Kitobni o'qish: «Милость крестной феи»

Name: Милость крестной феи
Author: Мария Заболотская
ISBN: 9785002146727

Мария Заболотская

Shrift:

* * *

Пролог

Общеизвестно, что один из самых распространенных человеческих страхов – прожить жизнь впустую. Впрочем, каждый толкует ее пустоту по-своему. Одному кажется, что для наполнения жизни смыслом требуется просто-напросто получить то же, что есть у обычного человека: семью, достаток, позволяющий не впасть в нужду, и дело, не считающееся предосудительным среди ближайших соседей. Другие же, напротив, полагают, что подобное существование и есть худший род пустоты, так что всю жизнь ищут способ ощутить себя особыми, избранными судьбой или богами.

С одной такой мятежной души и начинается наш рассказ.

Глава 1

Молодая женщина, которую звали Маргаретой, недавно родила в законном браке дочь и оказалась вознагражденной не только счастьем материнства, которое превозносят с сотворения времен, но и, как это нередко случается с молодыми матерями, душевным расстройством, насчет коего люди стараются помалкивать. Иными словами, глядя на младенца, она то плакала от умиления, ощущая себя счастливейшей женщиной на земле, то скрипела зубами от неясных страхов, терзаний и прочих темных чувств, объяснить которые самой себе не могла. Осень в том году началась рано, погода стояла холодная и мрачная. Каждая злая морозная ночь отъедала кусочек времени у слабого блеклого дня, и на душе у Маргареты становилось все беспросветнее.

Ее собственная мать, которую все давно звали не по имени, а Старой Хозяйкой – раз уж она всем заправляла и в своем доме, и в доме зятя, – смотрела на нее с беспокойством, однако вслух повторяла, что это всё сродни родильной горячке и вскоре пройдет само по себе. С Маргареты – своей единственной поздней дочери – она не сводила глаз ни днем, ни ночью, терзаясь такими же неясными опасениями, и вскоре оказалось, что чутье ее не подвело.

– Матушка, – обратилась к ней Маргарета как-то раз, – скажите-ка, а правду говорят, что женщины из нашего рода могут взять фею в крестные для своего ребенка?

– Вздумалось тебе повторять старые сказки! – сердито воскликнула Старая Хозяйка. – Посмотри, как ты побледнела и подурнела от глупых мыслей! Твой муж вскоре перестанет тебя узнавать – и поделом! А он ведь любит тебя, славный добрый человек!.. Я выдавала тебя замуж настоящей красавицей, все соседские кумушки локти кусали от зависти, что не в их дом пойдет такая невестка. И что теперь? Волосы блестели золотом, а нынче солома соломой, щеки серые, глаза – словно паутиной затянуты…

– Ах, матушка, разве важно это всё, раз жизнь моя устроилась так обыденно? – отмахнулась Маргарета. – Ни волосы, ни глаза не помогли мне стать чем-то большим, нежели я была…

– Право слово, ты городишь какую-то чушь! – успела вставить рассерженная Старая Хозяйка, но печальная, исступленная Маргарета не обратила никакого внимания на ее слова.

– Посмотри: какой ни была я красавицей, однако не вышла замуж сколько-нибудь удачнее, чем мои подруги. Жила в усадьбе с одной стороны ручья, а потом, как вышла замуж, перебралась в такую же – только на противоположном берегу…

– Ничего себе – такую же! – вскричала в негодовании ее матушка. – Да здесь одной только пашни вдвое больше, в доме – два камина, а уж какие здесь луга!..

– Всё то же самое, – упрямо повторила Маргарета. – Камином больше, камином меньше, а живем мы здесь так же. Моя доля ничем не отличается от твоей, да и поменяй нас местами с теми же Брайнами – никто со стороны не заметит разницы.

И как ни ругалась с ней Старая Хозяйка, которую возмущала сама мысль, что кто-то может спутать ее с соседкой, болтливой тощей кумушкой Брайн, Маргарета лишь бледнела, дурнела и все разговоры сводила к тому, как скучна судьба у обычных здешних людей.

Зять, на счастье, в то время был в долгом отъезде и не слышал, какие странные речи начала вести жена. Но что будет, когда он вернется, а Маргарета при нем заговорит об убогости своей доли? Какой мужчина стерпит, чтобы его дом и род попрекали заурядностью? Устав от этих бесполезных споров, матушка в конце концов решила, что разговор и впрямь стоит перевести на старые сказки – раз уж они интересуют ее дочь.

– Что ж, милая, – начала старая женщина, щупая горячий лоб Маргареты, которая вовсе перестала подниматься с постели и дрожала, хоть огонь в камине горел день и ночь, – ты что-то говорила о феях? Надо же, какая у тебя память: все-все помнишь… Я рассказывала тебе эту историю давным-давно, когда ты болела – вот как сейчас, бедное мое дитя.

В самом деле, наш род по женской линии идет от знатных заморских чужестранцев, которые поселились здесь, у великого леса, в незапамятные времена. От них же нам достались золотые волосы и голубые глаза, отличавшие нас от местных. Лесные духи поначалу невзлюбили соседей, но затем какая-то из наших прабабок сумела с ними подружиться – то ли спасла из капкана верховую лань, на которой ездила лесная принцесса, то ли любезно поприветствовала дочь туманов… Кто знает, как оно было! Но с той самой поры женщина из нашего рода может позвать фею в крестные для своей дочери – и только для дочери. Потому-то, наверное, так и вышло, что рождаются у нас почти одни девочки. У твоей тетки мальчик родился лишь после семи девчонок – сама знаешь!

Тусклые прежде глаза Маргареты, бездумно баюкавшей младенца, заблестели.

– Как это славно! – воскликнула она и принялась целовать спящую девочку. – Слышишь, Эли? Ты могла бы получить фею в крестные!

– Могла бы, а как же, – закивала головой Старая Хозяйка, обрадовавшись тому, как оживилась ее дочь. – Так что не говори, будто в нас нет ничего особенного, – многие ли могут похвастаться таким даром? Уж предки Брайнов точно и краешек плаща феи не смели бы поцеловать! Никто, правда, из нашего семейства на моей памяти не воспользовался милостью Иных – и хвала богам. Опасная это затея – лишний раз привлекать к себе их внимание. Хорошо, что их нынче нет! Лет сорок прошло с тех пор, как здесь видели в последний раз фею, и, говорят, она не сотворила тогда ни единой злой проказы, не подшутила ни над одним лоботрясом, и даже от лихорадки никто не помер – может, то и не фея была вовсе?..

– Матушка, ты говорила с теми, кто видел фею? Как она выглядела? Где показалась людям? – засыпала ее вопросами Маргарета, и Старая Хозяйка, умиленно подумав, что ее дочь – сама еще сущий ребенок, принялась рассказывать, что фею заметили в старом яблоневом саду, который сейчас совсем заброшен.

– Уже тогда деревья были такими дряхлыми, что едва-едва выдерживали тяжесть яблок, а сейчас там одна только дичка да кусты бересклета. Было время, когда за этот сад вели спор твой прапрадед и прапрадед любезного твоего Одерика – он как раз на границе наших земель. Это сейчас дрянные деревья никому не нужны, а прежде лучших красных яблок в этих краях было не сыскать. Поговаривали, что они могли висеть на ветках до первых снегов – настолько крепкими и сочными были. Сохранялись они в погребах до самой весны – гниль их не брала, и никто не видел в них червоточины. А всё потому, что какой-то хитрец из нашего рода выпросил у случайно встреченной феи яблочное зернышко – сказал, что сроду не видал таких алых губ, как у нее. «Да ведь только мне никто не поверит, добрая госпожа, когда я буду рассказывать про это! – сказал он фее, усердно кланяясь. – Мне и сравнить-то не с чем, кровь людская – и та бледнее! Если бы ваша милость подарила мне зернышко от того волшебного яблока, которое у вас в руках… Вот оно – точь-в-точь алое, как ваши губы! Я бы вырастил из него дерево, дождался яблок и всем бы говорил, что цветом они как губы самой прекрасной из дев тумана!» Фее пришлись по душе его хитрость и обходительность – к тому же он был хорош собой, как и все юноши из нашего рода! – вот она и подарила ему зернышко. Многие считали, что он мог бы попросить что-то более ценное, раз уж фея оказалась так добра, но потому-то эти глупцы и не пользовались расположением Иного народа…

– Так что же, фея пришла потом в тот сад? – нетерпеливо спросила Маргарета. – Она искала красивого юношу?

– Может, и искала, – рассудительно отвечала ее матушка. – А может, то была совсем другая дама… Кто их разберет – они настолько красивы, что человеческий глаз одну от другой не отличит! Дело было поздней осенью. Слуга-бездельник пришел ближе к вечеру убрать изломанные ветки в саду, упавшие летом под тяжестью плодов. Алых крепких яблок в саду по-прежнему урождалось так много, что мой батюшка приглашал ближних и дальних соседей собирать урожай и разрешал унести с собой столько, сколько мог поднять один человек. Но даже они не могли собрать все плоды до единого, и в ту хмурую пору яблоки светились темно-алыми огоньками среди голых черных ветвей.

