем в расчет совсем разные вещи, можем ли мы до конца честно сопоставлять сегодняшнюю ситуацию с той, что была десятилетия назад?

Может, это и выглядит как придирка, но на самом деле детали играют огромную роль. И Германия – хороший тому пример.

Когда в разгар пандемии начались локдауны, расходы на транспорт резко сократились. Цены на проезд снизились, а вот на продукты и мебель, напротив, выросли. При этом вес, который транспорт имел в официальном индексе инфляции, обновлялся очень медленно – гораздо медленнее, чем, например, в Великобритании (31). Почему? Потому что статистики основываются на опросах, которые проводятся не так часто: ведь считается, что привычки людей меняются медленно (32). Но, как оказалось, исключения все же бывают. В период COVID–19 люди перестали путешествовать и стали чаще покупать продукты и вещи для дома. При этом официальные данные так и продолжали считать транспорт важной статьей расходов, тем самым «смягчая» общую картину инфляции. По официальным данным выходило, что инфляция не такая уж и высокая – потому что цены на еду росли, а на транспорт снижались, хотя никто уже и не покупал транспортные услуги (это видно из исследований данных с кредитных карт). Таким образом инфляция была выше, чем показывали официальные данные, поскольку статистика просто не успевала за реальностью.

Изменения в потребительской корзине внесли только в сентябре 2021 года. Тогда же транспорту снизили вес в расчете, потому что стало ясно: люди на него почти не тратили деньги. И вот тогда-то инфляция и подскочила – с 3,4 до 4,1% всего за один месяц (33).

Еще один пример – жизнь в цифровом мире (34). Некоторые товары и услуги, которыми мы активно пользуемся, формально не имеют цены. Например, поиск в интернете или доступ к цифровым платформам условно бесплатны. Нет, на самом деле мы за них платим – пусть не деньгами, а просмотром рекламы или даже своими данными, как в случае с Facebook. То есть мы их потребляем, но в потребительской корзине их нет. Как учитывать инфляцию на такие вещи? И если доля этих услуг в нашей жизни растет, должны ли мы пересматривать их вес?

Подведем итог: нам важно не только то, что мы измеряем, но и как часто обновляем «корзину»; что мы оттуда убираем, а что – добавляем.

И вот тут настало время поговорить о самом неоднозначном факторе – о жилье.

04
Истина № 4. Почему так сложно измерять инфляцию на жилье

Что не учитывается в инфляционных индексах?

Этот вопрос существовал всегда и актуален и сейчас, а ответ всегда «вертелся» вокруг одной и той же категории – жилья. Почему цены на дома и квартиры не включают в инфляционные показатели, когда покупка жилья – это значительная трата в жизни человека (если не единственная крупная покупка)? Именно его стоимость сильнее всего реагирует на изменения процентных ставок (35) и вызывает повсеместный скачок цен на недвижимость.

Жилье, став важным источником накопления богатства, оказывает влияние и на экономику, и на благосостояние людей. Если снова вспомнить про вес, то тут все очевидно: изменение цены на жилье «ударяет» по кошельку гораздо сильнее, чем, скажем, подорожание буханки хлеба. Тогда вопрос: если цель измерения инфляции – понять, как рост цен влияет на уровень жизни, почему тогда жилье не учитывается?

Правда в том, что оно учитывается, пусть и весьма странным образом. Например, в США в индекс потребительских цен (CPI) включаются так называемые «расходы на жилье». Они рассчитываются на основе арендных платежей, а также более сложных показателей, таких как «потенциальная аренда» и «эквивалент арендной платы для владельцев». Расходы на жилье составляют треть «корзины» индекса CPI (и около 15% индекса PCE), что в свою очередь составляет 40% базового индекса CPI (36). Теперь вы представляете, как тяжело статистикам?

Вы потребляете дома́?

Представьте, что вы – статистик, и вам нужно понять, как учесть жилье в расчете инфляции. С чего вы начнете? Например, вы узнаете, сколько каждый арендатор платит владельцу. Подход неплохой, но он работает только в случае съема жилья, а что делать с теми, кто проживает в собственной квартире? Можно посмотреть, насколько выросли цены на дома, – только это уже показатель достатка владельца, а не расходов. Дело в том, что дома – это активы, и их покупка считается инвестицией. Активы по определению не являются товарами потребления, а индекс потребительских цен (CPI), как следует из его названия, измеряет именно стоимость потребления (37). Дома не съешь. Даже если у вас есть ипотека, вы не «потребляете» дом каждый месяц или каждый год, как хлеб или отпуск. При оплате ипотеки ваш ежемесячный платеж погашает долг и формирует долю собственности, увеличивая капитал. А вот съесть бутерброд – это уже настоящее потребление. И никакого капитала от этого не прибавляется. С другой стороны, жилье все-таки предоставляет услугу – крышу над головой. Эта услуга имеет стоимость, и, если она растет, это влияет на бюджет. Значит, ее, наверное, нужно учитывать в инфляции. Но как это сделать?

В США, например, Бюро статистики труда разработало специальный показатель – так называемую «эквивалентную арендную плату для владельцев». С помощью этой меры стало легче обойти отдельные трудности (например, что дом, в отличие от буханки хлеба, не потребляется напрямую, даже если его цена растет и мы платим за него больше). Чтобы учесть эту услугу в инфляции, статистики рассчитывают, сколько вы заплатили бы, если бы снимали дом, аналогичный вашему. Эта гипотетическая арендная плата как раз и считается «потреблением», а значит – включается в индекс.

Вот только найти арендуемое жилье, сопоставимое с купленным в ипотеку домом, – задача не из легких. Арендуемые квартиры и дома очень отличаются от типичного семейного жилища. Частные дома довольно большие, поэтому в аренду сдаются редко. Кроме того, арендуемое жилье чаще сосредоточено в центрах городов, тогда как приобретенное – в пригородах. В этом и заключается суть проблемы: стоимость аренды сильно зависит от местоположения и часто находится в обратной зависимости от расходов по ипотеке. Например, аренда в центре города может быть высокой, а в пригородах – дешевле. В то же время для собственников жилья часто бывает наоборот.

Поэтому, хотя «эквивалентная арендная плата для владельцев» и включается в официальный индекс CPI, ее расчет имеет серьезные ограничения. Именно из-за этих сложностей CPI использует косвенный показатель расходов, а не учитывает цены на жилье напрямую (38).

Еще одна причина, почему цены на жилье не входят в инфляционные индексы, уходит корнями в историю и связана с обновлением состава и веса «потребительской корзины». Первые данные об инфляции начали собирать еще в начале XX века. Тогда мужская часть населения только получила право голоса, улучшился доступ к образованию, рабочие начали объединяться в профсоюзы и устраивать забастовки. Правительства хотели знать, хватает ли рабочим денег на еду, ибо голод – прямой путь к протестам и социальному напряжению. Именно поэтому первые индексы инфляции строились только на товарах первой необходимости. Лишь потом «корзину» расширили, а еще позже добавили в нее услуги.

Вообще, в период с 1953 по 1983 годы индекс потребительских цен в США включал цены на дома (39). В 1983 году их убрали и заменили на оценку «эквивалента арендной платы», потому что цены на жилье считались показателем инвестиций, а не потребления. Но была и другая, менее официальная причина. Включение реальных цен на дома в CPI повышало уровень инфляции, а значит, росли и выплаты по социальным пособиям. Когда их перестали учитывать в официальном индексе, общий уровень инфляции стал выглядеть ниже (40). А поскольку пенсии, пособия и другие выплаты от него зависят, их рост тоже замедлился. Так что исключение жилья из расчетов позволило снизить финансовую нагрузку на бюджет за счет того, что инфляция стала «казаться» меньше (см. рис. 1.1).

Исключение цен на жилье из CPI создало разрыв между ростом цен на дома и официальной инфляцией. А ведь цены на недвижимость в то время взлетели – особенно в некоторых регионах. Люди реально почувствовали рост расходов, хотя в официальных данных этот «удар» почти не отражался. Иными словами, инфляция, которую люди на себе ощущали, не совпадала с той, что им озвучивали.

Рис. 1.1. Индекс цен на жилье, 1970–2024 гг. (41)

Источник: Авторский анализ на основе данных Бюро экономического анализа США, взятых из FRED (базы данных Федерального резервного банка Сент-Луиса), с учетом подходов Совета экономических консультантов.

Примечание: На графике показан годовой рост индекса потребительских цен для всех городских потребителей по категории «жилье» (CPI-U: Shelter) в среднем по городам США, 1982–1984 = 100.

Точно такая же ситуация сложилась накануне мирового финансового кризиса 2007–2008 годов. В 2005 году цены на жилье росли на 15% в год, а инфляция для городских потребителей по данным CPI составляла всего около 3% (42). Неудивительно, что люди стали задаваться вопросом: почему их главная статья расходов не принимается во внимание? В ответ центральные банки стали все чаще говорить о необходимости учитывать так называемую инфляцию на жилье (43), но пока что эти попытки дают скорее путаницу, чем ясность.

Что произойдет, если включить жилье в инфляцию?

