Kitobni o'qish: «Финляндия в противостоянии Советскому Союзу. Воспоминания военно-морского атташе Франции в Хельсинки и Москве»

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2024

Предисловие

Попирающий изогнутую восточную саблю лев на гербе Финляндии символизирует борьбу, длительное время потрясавшую эту страну, зажатую между Швецией, которой она долго принадлежала, и Россией, будь то Россия Новгородская, Московская или Татарская. Финляндия была предметом соперничества между скандинавами и русскими еще до того, как последние вступили в европейскую политическую игру. В ходе этой борьбы, по большей части победоносной для русских, Финляндия пережила в начале XVIII века период разорения и бедствий, получивший название «Великое лихолетье». Обретя независимость, финский народ мог надеяться, что оно больше не повторится. Однако с 1939 года он оказался вовлечен в бурю, потрясшую мир, и был вынужден бороться за свое существование.

Мне довелось стать очевидцем одной из фаз этого нового лихолетья, обрушившегося на Финляндию: в течение 1940 и 1941 годов я жил среди ведущих войну финнов: высокопоставленных деятелей и простых людей, сражающихся на фронте и борющихся в тылу, среди восхитительных женщин, поддерживавших их… Несмотря на тревожное чувство, нависшее над страной, жизнь продолжалась со своими взлетами и падениями, с мелочными проблемами и благороднейшими порывами, с рутиной повседневного выживания и шумными пьяными пирушками с целью забыться, оправдывавшимися драмой зимы 1939/40 года, поскольку там война была вовсе не странной¹.

Я жил рядом с этими людьми, наблюдал их вблизи. Не привнося в свое свидетельство никаких соображений политического толка, я хочу описать их такими, какими они предстали передо мной, передать то, что видел и узнал во время двух кампаний, которые они вели против Советского Союза в 1939–1940 и в 1941–1944 годах.

Часть первая
Зимняя война (1939–1940)

Глава 1
Отъезд

Мост Альбер-Лупп через Элорн, в глубине Брестского рейда.

Там внизу, за узким входом, медленно движется темной тенью на безоблачном небе патрульный корабль; правее, за Военно-морским училищем, расположенным на улице Катр-Помп, я различаю мачты «Ришелье»² и недавно вернувшихся из дальнего похода крейсеров; торговый порт забит судами; совсем рядом, в Сен-Марк, черными точками разбросаны по воде рыбацкие лодки. Стоящие здесь боевые корабли и грузовые суда уйдут в море, на их место придут другие. Все как всегда. Я хочу видеть неизменный пейзаж, отпечатавшийся за двадцать пять лет в моих глазах и в моем сердце: ла Рош-Менгам, Испанский мыс, форт Портзик и возвышающийся над водой коренастый силуэт маяка Мину. В этот ставший ярким пятном в череде серых унылых месяцев солнечный день конца бретонской осени, прекрасный и меланхоличный, 1 декабря 1939 года, я вижу только их.

Из задумчивости меня выводит голос одной из моих дочерей: «Что ты думаешь о советском нападении на Финляндию?»

Я с самого утра думаю об этом нападении, и в голове неотступно крутится: «Эта война начинается в День святого Андрея. Финляндия будет распята так же, как этот святой».

На чем основана эта мысль, на какой мистической интуиции? Не знаю; просто я это чувствую, вот и всё. Но что я могу сказать своим дочерям, которые хотят понять происходящее? Стоит ли представать в их глазах пессимистом и портить, пусть даже на мгновение, их удовольствие от возвращения в Брест, их радость от красот рейда, ясного неба, шума моря?

Здесь две мои старшие, совсем еще юные. Они приехали в Брест из Парижского региона, гордые тем, что проделали такое далекое путешествие самостоятельно. Их мать осталась дома с тремя остальными детьми, младшему из которых всего месяц. Я его еще не видел; когда он родился, крейсер, на котором я служил помощником капитана, бороздил море между Касабланкой и Ла-Маншем, преследуя немецкие суда, вышедшие из испанского порта.

Война идет уже три месяца, и мы, моряки, активно участвуем в ней буквально с первых чисел сентября. Конвои, патрулирование в любую погоду, угроза атаки со стороны подводных лодок, мины, постоянная бдительность, досмотры, рейды – я в один миг оказался перенесен в атмосферу 1918 года. Смягченные или несколько потускневшие от возраста, опыта и службы, воспоминания о «той войне» выплывают из подсознания, настолько сильное воздействие они оказали на меня в прошедшие двадцать лет. Все на флоте, на нашем прекрасном флоте 1939 года, и ветераны «той войны», и молодые, пришедшие уже после нее, офицеры и неофицеры, все мы восприняли начавшуюся новую войну очень серьезно и, оставив в прошлом мирную жизнь, отправились на нее с единственной мыслью: надо честно исполнять свой долг.

В конце ноября мой крейсер пришел в Брест на профилактику и мелкий ремонт. Эскортируемый двумя эсминцами, он дождливым вечером вошел в порт, выполнив классические маневры, ставшие рефлексом: сброс скорости перед Менгамом, обмен сигналами с Парк-о-Дюк, поворот влево, чтобы зайти в крытый док, а тем временем в торговом порту догорает сухогруз – из-за чего, нам неведомо, – и столб плотного дыма закрывает Сен-Марк и устье Элорна. Якорь брошен, машины остановлены. Капитан отправляется с рапортом к морскому префекту; я остаюсь на борту за командира. Я сойду на берег завтра…

А теперь Советский Союз напал на Финляндию. Бедная Финляндия! Меня это тревожит еще и потому, что с 1921 по 1924 год я ходил в Балтийском море, долгое время жил в прибрежных странах. Как и во всех уголках мира, в которых мне довелось побывать, я был восхищен красотами природы этого края; меня интересовали люди, поскольку, несмотря на прогресс техники, изгибы политики, вопреки механике и новой физике Эйнштейна, которая, впрочем, меня увлекла, несмотря на правила, договоры, банки и трудовое законодательство, которое никого не может оставить равнодушным, невзирая на суету повседневной жизни, мозг мой стремился в первую очередь к познанию вечных творений Создателя, среди которых человек есть самый близкий к нему и самый осязаемый элемент.

Поэтому я повсюду находил волнующие меня темы. Всюду встречал людей, которых мог называть своими братьями. Всюду убеждался, что существует общее представление о добре и зле, и жизнь могла быть менее тяжелой, если бы гордыня, невежество и плохое знание соседа, а также безумная жестокость не приводили к сметающим все с лица земли страшным катаклизмам.