Из веток же получился огромный костер, ярко пылавший в холодных сумерках. Видимо, фее понравился его свет, и она выступила из-за деревьев как есть: платье из тумана и дыма осенних костров, вышивка на нем – из вечерних звезд, а в глазах – лунный свет. Слуга оказался преглупым увальнем и испугался так, что принялся кричать на нее, мол, нечего ходить в чужом саду и зариться на яблоки. Она расхохоталась, поднявшись над землей, как бесшумная серая птица. Затем сорвала яблоко с ветки и сказала, что люди испортились и стали так грубы, что говорить с ними – никакого удовольствия. Слуга же, вместо того чтобы просить прощения, трусливо удрал, вопя во весь голос. Когда люди сбежались в сад, то увидели, что там никого нет, а яблоко, которое сорвала фея, лежало на земле – надкушенное ее острыми зубами и почерневшее. Те, кто видел его, клялись, что на нём отпечатались клыки, как у дикого зверя. Ну а по весне старые деревья начали сохнуть одно за другим, и вскоре сад пришел в запустение: не осталось больше тех яблонь с чудесными алыми яблоками. Вся молодая поросль оказалась дичками, а плоды на них – сплошь горько-кислыми.

– Но вы ведь говорили, что фея не сотворила тогда злых проказ, – заметила Маргарета, слушавшая очень внимательно.

– Так кто знает, по ее воле это случилось или же нет? – развела руками Старая Хозяйка. – Деревья были очень древними, им давно пришло время умирать. Ну а от старого хорошего корня часто идет бесполезная дрянная поросль.

– А как же милость фей? Мы всё еще можем приглашать их в крестные?

– Возможно, что и так, – матушка погладила Маргарету по голове. – Но кому бы вздумалось это проверять?

– Что же плохого в том, чтобы выпросить у Иного народа милость для ребенка? – Маргарета говорила с некоторой обидой, хмурясь и кусая губы; ей не нравилось, как Старая Хозяйка уводит разговор в сторону. – Разве не ищет каждый для своих детей помощи и покровительства?

– Покровительство феи дорого обходится! – сердито отвечала ей мать. – Каждая их милость – с подвохом.

– Зато и судьба станет особой! – сказала на это Маргарета и снова поцеловала свою маленькую дочь, шепча ей, что прежде в мире не рождались такие красивые славные девочки.

– Разве тебе место в этих лесах? – повторяла она вполголоса, глядя на розовое младенческое личико. – Разве для такой жизни ты рождена? Нет, ты заслуживаешь гораздо большего! Даже при королевском дворе нет таких красавиц. Твой удел должен быть велик – не то что у нас…

– Ох, Маргарета, побойся богов! – вскричала Старая Хозяйка, заслышавшая в этих словах нечто тревожное и дурное. – Не вздумай звать к Эли фею!

Но дочь не смотрела ей в глаза, качала ребенка и тихонько напевно повторяла: «Эли вырастет такой красавицей, что выйдет замуж за принца – не меньше, особенной девочке – особенная судьба… Скоро, Эли, скоро! Удача улыбнется тебе, судьба будет добра, а высшие силы не откажут в милости…»

Но разве не все счастливые матери лепечут что-то похожее своим маленьким дочерям?

Несколько дней Старая Хозяйка тенью ходила за Маргаретой, желая разувериться – или убедиться окончательно – в своих подозрениях. Та же будто ожила: лицо посвежело и косы заблестели золотом. Красивее девушки не было в здешних краях, разве что нос мог быть чуть тоньше и длиннее, а щеки – не так округлы, но кто замечает такие мелочи, если голубые глаза сияют, а белая кожа нежна, как шелк? Болезнь уходила, и сердце матери постепенно успокаивалось: дочь больше ни словом не обмолвилась о феях или скучной жизни.

– Пора мне наведаться в собственный дом, – наконец сказала Старая Хозяйка сварливым, но вместе с тем довольным голосом. – Наверняка слуги совсем обленились и бездельничают день-деньской! Ох и задам же я им трепку, если во дворе не прибирались, в доме не чистили дымоход, а лисы растащили кур…

Продолжая вслух перечислять все воображаемые бедствия, свалившиеся на усадьбу в ее отсутствие, Старая Хозяйка быстро собралась в недальнюю дорогу, шустро запрыгнула в коляску и отбыла, на прощание расцеловав дочь и внучку, при этом проливая положенное количество счастливых слез.

Той же ночью Маргарета, отпустив всех слуг пораньше, накинула плащ, взяла на руки Эли и пошла в старый сад. Страха она не испытывала – напротив, ее била дрожь радостного предвкушения.

Ночь выдалась ясной, но в зарослях диких яблонь царила непроглядная тьма. С трудом Маргарета пробиралась вперед, бережно прижимая к себе спящую дочь, чтобы голая кривая ветка не коснулась ее лица, не брызнула холодной дождевой водой, не напугала громким треском. Неясное, но сильное убеждение вело ее вперед, и собственные поступки не казались безумными или глупыми. «Это здесь! Это здесь! Я рождена на свет, чтобы на этом самом месте произнести нужные слова…» – повторял внутренний голос.

– Госпожа фея! – громко сказала она, остановившись. – Я прошу вас стать крестной матерью моей дочери!

Глава 2

Должно быть, другой человек, услышав тишину ночного заброшенного сада, подумал бы, что его просьба осталась никем не услышанной, но Маргарета терпеливо ждала, ничуть не сомневаясь в том, что получит ответ.

Луна зашла за тучу и вышла из-за нее, ветер шумел в ветвях. Лесной зверек зашуршал в пожухшей траве. Маргарета стояла неподвижно, глядя в темноту, – и только ее руки в тонких перчатках подрагивали. Она знала, что все делает верно.

– Что ж, ты вправе просить об этом! – прошелестел тихий голос. Тени кривых ветвей качнулись, хотя ветер к тому времени стих, а затем слились в единую изломанную полосу тьмы. И из нее, как из трещины, ведущей в неизведанные недра, медленно и торжественно появилась тонкая высокая фигура. Лица ее было не разглядеть – она походила на осколок звездного неба, упавший на землю: абсолютная чернота и мелкие искры звезд.

– Согласитесь ли вы?.. – пролепетала Маргарета, испытав запоздалый страх: вовсе не так она представляла себе Иное существо.

– Я должна взглянуть на девочку, – промолвила тьма. – Не каждый человек достоин особой судьбы!

Звездная чернота была холодна, как лед; пальцы Маргареты онемели, когда фея склонилась над младенцем, а Эли, почувствовав дыхание Иной, захныкала во сне.

– Что ж, – сказала фея, – эта девочка может стать моей крестницей!

Внезапно Маргарета ощутила тревогу, хоть слова эти должны были стать подтверждением ее самых заветных мечтаний.

– Моя дочь… – неуверенно начала она. – Моя дочь может стать кем-то… значительным?

– О да, – согласилась фея.

– Она прославится, будет богатой, выйдет замуж за знатного человека?

– Это может случиться с ней.

– На ней женится… принц? – страшась собственной храбрости, спросила Маргарета.

– Если я сделаю ее судьбу особой, – отвечала тьма.

– Эли заслуживает самого лучшего! – горячо промолвила Маргарета, отчего-то чувствуя, что надо кого-то убедить в правильности своего поступка. Фею? Саму себя?

– Да, это очень славная девочка, – тьма снова склонилась над младенцем. – Она вырастет красивой, доброй и умной – в человеческом понимании, разумеется. Но это еще не залог особой судьбы, Маргарета…

Феи знают многое – отчего бы им не знать имя той, что пришла просить их покровительства? – но в миг, когда Иная обратилась к Маргарете по имени, все переменилось. Страшное и тягостное предчувствие сжало ее сердце.

– А что же такое – особая судьба? – спросила женщина, испугавшись так, что разум ее прояснился: теперь она отчетливо понимала, как безумна была ее затея.

Фея замерла. До этого она плавно, по-змеиному покачивала головой, все еще разглядывая младенца. Потом рассмеялась тихо и недобро.

– Забавно… Это будет забавно! – воскликнула она. – Видишь ли, Маргарета, обычно на этот вопрос мы не отвечаем. Да его никто и не задает. И я бы ушла, едва услышав его, ведь это значит, что ты сомневаешься, а мы не любим сомневающихся… Но сегодня сделаем по-другому. Я скажу тебе, какая особая судьба ждет Эли! Она выйдет замуж за принца, но до того ты, Маргарета, умрешь, так и не увидав, какой красавицей станет дочь. Затем умрет твой муж, Одерик, да и старой матушке твоей осталось жить недолго. Эли останется одна на попечении чужой злой женщины, и долгие годы каждый ее день будет начинаться со слез и заканчиваться слезами. Ее будут бить, унижать и принуждать к самой грязной работе. Если она вздумает кому-то пожаловаться, то ее высмеют и накажут вдвое хуже. Если попробует сбежать – вернут и посадят под замок, на хлеб и воду. В ее жизни не будет ни капли счастья, любой другой человек от такого ожесточится и огрубеет. Но твоя Эли способна все это выдержать – я вижу это. Раны затянутся, кости срастутся. А в тот миг, когда отчаяние ее станет таким полным, что сердце будет готово вот-вот разорваться, – к ней приду я. Я одарю ее несравненной красотой, приведу к принцу и сделаю так, что он полюбит ее, а она – его, как будто сама судьба предназначила их друг другу. Эли поверит в то, что это – счастливый исход, и до конца дней будет благодарна мне, как была бы благодарна своей доброй матушке, останься ты в живых. А когда у нее родится дочь, то она попросит меня стать ее крестной матерью, чтобы у девочки была особая судьба…

– Нет… – прошептала ошеломленная Маргарета. – Нет! Это ужасно, я не могу… я не хочу! Почему вы желаете зла ей… и мне? Просто ради забавы? Разве не в ваших силах просто дать ей любовь, богатство, почет? О, вы просто играете с нами и радуетесь, когда нам больно, ведь так?