В 2021 году правительство Новой Зеландии изменило мандат центрального банка, обязав его учитывать цены на жилье. Министр финансов тогда объяснил это стремлением правительства обеспечить стабильность цен на дома. Однако эта поправка не повлияла ни на политику банка, ни на рост цен.

Руководитель Резервного банка Новой Зеландии после проведения реформы подчеркнул, что цели по инфляции остались прежними, несмотря на расширение мандата (44). А в период между августом 2020-го и мартом 2022 года средние цены на жилье в стране выросли на 41% (45).

Эксперты по-прежнему спорят, стоит ли включать жилье в инфляционные индексы. После крупного пересмотра своей стратегии Европейский центральный банк принял решение, что должен включить расходы на владение жильем в свой инфляционный индекс (46). Однако на момент написания этой книги ЕЦБ все еще изучает, как именно это сделать. Текущий инфляционный индекс, используемый ЕЦБ, учитывает только стоимость фактической аренды (и то с очень низким весом – всего 6,5 процента) (47). Кроме того, ЕЦБ не оценивает условную арендную плату для владельцев жилья, как это делает Федеральная резервная система США. Если бы ЕЦБ внедрил похожий расчет для собственников, уровень зарегистрированной инфляции вырос бы на 0,3 процентного пункта (48).

В Великобритании, хотя данные об инфляции и включают расходы на владение жильем, Банк Англии устанавливает свои цели на основе другого индекса потребительских цен, в который эти расходы не входят (49). В то же время в Новой Зеландии цены на жилье могут резко расти, но центральный банк не видит причин менять целевой уровень, даже если жилье и учитывается в индексе. Неудивительно, что наше личное восприятие инфляции может сильно отличаться от официальных данных. Как мы увидим дальше, это дает возможность переложить проблемы с одних людей на других. Например, зачем поднимать процентные ставки, чтобы снизить цены на жилье, если в инфляции это почти не учитывается? Получается, мы платим высокую цену за борьбу с ситуацией, которую официальная статистика просто игнорирует.

Мы часто слышим об «инфляции цен на жилье», но тут важно помнить, что такого понятия, строго говоря, не существует. Это просто рост цены на один конкретный товар – актив, который покупатели рассматривают не как вещь, а как инвестицию. Его стоимость растет из-за ограниченного предложения и ожиданий будущей прибыли. Он может провоцировать инфляцию и, возможно, должен учитываться как фактор роста цен. Но когда его измеряют косвенными способами – например, через «эквивалентную арендную плату» и похожие показатели, – он, по крайней мере исторически, почти не влияет на общий уровень инфляции.

Вывод подводит нас к последнему вопросу главы: «А зачем вообще об этом думать?»

05
Истина № 5. Почему это важно

Спор о том, что включать в инфляцию, а что – нет, – вопрос далеко не технический. На самом деле от этого зависит, кто выигрывает, а кто проигрывает в условиях роста цен. Некоторые последствия весьма очевидны. Возьмем для примера корректировку налоговых ставок с учетом инфляции. Каждый год налоговая служба США (IRS) пересматривает налоговые категории, потому что номинальные доходы растут вместе с ценами. В США до 2017 года эти поправки делались на основе стандартного индекса потребительских цен (CPI).

Однако CPI завышал уровень инфляции, поскольку не учитывал, как быстро люди меняют одни товары на другие, когда цены на них растут.

Чтобы решить эту проблему, в 2017 году для корректировки налоговых шкал (50) Конгресс США решил использовать альтернативный индекс («chained» CPI), который учитывает так называемый эффект замещения, то есть отражает реальные изменения в расходах людей и обновляет «потребительскую корзину» быстрее, чем обычный CPI. Поскольку альтернативный индекс показывает меньший уровень инфляции, чем стандартный, это сразу сказалось и на налогах.

Как пишут Майкл Нг и Дэвид Уэссел из Института Брукингса: «Поскольку альтернативный CPI растет медленнее, чем обычный, границы налоговых категорий теперь отстают от реального роста цен. Значит, люди быстрее попадают в более высокую категорию – и платят больше налогов, даже если их доходы не выросли» (51). То есть формально инфляция считается ниже, но в результате люди платят больше.

Другие аспекты измерения инфляции могут и не влиять на ситуацию так прямо, но все равно играют большую роль в определении выигравших и проигравших. Представьте, что один из способов подсчета показывает, будто сегодняшний рост цен очень похож на инфляцию 1970-х годов. Если прийти к такому выводу, чиновники могут решить, что нужно действовать как раньше – резко повысить процентные ставки и вызвать спад, даже если это и приведет к массовым увольнениям. И наоборот, другой вариант индекса, например, такой, где состав товаров обновляется чаще, как в случае с альтернативным CPI, может показать меньший уровень инфляции. В таком случае политики предпочтут более мягкую стратегию борьбы. В первом варианте люди теряют работу, а арендаторы и те, кто имеет сбережения, выигрывают. Во втором случае такое перераспределение становится менее резким.

Последствия становятся еще очевиднее, если подумать о роли центральных банков. На сегодняшний день большинство из них считаются независимыми от политиков. Их главная задача – обеспечивать стабильность цен (под этим обычно понимают инфляцию на уровне около 2% в год). Выбор метода измерения инфляции – изменение индекса или пересмотр веса товаров в потребительской корзине сильно влияет на решения, которые принимает центральный банк.

Подумайте, как смотрит на инфляцию Федеральная резервная система США (ФРС). Она руководствуется индексом личных потребительских расходов (PCE), который, как мы уже обсуждали, считается немного иначе, чем CPI (52). Например, в индексе CPI доля расходов на жилье больше, чем в PCE. Значит, если цены на аренду или жилье растут, CPI покажет больший скачок, чем PCE. А вот если растут цены на здравоохранение – картина обратная: в PCE этот рост будет виден сильнее, потому что он учитывает не только те деньги, которые люди платят из своего кармана, но и те, что тратятся через страховки, программы работодателей или государственные системы. Получается, что выбор между CPI и PCE нельзя назвать сугубо техническим. История Великобритании – хороший тому пример. В 2003 году страна перешла с одного инфляционного индекса на другой, и мы увидели, чего на самом деле стоило такое изменение.

В 2003 году канцлер казначейства Великобритании Гордон Браун дал указание Банку Англии заменить индекс RPI на Гармонизированный индекс потребительских цен (HICP). Это был тот самый показатель, который использовали в еврозоне. По мнению Брауна, он был более точным и надежным. Кроме того, HICP рассматривалcя как шаг в сторону большей экономической интеграции с Европой, особенно на фоне разговоров о возможном переходе Великобритании на евро. Основное различие между двумя индексами заключалось в том, что RPI включал расходы на ипотечные проценты, а HICP – нет. А поскольку в Великобритании гораздо больше людей владеют жильем, чем в некоторых странах континентальной Европы, этот шаг сильно влиял на цифры. Переход на HICP должен был привести к снижению уровня инфляции. И действительно, RPI показывал инфляцию на 0,8 процентных пункта выше, чем HICP. А когда рынок недвижимости активно рос, разница становилась еще больше. Так, например, в ноябре 2003 года, за месяц до официального объявления о смене индекса, RPI был выше HICP на 1,2%. Это означало, что инфляция теперь будет выглядеть меньше, а ситуация в экономике – лучше. При этом цель по инфляции у Банка Англии осталась прежней – 2,5%. То есть формально задача стояла та же, но достичь ее стало проще.

Смена индекса имела и важные распределительные последствия, то есть влияла по-разному на разные группы людей. Поскольку инфляция по HICP выглядела ниже, Банку Англии, чтобы достичь своих целей, нужно было снижать процентные ставки. Это пошло на пользу заемщикам: чем ниже ставки, тем легче платить по кредитам и ипотеке.

Кроме того, падение ставок подстегнуло рынок жилья, который играет ключевую роль в экономике Великобритании. Дешевая ипотека означала, что люди чаще покупали дома. А вот у кредиторов сложилась совсем другая ситуация. Для них снижение ставок означало меньше дохода от процентов.

Сторонним наблюдателем выступали финансовые рынки. Они «рассуждали» так: раз инфляция по HICP выглядит ниже, то Банк Англии, скорее всего, снизит процентные ставки. В итоге кредиты станут дешевле, а цены на жилье поднимутся. Инвесторы и банкиры поставили на то, что ставки упадут, и потратили много денег, ожидая выгод от дешевых кредитов и роста рынка недвижимости. Но тут случилось неожиданное. Когда в июне 2004 года Банк Англии официально перешел на HICP, вместо снижения он повысил основную процентную ставку на 0,25 процентного пункта – до 4,75% (53). Банк прекрасно понимал, что рынки ожидают смягчения политики из-за нового индекса, но вместо этого решил сделать наоборот, чтобы не дать спекулянтам заработать (54).