Ремесло военного сделало меня жестким, служба на определенных должностях должна была бы лишить всяких иллюзий; но я не могу без грусти и горечи слышать о том, что где-то люди воюют.

Шла война в Карелии, в Лапландии, а мои дочери, стоя на мосту Альбер-Лупп, спрашивали меня, что я об этом думаю. Я не стану им рассказывать о святом Андрее и преследующей меня мысли; я лишь напомню некоторые факты; мне не хочется читать им лекции по географии и истории; конечно, я неплохо знаю эту страну; мои исторические изыскания в Морском училище имели предметом комбинированные операции армии и флота на Балтийском море во время войны 1914–1918 годов, в связи с чем я изучал и высадку германских войск в Финляндии в 1918 году, а также войну за независимость в этой стране.

Стоит ли делиться с дочерьми моими воспоминаниями? Нет; я расскажу им основные факты истории и географии «страны тысячи озер».

География. Как вам известно, с севера Финляндия омывается Ледовитым океаном, а с запада и юга – Ботническим и Финским заливами Балтийского моря. Парадоксально, но именно Балтика замерзает, в то время как Ледовитый океан у Финского побережья льдом не покрывается.

Страна имеет сухопутную границу с одной стороны со Швецией и Норвегией, а с другой – с Советским Союзом.

Территория усеяна множеством озер, среди которых есть несколько очень крупных. Большая часть поверхности покрыта густыми лесами, за исключением северо-запада, Лапландии, где вплоть до самого Ледовитого океана растут карликовые деревья. Финляндия, как вы знаете, располагается по обе стороны Северного полярного круга, между 60-й и 70-й широтами, то есть, грубо говоря, растянулась на 600 миль или, приблизительно, 1100 километров; если не ошибаюсь, это расстояние от Дюнкерка до Перпиньяна³.

Зимой здесь очень холодно, а ночи бесконечны; а летом никогда не бывает жарко, но в это время года почти бесконечен день; это период белых ночей, воспетых русскими писателями, рассказывавшими о Санкт-Петербурге.

Коренное население, финны, имеет финно-угорское происхождение. Отметьте, что финно-угры проживают также в Советском Союзе, Эстонии и Венгрии, но большинство все-таки в Финляндии. Помимо финнов там живут шведы, которые некогда аннексировали эту страну и наложили на нее свой отпечаток.

В настоящее время там проживает около трех миллионов человек, имеющих, как вы догадываетесь, древнюю историю, из которой я расскажу только самое главное. Но сначала посмотрите на контур Балтийского моря. Оно похоже на коленопреклоненную женщину, чьи бюст и лицо, то есть Ботнический залив, отвернулись от Швеции и обращены на восток, а руки, то есть Финский залив, сложены как бы в молитве, будто предлагают Финляндию в жертву России.

Эта карта образно представляет драму финской истории, наступление Скандинавии на восток, противостояние Швеции и России, почти непрерывные войны.

Причина их вражды в религии: шведы приняли христианство от Рима, а русские от Византии. Это непримиримое противостояние напоминает другое, между русскими и поляками. Более того, пограничная область Карелия является православной на востоке и была сперва католической, а затем стала лютеранской на западе. Так что на пограничные конфликты, которые в конце концов улаживаются, наложился религиозный конфликт, обычно решения не имеющий, с его фанатизмом, непримиримостью, ненавистью и эксцессами.

Так что, нынешняя война имеет глубокие корни, давние, прочно укоренившиеся в национальном подсознании. Что еще вам сказать? Знайте, что Финляндия в течение шестисот лет была подчинена Швеции. Шведы пришли в эту страну в XII веке, во время крестового похода, возглавляемого двумя святыми: Эриком и Генрихом; они основали город Або, который сделали своей столицей; сейчас он называется по-фински Турку.

Почему?

Это такая форма национализма, стремящаяся к повсеместному возврату к местным наименованиям и ограничению всего, что может рассматриваться как иностранное, то есть по определению вредное, влияние. В данном случае, под удар попало шведское название.

По той же логике, Христиания стала Осло, Ревель – Таллином, Константинополь – Стамбулом.

В переименовании может присутствовать и политический подтекст. Например, Санкт-Петербург в годы моей юности превратился сначала в Петроград, а потом в Ленинград.

Вы можете поискать и другие примеры. А я возвращаюсь к Финляндии. Непрерывные войны демонстрировали шведское превосходство вплоть до того момента, когда противником шведов стал Петр Великий. Вы не забыли, что он, в конце концов, разгромил Карла XII на суше под Полтавой и на море при Гангуте. Ништадтский мир 1721 года отметил первое продвижение русских в Финляндию, от которой они отрезали Выборг, Кексгольм и часть Карелии. В ходе этой войны русские войска оккупировали финляндские земли и депортировали с них финское население; прием отнюдь не новый.

Русским противостояли партизаны; репрессии были жестокими. Наступили тяжелые времена; после затяжной войны не осталось ни господ, ни пасторов; требования русских были суровыми. Это был период Великого лихолетья.

Началась новая война; царица Елизавета предложила Финляндии отделиться от Швеции и образовать автономное княжество под протекторатом России. Предложение успеха не имело, но идея запомнилась. Что же касается Швеции, она потеряла интерес к восточной границе Финляндии, и Абоский (или, если так больше нравится, Туркуский) мирный договор 1743 года узаконил передачу России новых финляндских территорий.

Очень быстро стала заметна разница между двумя частями Финляндии: русской и шведской; первая процветала, вторая прозябала. Не стало ли это сигналом для Швеции? Густав III возобновил войну и добился немалых успехов: после его победы в морском сражении при Свенскунде⁴ в 1790 году Екатерина II почувствовала, что угроза нависла над Санкт-Петербургом. В дальнейшем это стало навязчивой идеей для нескольких ее преемников.

Затем, после войн с Французской империей, на встрече в Тильзите, Наполеон предоставил Александру I свободу рук в Финляндии. Результат не заставил себя ждать: в феврале 1808 года русские вошли в эту страну, и царь аннексировал ее, вернувшись к идее Елизаветы. Он стал ее великим князем, но согласился сохранить финляндские законы и лютеранскую веру. После ряда успешных для русских военных операций в 1809 году была провозглашена автономия Великого княжества, и начался русский опыт либерализма, продлившийся вплоть до царствования Николая II.