– Вовсе нет, – с радостным предвкушением возразила фея. – Я не всесильна и не могу управлять судьбами. Создать чудо истинной взаимной любви и вовсе не под силу ни одному чародею или фее, то ли дело наколдовать любовь несчастную и бесполезную… Создать нечто прекрасное и гармоничное всегда сложнее, чем разрушить. Для судьбоносных чар нужно много, много особой силы! И взять ее можно только из человеческих страданий. Разве ты не слышала, что человек добывает счастье потом и кровью? Старые храмы не зря омывались кровью жертв – люди в те времена больше смыслили в истинной магии, хоть и называли вслух ту силу благословением богов, да и управлять ею толком не умели. Им хватало того, что в местах, где кто-то страдал, появлялось нечто, помогающее изменять судьбу, отвечающее на просьбы и мольбы. Теперь же считается, будто, пройдя тяжкие испытания, не сломавшись и не отступив, люди получают право на чудо. Поверхностный взгляд! Сколько людей гибнет безвестными, страдав большую часть своей жизни? Твоей дочери повезет – я сумею с наибольшей выгодой обменять ее мучения на лучшую долю. Без ловкого посредника никто не заключит эту сделку по правилам, а лучше меня тебе не найти. Себе же я возьму совсем немного, должна же я получить хоть какое-то вознаграждение за свой труд…

Маргарета от страха не могла сделать ни шагу, хотя больше всего на свете желала покинуть старый сад и никогда не возвращаться. Впрочем, она понимала, что теперь, как быстро бы она ни бежала, как далеко бы ни пряталась, часть ее останется говорить с феей ровно столько, сколько захочет создание, сотканное из звезд и тьмы. Чутье, присущее ее роду, умеющему говорить с феями, подсказывало ей, что нельзя уходить, спорить или как-либо еще проявлять неуважение.

– Простите меня, сударыня фея, – сказала она, с трудом сдерживая слезы, и упала на колени. – Простите за то, что я решила, будто достойна вашей милости! Я отняла у вас время, болтала невесть какие глупости, но теперь ясно вижу, что польстила себе, когда обратилась к вам с просьбой. Я слишком малодушна и труслива. Я не хочу умирать. Я не хочу, чтобы моя дочь страдала. И мне вовсе не хочется для нее особой судьбы – мне и в голову не приходило задуматься, что это значит на самом деле! Нет, мы самые обычные люди и нам не следует тревожить фей…

Иная молча слушала ее. Весь силуэт ее подрагивал и мерцал, словно сгусток тьмы, из которого она состояла, готов был взорваться и расплескаться, заполонив собой весь мир.

– По меньшей мере ты говоришь со мной честно, – наконец сказала она. – Хорошо, что ты понимаешь, насколько ничтожна и недостойна того, чтобы дотронуться до краешка особой судьбы. Вначале я хотела примерно наказать тебя – и лучше тебе не знать, как именно! – но теперь обойдусь лишь самым незначительным проклятием. Я потратила на тебя слишком много времени, чтобы не получить взамен хоть сколько-нибудь пользы. Раз ты просишь меня о снисхождении и признаёшь свою ошибку – я, разумеется, не стану крестной твоей дочери. И ее судьба останется самой обычной судьбой смазливой человеческой девчонки. Но кое-чем я все-таки ее вознагражу, чтобы и ты, и она навсегда запомнили, как глупо мечтать о богатстве, почете и любви, которых недостойны. Ты надеешься, что внушишь ей благоразумие, которое сама обрела сегодняшней ночью, и она проживет свою жизнь счастливо и мирно, не помышляя о недосягаемом. Но я обещаю: когда Эли встретит принца, то полюбит его сильнее самой жизни – и не получит взаимности, как это всегда бывает с обычными девушками. Он даже не заметит ее! А без него она не сможет жить. И все потому, что сегодня ты, Маргарета, малодушно отказалась от дара особой судьбы! Рассказывать ей про эту ночь или нет – решать тебе самой. Боль разбитого сердца и погубленная жизнь Эли когда-нибудь послужат мне небольшим подарком за то, что я сегодня столько говорила с глупой трусливой женщиной… Прощай! И никогда больше не смей меня призывать!

Маргарета, смутно понимая, что только чудо спасло ее от гораздо худшего и скорого наказания, бросилась бежать домой со всех ног, спотыкаясь и рыдая. До самого утра ее сотрясала лихорадка, и Старая Хозяйка, примчавшаяся к постели дочери, едва только встревоженный слуга передал ей дурную весть, с трудом узнала неразумное свое дитя. От пережитого страха Маргарета едва могла говорить, заикалась, беззвучно плакала и лишь к вечеру, отогревшись у огня, призналась матери, какую ошибку совершила.

У Старой Хозяйки язык не повернулся ругать дочь – та раскаивалась так глубоко и искренне, как только может каяться человек, едва не погубивший в один миг все свое семейство.

– Ох, ну и натворила ты дел! – только и сказала она. – Теперь за бедной Эли всегда будут приглядывать из сумерек и туманов. Как же уберечь ее от проклятия? Сослаться на болезнь и держать взаперти? Искать колдуна, который снимет порчу? И как, скажи на милость, мы это утаим от Одерика?

Но Маргарета и впрямь обрела исключительное благоразумие после встречи с феей. Вместо того чтобы скрывать от мужа произошедшее, она рассказала ему правду, едва он только вернулся домой. О доброте Одерика и о его любви к жене вы можете судить по тому, что он выслушал ее, не сказав ни единого гневного слова, вздохнул, а затем задумчиво заметил:

– Проклятие не самого худшего рода, и на том спасибо.

Маргарета разрыдалась, устыдившись своего поступка вдвое сильнее, а муж обнял ее.

– Кто бы сомневался, – промолвил он, – что в эту пору тоска берет за душу настолько, что хоть волком вой. Не вини себя. Жизнь в наших дремучих краях тяжела для тех, кто не утратил живость ума и воображения, – я полюбил тебя, когда увидел, что ты их не лишена, и с моей стороны будет совершенно нечестно теперь объявить это недостатком. Но у забытой богом местности есть и неоспоримые преимущества. Посуди сама, откуда здесь взяться принцу? Видела ли ты хоть одного за всю жизнь? Куда хуже было бы, пообещай твоя фея, что Эли безответно влюбится в свинопаса – этих ребят здесь водится куда больше, чем принцев! Не плачь, милая. Наша дочь выйдет замуж за какого-нибудь паренька из соседней усадьбы, а затем проживет свою жизнь тихо и мирно. К чему горевать о том, что никак случиться не может?

– Но фея обещала…

– Ты сама говоришь: эта дама признала, что не всесильна. Должно быть, она погорячилась, когда давала свое обещание, – с улыбкой отвечал Одерик. – В наши леса принца и на аркане не затащишь. Наверняка она собиралась сказать «если Эли встретит принца», а не «когда» – так звучит куда разумнее. И куда маловероятнее!

Его спокойное рассудительное отношение мало-помалу успокоило Маргарету, и спустя некоторое время она подумала, что проклятия феи и правда можно избежать, если вести себя осмотрительно и никогда не выезжать с Эли далее ближайшей ярмарки. Но пережитый страх никогда не покидал ни ее саму, ни Старую Хозяйку, да и Одерик отнесся к истории с феей куда серьезнее, чем хотел показать. Все они теперь следили за маленькой Эли, как ни одна другая здешняя семья не следила за своими детишками. Никогда они не оставляли девочку одну – что в доме, что во дворе. Соседи шептались, что эдак они вконец избалуют дитя, но в каждом углу – свои порядки.

А сумерки и туманы следили за Эли еще внимательнее.

Глава 3

С самого начала у Старой Хозяйки, Маргареты и Одерика вышел спор о том, как уберечь маленькую Эли от злой воли феи.

– Нужно держать ее взаперти, – говорила Старая Хозяйка. – Пусть не выходит со двора: ни к чему ей глупые детские забавы и праздное шатание по округе! Попросим старуху-учительницу – самую строгую из всех! – она научит Эли читать и писать. А затем, едва девчонке сравняется пятнадцать лет, выдадим замуж за надежного человека постарше, чтоб и он за ней приглядывал. Обручить их следует пораньше, хоть бы и в первый год ее жизни! Будет с ранних лет знать, что будущее ее предопределено, и о глупостях думать не станет. Влюбиться она попросту не успеет, да и не в кого. Феи сильны в лесах и в старых садах, а в дом честных людей им ни за что не проникнуть: руки коротки. Опасность подстерегает Эли в большом мире – стало быть, нужно сделать так, чтобы она туда не сбежала!