Сегодня мы наблюдаем похожие дискуссии вокруг возможного включения цен на жилье в инфляционный индекс Европейского центрального банка (HICP). Многие эксперты считают, что, если начать учитывать рост цен на дома и квартиры, инфляция в еврозоне станет выглядеть выше, чем раньше (55). Это может стать серьезным аргументом в пользу более жесткой политики со стороны центральных банков Северной Европы, которые особенно не любят инфляцию. Они могут решить, что пора поднимать процентные ставки и сокращать доступность кредитов – такая политика выгодна тем, кто держит деньги в банке или дает их в долг, но для заемщиков делает жизнь сложнее.

Подведем итог. Способ измерения инфляции формирует наше представление о ней. Наше представление определяет, что с ней делать и кто за эти решения платит. Инфляция – это перераспределение. Об этом вам скажут. Но измерение инфляции – это ведь тоже перераспределение. И вот об этом, скорее всего, умолчат. Как однажды выразилась Маргарет Тэтчер, в официальных данных об инфляции можно «сэкономить на правде».

Глава 2
Почему в ответ на инфляцию мы выбираем те или иные меры

«История – это бесконечное повторение одних и тех же событий» (1).
Вуди Аллен

06
Если под рукой есть только молоток: процентные ставки и инфляция

Почему центральные банки используют процентные ставки в борьбе с инфляцией? Все дело в том, что повышение ставок делает кредиты дороже для банков, а значит, банки менее охотно дают деньги в долг. Когда кредиты становятся редкостью, компании урезают инвестиции и отказываются от расширения. В результате они начинают сокращать производство и рабочие места или даже то и другое сразу. Для обычных людей ситуация тоже меняется: брать кредит становится дороже, и люди начинают тратить меньше – просто потому, что не могут себе этого позволить. Поэтому неважно, чем вызвана инфляция – ростом цен на товары, избыточными расходами населения или ростом зарплат – все равно почти всегда выбирают одно и то же средство: повышение процентных ставок, чтобы «охладить» экономику. И этот раз – не исключение.

В 2021 году центральные банки ответили на инфляцию так называемой «денежно-кредитной жесткостью» – резко подняли процентные ставки.

На рисунке 2.1 видно, что с 2008 года ставки в США, еврозоне и Великобритании держались примерно на нулевом уровне. В то время – после финансового кризиса 2007–2008 годов – центральные банки применяли стимулирующие меры: отрицательные ставки и такие меры, как количественное смягчение (простыми словами, это покупка государством облигаций у населения в надежде, что полученные деньги пойдут в экономику и оживят ее). Потом пришла пандемия, и начался резкий рост ставок. Диаграмма показывает: хотя реакция банков на инфляцию выглядела драматично, по историческим меркам эти повышения были сравнительно умеренными (2). Для сравнения: в конце 1970-х и начале 1980-х процентные ставки в США достигли 22% (декабрь 1980 года), а в Великобритании большую часть 1980 года они держались на уровне 17%. В 2023 году ключевая ставка Федерального резерва США и Банка Англии составляла 5,25%, а Европейского центрального банка – 4%.

Рис. 2.1. Ключевые ставки центральных банков США, еврозоны и Великобритании (3)

Источник: Авторский анализ на основе данных Банка международных расчетов (BIS1).

Поскольку процентные ставки – это основной инструмент борьбы с инфляцией, самое очевидное, что мы должны спросить: «а работают ли они?» Как бы то ни было, но в основном дискурсе этот вопрос почти не обсуждается. Вместо этого спор идет о другом: насколько сильно нужно их поднимать, чтобы добиться эффекта. Другими словами, речь идет не о том, помогает ли лекарство, а о том, какую дозу нужно принять. Слишком сильное повышение ставок может вызвать рецессию, которая окажется тяжелее самой инфляции.

Однако существуют и другие, менее распространенные, взгляды, которые рассматривают процентные ставки как тот самый «молоток» – универсальный инструмент, которым пытаются решить любую проблему.

Мы используем ставки для регулирования экономики не потому, что они лучше всего работают, а по той причине, что еще в 1980-х мы отказались от других методов – таких как прямое регулирование цен, ограничение кредитов или другие инструменты фискальной политики. На самом деле в 1990-х годах большинство развитых стран резко свернули применение активной бюджетно-налоговой политики, потому что ее стали считать по своей природе инфляционной – об этом мы подробнее поговорим ниже. В итоге от регулирования остался только центральный банк и два основных инструмента денежно-кредитной политики.

Центральные банки могут покупать и продавать активы, чтобы вливать деньги в экономику, – это называется количественным смягчением. Так делают при дефляции (например, такая политика проводилась в Европе с 2011 по 2016 годы). Когда же цены растут, банки делают другое: поднимают стоимость заимствований, то есть процентные ставки. Делается это через так называемые операции на открытом рынке или через начисление процентов на резервы коммерческих банков. Проще говоря, если у вас есть молоток, то все, что попадается под руку, становится гвоздем.

К сожалению, не все, что выглядит как гвоздь, на самом деле им является. Известные экономисты, которые по-разному объясняют природу инфляции, – например, Ларри Саммерс и Пол Кругман, – предсказывали, что рост ставок в США приведет к росту безработицы и замедлению экономики. Но ни то, ни другое так и не произошло. Наоборот, несмотря на агрессивное ужесточение денежной политики, экономика США не замедлилась – она продолжала расти. А уровень занятости не падал, а наоборот, повышался (4).

Вместо того чтобы воспринять эти события как сигнал, что что-то не так с самой теорией, основное экономическое сообщество предпочитает другое объяснение: оно хвалит ФРС за «безболезненную победу над инфляцией» (5). Якобы им удалось попасть в идеальную точку: снизить инфляцию, не вызвав при этом роста безработицы – обеспечить так называемую «мягкую посадку». И все это – благодаря повышению процентных ставок. Но если это правда, тогда получается, что ключевое соотношение, на котором строится вся монетарная политика, – компромисс между инфляцией и безработицей – просто исчезло. Его как будто и не было.

Тогда вопрос: зачем мы до сих пор считаем процентные ставки универсальным «молотком», которым можно решить любую проблему? Чтобы понять это, нам нужно вернуться к основной исторической причине, из-за которой ставки стали главным инструментом борьбы с инфляцией: к опыту 1970–1980-х годов.

07
Шоу 1970-х: акт первый – распределительная политика Волкера

В 1970 году США переживали небольшую рецессию. В то время действующий глава ФРС Артур Бернс решил бороться с проблемой снижением процентных ставок, несмотря на растущее давление инфляции. Тогдашняя экономическая догма была проста: инфляция возникает из-за трех факторов – высоких расходов на социальные программы, огромных затрат на войну во Вьетнаме и возникшей вследствие этих двух причин чрезвычайной напряженности на рынке труда. При этом считалось, что главная угроза – вовсе не инфляция, а безработица. В результате ФРС пошла на компромисс: вместо того чтобы повышать ставки, она решила их снизить – чтобы поддержать экономику и сохранить рабочие места.

Бернс считал, что денежная политика сама по себе не в силах повлиять на инфляцию. В те годы и профсоюзы, и крупные корпорации были слишком сильны – они могли настаивать на повышении зарплат и цен независимо от позиции центрального банка.

К тому же, мягкая денежная политика ФРС соответствовала плану администрации Никсона наращивать государственные расходы. Позже, в лекции под названием «Муки центрального банка», Бернс признал, что ФРС оказалась в потоке политических и идеологических изменений, которые преобразовывали американскую жизнь и культуру (6). Именно это и помешало ФРС, по его словам, бороться с инфляцией способом, который он считал правильным, а именно, сдерживая рост денежной массы.

Исходя из целей правительства ФРС смягчила денежную политику, даже несмотря на рост инфляции. В первые два года десятилетия цены росли медленно, но потом инфляция резко пошла вверх и еще два года держалась высокой. Затем она снова снизилась, а потом опять начала расти. Именно тогда, после ухода Никсона и смены власти, когда экономика уже вышла из-под контроля, президент Картер решил назначить новое руководство ФРС. В августе 1979 года главой ФРС стал Пол Волкер, и вскоре после своего назначения он начал резко повышать процентные ставки – с 10% в январе 1979-го до 19% в июне 1981 года (7).

Ключевой момент: инфляция, которая в 1979 году составляла 13%, к 1982 году упала где-то до 4%. И почти все связывают этот успех с политикой Волкера: он поднял ставки, чтобы снизить инфляцию, и для этого сознательно пошел на рост безработицы (ее уровень вырос с 5,6% в 1979 году до 10,8% в конце 1982 года) (8). Многие компании обанкротились, экономика серьезно замедлилась, миллионы американцев остались без работы. Вот тут и возникает главный вопрос: «А оно того стоило?»

Если брать во внимание только одну цель – снижение инфляции, то повышение ставок можно было и назвать успешным. Но в реальности у экономики никогда не бывает одной-единственной цели. А инструмент вроде процентных ставок, который мы называем «молотком», по-разному бьет по разным людям и даже по разным странам.

«Молот Волкера» оказался особенно жесток для малоимущих. Они не только теряли работу, а их шансы найти новую были минимальны, но теперь еще и платили больше по ипотеке и кредитам.