А при этом императоре начались серьезные трения, поскольку он хотел отменить основные финляндские свободы, в число которых входили освобождение от службы в русской армии и расходование налогов, собранных в Финляндии, внутри Великого княжества.

Конфликт обострился, когда официальным языком Финляндии был объявлен русский и премьер-министр Столыпин предпринял русификацию страны, начавшуюся с подчинения финских должностных лиц русским законам. Любопытно, что русский народ поддерживал финнов, поскольку в России, как и в Финляндии, набирало силу социалистическое движение; революционное движение 1905 года подняло против императора многих русских, и марксисты обеих стран постоянно контактировали между собой.

Началась война 1914 года. Как вы понимаете, финские подданные Великого княжества, чьи права попирались, отнюдь не горели желанием умирать за царя. На их счастье, они не подлежали мобилизации. Некоторое число их осмелело настолько, что перебралось в Германию, где из них был сформирован егерский батальон, возникло знаменитое Егерское движение, которое сыграет в дальнейшем такую важную роль.

Потом в России произошла революция; в Гельсингфорсе (Хельсинки), где стояла русская эскадра, имели место ужасные сцены насилия; но это осталось между русскими, поскольку Временное правительство в Петрограде признало автономию Финляндии во внутренних делах. Это еще не была независимость, а у финнов в голове была теперь только эта мысль. Да, независимость, но в какой форме?

Как я уже сказал, марксисты обеих стран поддерживали между собой связь. Социалистическое движение в Гельсингфорсе, мечтавшее о собственной революции, набрало Красную гвардию. В это же время на базе движения егерей возникла тайная организация с целями, разумеется, противоположными целям социалистов. Это сулило конфликт в будущем. Встревоженный финский парламент создал корпус Гражданской гвардии, Шюцкор, на который было возложено поддержание порядка. Очень скоро егеря внедрились в него и практически возглавили, в то время как Германия поставляла ему оружие и снаряжение. Ситуация накалялась.

Тем временем в декабре 1917 года парламент провозгласил независимость, и Ленин ее признал. Так что, теоретически, финны должны разбираться между собой сами.

Но русские не ушли из страны, и на состоявшихся в ней выборах социалисты, то есть, косвенно, русские, получили значительное большинство. Первым делом они выступили против создания национальной армии; их намерения были ясны.

И тогда в Военный комитет, противостоявший красным, вошел барон Маннергейм.

Он принадлежал к старинной семье, уже давно обосновавшейся в Финляндии; один из его предков, находившийся в оппозиции шведскому королю Густаву IV, был председателем сейма, на котором в 1809 году была провозглашена независимость. Сам он тридцать лет прослужил в Русской императорской армии и во время войны с германцами и австрийцами командовал армейским корпусом. Интересный факт: в начале века он совершил большую экспедицию по Центральной Азии. После русской революции он вернулся в Финляндию, где немедленно был назначен главнокомандующим, и избрал своей резиденцией город Васа на берегу Ботнического залива.

В январе 1918 года Красная гвардия атаковала Гражданскую гвардию, что стало началом гражданской войны, жестокой, как все гражданские войны. Местные русские Советы поддержали красных, немцы поддержали белых. Несмотря на Брест-Литовский мирный договор, запрещавший Советам вмешиваться в события в Финляндии, русские добровольцы были повсюду и помогали своим единоверцам, если позволительно так выразиться.

Тем временем Маннергейм развивал победоносное наступление на юге, спеша завершить его до начала германской интервенции. Действительно, он не хотел соединяться с немцами как и из-за того, что был прежде генералом на русском фронте, так и из опасения создать осложнения с Антантой, победы которой ожидал. Но немцы, не проконсультировавшись с ним, высадились в Ханко и Ловийсе, на южном побережье, и стали продвигаться вглубь страны.

Маннергейму пришлось делать нелегкий нравственный выбор, тем более что для операции против британцев в Мурманске в начальники штаба к нему намечали генерала фон дер Гольца. А Франция, только что признавшая независимость Финляндии, разорвала с ней дипломатические отношения, узнав, что финскую корону решено отдать зятю кайзера Вильгельма II⁵. В этой ситуации Маннергейм решил сложить с себя командование, и германские планы не получили развития.

11 ноября Антанта одержала победу. Маннергейм приехал в Париж в качестве регента Финляндии; Франция восстановила дипломатические отношения и направила в Гельсингфорс военную миссию.

И, чтобы закончить с этим периодом, пару слов о русской Гражданской войне. Антибольшевистские армии действовали на трех фронтах: в Сибири, на юге России и в Прибалтике. Выступив из Эстонии, генерал Юденич угрожал Петрограду и просил Маннергейма присоединиться к нему; Маннергейм отказался. Тартуский договор – он подписан в городе Тарту, который также назывался Дерпт и Юрьев, так что два названия для Або-Турку еще не предел – Тартуский договор 1920 года между Советами и финнами закрепил независимость бывшего Великого княжества.

Кажется, я рассказал вам главное. Запомните, что вражда между Финляндией и Россией не нова, и только что начавшаяся война есть почти логическое следствие событий далекого прошлого. Тарту был не более чем перемирием.

Моим дочерям этого показалось мало, они хотели знать, что произошло в последние недели. Поскольку я сам об этом ничего не знал, то ограничился общими рассуждениями.

– Мы знаем историю; мы видим образуемую серией событий линию, позволяющую в общих чертах понять происходящее. Неосведомленный наблюдатель, не знакомый с предысторией нынешних событий, лишь констатирует факты. А причины этих фактов он узнает позже.

В настоящий момент можно подумать, что Советский Союз пытается воспользоваться европейской неразберихой. Мы только что видели новый раздел Польши. Затем под различными предлогами СССР проникает в прибалтийские республики Латвию и Эстонию, закрепляется в их портах. Он не остановится на этом, и однажды захочет вернуть территории, вышедшие двадцать пять лет назад из-под власти империи. Он угрожал, блефовал, но все решал в свою пользу мирно. Почему же теперь, когда дела его идут так хорошо, ему не попытаться проделать то же самое с Финляндией? Но в этот раз не сработало; дело сорвалось, финн не подчинился.

– Почему другие подчинялись, а он нет?

– Я вам уже объяснял, что он никогда не покорялся русской власти полностью и исступленно дорожит своей независимостью.

– Но его побьют!