– Ох, матушка, не слишком ли вы жестоки? – взмолилась Маргарета. – Это все ненамного лучше того будущего, которое сулила ей фея! Бедное дитя будет жить как в тюрьме! Быть может, поубавить ограничений? Она будет расти под постоянным присмотром старших, я согласна, но почему бы ей не выходить из дому со мной или же с вами? И без подруг ей будет скучно. Пусть у нас погостят соседи – велика ли в том беда? Мы всегда увидим, благонравны ли те девочки, с которыми водится Эли, и подскажем ей, с кем дружить, чтоб никто не внушил ей дурных намерений… Что скажешь, Одерик?

Одерик все это время возился с дочкой и делал ей «козу», так что можно было подумать, будто он не расслышал ни единого слова. Заговорил он не сразу.

– Запереть Эли на семь замков, выпускать из дому только под присмотром матери и бабки, а то и обеих сразу… – задумчиво произнес он. – Разрешать говорить с теми девочками, которые покажутся нам послушными и благонадежными. Обручить пораньше с каким-нибудь стариком, чтоб она знала: в пятнадцать лет ей придется выйти за него замуж. Да еще и карга-учительница, как будто всего прочего мало! Как по мне, нет вернее средства, чтобы девочка решила: отсюда нужно бежать со всех ног, едва только представится возможность. И уж тут-то беды не избежать – с проклятием или без него! В противном случае она вырастет настолько тихой и робкой, что будет бояться каждого шороха и подчинится любому приказанию – стоит только кому-то прикрикнуть и принять важный вид. А ведь ей, возможно, придется когда-нибудь ослушаться лесную фею! Эли должна вырасти настолько храброй и упрямой, чтобы не испугаться проклятия и побороться за свою судьбу…

– Да кто же посмеет ослушаться фею? – вскричала Старая Хозяйка, всплеснув руками.

– А кто сумеет спрятаться от ее проклятия? – ответил вопросом на вопрос Одерик, и его почтенная теща не нашлась, что возразить на это.

– Вот что я скажу, – он говорил твердо и уверенно, не отводя взгляда от крошечной дочери, лежавшей у него на руках. – Эли никуда не сбежит из Лесного Края, если полюбит его от души и почувствует себя здесь счастливой и свободной, как нигде более. От добра добра не ищут. Да и какой смысл был в том, чтобы уберечь ее от сиротской горькой доли, если взамен мы награждаем ее судьбой бесправной узницы, запертой в четырех стенах? Пусть у нее будет все, что она пожелает. Пусть даже тень той, второй судьбы никогда не коснется ее. Больше друзей и подруг – и труднее будет расстаться с родными местами. Кто знает, быть может, она так крепко влюбится в кого-то из здешних парней, что ни одно проклятие не сможет с этим ничего поделать!.. А если уж беды не удастся миновать – у Эли хватит сил и мужества, чтобы узнать правду.

– Счастливые люди слабее несчастных! – проворчала Старая Хозяйка. – Беды и невзгоды закаляют человека!

– Или же пугают его так, что он глаза боится от земли поднять, – непреклонно ответил на это Одерик. – Разве вы, матушка, не приказываете слугам пропалывать грядки, чтобы получить добрый урожай? Отчего же вы не говорите: «Пусть поля зарастают сорной травой, в невзгодах морковь станет крепче, а капусту нужно вовсе истоптать ногами, чтобы лучше уродилась»?

– Людей сравнивать с капустой – смех, да и только! – воскликнула Старая Хозяйка, но спорить с зятем далее не решилась.

Что до Маргареты, то в глубине души она была согласна с мужем: страшные картины будущего Эли, обрисованные феей, навсегда отпечатались в ее памяти. Стоило девочке заплакать – и Маргарета тут же представляла, как плакала бы она от того, что ее мучают чужие злые люди, как искала бы помощи и утешения, но не находила. Конечно же, ей хотелось, чтобы Эли никогда не знала бед и огорчений, да и строгость Старой Хозяйки ей в детские годы довелось узнать как нельзя лучше: матушка была временами добра, по большей части справедлива, но жить с ней в одном доме было решительно невыносимо.

Так и вышло, что воспитывали Эли согласно воле ее отца, а отцом Одерик был предобрейшим.

Какой же была эта девочка, едва не получившая в дар особую судьбу?

Фея не ошиблась – они никогда не ошибаются! – Эли росла доброй и красивой. В Лесном Краю, где одну усадьбу не видать из окна второй, а в поселках даже главные площади не замощены камнем, она вполне могла считаться самой милой девочкой в округе. В городе побольше – из тех, где есть настоящие гостиницы, а ярмарки проходят три раза в год, – ее, пожалуй, сочли бы хорошенькой и оглянулись вслед. А вот в столице – признаемся честно – ей пришлось бы довольствоваться званием самой миловидной девочки квартала, не более того, но где та столица!..

На рубеже двенадцати-тринадцати лет, когда Эли особенно заметно вытянулась за лето, стало очевидно, что в ее свежем лице недостает той яркости и выразительности черт, которые при самом мимолетном знакомстве запоминаются людям на всю жизнь. В столице тогда бытовало мнение, что истинных красавиц можно сравнить либо со льдом, либо с пламенем, – по крайней мере, так говорилось в самых известных стихах и песнях того времени. Прелесть Эли в таком случае могла быть определена как что-то родственное безыскусному полевому цветку. Разумеется, в мире полно прекрасных ромашек и они радуют непритязательный глаз, но куда им до жгучих языков огня или вечного сияния снегов!

Эли же пошла в мать и обещала в недалеком будущем стать невысокой стройной девушкой со светлыми, чуть рыжеватыми волосами – густыми и блестящими, но, увы, ничуть не похожими на золото или медь. Лицо ее очертаниями напоминало сердечко, нос был чуть коротковат и курнос, голубые глаза – с добрым лукавым прищуром, выдающим простоту нрава и склонность к шутливым проказам. Таких девочек обычно наряжают в пышные платьица с узором из мелких цветов – они словно созданы друг для друга – и угощают сладостями без меры.

Но тут-то и сказались странности, в которых была повинна то ли злопамятная фея, то ли необычное воспитание Одерика, разрешавшего Эли вести себя так, как ей вздумается.

Начнем с того, что с самого раннего детства Эли любила животных и птиц, и они платили ей взаимностью. Под каким бы деревом во дворе ее ни усадили родители, спустя несколько минут на ветвях появлялись большие и малые птицы, рядом на земле укладывались дремать тощие дворовые коты, а бродячие собаки просовывали свои носы в щели забора и радостно взвизгивали, приглашая девочку с ними поиграть. Сколько ни прогоняли Маргарета и Старая Хозяйка эту шумную компанию, верещавшую и чирикавшую на все лады, но стоило им только отвернуться – звери и птицы возвращались, словно кто-то отдал им приказ не отходить от девочки ни на шаг.

В комнате у нее всегда водились мыши, и Эли заливисто хохотала, когда мать или служанки пугались мышонка, забравшегося под подушку. Ей не нужны были никакие куклы, никакие игрушки – лишь бы только возиться со щенками и котятами, чесать гриву коню или следить за воробьями.

Стоило ей подрасти, как вся ее одежда покрылась пятнами и дырками, зашивать которые не успевала ни Маргарета, ни служанки. Во всех карманах, за пазухой и в носовом платке Эли прятала объедки для котов и собак, а туфли набивала зерном для птиц. Даже в ее растрепанных волосах была припрятана корочка хлеба для лошади.

– Ох, да какая же она грязнуля! – в отчаянии повторяла Маргарета, наблюдая, как дочь ползает по траве вдоль забора, чтобы изловить потерявшегося цыпленка и вернуть курице.

– Фея же сказала, что Эли будет доброй, – невозмутимо отвечал на это Одерик. – Какая же доброта возможна без любви к бессловесным тварям?

– Но она постоянно испачкана то сажей, то золой!

– Ты запрещаешь ей брать еду для собак и котов – вот она и пробирается на кухню, прячась в темных углах, чтобы тайком взять хоть что-то.

– Вся ее одежда грязная и рваная!

– Она сбегает в лес, чтобы посмотреть на диких животных и порезвиться вволю – ни одно платье не выдержит таких испытаний.

– Запрети ей ходить в лес! – взмолилась Маргарета. – Разве не в лесу волшебство фей сильнее всего?

– Разве не в лесу принцев – да и людей вообще! – водится меньше, чем где бы то ни было? – Одерик развел руками. – Ей нравится гулять в одиночестве, и, если мы запрем ее в комнате, кто знает, не сгрызут ли мыши наш дом до основания?

– Ох, эти мыши! – вскричала Маргарета, в сердцах потрясая руками. – Эти мыши!.. Весь дом уставлен мышеловками, отчего же в них никто не попадается?!