Неудивительно, что в начале 1980-х, во время глубокой рецессии, по стране прокатились протесты против ФРС. Пусть ФРС (как и другие центральные банки тогда и сейчас) и утверждает, что она «не занимается перераспределением», ее жесткая денежная политика все равно привела к крупному перераспределению доходов. Она наградила тех, кто дает деньги в долг, – кредиторов, банки, инвесторов, и наказала тех, кто их берет, особенно бедных, кто и так платит больше за кредит и первым теряет работу в кризис.

Искусственно вызвав безработицу, ФРС ослабила позиции работников и профсоюзов, что, как мы покажем далее, нанесло долгосрочный ущерб росту заработных плат. Кроме того, повышение ставок также сделало государственный долг дороже, вынудив правительства сокращать социальные расходы (пособия, пенсии, выплаты по безработице). В 1970-х годах социальные траты играли особенно важную роль: многие западные страны расширяли системы социальной защиты, чтобы смягчить удар от шоков, вызванных ростом процентных ставок. Именно на этом фоне Адам Туз с сарказмом заметил, что действия ФРС и других центральных банков на Западе в ответ на инфляцию фактически «принесли пользу тем, кто ее не любит» – кредиторам, владельцам бизнеса, инвесторам, а также консервативным политическим силам, стремившимся вернуть «стабильность» (9). По его словам, центральные банки стали «продолжением консервативной политики, но уже технократическим и нелегитимным». Другими словами, если ты должен быть нейтральным судьей, но все видят, что правила игры настроены против одной из сторон, то ты уже не просто наблюдаешь за матчем – ты влияешь на его исход. И последствия такого выбора не кратковременные. Они надолго остаются с нами даже после того, как игра заканчивается.

Побочный ущерб: сектор сберегательных и кредитных ассоциаций, латиноамериканцы и долгосрочный рост

«Молот Волкера» оказался гораздо «кровожаднее», чем принято считать. Внутри США его политика привела к краху целого сектора – сберегательных и кредитных ассоциаций (S&L), которые по сути обанкротились после резкого повышения процентных ставок. Эти учреждения, похожие на банки, но с важной особенностью, работали по простой схеме: принимали краткосрочные вклады населения и выдавали на их основе долгосрочные ипотечные кредиты. Проблема возникла из-за закона 1930-х годов, известного как Regulation Q, который жестко ограничивал ставки, которые S&L могли платить вкладчикам. Когда ФРС начала резко поднимать ставки, возник парадокс: стоимость привлечения денег для S&L осталась «замороженной» по старым правилам, а ставки на рынке взлетели. Вкладчики, видя, что на других инструментах можно заработать больше, массово выводили средства из сберкасс. При этом учреждения, не имея возможности конкурировать по ставкам, теряли ликвидность – и одно за другим шли ко дну (10).

На международном уровне, учитывая ключевую роль доллара в мировой экономике, «молот Волкера» ударил и по другим странам – и довольно жестко. Многие развивающиеся страны, такие как Мексика, Бразилия и Аргентина, имели огромные долги в долларах США. Еще недавно их поощряли брать долларовые кредиты сами американские банки, которые искали, куда вложить нефтедоллары, которые они получили как неожиданный доход после резкого повышения цен на нефть ОПЕК в 1973 году. В условиях высокой инфляции – например, в 1975 году в США она составляла 9%, – если вы брали кредит под 5%, реальная ставка была минус 4%. То есть, по сути, странам платили, чтобы они брали деньги в долг – и они брали, и брали много.

Вот тогда и обрушился «молот Волкера». Когда ФРС США начала резко поднимать ставки, доллар стал гораздо выгоднее. Спрос на него вырос, и цена подскочила по отношению к другим валютам. Для стран вроде Мексики, Бразилии и Аргентины это стало катастрофой. Они брали кредиты в долларах, когда тот был дешевым, а теперь, чтобы вернуть те же самые доллары, им приходилось тратить гораздо больше своих национальных денег, потому что их валюты обесценились. В августе 1982 года Мексика заявила, что не сможет платить по долгам, то есть угрожала дефолтом. А это могло разрушить американские банки, чего нельзя было допустить. Чтобы предотвратить крах, МВФ и ФРС организовали пакеты помощи, но с условием: американские банки должны были дать Мексике еще больше денег, чтобы та могла расплатиться за старые долги. Однако Мексика оказалась не одна в таком положении. Скоро к ней присоединились Аргентина и Бразилия, и это положило начало долговому кризису. В результате Латинская Америка пережила «потерянное десятилетие». На сегодняшний день эти страны несут бремя долгов, которые никогда не смогут выплатить. Так что, да, инфляция в США была побеждена, возможно, благодаря росту процентных ставок. Но какая цена заплачена, это совсем другой вопрос.

Дело в том, что денежно-кредитная жесткость – это не просто резкий и кратковременный удар, после которого все быстро восстанавливается, как после похмелья. На самом деле, такие меры оставляют глубокие шрамы, которые заживают годами.

Недавнее исследование Федерального резервного банка Сан-Франциско показало, что повышение ставок наносит ущерб, который держится очень долго (11). Они проанализировали данные по 17 развитым странам за период с 1900 по 2015 год и выяснили, что экономика не восстанавливается через пару месяцев или даже лет – последствия ощущаются десятилетиями.

Долгое время экономисты считали, что влияние денежной политики краткосрочное, потому что в долгосрочной перспективе «деньги нейтральны». То есть, если влить больше денег в экономику, эффект будет, но очень непродолжительный (12). Потом она вернется к своему обычному темпу роста, который зависит от реальных факторов – труда и капитала. Однако авторы исследования утверждают обратное: если центральный банк повышает ставки на 1 процентный пункт, уже через 12 лет выпуск товаров и услуг (ВВП) будет на 5% ниже, чем мог бы быть, если бы ставки остались на прежнем уровне.

В исследовании также проанализировали, почему падает объем производства. Авторы показывают, что снижение ВВП происходит в первую очередь из-за резкого сокращения инвестиций в капитал, а это, в свою очередь, тормозит рост производительности. Получается, что центральные банки тормозят экономику – но не через безработицу, как часто думают, а через сокращение инвестиций, что в долгосрочной перспективе замедляет развитие страны. И самое важное: когда ставки снова снижаются, этот ущерб уже не восполнить.

Тогда почему в 2021 году центральные банки так активно шли по пути денежно-кредитной жесткости? Нет, конечно, сначала они колебались. Банкиры не действуют вслепую – они читают собственные исследования и прекрасно понимают, что повышение ставок может нанести серьезный ущерб. Главный вопрос был в другом: сколько инфляция продлится? Если она временная – можно просто подождать, и цены со временем сами стабилизируются. Но если инфляция надолго, тогда повышение ставок превратится в неизбежное и очень горькое лекарство. Но если бы они ждали, а инфляция тем временем все росла и росла бы, они бы провалили главную задачу – сохранить стабильность цен. Вот и получилось, что желание взять «молоток» и ударить оказалось сильнее.

Вернемся к главному: уверены ли мы, что повышение ставок действительно снижает инфляцию? Или мы используем этот инструмент только потому, что он единственный в арсенале? Ответ таков: мы знаем, что есть и другие способы борьбы с инфляцией, но все равно тянемся к «молотку».

Изабель Шнабель, член исполнительного совета Европейского центрального банка, указала на два главных фактора неопределенности, которые не позволяют точно понять, как связаны между собой процентные ставки и инфляция (13). Первый: сами экономисты ЕЦБ признают, что не до конца уверены в эффективности повышения ставок. ЕЦБ даже попытался оценить, как резкое ужесточение денежной политики в 2021 году повлияет на инфляцию к 2025-му – так называемый среднесрочный эффект. Для этого они использовали три разных экономических модели и – что интересно – получили очень разные результаты. Согласно данным, влияние политики ЕЦБ на инфляцию может составлять от 0,9 до 3,9 процентных пунктов. То есть, по сути, банк говорит: повышение ставок либо почти не повлияет на инфляцию, либо практически полностью ее уберет.

Второй фактор: даже если повышение ставок сработает, оно не учитывает другие, не менее серьезные причины будущей инфляции – те, на которые центральные банки просто не могут влиять. Например, экстремальные погодные условия, связанные с изменением климата, будут сказываться на урожае, а это значит, что цены на еду останутся высокими. Или геополитическое напряжение, которое растет из-за разрушения глобальных торговых соглашений. Или демографические изменения, из-за которых рынок труда становится еще более напряженным. В таком мире политика центральных банков, которая строится вокруг одной лишь ставки, обречена на неэффективность. Ведь если проблема заключается не в избыточном спросе, а в дорогих импортных материалах или подорожании еды, то зачем повышать стоимость кредитов? Такие методы не снизят цены на нефть, не остановят засуху и не улучшат поставки из других стран.

Так существуют ли альтернативы? Да. И одна из них – контроль над ценами, который многих экономистов приводит в ужас.

Политика, о которой не говорят вслух: контроль цен

Контроль цен – это прямой и понятный способ сдерживания инфляции. Например, в нацистской Германии во время Второй мировой войны инфляция оставалась удивительно низкой как раз благодаря жесткому контролю цен. Если торговец решался поднять стоимость выше установленной, он рисковал быть расстрелянным. Конечно, это крайний случай, но он ясно демонстрирует, как работает такая политика: если вы не хотите, чтобы цены росли, просто запретите их поднимать и наказывайте тех, кто не подчиняется.