– Возможно; разница в силах огромна. Вот только финн горд, привязан к свободе и, между нами говоря, не любит русского, ни монархиста, ни коммуниста. Он упрям и уверен в своей правоте. Борьба с ним будет нелегкой.

Когда я вернулся на корабль, перед глазами у меня вновь появился донимавший меня образ креста святого Андрея. Я думал не только о финнах, но и об их противнике, русских, об их невероятном упорстве. О тех самых русских солдатах, с которыми в начале моей военной карьеры я встречался в вихре Гражданской войны, последовавшей за Октябрьской революцией 1917 года, в Крыму, на Украине, на Кавказе: смелых, выносливых, терпеливых к страданиям и поразительно покорных. Русский таков всегда, и я не думаю, что новая власть изменила его глубинную природу. И что же? Он будет драться так же, как дрался всегда, с ожесточением и фатализмом.

А командование, чего оно стоит? Трудно сказать. К командиру приставлен политический комиссар, представитель партии, который, осуществляя надзор за ним, имеет полномочия вмешиваться в решения чисто военного характера. Также его задачей является повышение боевого духа солдат. Фрунзе писал, что «решающая роль принадлежит не технике, – за техникой всегда находится живой человек, без которого техника мертва»⁶. Это верно для всех армий, но, похоже, в Красной армии эмиссары партии усвоили данную истину лучше, чем в любой другой, и ориентируют сознание бойцов в этом направлении.

Война 1939 года началась после чисток, лишивших армию большинства ее начальников, а войска, даже воодушевляемые самым высоким боевым духом, при плохих командирах не добьются хороших результатов на поле боя. Так как же в этом случае будет развиваться первое испытание, переживаемое Красной армией со времен войны с Польшей в 1920 году?

Подождем, надеюсь, Финляндии не придется нести слишком тяжелый крест, ни тот, что изображен на ее флаге, ни крест святого Андрея.

Мои дочери отправились домой; я съездил на двое суток повидать моего новорожденного сына. Жизнь в Бресте продолжалась; ремонтные работы продвигались; все мы трудились над тем, чтобы поскорее снова выйти в море. Потому, что война не остановилась, потому, что к нам в Пенфельд, место нашей стоянки, приходили новости, и мы, из-за своего бездействия, испытывали чувство неловкости перед нашими товарищами, находившимися в море.

В городе было много французских и британских солдат и матросов, искавших легких развлечений после утомительных патрулирований или маршей. По старой доброй улице Сиам группками прогуливались, не обращая внимания на моросящий дождик, отпущенные в увольнение моряки, занимавшие тротуары и частично проезжую часть; то и дело один из них отделялся от своих товарищей, чтобы подкатить к девушке; другой заходил в бар «Мариус» купить кисет табаку; некоторые отправлялись в «Зенк»; на площади Порт двое подвыпивших шотландцев, окруженные зеваками, исполняли странный танец, распевая «Мадлон», и юбки смешно подпрыгивали на их толстых коленях. В проезде Дажо моряки, ставшие под действием алкоголя сентиментальными и слезливыми, меняли с пехотинцами свои бескозырки на их пилотки: последнее братание представителей разных родов войск перед схваткой.

Офицеры, оказавшиеся в Бресте проездом, останавливались в «Конти», и иногда я, вместо ужина, водил своих товарищей прогуляться.

Война на суше после Польской кампании замерла на мертвой точке, а рассуждения о Финляндии имели в Бресте чисто теоретический интерес, хотя мы с удовольствием отмечали успешное сопротивление финнов. Атмосфера была тяжелой; было непонятно, к чему мы идем. Ход работ на борту, каким бы удовлетворительным он ни был, энтузиазма не вызывает; без морских походов, воодушевления, которые они создают, многие поддались унылой монотонности лишенной конкретной цели жизни, в которой видели только тягостные обязанности.

Не происходило ничего трагического, но следовало следить за душевным настроем, в ожидании удара извне. В своих разговорах с офицерами, старшинами и матросами я ненавязчиво показывал преимущества такой добродетели, как терпение. Впрочем, она была нужна и мне самому. Вспоминая 1914 год, я понимал, что в военное время возможны любые случайности, самые неожиданные события. Я повторял офицерам, что для каждого из нас прозвучит щелчок, с которого начнутся глубокие перемены, надо просто ждать его и готовиться к ним.

«Вся жизнь, – говорил я им, – приобретет после этого щелчка совсем другой смысл. Вы не можете знать, каким он будет и как вы его встретите; тогда в дело вступят ваша подготовка, ваша культура, ваша личность. И чтобы они проявились в полную силу, продолжайте работать, учиться, поддерживать себя в хорошей физической форме, заниматься своим делом; тогда вы сможете выдержать тяжелые удары судьбы».

И все мы ожидали этого щелчка.

Для меня щелчок прозвучал в одно январское утро, когда я получил вызов в Морскую префектуру для телефонного разговора с Морским министерством.

На том конце провода был адмирал – начальник управления кадров, который несколькими годами ранее являлся моим начальником в Главном морском штабе.

– Вам надлежит явиться завтра, к 9 часам утра, в мой кабинет на улице Руаяль. Вы убываете в командировку.

– Слушаюсь, господин адмирал. Я должен оставить свои вещи на борту?

– Нет, можете их взять с собой.

– А куда вы меня отправляете?

– Туда, – неопределенно ответил он. – Вам это место уже знакомо. До встречи завтра, в 9 утра.

Это и был ожидавшийся мною щелчок.

Я немедленно известил свое командование и собрал вещи. Разумеется, мне понадобился дополнительный чемодан; свои обязанности я передал первому по старшинству производства в чин капитан-лейтенанту, поскольку старший офицер, мой непосредственный подчиненный, отлучился на весь день; я отменил сделанный на вечер заказ на ужин; офицерское собрание в авральном порядке устроило мне проводы; комиссар выписал командировочное предписание и прочие необходимые документы. Все действовали быстро, думая, что действительно происходит какая-то неожиданность, к которой следует быть всегда готовым.

Последний взгляд на мой корабль, к которому я привязался, – мы привязываемся к кораблям, как к живым существам. Мои последние шаги по улице Сиам – улице, которую я больше никогда не увижу такой, какой видел в своей молодости, площадь Шан-де-Батай, крепость, вокзал.

Стемнело, накрапывающий дождь, мокрый перрон, освещенный по правилам военного времени, то есть почти никак. Пассажиры тихо переговариваются между собой. Обстановка почти такая же, как на палубе корабля в боевом походе. Рукопожатия.