– Оттого, что твоя дочь выбирается по ночам из кровати и портит все мышеловки, которые находит, – отвечал Одерик, добродушно похохатывая. – Если бы не коты, которые сбрелись в нашу усадьбу со всей округи, то мыши съели бы даже наши туфли…

– Коты!.. – обессиленно повторила Маргарета. – Да, и правда. Тут полно котов, мышей, собак – и всё из-за Эли…

– Быть может, – сказал Одерик гораздо серьезнее, – следует говорить не «из-за Эли», а «для Эли»?

– Что ты имеешь в виду?

Одерик умолк, как это всегда бывало перед словами, которые он до того обдумывал не один день, а затем промолвил:

– Быть может, звери и птицы лучше людей знают, как надо защищать Эли от злой воли высших существ?..

Глава 4

Так что у Эли действительно появилось множество друзей – вот только людей среди них не водилось.

Целыми днями она пропадала в лесу, не замечая ни жары, ни холода, ни дождя, ни снега. Письмо и счет казались ей несложными, но скучными науками, и, обучившись положенным для здешних детишек невеликим премудростям, она с чистой совестью занялась тем, что было куда интереснее и важнее: подзывала лесных птиц особым свистом, чтобы потом перекликаться с ними на все голоса, или бегала наперегонки с косулями. Руки у нее покрылись сеткой тонких белых и красных шрамов от укусов и царапин – Эли играла с лисятами и волчатами, словно это были домашние щенки. Иногда она засыпала от усталости около норы, и тогда лесные детеныши сворачивались клубочками рядом, показывая, что считают девочку существом, ничем от них самих не отличающимся. Взрослые лесные звери держались с Эли более недоверчиво, но никогда не причиняли вреда. Впрочем, об этом она не рассказывала дома, и даже Одерик не догадывался, как далеко она забирается в чащу.

С десяти лет она научилась крепко, по-мужски, держаться в седле, и ей разрешили брать из конюшни старую кобылу, когда-то верой и правдой служившую Одерику. Иной раз выходило так, что за весь день никто не видел Эли: она уезжала на рассвете, а возвращалась только под вечер, и одним только богам да лесным жителям было известно, где она пропадала.

– Помяни мое слово, зять, – как-то сказала Старая Хозяйка, неодобрительно смерив взглядом внучку, вытиравшую пот с конских боков, – ты натворил беды с воспитанием Эли! Доброта – это, разумеется, хорошо, но… не глупа ли она? Игры со щенками и котятами годятся разве что для детишек, а она уже не ребенок.

– О, Эли знает о жизни побольше нашего, – ответил Одерик. – Не заблуждайтесь на ее счет.

И в самом деле, нет более жестокого учителя, чем природа, и нет законов более безжалостных, чем законы леса, а Эли хорошо изучила их, блуждая по заброшенным тропам. Ее доброта давно уже не была детской и бездумной. Высшее милосердие, как известно, иной раз заключается в том, чтобы прекратить мучения живого существа, – и она была на это способна с тех пор, как отец подарил ей острый охотничий нож.

– Скажи, Эли, – спросил он перед тем, как отдать подарок, – не встречала ли ты в лесу чего-то… странного?

– Что странного может быть в лесу? – ответила Эли вопросом на вопрос. – Там всё и всегда устроено справедливо и правильно. Это люди бывают странными – вот как вы сейчас.

Одерик рассмеялся, согласился и прибавил, что нож ей все равно пригодится – даже в таком безопасном и приятном месте, как лесная чаща.

Такой была дочь Одерика и Маргареты, когда ей исполнилось пятнадцать лет. Миловидное лицо ее с круглыми нежными щеками до сих пор оставалось обманчиво детским, но взгляд голубых глаз стал прямым и смелым, а движения – ловкими и бесшумными. Все в округе знали, что Эли принадлежит более миру леса, чем миру людей, и не удивлялись, увидев ее следы далеко от человеческого жилья.

С людьми она держалась приветливо, но сдержанно – порой родители брали ее с собой в гости к соседям, заставив перед тем расчесать как следует волосы и вымыть шею. Ей там было немного скучно – разве можно сравнить чинное чаепитие с тем, чтобы гнать лошадь по воде вдоль берега, поднимая тучи брызг? – но она внимательно слушала все, что говорилось, и домысливала то, о чем умалчивалось. Люди ей, пожалуй, нравились, хоть и чуть меньше, чем мыши или лисы. Впрочем, не было в округе дочери, более близкой с отцом и матерью, чем Эли. Почти никогда в этой маленькой дружной семье не случалось ссор. Старшие часто вели доверительные беседы с девочкой, и Одерик не раз с гордостью говорил, что из Эли выйдет толк – когда-нибудь она сможет управлять усадьбой ничуть не хуже его самого, а может быть, и получше Старой Хозяйки!..

Но на шестнадцатом году жизни Эли все изменилось – проклятие терпеливо и неспешно сплетало судьбы людей, чтобы сердце девушки, до сих пор любившей только семью и лес, разбилось именно на столько осколков, сколько нужно было фее.

В один из тех летних знойных дней, когда прочие жители Лесного Края спасались от жары посредством безделья, Эли пережидала самые жаркие полуденные часы у крохотного лесного озера с черной водой. Нырять с головой в темный омут куда приятнее, чем изнывать от духоты в четырех стенах, но и это может рано или поздно наскучить. Ей вспомнилось, что кто-то говорил, будто в заброшенной усадьбе у реки объявились новые хозяева – дальние родичи прежних. Чужие люди в Лесном Краю всегда были в диковинку, и Эли решила, что хочет на них посмотреть – чем не развлечение для летнего вечера? Ее любопытство было точно таким же, как у лис или хорьков, шнырявших рядом с человеческим жильем, – она часто пробиралась к чужим домам и, спрятавшись в ветвях дерева, наблюдала, как бранятся и радуются люди, как похожи между собой их радости и горести, как проходят дни их мирной и тихой жизни.

Дождавшись, когда просохнет одежда, она взобралась на смирную от старости кобылу и направила ее тихим шагом по одной из безлюдных троп.

Солнце уже клонилось к закату, но даже в тени деревьев все дышало зноем и ароматом смол. Путь выдался неблизкий, и Эли несколько раз успела пожалеть, что поддалась любопытству, – пот стекал по лицу, перемешиваясь с пылью, волосы, скрученные в узел, прилипли к шее.

Ограда вокруг земель той самой усадьбы была так стара, что дубовые бревна почернели и покрылись темно-зелеными полосами мха. Эли без труда взобралась наверх, подоткнув серое линялое платье, а затем спрыгнула, очутившись в заросшем саду. Слухи не лгали: здесь и в самом деле появились люди – несколько сухих деревьев были срублены под корень.

Эли шла осторожно и тихо. Ни одна здешняя собака не залаяла – впрочем, собаки никогда на нее не лаяли и не рычали. Она не знала, на что именно хочет посмотреть, и не знала, зачем вообще пришла сюда.

Пожалуй, одна фея могла бы ей все объяснить, но время еще не пришло.

– Что ты тут делаешь? – строго, но беззлобно окрикнул ее юный голос. – Зачем сюда забралась?

Эли вздрогнула, повернулась и увидела, что с ней говорит юноша – ее ровесник.

…До того самого мгновения Эли была знакома с несколькими молодыми мужчинами из числа дальних и ближних соседей, но была настолько невнимательна к ним, что они от обиды относились к ней как к пустому месту, то есть отвечали ей тем же. Это одновременно и радовало, и огорчало ее родителей. Одерик говорил, что всё к добру и девушке, не забивающей свою голову любовными бреднями, никакое приворотное наваждение не страшно. Маргарета и Старая Хозяйка, напротив, считали, что будь Эли влюбчивее, то давно уже нашла бы себе жениха, а занятое обычной человеческой любовью сердце не вместит еще и любовь колдовскую.

Но эти споры, отголоски которых доносились то из одного угла дома, то из другого, не интересовали Эли – она считала их бессмыслицей, свойственной старшим людям, отчего-то утратившим способность видеть мир за пределами человеческих подворий. Ей искренне было невдомек, отчего нужно запоминать имена и лица скучных мальчишек? Ни один из них не умел говорить с лесными птицами, не возился с волчатами, не умел часами смотреть в озерную воду, где плавно кружили рыбы с алыми плавниками и шныряли изумрудные лягушки.

Но незнакомый юноша, рассматривающий ее с несколько высокомерной доброжелательностью, оказался совсем другим, и Эли не могла отвести от него глаз – и не могла произнести ни слова, хоть он терпеливо ждал ответа.

– Ты хотела что-то украсть? – спрашивал он хмурясь, и стало заметно, что выговор у него странный, нездешний. – Из-за голода? У тебя очень грязное платье и лицо все испачкано… Ты бродяжничаешь? Не бойся, я не стану звать слуг!