Кстати говоря, многие страны прибегали к ценовому контролю в военное время. Джон Мейнард Кейнс даже написал брошюру «Как платить за войну», в которой активно поддерживал подобную меру. США во время Второй мировой войны тоже широко использовали контроль цен.

Но как быть в мирный период? Можно ли прибегать к этому способу, когда нет крайней необходимости?

Экономисты обычно крайне скептичны в отношении контроля цен: они опасаются, что искусственные ограничения приведут к дефициту. Предприятия могут просто перестать выпускать товары, если государство не позволяет их продавать по цене, которая оправдывает затраты или приносит прибыль. Если цена зафиксирована ниже, чем стоит производство, фирмы либо прекращают выпуск, либо ищут способы обойти ограничения. В результате вместо снижения инфляции появляются черные рынки, дефицит и большие проблемы.

Еще одна причина, по которой экономисты склонны считать, что контроль цен обречен на провал, – это глубокое убеждение, заложенное в саму суть экономической науки: рынок знает лучше государства, сколько стоит товар. В теории, в свободной рыночной экономике – особенно в условиях совершенной конкуренции – компании вынуждены устанавливать цены на свои товары так, чтобы они были не слишком высокими, иначе люди просто перестанут их покупать. И если какая-то фирма завысит цену, она потеряет клиентов, и ее место займут конкуренты, которые предложат товар дешевле. В экономике говорят: рынок «очищается» через ценовые сигналы. А вот государство так не может. Оно должно угадывать, какая цена будет «справедливой» и достаточной для производителя. Если государство устанавливает слишком низкий потолок цен, люди начинают активно скупать товары, потому что они стали дешевле, чем должны быть, и в результате возникает дефицит – спрос превышает предложение (14).

Но ситуация меняется, если мы рассматриваем не идеальный рынок, а реальность, где вместо множества конкурирующих фирм – всего несколько игроков, или даже одна, доминирующая на рынке, компания. Такая история типична для многих отраслей в богатых странах, особенно в США, где рынки часто контролируются всего несколькими крупными компаниями – например, в авиаперевозках или розничной торговле продуктами. Когда у фирм есть рыночная власть, то есть возможность устанавливать цены, не опасаясь жесткой конкуренции, они продают товары по цене выше предельных издержек просто потому, что могут это сделать, – ведь альтернативы все равно нет (15). В таких условиях ввести контроль цен становится проще, потому что следить нужно не за тысячами мелких игроков, а за несколькими крупными компаниями. И такой контроль может даже сработать – особенно если у фирм и так высокие прибыли. В этом случае снижение цены не приведет к дефициту, потому что компаниям еще есть куда «опускаться», не закрывая производство. Именно поэтому искушение использовать ценовой контроль всегда присутствует, особенно в военное время.

08
Шоу 1970-х: акт второй – версия Никсона

Причины осторожного отношения политиков к контролю цен уходят корнями в историю. Как наше понимание связи между процентными ставками и инфляцией выросло из опыта Волкера, так и взгляд на ценовой контроль во многом основан на определенном прочтении событий 1970-х годов. Попытка президента Никсона использовать контроль цен для борьбы с инфляцией в начале 1970-х годов часто приводится как ключевой пример бездейственности таких мер. Контроль цен вводился. Он не сработал. Точка.

Но действительно ли эта история так ясна и однозначна?

В 1971 году президент Никсон решил бороться с инфляцией необычным способом. В телеобращении к нации он объявил, что вводит «заморозку цен и зарплат по всей стране» (16). Это произошло после нескольких лет роста инфляции, безработицы и повышения процентных ставок. Ситуация никак не улучшалась – даже несмотря на более жесткую денежную политику ФРС (17).

После введения ценового контроля в 1971 году инфляция все-таки снизилась – до 3,2% в 1972 году. Какое-то время даже казалось, что меры сработали. Но уже в 1974-м инфляция снова выросла и достигла 11%. В том же году разразился Уотергейтский скандал, который в итоге привел к отставке Никсона. Президент потерпел крах, и контроль цен был записан в число его провалов. Однако, если присмотреться, история оказывается не такой уж мрачной. Кроме того, если внимательно изучить, как именно работали меры Никсона, становится ясно, что положительные результаты все-таки были.

Политика Никсона в отношении контроля цен состояла из трех этапов. Первая фаза началась в августе 1971 года и включала заморозку зарплат и цен по всей экономике, а также 10-процентную надбавку к цене импорта. В экономике того времени, где профсоюзы играли большую роль, а коллективные договоры заключались сразу на целые отрасли, администрация надеялась, что, установив пределы зарплат и цен, им удастся смягчить переговоры о повышении оплаты труда, которые повторялись циклически. Надбавка к импорту, в свою очередь, была направлена на снижение давления инфляции через внешнюю торговлю: если импорт становится дороже, люди покупают меньше иностранных товаров, и это, как считалось, помогает снизить рост цен внутри страны.

Вторая фаза началась в октябре 1971 года и означала переход от полной заморозки к более мягкому контролю (18). Теперь повышение зарплат ограничили максимум 5%, при этом рекомендовали придерживаться уровня в среднем 3%. Хотя эта мера и сочеталась с контролем над прибылью компаний, основное внимание, как и раньше, уделялось зарплатам, потому что их гораздо проще регулировать.

В рамках второй фазы были созданы специальные органы: комиссия по ценам, которой дали право вмешиваться в установление стоимости, и комитет по зарплатам, который должен был решать, какие повышения считаются справедливыми. В 1972 году меры дали результат: общая инфляция снизилась до 2–3%, а базовая (без учета цен на еду и энергию) упала даже ниже – до 1,8%. Никсон гордо объявил, что его политика идет верным путем, но уже в январе 1973 года началась третья фаза, и именно тогда все пошло наперекосяк.

На третьем этапе политика контроля цен стала полудобровольной. То есть вместо жестких обязательных ограничений власти давали фирмам и профсоюзам «рекомендации». Предполагалось, что раз базовая инфляция уже упала, то можно ослабить контроль и получить те же результаты. Однако все пошло иначе. Предприятия и профсоюзы, получив свободу, решили наверстать упущенное за два предыдущих года и подняли цены значительно выше рекомендованных уровней. Инфляция вернулась с новой силой и даже превысила прежние показатели. Например, в первой половине 1973 года цены на мясо росли темпом 30,4% в год – в итоге пришлось вводить ограничения на стоимость баранины, говядины и свинины (19). Как бы то ни было, но ущерб уже был нанесен, и что важнее – было утеряно доверие к ценовому контролю как инструменту борьбы с инфляцией.

С современной точки зрения, главной ошибкой Никсона стало слишком раннее объявление победы над инфляцией. Но это не единственная причина. Ситуацию усугубили другие факторы, из-за которых отмена ценового контроля стала особо болезненной. Во-первых, вместо того чтобы ужесточить денежную политику и поддержать меры по контролю цен, Федеральная резервная система нарастила количество денег. Показатель M2 (денежной массы) вырос до 10,8% в год, то есть у людей было больше денег, чем товаров, на которые можно было их потратить. Во-вторых, в 1973 году началась война между Израилем и арабскими странами, и, как следствие, – цены на нефть взлетели на 300% (20). В итоге, к моменту отставки Никсона, оптовые цены росли на 44% в год, а уровень безработицы составлял 7,6%.

Так может, это не ценовой контроль не работал, а просто политика была непоследовательной?

09
Применяется ли контроль цен в наше время?

Может быть, это и покажется неожиданным, но да – в ряде стран ценовой контроль все же применялся. На фоне роста инфляции в 2021–2023 годах особенно выделяются три страны: Венгрия, Испания и Шотландия. Из них две – Венгрия и Испания – ввели ценовые ограничения в рамках Евросоюза. Интересно, что на сегодняшний день эти государства имеют очень разные результаты: Венгрия оказалась в числе худших по инфляции в Европе, а Испания – среди тех, у кого она оставалась сравнительно низкой. Венгрия особенно остро пережила удар 2022 года, когда базовая инфляция в июле превысила 17% – это был самый высокий уровень за последние 25 лет. В ответ премьер-министр Виктор Орбан ввел потолки цен на продукты, топливо и коммунальные услуги (21).

Между тем, ценовой контроль, введенный премьер-министром Орбаном, оказался неудачным, и правительству пришлось постепенно от него отказываться (22). Дело в том, что он привел к дефициту, о котором экономисты предупреждали заранее. Хотя венгры вначале радовались низким ценам на еду и коммунальные услуги, вскоре ситуация изменилась: супермаркеты начали ограничивать покупки, чтобы не разориться. В итоге покупатели были вынуждены ходить по нескольким магазинам в день, чтобы собрать хотя бы минимальный набор продуктов.

Рис. 2.2. Годовой уровень инфляции (%) в Европе на июль 2023 г.

Источник: Авторский анализ на основе данных Eurostat.