– До свидания. Счастливо, – говорит мне мой командир.

Вот я и уехал.

Куда меня пошлют? Командир и офицеры предположили, что в Финляндию. Я тоже так думаю, но пока не могу отбросить и мысли о Ближнем Востоке, где прослужил столько же, сколько на Балтике. Действительно, газеты посвящают длинные статьи нефтепроводам, армии Вейгана, расквартированной в Сирии. Почему бы моряку не отправиться туда для укрепления постов, созданных в самом начале войны? Но, несмотря ни на что, мысль о Финляндии не покидает меня.

В 9 часов я вхожу в кабинет адмирала на улице Руаяль.

– Адмиралтейству требуется военно-морской атташе в Финляндии, я подумал о вас; могу я на вас рассчитывать?

– Полностью.

– Отлично. Немедленно выезжайте в Ментенон, где получите инструкции. Действуйте быстро; главком хочет, чтобы вы отправились на место как можно скорее.

– Слушаюсь. Я готов.

И вот я в Ментеноне, месте расположения Главной квартиры французского адмиралтейства.

Глава 2
Французское адмиралтейство

Подготовка

В течение четырех дней, в Ментеноне и Париже, я готовился к роли, отведенной мне адмиралом Дарланом⁷ в Хельсинки. Изучал документы Генштаба, заезжал на набережную Орсэ⁸, возвращался в Ментенон, чтобы присутствовать на польско-французской конференции. Когда я почувствовал, что созрел для этого, отправился в посольство Финляндии, где встретился с полковником Паасоненом, присланным Хельсинки для связи и обмена информацией: человеком хладнокровным, решительным, позитивно настроенным и прекрасно говорящим по-французски.

Центром моим был Ментенон, где я работал с прекрасными и опытными коллегами, в спокойной и деловой обстановке. Материальные вопросы решались на улице Руаяль, Адмиралтейство занималось только оперативными делами. Система, давно уже созданная и отлаженная, в военное время функционировала безукоризненно, и я не переставал ею восхищаться.

Я быстро получил общее представление о ситуации с точки зрения западных держав, но по дипломатическим вопросам меня просветили весьма странно. «С военной стороной разберетесь на месте», – сказали мне.

Эта старая история развивалась очень просто и с неотвратимостью, заставлявшей вспомнить о Роке, каким его представляли древние; перипетии ее можно восстановить по французским, финским, советским и немецким документам.

Финляндия приняла все дипломатические и юридические предосторожности, призванные гарантировать ее безопасность. В 1932 году она заключила с Советским Союзом пакт о ненападении; она входила в Лигу Наций, целью которой было мирное решение конфликтов, возникающих между ее членами. Но все это была лишь теория, которая в серьезных случаях оказывалась бессильной. В своих мемуарах маршал Маннергейм выражает свой большой скептицизм относительно ее эффективности в случае нападения на маленькую страну гораздо более сильной державы, и, не без оснований, высказывает мысль, что в этой ситуации Лига Наций потратит время на бесплодные дискуссии.

Таким образом, несмотря на принятые предосторожности, Финляндия чувствовала, что над ней нависла угроза. Она предприняла безуспешную попытку наладить сотрудничество со своими скандинавскими соседями и в конце концов убедилась, что не может рассчитывать на их помощь, особенно на помощь Швеции. Она осталась в одиночестве. В трагическом одиночестве.

Тем временем поведение гитлеровской Германии стало угрожающим, ее соседи забеспокоились. СССР, не имевший общей границы с Германией, наблюдал за всеми и в апреле 1938 года начал свою игру в Финляндии.

Секретарь советской дипломатической миссии, некий Ярцев⁹, встретился с министром иностранных дел Холсти, чтобы любезным тоном изложить ему некоторые идеи Кремля. Он утверждал, что Советский Союз уважает независимость Финляндии, но, к сожалению, опасается германского вторжения через финляндскую территорию. В этом случае он вынужден будет защищаться, и Финляндия превратится в поле боя. Разумеется, если Финляндия окажет сопротивление вторжению немецких войск, Советский Союз предоставит ей военную помощь, а после окончания войны выведет свои войска. В общем, Кремль желает быть уверенным, что хельсинкское правительство не станет помогать немцам в случае их агрессии против СССР и было бы счастливо получить гарантию этого. Какую? Данный пункт был оставлен без разъяснений.

Ярцев потребовал сохранить содержание разговора в тайне, но, очевидно случайно, о его предложении стало известно секретарю премьер-министра Каяндеру и одному финскому генералу.

История, начавшаяся, на первый взгляд, совершенно невинным образом, стала развиваться в соответствии с законами марксистско-ленинской диалектики, с безжалостной и пугающей последовательностью, подчиняясь тому, что марксисты именуют исторической необходимостью.

Демарш имел место 14 апреля; 11 августа Финляндия, которая, кстати, начала переговоры со Швецией относительно ремилитаризации Аландских островов, ответила Москве нотой из двух пунктов. Согласно первому, Финляндия возражала против какого бы то ни было нарушения своей территориальной целостности и суверенитета, то есть она отказывалась служить транзитным путем для войск, которые могли бы вторгнуться в СССР. Во втором пункте она просила СССР не противодействовать ремилитаризации Аландских островов, могущей усилить финские позиции.

Статус, запрещавший милитаризацию этих островов, расположенных между Финляндией и Швецией и запирающих с юга Ботнический залив, был определен конвенцией от 20 октября 1921 года, подписанной в Женеве Францией, Великобританией, Италией и Прибалтийскими странами, за исключением СССР, выразившего по этому поводу протест.

Ответ был получен через неделю: по первому пункту Советский Союз готов был удовлетвориться простым письменным обязательством, согласно которому Финляндия обещала отразить германскую агрессию против СССР через свою территорию, для чего ей следовало принять советскую военную помощь.

Что же касательно Аландов, СССР соглашался с их вооружением при условии, что примет участие в фортификационных работах и будет контролировать использование укреплений. Взамен он просил разрешения на строительство военно-морской и военно-воздушной баз на Суурсаари.

Суурсаари, или Гогланд, – это узкий остров длиной в десять миль, расположенный в Финском заливе, севернее базы Нарва; он господствует над восточной частью залива и, в некотором роде, прикрывает подступы к Ленинграду и Кронштадту, чем и вызвано его военное значение.