Разумеется, он принял ее за нищую воровку: что еще можно подумать о грязной, растрепанной девчонке? У него самого одежда была настолько чистой и аккуратной, что, казалось, вот-вот захрустит, как бумага! Рубашка была белоснежной, чулки – без единой морщинки, панталоны и жилет – идеально подогнаны по фигуре. Не слишком высокий, но отнюдь не низкорослый, стройный и широкоплечий, с гордой осанкой – пожалуй, такой Эли еще ни у кого не видела. Приятное открытое лицо с правильными чертами; он не улыбался, но Эли сразу поняла, что улыбка у него должна быть широкая и белозубая. И волнистые пепельные волосы расчесаны так тщательно, как сама Эли никогда в жизни не вычесывала ни одну из дворовых лошадей, не говоря уж о собственной копне…

– Ну же, не бойся! – терпеливо повторил незнакомец. – Я никому не расскажу, что застал тебя здесь. Если ты голодна, просто скажи об этом.

Но Эли, так и не найдя в себе сил заговорить, покачала головой, пятясь от него.

– Как тебя зовут? Ты умеешь говорить? Ты из этих мест?

Не дождавшись ответа, незнакомец шагнул вперед, и Эли, окончательно потеряв голову от волнения, бросилась бежать, да так быстро, что юноша только руками всплеснул от удивления – ему и в голову не приходило, что девчонки бывают настолько ловкими и проворными! Не успел он и глазом моргнуть, как она по-кошачьи перемахнула через ограду и была такова.

Про встречу эту ни он, ни она никому, разумеется, не рассказали. Но если юноша промолчал просто потому, что счел этот случай незначительным, то для Эли тот вечер стал воистину роковым. Из нее словно дух вышибло, и мать с отцом поначалу решили, что она разбилась, упав с лошади, или еще как-то ударилась. Действительно, Эли выглядела так, словно терпела какую-то постоянную боль, сосредоточившись лишь на том, чтобы не поддаться ей.

– Не заболела ли ты? – спрашивала Маргарета, но дочь упрямо качала головой и пыталась спрятаться от взглядов в самый дальний и темный угол.

Заброшены были лесные прогулки – напрасно птицы распевали самые веселые песни у окна спальни Эли, а молодые лисы тявкали по ночам у забора. Она то лежала, отвернувшись к стене, то задумчиво смотрела в пустоту, разглядывая и изучая что-то, видимое ей одной.

Единственным, что вызвало ее внезапный интерес, стал вечерний разговор Одерика с Маргаретой у камина. Почтенные супруги обсуждали новых соседей, поселившихся в усадьбе Терновый Шип (именно так называлось имение, в которое наведалась Эли).

– Говорят, они иностранцы, – сказала Маргарета. – Подумать только – переехать в такую даль!

– Какой смысл переезжать в недалекие края? – заметил на это Одерик. – Никаких перемен, скука смертная.

– Говорят, новая хозяйка усадьбы – дама строгих правил, ругает слуг день-деньской и шагу в сторону не дает им ступить, – продолжала Маргарета. – Зато ее воспитанник – славный юноша, хоть и нелюдимый, если верить слухам.

И далее разговор этот вывел на то, что чужаков-отшельников по очереди пытались выманить к себе в гости почти все соседи, но только недавно строгая дама из Тернового Шипа согласилась нанести визит одной из здешних кумушек. Туда же немедленно напросилась в гости вся округа – очень уж любопытно посмотреть на новых людей! – и само по себе так вышло, что скромное вечернее чаепитие превратилось в светский – по здешним меркам – прием, да еще и с танцами для молодежи.

– Конечно, столько девиц на выданье к этой осени! – сказала Маргарета с затаенным давним беспокойством. – Почти в каждой усадьбе есть невеста, а то и две. А женихов-то не так и много – вот всем и интересно, что за юноша появился в наших краях. Говорят, он хорош собой, как принц…

Сказав это, она вдруг испуганно смолкла, словно язык прикусила. Столь страшное для Маргареты слово впервые было произнесено громко и ясно под крышей этого дома, дождавшись своего часа, – и кем – ею самой! Было в этом что-то хитрое, истинно колдовское!..

– Я тоже хочу пойти на танцы, – сказала Эли тихо, но решительно.

Глава 5

Сказать, что Одерик с Маргаретой удивились, – значит ничего не сказать. Впервые Эли выказала желание навестить кого-то из соседей, да еще и выбрала для этого едва ли не самое многочисленное и шумное сборище года! У такого удивительного события наверняка должно найтись не менее удивительное объяснение!

– Милая, ты уверена? – осторожно спросила Маргарета. – Там будет полным-полно народу! Ты всегда избегала таких вечеров…

Эли вспыхнула и отвернулась. Но так как она не была приучена врать родителям, а те слишком хорошо знали свою дочь, чтобы не суметь ее разговорить, спустя полчаса девушка смущенно и сбивчиво призналась, что все дело в юноше из Тернового Шипа, которого она на днях увидала.

– Ох, да это же просто замечательно! – вскричала Маргарета, едва ли в ладоши не хлопая. – Я и надеяться не смела!.. Одерик, разве не чудесно – наша дочь наконец-то хочет потанцевать с красивым мальчиком, а не бродить по лесу!

– Не вижу здесь ничего чудесного, – проворчал Одерик. – Впрочем, и дурного в этом, кажется, ничего нет. Если он и в самом деле понравился Эли, то куда разумнее искать встречи с ним на танцах, чем шнырять без приглашения по чужим подворьям, – тут я спорить не буду.

– Да есть ли у нее хотя бы одно нарядное платье? – счастливо и взволнованно восклицала Маргарета, обнимая раскрасневшуюся дочь и не прислушиваясь к замечаниям мужа. – Настоящая беда! Успеем ли мы перешить какой-то из моих нарядов? Где все служанки? Пусть немедленно откроют сундуки и шкафы: у Эли должно быть самое красивое платье в округе!

От смущения Эли не заметила никаких странностей в этой беседе. Да и что могло быть более естественным, чем желание Маргареты выдать дочь замуж? Здешние достойные родительницы только и мечтали, как бы пристроить дочерей, едва те только начинали ходить, – о том были все их разговоры, с этим связаны были огорчения и надежды. Эли витала в мечтах, впервые влюбившись, и не слышала даже слов, обращенных к ней самой, что уж говорить о радостных перешептываниях Маргареты, Одерика и Старой Хозяйки.

– Всё к лучшему! – умиленно говорила старуха, враз растеряв свою обычную строгость. – Она спасена! Если бы проклятие имело над ней власть – разве влюбилась бы Эли в какого-то мальчишку по соседству? Нет, ей бы нипочем не удалось! Стало быть, проклятие бессильно.

– Ох, матушка, хоть бы вы оказались правы! – вторила ей Маргарета. – Но полюбит ли он Эли?

– Да разве возможно ее не полюбить? – Старая Хозяйка возмущенно закрутила кончиком острого носа. – Пусть только расчешется как следует и умоет лицо – красивее девушки в наших краях не сыщешь! В рваном грязном платье и принцесса покажется простушкой, а Эли, если принарядится, будет не хуже иной принцессы. Люди вскоре забудут про ее чудачества. Семья наша точно не хуже прочих, а если составить вместе ваше поместье да мое, Эли – самая богатая наследница от земель Волчьего Воя до Черных Топей. Если тот мальчишка не сообразит, что лучшей невесты здесь ему не найти, – значит, он круглый дурак!

– А вот об этом мы ничего не знаем, – задумчиво заметил Одерик, по-прежнему не разделявший их бурной радости. – Что они за люди? Откуда сюда прибыли? Надолго ли собираются оставаться?

– Если мальчишка женится, то останутся надолго, куда ж им деваться тогда, – отрезала Старая Хозяйка. – Все, что можно, я разузнала: прибыли они с восточной стороны, денег при них ни много, ни мало. Слугам платят исправно, держатся благородно. Друг другу приходятся теткой и племянником, хотя кое-кто говорит, что родство у них неблизкое. Но совершенно точно они не выскочки из торгового сословия и не простолюдины. А что род их зовется непривычно нашему уху – так разве в том есть беда? Главное, чтобы кровь была хорошая!

И хоть Одерик видел в рассуждениях тещи известные недостатки, но смолчал, поскольку понимал, что легкомысленная торопливость эта происходит из страха перед проклятием. Долгие годы Маргарета и ее мать жили в ожидании неотвратимой кары – и теперь изо всех сил убеждали себя, что беды удалось избежать.

Ни одну здешнюю девушку не готовили к балу в таком волнении, как это было с семейством Эли. Маргарета не спала ночи напролет и все перешивала свое свадебное платье, про себя приговаривая: «Выйдет не хуже, чем подарок от феи!» – но при этом вздрагивала от каждого шороха за окном.

Старая Хозяйка по такому случаю одолжила зятю свою новую коляску – а она была самой нарядной в округе! – и десять раз повторила, чтобы в нее запрягли самых лучших лошадей: иное будет оскорбительно для столь великолепного средства передвижения.

И вот настал тот самый день. На прическу Эли потратили столько шпилек и лент, что она боялась лишний раз кивнуть или повернуть голову. Все эти дни и ночи лицо ей мазали то кремом от веснушек, то настойкой, сулящей фарфоровую гладкость кожи, то мазью, способствующей исключительно нежному цвету румянца. Но, честно сказать, почтенные секретные рецепты красоты мало что могли улучшить во внешности юной девушки, отродясь не знавшей никаких болезней (если не считать тех случаев, когда она объедалась вишнями или разбивала колени) и выросшей на свежем воздухе.