А вот в Испании все было иначе (23). Правительство тоже ввело контроль цен, но сделало это более осторожно и целенаправленно. В 2022 году рост арендной платы был ограничен – максимум 2%, а цены на газ (для отопления) зафиксировали на уровне оптового рынка электроэнергии. Кроме того, власти снизили стоимость проезда в общественном транспорте, а также ввели ограничения на прибыли компаний в частном секторе – этот шаг вызвал особенно много споров. В отличие от Венгрии, где контроль цен привел к дефициту, в Испании ситуация с инфляцией улучшалась. Сегодня Испания – одна из стран еврозоны с самой низкой инфляцией.

Ввиду вышесказанного возникает вопрос: а можно ли считать испанский опыт подтверждением эффективности контроля цен? Чтобы ответить, сначала нужно понять, почему в Испании меры сработали, а в Венгрии – нет.

Вот два ключевых отличия, которые объясняют разный результат.

Первое – это степень зависимости от российского газа. Данный фактор сильно повлиял на инфляцию в условиях специальной военной операции в Украине, когда цены на энергию резко выросли. Венгрия получает большую часть газа из России (24); Испания в основном импортирует его из Алжира, хотя в 2023 году начала наращивать поставки и из России.

Второе отличие – уровень доходов. Испания значительно богаче. ВВП на душу населения в Испании – 33 000 долларов (25); в Венгрии – всего 21 000 долларов.

Все это оказывает сильное влияние на измерение инфляции в обеих странах.

Небогатые люди тратят большую часть своего дохода на еду. А как мы уже знаем из предыдущей главы, вес товаров зависит от того, сколько их покупают. Поэтому в Венгрии, где население тратит на продукты больше, чем в Испании или в США, цены на еду сильнее влияют на общий уровень инфляции.

Одна из причин, почему рост цен на продукты в Европе выглядел выше, чем в Америке, – разная структура расходов.

Если посмотреть на Гармонизированный индекс потребительских цен (HICP), то становится видно, что в июле 2023 года инфляция на еду составила 12,4% в Евросоюзе в целом, 10,8% – в Испании, и 21% – в Венгрии (26). А если вернуться в декабрь 2022 года, ситуация выглядит еще хуже: в Венгрии инфляция на продукты питания достигла 49,6%, тогда как в ЕС – 18%, и в Испании – 16%.

То же самое и с энергопотреблением: в Венгрии на оплату энергопотребления уходит доля семейного бюджета, гораздо большая, нежели в Испании – и это еще без учета того, что Венгрия сильнее зависела от российской энергии. Именно поэтому рост цен на еду и энергию сильнее ударили по Венгрии, чем по другим странам.

Но так ли уж плох контроль цен в Венгрии? И так ли он хорош в Испании? Из этой истории можно вынести два урока.

Первый: ценовой контроль не всегда и везде плох. Если его правильно ввести – в нужных секторах и с учетом реальных условий – он может сработать и стать эффективным инструментом в борьбе с инфляцией. Второй: очень сложно заранее понять, как именно это сделать, и даже в ретроспективе не всегда ясно, сработали меры или нет. Эффективность ценового контроля зависит от множества условий: от общей экономической политики страны, уровня доходов населения, силы государства и его способности управлять такими мерами, и многих других факторов. В этом смысле повышение процентных ставок выглядит проще – оно воздействует на всю экономику сразу, хотя и с болезненными последствиями, о которых мы уже говорили. Контроль цен, напротив, позволяет таргетировать отдельные сектора, но его сложно воплотить в жизнь – особенно в странах с высокой конкуренцией и сложной экономической структурой.

10
Поучительная история? Контроль цен в Шотландии

На первый взгляд кажется, что ценовой контроль работает только тогда, когда совпадают обстоятельства, то есть, если позволяет макроэкономическая ситуация и политика выстроена правильно. Но даже в этом случае легко ошибиться, если не учитывать, как отреагируют те, на кого этот контроль направлен. Когда власти объявляют о ценовых ограничениях, люди и компании могут изменить свое поведение – и не всегда так, как от них ожидают.

Шотландия – интересный пример, потому что у нее нет своего центрального банка, а процентные ставки устанавливаются Банком Англии. Эта ситуация сильно ограничивает инструменты, доступные шотландскому правительству. Если оно хочет повлиять на рост цен – например, на аренду, которая резко подскочила из-за дорогих ипотек, – остается только прямое вмешательство в рынок. Именно поэтому в сентябре 2022 года шотландское правительство заморозило рост арендной платы и запретило выселения из снимаемого жилья (27).

На самом деле у этой меры были и плюсы, и непредвиденные последствия. Вот две ключевые причины, почему контроль цен на аренду в Шотландии не сработал так, как планировалось.

Во-первых, хотя действующие арендные ставки были заморожены, владельцы могли поднимать цены при заключении новых договоров или при выезде старых арендаторов. Из-за страха, что контроль станет еще жестче, многие арендодатели, как только получили такую возможность, заранее подняли цены.

Во-вторых, меры затрагивали только сами арендные ставки, но не главную причину их роста – увеличение стоимости ипотеки. В Шотландии, как и по всей Великобритании, большинство берет ипотеки с плавающей ставкой. Когда же Банк Англии начал резко их поднимать – с 2 до 6–7%, у многих арендодателей просто не стало хватать денег на выплаты по кредитам (28). В результате они начали продавать квартиры, чтобы избавиться от долгов, и это еще больше сократило предложение арендного жилья. В итоге ситуация с доступностью квартир только ухудшилась.

Третья проблема, которая оказалась вне досягаемости ценового контроля, – это дефицит самого жилья. Шотландия, как и многие страны, фактически прекратила массовое строительство еще в 1980-х. С тех пор проблема обеспечения людей жильем постепенно перешла от государства к частному сектору. Вот только частные арендодатели, в отличие от государства, не строят новые дома, чтобы удовлетворить рост спроса. Когда желающих снять квартиру стало больше, предложение не увеличилось, поэтому цены пошли вверх. А контроль цен только усугубил ситуацию. Те, кто на тот момент уже жилье снимал, получили защиту. Но новые арендаторы оказались в худшем положении: доступных квартир стало меньше, а те, что остались, подорожали. Например, в столице Шотландии – Эдинбурге – после введения контроля аренда выросла на 15% за год, а сроки аренды стали короче. Теперь арендодатели часто завершают договоры досрочно, чтобы заново поднять цены (29).

Получается, что в Шотландии и Венгрии предупреждения экономистов о дефиците, вызванном контролем цен, сбылись. Но есть и другой пример – страна, где дела пошли совсем иначе.

11
Контроль цен: как Германия боролась с ростом цен на газ

Первым источником нынешнего всплеска инфляции стали сбои в глобальных цепочках поставок из-за пандемии. Вторым – конфликт между Россией и Украиной. Страны, поддерживающие Украину, ввели эмбарго на российскую нефть и газ. Для таких государств, как Германия, которые сильно зависели от этих поставок, это стало серьезным ударом. Цены на газ на оптовом рынке взлетели: с 4,77 евро за мегаватт-час в марте 2021 года до 150 евро в июле 2022-го (30).

Тяжелые времена требовали решительных мер. В итоге правительство Германии создало специальную комиссию, которая должна была разработать систему ценового контроля на газ (31). Учитывая масштаб скачка, задача была нешуточной: нужно было предотвратить массовые банкротства как домохозяйств, так и промышленности.

В итоге комиссия выбрала комбинацию ценового потолка и дотаций. Для домохозяйств посчитали средний расход газа за прошлые годы: 80% этого объема предложили покупать по цене, зафиксированной на доковидном уровне. Оставшиеся 20% – по рыночной цене. Цель была простой: стимулировать людей экономить, но при этом покрывать основные потребности по доступной цене. Для промышленности схема была похожей, но с поправками: компаниям обещали 70% газа по доковидным ценам, а на остальное – рыночная цена, и при этом установили предел дотаций, чтобы не перегружать бюджет. Теперь главный вопрос: «Сработал ли этот подход?»

Бундесбанк, центральный банк Германии, подсчитал, что введенный ценовой потолок на газ снизил инфляцию на 1 процентный пункт, когда общий уровень инфляции превышал 8% (32). Конечно, были опасения, что богатые семьи получат больше выгод, чем бедные, потому что ограничения касались среднего потребления, а не реальных нужд. Но, несмотря на это, модель с ценовым потолком и дотациями предотвратила массовые банкротства и социальный кризис. Сначала меры поддержки оценивали в 40,3 млрд евро за два года, но благодаря падению цен на газ, теплой зиме 2022 года и общему снижению инфляции в 2023 году, реальные затраты оказались почти в три раза ниже – около 13,1 млрд евро (33). Другими словами, Германия купила социальное спокойствие и стабильность в промышленности, применив ценовой контроль, который на деле помог снизить инфляцию (34).