Это были уже не общие расплывчатые рассуждения, высказанные на первой встрече; речь теперь шла о советском военном присутствии на финской территории.

Финляндия отказала, так как согласие означало бы нарушение ее суверенитета.

Советское правительство настаивало. Оно не стало решать вопрос в целом, а начало действовать мелкими последовательными шажками на разных направлениях, кружа вокруг своей цели и лишь постепенно, мало-помалу, раскрывая свои замыслы, чем создавало неопределенность и тревогу, которыми намеревалось воспользоваться в нужный момент.

Столкнувшись с отказом, оно предложило Финляндии одной укрепить Суурсаари, но в контакте с советскими специалистами. Новый отказ.

Была эпоха Мюнхена; Европу охватила тревога, и Скандинавия не стала исключением. В тогдашних обстоятельствах Швеция и Финляндия пришли к решению, что укрепление Аландского архипелага представляет первостепенную важность для их безопасности. В январе 1939 года был разработан план их обороны, получивший название Стокгольмского. Все были согласны, однако СССР выдвинул те же возражения, что годом ранее, и вновь предложил свое участие в фортификационных работах. Вопрос остался в подвешенном состоянии.

Маршал Маннергейм, в то время председатель Совета национальной обороны, и в данном качестве в случае войны ставший бы главнокомандующим, был встревожен. Военные ассигнования были урезаны, и он отмечал, что финская армия «небоеспособна». Следовало безотлагательно принять неотложные меры. Потому что, зная манеру русских рассуждать и вести дискуссию, а также благодаря никогда не подводившего его своего рода дара предвидения, он опасался внезапного и резкого демарша с их стороны, который мог бы застать финнов врасплох.

Кремль возобновил свои попытки. В начале марта, а шел, напомним, 1939 год, Литвинов¹⁰ предложил Хельсинки возобновить переговоры, которые затянулись и не приводили к конкретному результату. В этот раз Советский Союз попросил уступить ему в аренду на тридцать лет остров Суурсаари, о котором уже шла речь ранее, и три других острова: Лавансаари, Тютарсаари и Сейскари, расположенные к северу от Лужского залива, великолепные наблюдательные пункты на морском пути к Ленинграду. Отныне советская сторона будет упирать на безопасность города Ленина, став таким образом далеким последователем Екатерины II, которая в свое время так же опасалась за город Петра. Разумеется, Финляндия отказалась уступать какую бы то ни было часть своей национальной территории.

Москва настаивала и предложила в обмен на эти четыре острова кусок советской территории севернее Ладожского озера: снова отказ, несмотря на возражения Маннергейма, опасавшегося негативной реакции.

И она не заставила себя ждать. В мае Литвинова сменил на посту Молотов; первым его действием стало возражение против ремилитаризации Аландских островов; Стокгольмский план провалился. В этот момент Маннергейм пришел к убеждению, что Москва стремится к расширению на Балтике.

Возникла сложная коллизия: германский министр иностранных дел Риббентроп предложил Финляндии договор о ненападении, включающий в себя Швецию, Норвегию и Данию. Приняла предложение лишь Дания – которая в апреле 1940 года будет оккупирована немцами; Финляндия отказалась, желая продемонстрировать свою приверженность принципу строгого нейтралитета.

События на Западе ускорились. В нарушение Мюнхенских соглашений была расчленена и оккупирована Чехословакия. Это произвело сильное впечатление в Финляндии, и возмущение против Германии высказывалось открыто. Генерал Игнатиус, несмотря на свою репутацию германофила, заявил: «Не только офицер, но и государственный деятель должен держать слово. Гитлер этого не сделал». А маршал Маннергейм, умевший видеть далеко вперед, сказал, что Германия подала пример молниеносной оккупации. «И невозможно знать, не последует ли ему однажды Россия», – добавил он¹¹.

В августе 1939 года в правящих кругах страны воцарилось смятение. В Москве проходили переговоры между СССР, Францией и Великобританией, на которых Молотов потребовал для Советского Союза права ввода войск в страны-лимитрофы в случае давления на них Германии, даже если сами они не будут просить ни о какой помощи. Финляндия оказалась под прицелом; она должна была передать в распоряжение СССР Аландские острова и порт Ханко. Известно, чем закончились эти переговоры¹².

24 августа был подписан советско-германский пакт; несколько дней спустя разразилась война между Францией, Великобританией и Германией. Польша была разделена, но СССР 17 сентября взял на себя обязательство уважать финский нейтралитет. Однако Финляндию это не успокоило. Генерал Игнатиус вновь выразил разочарование германскими аппетитами, а г-н Хакцель, финский дипломат и государственный деятель, сделал такое тревожное заявление: «Никогда нельзя давать незаполненный подписанный чек славянину».

Тем временем ситуация на Балтике осложнилась. 18 сентября польская подводная лодка «Орзель», укрывшаяся в Таллине, сбежала оттуда и вышла в открытое море, тогда как по международным правилам эстонские власти должны были ее разоружить и интернировать. СССР заявил протест; он выставил морские и воздушные патрули для наблюдения за Эстонией, а заодно и Латвией. Параллельно, по случаю ведения торговых переговоров, он заключил с Эстонией пакт о взаимопомощи, выразив готовность предоставить ей вооруженную силу взамен предоставления в его распоряжение морских баз на Озеле, Даго и в Палдиски (г. Балтийский порт). Мало-помалу, откусывая от своей жертвы по небольшому кусочку, он водворился в Таллине, ввел туда пехотную дивизию, танковую бригаду и авиационную бригаду. Точно так же он действовал в Латвии и Литве.

Итак, в начале октября Советский Союз, формально соблюдая фикцию независимости трех Прибалтийских республик, оккупировал их главные центры, их военные и морские базы. Он прочно укрепился на восточном побережье Балтики и господствовал в южной части Финского залива. Перед ним осталась одна Финляндия; пришел ее час.

Она это очень хорошо чувствовала, потому что 5 октября Кремль попросил ее прислать в Москву представителя, уполномоченного обсудить проблемы, созданные начавшейся войной. Тон резко отличался от предыдущих бесед: он был почти приказным.

В Москву отправился видный политический деятель Паасикиви, прекрасный знаток России; в возглавляемую им делегацию входил полковник Паасонен. Содержание данных им инструкций было четким: нейтралитет, никаких изменений границы, никакого пакта о взаимопомощи. В самом крайнем случае уступка нескольких островов в обмен на территориальную компенсацию.