В своем пышном розовом платье Эли была невероятно мила. Любой бы улыбнулся, увидев столь очаровательное создание, да и сама она без конца улыбалась – то беспокойно, то счастливо. Возможно, в столице ее лицо сочли бы чересчур круглым, румянец – слишком ярким, а рост – недостаточно высоким, но мнение всех слуг было единогласным: принарядившаяся дочка Одерика и Маргареты оказалась самой завидной невестой на всю округу. Ну а что о новом облике Эли подумали ее лучшие друзья – птицы и звери, – знали только они сами. Все эти дни воробьи, голуби и вороны бились в окна, по вечерам лисы бесстрашно подходили к самой ограде усадьбы и жалобно тявкали, собаки выли, а коты скреблись в двери, тоскуя по прежним временам, но Эли ничего не видела и не слышала, поглощенная мечтами о будущем счастье.

К дому, где тем вечером давали бал, Одерик с семьей добрались безо всяких приключений. Стоило им только порог переступить, как все почтенные матери семейств принялись толкать своих мужей локтями в бок, а сыновей – в спину. И до того все знали, что за Эли дают хорошее приданое, однако никто не верил, что лесная чудачка когда-то согласится пойти под венец. Но теперь-то все стало предельно ясно: у девушки, не желающей замуж, глаза нипочем так ярко блестеть не будут! Хозяйка дома, госпожа Исабо, бросилась навстречу Одерику и Маргарете, всплескивая руками, точно не видала их десять лет и соскучилась больше, чем по своим родным детям. Вскоре пылающая румянцем Эли оказалась в самом центре большой гостиной, став, согласно расчетливой воле госпожи Исабо, главным ее украшением.

Юноши, в отличие от своих родительниц, отнеслись к преображению Эли с некоторой опаской, однако то один, то второй задерживали взгляд на ее милом личике, а затем, заслышав насмешки товарищей, краснели и бормотали, будто ничего особенного не видят и не собираются угождать сумасшедшей девице только потому, что та надела нарядное платье. В этом их охотно поддержали девушки, обиженные тем, как мало внимания им уделяют в сравнении с Эли. Впрочем, чуть позже и смущенные, и насмешничающие устроили настоящее сражение за право станцевать с дочерью Одерика и Маргареты первый танец. Маргарета раскраснелась еще сильнее дочери, а Одерик, напротив, помрачнел и заметил вслух, что ему больше нравились прежние выходы в свет, когда на них не смотрели с ненавистью десятки девичьих глаз.

Переполох из-за Эли затмил и настоящих героев этого вечера – тетушку с воспитанником, которые прибыли с порядочным опозданием. Казалось, все разом позабыли о том, что собирались сегодня вволю поглазеть на загадочных новых соседей, и оттого поначалу возникла неловкая заминка – опоздавшие замерли у дверей, не зная, куда им следовать далее, а разгоряченные обсуждениями гости недоуменно косились на них, словно спрашивая: «А это еще кто?» – что, разумеется, выглядело совершенно невежливо. Но, к чести хозяев вечера, досадная оплошность была быстро разрешена: госпожа Исабо, теперь уж прихватив с собой для верности супруга, радушно приветствовала их и, не теряя времени, начала представлять новых гостей всем, кто только попадался ей на пути.

Вскоре очередь дошла и до семейства Одерика. Тетушку, суровую сухощавую даму, звали Кларизой, а ее воспитанника – Ашвином. Будь Эли чуть малодушнее, то побоялась бы поднять на него глаза, но, несмотря на жар влюбленности, испепеляющий ее изнутри, она все еще сохранила присущую ей рассудительность и сказала себе: «Быть может, теперь он покажется мне не таким уж красивым!» – что-то в ней до сих пор сопротивлялось внезапной любви, искало выход из ловушки, в которую угодило сердце.

Но, увы, Ашвин и этим вечером был хорош собой так, что дух захватывало, – его не портила ни скромная одежда, ни сдержанность речей. Все в его движениях, жестах, скупых словах выдавало хорошее воспитание и умение держать себя в обществе. Даже Одерик, ставший к тому времени мрачнее тучи, не смог ни к чему придраться, хоть и проворчал: «Наверняка парень глуповат, но не настолько, чтобы это показывать».

Разумеется, вежливость и правила приличия требовали, чтобы Ашвин пригласил кого-то из здешних девушек на танец. Но без милости феи все сложилось самым обыденным образом: поначалу он станцевал вовсе не с Эли, а с рыжей Анисс – тоже весьма миловидной девицей, – затем пригласил по очереди долговязых сестер Эльму и Линту, ну а дальше все присутствующие со счету сбились, и немудрено: музыканты играли без устали! Впрочем, к этой истории перечисление имен ничего не добавило бы, ведь самое важное заключалось именно в том, что ничего важного не произошло – и такое бывает!

Любезный Ашвин в конце концов станцевал и с Эли, сделав ей пару весьма уместных комплиментов – ровно таких же, какие он делал Анисс, Эльме, Линте и еще доброму десятку девушек. Она, не зная, что ответить, точно так же вежливо поблагодарила его, так и не решившись ни о чем спросить. Вечер пошел своим чередом, и итогом его было то, что Эли оказалась для Ашвина одной из множества местных девиц – не хуже, но и не лучше прочих. Да что там, можно было спорить на что угодно: он даже лица ее не запомнил, не говоря уже об имени! Влюбленное сердце чует равнодушие так остро, как будто оно режет глубже любого ножа, – и Эли не составило труда вынести себе безжалостный приговор.

Насколько внезапна и сильна была ее влюбленность в Ашвина – настолько же естественным и спокойным оказалось его безразличие.

Глава 6

По дороге домой Эли не проронила ни слова и в комнату свою поднялась молча, как будто увидала что-то пугающее, неведомое, лишившее на время дара речи. Внутреннее сияние, еще недавно освещавшее ее лицо и распалявшее на щеках горячечный румянец, погасло, а вместе с ним поблекла вся ее красота – даже платье, казалось, в единый миг выцвело, измялось и перекосилось, словно не его все эти дни старательно ушивали и подгоняли по фигуре.

Маргарета поспешила за ней, желая утешить, но дочь не слышала ее, глубоко погрузившись в свои размышления и невпопад кивая растрепанной головой в ответ на вопросы встревоженной матери. Лишь когда та собиралась уходить, так и не сумев утешить свое бедное дитя, Эли негромко, но отчетливо воскликнула, споря с одной ей слышимым голосом:

– Но ведь это неправильно! Так не должно быть!..

Слова эти испугали Маргарету куда больше, чем все остальное. Вместо того чтобы отойти ко сну после утомительного вечера – а время было позднее, глубоко за полночь, – она ходила взад-вперед по гостиной и повторяла на все лады:

– Как же ей помочь? Отчего ничего не вышло?

Одерик терпеливо слушал ее причитания, соглашаясь с тем, что проклятие феи если и сбылось, то наполовину – Ашвин был славным юношей, вполне достойным любви Эли, но вряд ли мог оказаться особой королевских кровей. С чего бы принц угодил в столь стесненные жизненные обстоятельства и очутился безо всякой свиты в старой усадьбе на краю света с одной лишь теткой-опекуншей? Да и манеры юноши, хоть и произвели превосходное впечатление на здешний высший свет, свидетельствовали о хорошем воспитании, но отнюдь не о привычке к власти и богатству. Ашвин держался очень скромно, и сдержанность его совершенно не походила на высокомерие, а любезность была скорее сердечной, чем светской. Совершенно ничего королевского!

– А если он не принц, то любовь эта не из-за проклятия, – подытожил Одерик, обнимая заплаканную жену, – так что все еще можно исправить!

Но, увы, его надежды не оправдались: утром оказалось, что Эли впервые в жизни заболела. Жар сменялся ознобом, сознание путалось, и спешно прибывший доктор сказал, что видит явные признаки горячки.

– Не случалось ли у барышни нервических приступов накануне? – спросил он, утомившись слушать о том, как крепко обычно здоровье Эли и как странно выглядит ее внезапное недомогание.

Пришлось признать, что старый врачеватель прав: девушка слегла от переживаний. Были ли внезапно вспыхнувшие чувства следствием проклятия или же нет, но они оказались не из тех, что тихо угасают, не найдя взаимности. Несчастная влюбленность Эли переродилась не в тихую тоску, а в злейшую лихорадку, грозящую выжечь изнутри ее тело. К вечеру того же дня девушка почти впала в беспамятство, да и наутро чувствовала себя не лучше.

– Должно быть, юная барышня с непривычки слишком много танцевала, заполучила испарину, затем ее продуло по дороге домой – вечера не такие уж теплые, – рассуждал доктор, почесывая лысину с огорченным видом, свойственным людям, которые не знают, с какой стороны браться за дело. – Тут добавились переживания, огорчения – и вот! – сильнейшая горячка, чего и стоило ожидать. Как неосмотрительно… Луна нынче переходит в созвездие Совы – это самое опасное время для людей, склонных к нервическим приступам…

Но его умозаключения, конечно же, не успокаивали бедных родителей, а, напротив, повергали в страх: кто бы ни был виноват в болезни Эли – танцы, феи или сочетания небесных тел, – девушке становилось все хуже.