Однако и эта история вызывает споры. Например, можно ли вообще считать «газовый тормоз» истинным контролем цен? По мнению экономиста Ноа Смита, нет. Потому что государство не ограничивает стоимость напрямую, а субсидирует потребителей, компенсируя им рост цен. Это очень важное различие. Субсидия – это не контроль (35). Когда государство дает деньги нефтегазовым компаниям, мы не воспринимаем этот шаг как метод сдерживания; наоборот, это выглядит как поддержка отрасли или даже подачка, сохраняющая бизнес на плаву. При этом рыночные цены все равно не формируются свободно – вмешивается государство (36). Так что, формально это может и не быть ценовым контролем, но, по сути, это вмешательство в формирование цены, пусть и косвенное.

Все это, конечно, детали. Главное в том, что повышение ставок применить проще, потому что это универсальный инструмент. А ценовой контроль – сложнее, ибо нам важно точно попасть в цель, иначе можно получить обратный эффект или мера ударит не по тем. Но если инфляция во многом зависит от одной-единственной статьи и вы можете влиять на нее напрямую, то, возможно, стоит попробовать – неважно, через прямой контроль, субсидии или иной механизм.

12
Вне ставок и ценового контроля: налоги, субсидии, соглашения

Экономический мейнстрим – это споры о том, насколько сильно и насколько долго центральные банки должны повышать ставки, чтобы бороться с инфляцией. А вот меры вроде ценового контроля появлялись за пределами этих дискуссий – и сталкивались с сильным сопротивлением со стороны экономистов. Для многих из них такие шаги выглядят то ли как моральный провал, то ли как первый шаг к социализму. И это не преувеличение. Само предположение, что государство может вмешиваться в цены, вызывает у многих экономистов настоящий страх, будто за этим последует еще более жесткое вмешательство в экономику (37).

А ведь правительства постоянно контролируют цены. Например, США вмешиваются в рынок бензина, выпуская нефть из стратегических запасов, чтобы снизить цены на топливо в рознице. Китай исторически использует государственные запасы и другие инструменты, чтобы регулировать цены в разных секторах экономики (38). Даже в Европе, несмотря на риторику о свободных и интегрированных рынках, государства вмешиваются в ценообразование. Так, например, еще до пандемии из 28 стран ЕС 15 в той или иной форме регулировали цены на электроэнергию для потребителей. А из 25 стран ЕС 14 применяли подобные меры на рынке газа (39).

Мы уже убедились, что некоторые меры по контролю цен все же применялись во время пандемии – пусть без лишнего шума и с разным успехом. Однако этот набор мер почему-то не стал предметом экономических дискуссий.

Вместо того чтобы сосредотачиваться исключительно на противостоянии денежной политики центральных банков и ценового контроля, стоит смотреть шире: какие еще инструменты использовали правительства, чтобы сдержать инфляцию в конкретных секторах.

Эти меры часто остаются в тени, но они показывают, какие группы в обществе получают защиту, а какие – остаются с инфляцией один на один. Здесь можно выделить три категории: налоги, соглашения и буферные запасы.

13
Налоги на сверхдоходы

Первая мера – это так называемые налоги на сверхприбыль. Суть в следующем: вместо того чтобы ограничивать прибыль компаний с помощью ценового контроля, почему бы не обложить эти доходы налогом и направить собранные средства на смягчение инфляционного давления в других сферах? Особенно если эта прибыль возникла не из-за усилий самих компаний, а просто по воле обстоятельств – в условиях роста цен и дефицита.

Правительства могут вводить подобные меры, если считают, что компании используют инфляцию как повод для поднятия цен. Но стоит ли говорить, что предприятия, на которые оказывалось это давление, не слишком одобряли эту идею?

Очевидными целями для таких налогов стали энергетические компании, которые выиграли от резкого роста цен. Например, Великобритания ввела налог в энергетическом секторе – 45% с доходов, которые превышали обычный уровень прибыли (40). Италия пошла похожим путем и обложила налогом «дополнительные прибыли» энергетических фирм. Компании были обязаны платить 10% с доходов, которые превышали 5 миллионов евро. Премьер-министр Италии Марио Драги планировал направить эти деньги на помощь малоимущим семьям и мелким предприятиям, которые не справлялись с ростом цен на коммунальные услуги, однако сборы налогов оказались ниже ожиданий: итальянское правительство собрало около 1,2 миллиарда евро, тогда как изначально рассчитывало на 3,98. И это произошло не потому, что сверхприбыли отсутствовали. Просто энергетические компании затянули выплаты налогов, возможно, надеясь, что суд признает такую меру неконституционной, как уже случалось ранее с похожими налогами (41).

Разновидностью налогов на сверхдоходы стали налоги на «избыточную» прибыль банков, которые выиграли от высоких процентных ставок, установленных ЦБ. Мы подробнее разберем этот процесс в главе 6, а пока что вкратце: банки хранят свои резервы в ЦБ как краткосрочные вклады, и им начисляется процент по официальной ставке. Когда ставки резко выросли, банки получили огромную прибыль, или «сверхдоход». При этом, хотя они зарабатывали и на выдаче кредитов, и на других активах, они не увеличивали проценты по вкладам, которые платили клиентам – тем, кто хранит деньги в банке. Зато получили выгоду от разницы между ставками по кредитам и по депозитам (42).

Идея налогообложения сверхприбыли банков привлекла внимание правительств разного толка – от правого правительства Мелони в Италии до левого кабинета Санчеса в Испании (43). Италия ввела 40%-ный налог на «сверхприбыль», которую банки получили в 2022 или 2023 году – в зависимости от того, в какой из этих лет прибыль была выше по сравнению с уровнем 2021 года. Венгрия пошла чуть дальше и предложила банкам сократить сумму налога на 50%, но при условии, что они купят определенное количество новых государственных облигаций. При этом сверхприбыль действительно имела место.

Такие налоги вряд ли можно считать инструментом прямого контроля над инфляцией. Это скорее механизм перераспределения – от тех, кто выиграл от роста цен, к тем, кто от него пострадал (44). Вот эта способность переложить бремя с одних плеч на другие и делает налоги на сверхдоходы привлекательными с политической точки зрения.

В отличие от повышения процентных ставок, налоги на сверхприбыль не бьют по обществу в целом, а направлены на конкретные отрасли. В теории, их даже проще ввести, чем меры по контролю цен, потому что здесь не нужно следить за каждым магазином или производителем, проверяя, соблюдают ли они установленные цены. С налогом на сверхдоходы все проще. Вы считаете, сколько компания (например, энергетическая или банк) зарабатывала в прошлом – это средняя прибыль (а). Дальше смотрите, сколько она заработала сейчас, то есть в условиях роста цен, – это текущая прибыль (b). Вычитаете из (b) прибыль (а) и получаете разницу, которая возникла из-за инфляции. А потом назначаете налог на эту разницу.

Но в реальности, увы, все не так просто. Например, Италия в 2022–2023 годах попробовала ввести 40%-ный налог на сверхприбыль банков (45). Причины на это были достаточно веские. Во-первых, крупнейшие банки Италии показали прибыль на 75% выше, чем в тот же период предыдущего года, при этом они крайне медленно повышали проценты по вкладам, то есть не делились выгодой от роста ставок с теми, кто хранит у них деньги. Во-вторых, Банк Италии подсчитал, что доля расходов на энергию и продукты – двух секторов с самым высоким ростом цен в 2022 году – вдвое больше в бюджете беднейших домохозяйств, чем в бюджете богатых (46).

Учитывая вышесказанное, перераспределение средств от одних к другим – «отнять у Петра, чтобы отдать Павлу» – имело как экономический, так и политический смысл. Собранные от налога средства – а это около 5 миллиардов евро – можно было направить на поддержку тех, кто больше всего пострадал от инфляции. Однако все пошло не так, как планировалось (47).

Во-первых, налог на процентную маржу сильнее всего ударил по небольшим банкам, которые в основном зарабатывают на традиционном кредитовании. Крупные же банки, чьи доходы формируются из более широкого набора источников, оказались менее уязвимы. А если обложить налогом малые банки, значит, косвенно обложить налогом и их клиентов – в первую очередь малые и средние предприятия. Но эти компании и так испытывают трудности с доступом к кредитам, при этом они особенно страдают от инфляции, потому что не могут поднять цены, чтобы сохранить свою прибыльность. Таким образом, налог, задуманный как мера перераспределения в пользу проигравших, на деле по ним и ударил.

Кроме того, неожиданное объявление о введении налога вызвало потрясение на итальянском фондовом рынке. В первый же день торгов капитализация рынка сократилась на 27 миллиардов евро в основном из-за резкого падения акций банков. В ответ на эти потери правительство пересмотрело меру: ограничило круг облагаемых банков только теми, кто получил наибольшую прибыль, и скорректировало максимальную нагрузку налога в зависимости от размера банка (48). В результате собранные от сверхдоходов средства оказались меньше убытков, понесенных крупными банками из-за падения курса их акций. А вот малые банки и их клиенты остались ни с чем – они оказались одновременно обложенными двойным бременем и лишенными поддержки.

Таким образом, хотя налоги на сверхприбыль формально проще внедрить, чем контроль цен, их последствия могут быть не менее непредсказуемыми и рискованными – как раз тогда, когда стабильность нужна больше всего.