Но 12 октября Сталин и Молотов вновь завели разговор о пресловутом пакте, заключать который Хельсинки ни за что не желал. Прием сработал с Прибалтийскими республиками, почему бы не повторить его с Финляндией. Натолкнувшись на упорный отказ финской делегации, советская сторона изменила тактику. Она отказалась от идеи заключения полномасштабного договора о взаимопомощи и предложила взамен ограниченный договор, имеющий целью закрытие входа в Финский залив. При этом она раскрыла свои позиции и выложила список требований к финнам:

– уступка в аренду на тридцать лет Ханко и создание в этом порту советской военно-морской базы;

– уступка Суурсаари и острова Койвисто;

– уступка 70-километровой полосы на Карельском перешейке и разрушение укреплений на этом перешейке;

– уступка восточной части полуострова Рыбачий на Ледовитом океане.

В качестве компенсации Финляндия получила бы в Карелии округа Репола и Пораярви.

В случае согласия СССР снимал возражения против вооружения Аландских островов, но только одной Финляндией.

Ответ финской стороны был краток, но породил длительные дискуссии.

Во-первых, никакого пакта.

Во-вторых, полуостров Рыбачий не будет уступлен, так как это создало бы угрозу Петсамо – единственному незамерзающему финскому порту. То же самое в отношении передвижки границы в Карелии, поскольку такая передвижка повлекла бы за собой, помимо прочего, утрату Иматрского водопада – источника энергии, питающей юг Финляндии. Паасикиви делал упор на экономические аспекты, в то время как Сталин беспокоился о безопасности Ленинграда, что показывают следующие слова¹³:

Паасикиви: «Линия границы (на перешейке), предложенная вашим командованием, невозможна для нашей экономики».

Сталин: «Военные никогда не мыслят в экономических категориях».

Военный аспект доминировал. Сталин твердо заявил, что хочет обеспечить безопасность Финского залива, перекрыв вход в него от Балтийского порта до Ханко. Могут напасть Великобритания или Германия, говорил он; воспоминания о наступлении Юденича, которого удалось остановить только под самым Петроградом, еще живы. Отчуждение части национальной территории не должно тревожить финнов, можно привести примеры Гибралтара и проданной царским правительством Соединенным Штатам Аляски. Когда ему возразили, напомнив о недавнем разделе Польши, он заявил:

«В Польше мы взяли свое. С вами же речь идет о простом обмене»¹⁴.

Общественное мнение Финляндии встало на дыбы. Благоразумный Маннергейм полагал, что возможно пойти на некоторые уступки, например, отдать Ино и несколько островов в заливе в обмен на предложенные округа в Карелии. Его слова были встречены бурным негодованием, тем более что в Карелии и на Севере были отмечены факты перемещения советских войск и начались разведывательные полеты над финской территорией.

Переговоры возобновились 23 октября, Финляндия отказывалась уступить Ханко и полуостров Рыбачий, но соглашалась продолжить дискуссию по Суурсаари. Она тянулась до середины ноября.

В конце концов финны согласились уступить несколько островов в Финском заливе и продолжить переговоры по судьбе полуострова Рыбачий и Карельского перешейка, по-прежнему отказываясь уничтожить укрепления на нем, которые имели чисто оборонительное назначение. Но после каждого согласия финнов на уступки Сталин увеличивал свои требования, так что финская делегация сталкивалась со все новыми проблемами. В ходе трех совершенных ею поездок в Москву она все время понемногу сдавала позиции; она защищалась, боролась, но безуспешно; выдвигаемый на передний план предлог защиты Ленинграда всякий раз подавался под новым соусом вплоть до того дня, когда Молотов заявил, что советская сторона дошла до предела уступок и что теперь «свое слово скажут военные». Одновременно советская пресса начала кампанию против Финляндии.

Тем временем Маннергейм потребовал немедленного принятия мер по усилению обороноспособности страны; видя тщетность своих усилий, он 27 ноября подал в отставку.

На следующий день произошел Майнильский инцидент, которым Молотов воспользовался как поводом для разрыва переговоров. Классический случай. На Майнилу, пограничный поселок на советской территории, упали снаряды, пострадали военнослужащие. Москва обвинила в открытии огня финнов. Ничего подобного, ответили те, это провокация. Этот ничтожный сам по себе инцидент был использован в целях пропаганды для советских армии и населения.

Политический комиссар, сотрудник пограничной охраны, изложил официальную версию в обзоре истории отношений СССР с его соседкой. Резюмируем его.

31 октября, сказал он, Совет народных комиссаров СССР одобрил доклад о внешнеполитической ситуации, сделанный товарищем Молотовым, в первую очередь в той его части, которая касалась Финляндии. С этой страной сейчас ведутся переговоры, Советский Союз вынужден принимать серьезные меры по обеспечению своей безопасности, поскольку финляндская граница проходит всего в тридцати километрах от Ленинграда и оттуда исходит постоянная угроза. Советский Союз предложил Финляндии заключить договор о взаимопомощи, что весьма умеренно; отрицательный ответ стал призывом к оружию, сделанным под предлогом сохранения нейтралитета.

С 21 ноября советская сторона отмечает финские приготовления на шоссе из Выборга (Виипури по-фински); 26-го была слышна артиллерийская стрельба, снаряды упали на Майнилу, несколько советских военнослужащих получили ранения.

Больше этот комиссар ничего не сказал; другой автор поведал о «негодовании» в войсках.

По установившейся традиции коммунисты и комсомольцы воинской части собрались на митинг, чтобы осудить провокацию белофиннов.

29-го были перечислены причины начала военных действий: необходимо покончить с угрозой, нависшей над колыбелью пролетарской революции Ленинградом; обеспечить безопасность северо-западной границы. Оратор подчеркнул энтузиазм собравшихся, славивших Сталина и Молотова и певших «Интернационал»; восемьдесят из них подали заявления о приеме в партию.

Аналогичные речи произносились во всех частях и подразделениях; моральная подготовка шла полным ходом.

В Москве один писатель, высокопоставленный деятель и специалист по политическим вопросам, объяснил общественности причину конфликта, отталкиваясь от пакта о взаимопомощи, заключенного в начале осени с Прибалтийскими государствами: американские, английские и французские империалисты хотели использовать их в качестве плацдарма против СССР.