Наконец Маргарета, доведенная отчаянием до крайности, взмолилась:

– Одерик, давай поедем к этим людям! Я знаю, что Эли может спасти только этот мальчик, кем бы он ни был: принцем, нищим или выходцем из преисподней! Пусть он приедет к ней, пусть поговорит… Они виделись всего лишь раз. Пусть он не выказал к ней тогда интереса – и что с того? Столько суеты, столько людей вокруг! Наша бедная дочь приняла все слишком близко к сердцу, ей просто не доводилось бывать на таких сборищах, вот она и придумала себе невесть что… Мы объяснимся с тетушкой-опекуншей. Может, не все потеряно? Людям со стороны нипочем не понять, как страшно то, что происходит с Эли, но мы-то знаем о проклятии! Все наши несчастья происходят неспроста, и нам нужно во что бы то ни стало заполучить для дочери этого Ашвина!

– Но если мы пойдем сватать Эли к едва знакомым людям, они подумают, что мы сошли с ума, – отвечал на это Одерик, который был огорчен едва ли не сильнее жены, однако даже в горе сохранил некоторое здравомыслие.

– Ах, да какая разница, что они подумают! – закричала Маргарета. – Ради спасения дочери я готова на всё!

И тем же вечером они отправились в гости к госпоже Кларизе и ее воспитаннику – безо всякого приглашения, без предупредительной записки. Но на что только ни пойдешь, когда единственная дочь сгорает в лихорадке то ли от любви, то ли от проклятия, то ли от Луны, вошедшей в созвездие Совы!

Позже Маргарета не раз говорила, что сразу поняла: госпожа Клариза в тот вечер была смертельно напугана поздним нежданным визитом. Одерик, напротив, утверждал, что ни о чем не догадывался и посчитал, будто хозяйка попросту им не рада, как и любой другой человек, застигнутый врасплох незваными гостями. Но в одном они сходились: усадьба Терновый Шип, где с недавних пор обитали строгая дама и ее воспитанник, показалась им крайне неуютным местом. Мебель вся сплошь старая и неудобная, из оконных щелей тянуло сыростью, а дров в камине было ровно столько, чтобы создавать в доме видимость тепла, а не его ощущение. Дряхлые нерасторопные слуги, впустившие Одерика и Маргарету в дом, не могли объясниться даже друг с другом, не говоря уж о гостях, и прибавили бестолкового переполоху.

– Должно быть, они не успели еще обжиться, – прошептала Маргарета супругу, усаживаясь в потертое кресло, на которое ей указала мрачная Клариза, с трудом нашедшая слова для приветствия и тут же удалившаяся под каким-то надуманным предлогом.

– И не так уж богаты, – так же вполголоса ответил Одерик, красноречиво обводя взглядом скромную обстановку гостиной.

Быть может, для чужого уха эти слова, исходящие из уст отнюдь не купца или другого выскочки без капли благородной крови, прозвучали бы возмутительно – и даже непозволительно! – но Маргарета услышала в них только то, на что сама горячо надеялась: во-первых, Ашвин определенно не был принцем, раз уж довольствовался столь малым; а во-вторых, госпоже опекунше при таких-то доходах следовало от души порадоваться нежданной-негаданной невесте с богатым приданым, не удивляясь лишний раз странности этого предложения.

Но ожиданиям этим не суждено было сбыться – разве могло получиться иначе в деле, где замешаны обиды феи? Весь разговор пересказывать смысла нет: и без того ясно, что Маргарета волновалась и говорила слишком много, а Одерик по той же причине не произнес и десяти слов, словно у него язык отнялся. Попробуйте-ка объяснить почти незнакомому человеку, что решили с ним породниться! Прийти в гости поздним вечером без приглашения – и то сомнительное предприятие, а если уж речь заходит о внезапном сватовстве… К женитьбе разговор вышел не сразу, после немалого блуждания по кружным путям приличий и обязательных любезностей, – но это ничуть не помогло. Лицо хозяйки дома то краснело, то бледнело; временами она вздрагивала и начинала так пристально таращиться на гостей, словно ожидала, будто те сейчас превратятся в нетопырей или же завоют как оборотни. Не раз бедной Маргарете казалось, что госпожа Клариза ее вовсе не слышит или слышит как-то очень по-своему – иначе с чего бы ей так пугаться и вздрагивать? Удивление можно отличить от возмущения, а возмущение – от тревоги, и если первые два чувства казались вполне естественным для порядочно ошарашенной госпожи опекунши, то третье было определенно избыточным и странным, – и Маргарета, не отдавая себе в том отчета, преисполнилась дурных предчувствий.

Надо сказать, они полностью оправдались.

– Смилуйтесь, боги! – воскликнула в конце концов Клариза, всем своим сухощавым строгим лицом выражая благовоспитанное негодование, которое было призвано спрятать тот самый страх. – Да как вам вообще в голову пришло подобное? Будь эта беседа чуть более приличной – я бы, пожалуй, не знала, как объясниться, но тут скажу, не покривив душой: что за безумные речи вы завели?

Маргарета, и сама понимавшая, как скандально и дико выглядит этот разговор, попыталась было пойти на попятный и принялась просить, чтобы Ашвин хотя бы навестил Эли, – но Клариза была непреклонна и отвечала одними лишь отказами. Ее воспитанник и ногой не ступит на порог дома сумасшедших соседей, у которых хватило бесцеремонности, чтобы ни с того ни с сего начать свататься!

– Не знаю, как здесь принято, но в наших родных краях для женитьбы маловато одной лишь встречи на танцах! Неужто положение вашей дочери настолько отчаянно, чтобы хвататься за первого встречного? – Хозяйка дома настолько вышла из себя, что перешла к прямым оскорблениям, после которых Одерику и Маргарете, не имей они дела с фейским проклятием, оставалось бы только уйти не прощаясь, а затем во веки веков отказываться от приглашений в те дома, куда пригласили бы Кларизу. Но бедные родители и тут вынуждены были смолчать и проглотить обиду – в историю с феей не поверили бы и люди, жившие в здешних краях с рождения, что уж говорить о чужаках-иностранцах…

Закончилось все тем, что Клариза попросту указала Одерику и Маргарете на дверь. Ссора вышла настолько громкой, что юный Ашвин спустился в гостиную из своей комнаты и обеспокоенно спросил, что происходит. Даже в домашней одежде он был изящен и хорош собой, а манеры – так же приятны, как и на балу.

Увидев, как доброжелательно и простодушно выражение его лица, потерявшая голову Маргарета решилась на крайность: бросившись к нему, она принялась умолять спасти ее дочь, отчего юноша вконец растерялся.

– Вашу дочь? – переспросил он, силясь сообразить, о ком идет речь. – Вы говорите, я с ней танцевал? И из-за этого она попала в беду? Чем я мог ее обидеть? Честно сказать, я совершенно не запомнил имена девушек, которым меня представляли в тот вечер, и не уверен, что смогу их узнать в лицо, все было так суетно… Не представляю, в чем моя вина и чем я могу помочь…

Говорилось это со столь искренним растерянным огорчением, что не оставалось сомнений: Ашвин безо всякого злого умысла или высокомерия остался совершенно равнодушен к Эли, да и всем прочим здешним девушкам и волновался сейчас только потому, что от природы был наделен даром сочувствия.

– Не слушай их, Ашвин! – крикнула госпожа Клариза, багровая от возмущения и досады. – Это совершенное безумие, нам не о чем говорить с этими людьми. Пусть уходят! Помолвка? Женитьба?! Что за бред, что за нелепость! Уходите, уходите немедленно!

– Женитьба? – повторил Ашвин с еще большей растерянностью. – Но я… Я не собирался ни на ком жениться. Простите, я не помню вашу дочь… Наверняка она чудесная девушка – все девушки в тот вечер были очень милы, хоть я в них и запутался… Дело даже не в этом – я просто не могу…

– Ашвин! – оборвала его сбивчивую речь опекунша, теперь уж побледнев до желтизны. – Тебе не нужно с ними объясняться. Не говори лишнего! Я все и так сказала. Мой воспитанник не собирается ни на ком здесь жениться – и точка. Прощайте и выбросьте из головы эти бредни, невесть откуда взявшиеся!

Маргарете и Одерику не оставалось ничего иного, как уйти. Такого позора их семейство еще не знавало, но они об этом пока не думали, занятые мыслями о гораздо большей беде.

– Горе нашей дочери, – всхлипывала Маргарета. – Он действительно ее не помнит! Как он мог ее не заметить? Разве может Эли кому-то не понравиться?

– Горе нашей дочери, – эхом повторил Одерик. – С этим юнцом и вправду что-то нечисто, как и с его опекуншей. Ох, непростые это люди! Кажется, дело и вправду в проклятии феи…

Bepul matn qismi tugad.