14
Соглашения о ценовом контроле

Другой подход – это не вводить жесткие ограничения, а договориться с компаниями о том, чтобы они добровольно заморозили или снизили цены. Идея проста: если снижение цен происходит по соглашению, а не по принуждению, это вызывает меньше конфликта между правительством и бизнесом, в отличие от мер вроде налогов на сверхприбыль, которые компании часто воспринимают как внезапный удар. В июле 2023 года правительство Франции пошло именно этим путем: 75 производителей продуктов питания заключили соглашение с государством, пообещав снизить цены на 80% товаров из продовольственной корзины (49).

На первый взгляд может показаться, что компании, соглашаясь на такие меры, идут против своих интересов. Но на самом деле у них есть на это причины.

Возьмем сеть супермаркетов Carrefour, которая присоединилась к инициативе и сразу же разместила на своем сайте заявление о заморозке цен на 100 повседневных товаров в попытке защитить покупательскую способность французов. Да, в краткосрочной перспективе это может означать снижение прибыли. Но компании рассчитывают, что выгода от положительного имиджа – доверие клиентов, лояльность, хорошая репутация – в долгосрочной перспективе стоит больше. Есть и вторая причина: логика картеля. Когда несколько крупных компаний договариваются о ценах, они получают предсказуемость. То есть они знают, что конкуренты не станут снижать цены и забирать их клиентов. А если кто-то из участников все же попробует их поднять, то он рискует потерять доверие потребителей.

На первый взгляд, такие соглашения выгодны для всех: государство снижает цены без долгих законов и бюрократии, а компании в обмен на краткосрочную потерю прибыли получают долгосрочную стабильность, предсказуемость и хорошую репутацию. Вроде бы все идеально. Что может пойти не так? Краткий ответ: картели по своей природе нестабильны. Дело в том, что компании могут не сдержать обещаний или, что еще хуже, найти способы их обойти.

Неудивительно, что в августе 2023 года министр финансов Франции раскритиковал участников соглашения за невыполнение обещаний. Он заявил, что некоторые крупные компании, такие как Nestlе, Unilever и PepsiCo, сделали «недостаточно для снижения цен» (50). А многие из тех, кто громко заявлял о благих намерениях, на деле прибегли к так называемой «шринкфляции». Это когда компания формально не повышает цену, но уменьшает количество товара в упаковке. Так создается иллюзия стабильности цен, хотя на самом деле цена за единицу продукции растет. В результате, хотя в августе цены на продукты и были ниже, чем в июне – во время подписания соглашения, по сравнению с прошлым годом они все равно остались на 11% выше и продолжали расти вдвое быстрее общего уровня инфляции (51).

Снова мы видим: добровольные соглашения выглядят хорошо в теории, но на практике их крайне сложно реализовать. Как когда-то обнаружил Никсон, доверять бизнесу в вопросах цен – занятие рискованное. Интересно, что сама политика вокруг соглашения породила конфликты между участниками. В январе 2024 года Financial Times сообщила: сеть супермаркетов Carrefour решила больше не продавать товары компании PepsiCo, такие как чипсы Doritos и напиток 7UP, потому что они стали слишком дорогими (52).

15
Буферные запасы

Еще один метод – создание так называемых буферных запасов. Идея проста: государство заранее накапливает стратегические запасы товаров, склонных к колебаниям цен – например, нефти, зерна или газа. А когда цены взлетают, оно выбрасывает их на рынок, чтобы увеличить предложение и снизить давление на цены. Как мы уже говорили, США используют этот механизм через Стратегический нефтяной резерв. Китай делает то же самое, но в гораздо большем масштабе – он создает буферы для множества важных товаров: от растительного масла до лекарств и медицинских материалов (53).

Такой подход переворачивает проблему инфляции с ног на голову. Вместо того чтобы бороться с высокими ценами через ограничения, налоги или контроль прибыли, государство действует напрямую: если цена растет из-за дефицита – оно устраняет дефицит.

Именно это и сделало правительство Байдена с нефтью в США. В ноябре 2021 года президент объявил, что Министерство энергетики выпустит 50 миллионов баррелей нефти из стратегического резерва, чтобы снизить цены для американцев и устранить дисбаланс между растущим спросом после пандемии и ограниченным предложением (54). А в апреле 2022-го последовал еще более масштабный шаг: на рынок было выброшено 180 миллионов баррелей – самый крупный за всю историю выпуск запасов (55). Как показало исследование министерства финансов США, эта мера действительно сработала: цены на бензин снизились на 17–42 цента за галлон (56).

И снова заметим, что изящное решение на словах оказывается сложным в реализции на практике. Определить, какие ресурсы стратегически важны и стоит запасать, не так-то просто, как кажется. Помните дефицит масок и перчаток в начале пандемии? Никто не думал, что они станут критически важными, пока не стало слишком поздно. Даже с такими очевидными товарами, как нефть, возникает вопрос: «Стоит ли создавать долгосрочные запасы, если мир постепенно переходит на возобновляемые источники энергии? Будет ли нефть такой же нужной в будущем, как сегодня?» К тому же, хранение запасов – это не бесплатно (57). Помимо расходов на складирование, есть еще и альтернативная стоимость. Как говорят экономисты: деньги, потраченные на закупку и хранение нефти, можно было бы использовать иначе – например, инвестировать в чистую энергию или инфраструктуру. Наконец, важно понимать: не каждая страна может себе это позволить. США производят много нефти и могут пополнять запасы, но для других развитых стран это уже нереально. То же самое с природным газом – большинство европейских стран зависят от импорта и физически не способны накапливать крупные объемы. Таким образом, хотя буферные запасы и могут быть эффективны для сдерживания цен на энергоносители, это дорогостоящий и труднореализуемый способ, доступный только некоторым странам.

16
Кто что получает от альтернативных инструментов

У каждой из мер борьбы с инфляцией – тех, что не связаны с повышением процентных ставок, – есть свои плюсы и минусы. Они работают несколько иначе, нежели денежная политика: если повышение ставок выгодно кредиторам, но бьет по заемщикам, особенно по малоимущим семьям, у которых почти нет активов, то налоги, соглашения и буферные запасы позволяют направленно воздействовать на конкретные группы и перераспределять ресурсы: от одного сектора – к другому, от одной социальной группы – к другой. Но в отличие от действий центрального банка, это уже явно политические решения. Именно поэтому их принимают избранные власти, а не технократы за закрытыми дверями.

Если большинство граждан недовольны распределением, на следующих выборах они могут просто проголосовать за другое правительство.

А вот за решения центральных банков о повышении процентных ставок избиратели не голосуют. Чтобы компенсировать эту недемократичность, ЦБ обычно дают узкую задачу – поддерживать стабильность цен. Однако, как мы уже убедились, бороться с инфляцией одним-единственным инструментом, который затрагивает всю экономику сразу, – значит упускать из виду последствия, которые сказываются на разных слоях общества. Справедливости ради, сами ЦБ это прекрасно понимают. У них есть исследовательские отделы, которые отлично осведомлены о том, к каким потерям приводят их меры. Многие анализы, на которые мы опираемся в книге, – вовсе не от радикальных критиков, а от собственных экономистов центральных банков. Но осознание этого факта не означает, что они не проводят политику перераспределения.

Второй урок, который мы извлекаем из ответа на инфляцию 2020-х годов, заключается в том, что все эти инструменты работают эффективно не по отдельности, а в комбинации. Если полагаться только на повышение процентных ставок, основное бремя падает на тех, кто находится внизу пирамиды доходов. Но если одновременно перераспределять часть ресурсов от выигравших к проигравшим, можно смягчить эти удары.

Франческо Корселло и Марианна Риджи, два экономиста Банка Италии, показали, что бюджетные меры, направленные на поддержку наиболее уязвимых домохозяйств, играют важную роль в дополнении денежно-кредитной политики, которая в их отсутствие привела бы к еще большему неравенству (58).

В исследовании 2023 года Изабелла Вебер и Эван Васнер также объяснили, как разные меры могут дополнять друг друга, образуя целый арсенал средств против инфляции (59). Они утверждали, что государства, имеющие стратегические запасы по широкому кругу товаров, могут не допустить извлечения прибыли компаниями на фоне инфляции, а угроза налога на сверхдоходы может дополнительно сдерживать так называемую «инфляцию продавцов».

Меры, рассмотренные во второй главе, не стоит воспринимать как конкурирующие между собой альтернативы. Напротив, это набор стратегий, которые дают правительствам инструменты, выходящие за рамки одного лишь «молотка» процентных ставок. Борьба с инфляцией может быть крайне важной, но ее никогда не следует рассматривать как сражение, которое мы обязаны вести лишь одним способом, игнорируя любые издержки. Последствия инфляции, конечно же, важно учитывать – но не менее важны и те, кого эта борьба ранит. Поскольку повышение процентных ставок ухудшает положение многих людей из-за своего широкого воздействия на экономику, к таким мерам нужно подходить с осторожностью.

Получается, политика, направленная на смягчение издержек, может быть сложной в реализации и требовать точной настройки, но усилия определенно того стоят.

Bepul matn qismi tugad.