В том, что касалось Финляндии, он утверждал, что немыслимо терпеть сохранение границы в тридцати двух километрах от Ленинграда, тем более что империалисты рассматривают эту страну как исходную базу для нападения на СССР. Значит, надо закрыть финскую дверь, отсюда предложение пакта о взаимопомощи, к сожалению отвергнутое из-за злой воли министра иностранных дел Таннера.

Майнильская провокация неизбежно повлекла за собой разрыв дипломатических отношений.

Ссылаясь на этот инцидент, СССР потребовал от Финляндии отвести свои войска на двадцать пять километров от границы (здесь можно вспомнить про отвод французских войск от границы в 1914 году, но тот отвод был добровольным). Хельсинки согласился при условии, что советская сторона сделает то же самое, и продолжал отрицать какую бы то ни было причастность к стрельбе в Майниле.

27 ноября Москва денонсировала пакт о ненападении от 1932 года под предлогом, что Финляндия хочет держать Ленинград под прицелом своих пушек, а ее солдаты стреляли в бойцов Красной армии. Генерал Мерецков, командующий Ленинградским военным округом, отменил выдачу увольнительных и приказал отпускникам вернуться к месту службы.

29-го произошел разрыв дипломатических отношений; США предложили свое посредничество, но этот жест не имел последствий, несмотря на согласие финской стороны.

30-го, в 8 часов утра, советские войска начали наступление: их самолеты бомбили Хельсинки, Виипури (Выборг), Лахти и Ханко; сухопутные части перешли границу. Военные действия сопровождались пропагандистскими: Молотов объявил, что война объявлена финскому правительству, а не народу, а единственная цель СССР – обеспечить безопасность Ленинграда.

Советские войска заняли небольшой город Териоки на берегу Финского залива, в нескольких километрах от границы. На этой финской территории было образовано просоветское правительство, которое возглавил Куусинен, финский коммунист, политэмигрант, живший в СССР. Получившее название Териокского, это правительство стало претендовать на то, чтобы говорить от лица Финляндской Демократической Республики. 2 декабря оно выпустило воззвание, в котором объявляло о полном принятии «предложений», сделанных СССР в предшествующие месяцы. На самом деле, оно никого не представляло, хотя Молотов заявил, что будет вести переговоры только с Териокским правительством.

Что же происходило на финской стороне? При таком развитии событий маршал Маннергейм отозвал свое прошение об отставке и занял, как планировалось, пост главнокомандующего. Свою Ставку он расположил в Миккели.

Его тревога, несмотря на предпринятые усилия по укреплению обороноспособности страны, понятна. Миф о нейтралитете, всеобщий оптимизм как результат блестящей экономической ситуации, превосходная социальная организация – все способствовало отвлечению внимания от вопросов обороны, и ассигнования на военные нужды сокращались ежегодно. В результате, 27 ноября 1939 года, в день, когда он хотел выйти в отставку, финская армия располагала всего лишь тридцатью устаревшими танками и тридцатью новыми, но легкими. Она состояла из пятнадцати дивизий, три из которых не имели ни стрелкового оружия, ни артиллерии.

Чтобы хоть как-то компенсировать эти недостатки, Маннергейм придумал распределить свои силы так, чтобы использовать с максимальной отдачей. Главной идеей было осуществление прикрытия границы без привлечения резервистов. Мобилизация занимала по плану две недели – неприемлемый срок для войск прикрытия. Поэтому армия была организована таким образом, чтобы полностью боеготовые кадровые части могли немедленно занять свои позиции, в то время как мобилизация будет проводиться во внутренних районах. Кроме того, помочь удерживать границу должна была Гражданская гвардия, бывшая постоянно наготове.

Также Маннергейм позаботился об укреплении Карельского перешейка, который он называл замком или Фермопилами Финляндии. Конечно, озера, болота и леса сами по себе составляли природную защиту, хотя и не являвшуюся непреодолимой преградой для танков. Песчаная почва, мало пригодная для строительства крупных долговременных укреплений, годилась для возведения полевых фортификационных сооружений. Как бы то ни было, была построена оборонительная линия: несколько ДОТов, вооруженных пулеметами и легкими орудиями, усиленные, начиная с 1931 года, казематами и мощными фланговыми батареями. Но этого было мало.

Весной 1939 года он предложил план укрепления этой обороны. Под этот план маршал запросил кредиты, дабы «усилить позицию, созданную между Финским заливом и Вуокси» и создать линию ДОТов между Выборгским заливом и озером Саймаа, – безуспешно.

Тем не менее в течение лета энергично проявило себя «добровольное народное движение за возведение укреплений»; в результате на перешейке были поставлены противотанковые заграждения, уложены камни, вырыты рвы и траншеи, которые впоследствии докажут свою эффективность.

В августе того же года на перешейке были проведены крупные маневры по классическому в Финляндии сценарию: отражение нападения с юго-востока в направлении Виипури (Выборга), контрудар и генеральное наступление на правый фланг и тылы наступающего противника. В ходе их были выявлены вопиющие недостатки в вооружении: устаревшие танки, недостаток противотанковой артиллерии, слабость авиации. В этом смогли убедиться все наблюдатели, в том числе и советские.

Однако просьбы о дополнительных ассигнованиях на военные нужды оставались без ответа. Когда международная обстановка стала угрожающей, особенно после советского проникновения в Прибалтийские республики, Финляндия сочла необходимым принять некоторые меры предосторожности. 6 октября войска были выдвинуты к границе. 11-го, под прикрытием маневров, проведена тайная мобилизация. Население приграничных районов эвакуировано, приняты различные меры для защиты городов, для которых могла возникнуть угроза.

Военные действия начались 30 ноября.

В первые дни декабря с целью подрыва морального духа тыла производились бомбардировки городов Виипури, Миккели, Васа, Борго, Ловиса, Котка. Началась сухопутная операция: на перешейке советские войска вскоре были остановлены перед тем, что получит название линия Маннергейма. Но севернее Ладоги, между озером и Ледовитым океаном, они быстро продвигались вперед и глубоко вклинились в финскую территорию. На Крайнем Севере пал Петсамо. Их успех был недолгим, потому что в конце декабря они потерпели поражение и были оттеснены на исходные позиции. В Финском заливе их корабли обстреляли Ханко, были заняты вожделенные острова. В политическом плане они заключили 3 сентября с правительством Куусинена договор о взаимопомощи, окончательно убедивший финнов, если в этом еще оставалась необходимость, в том, что поражение лишит их страну независимости.

В основном я узнал об этом из газет еще до моего приезда в Ментенон, где мне сообщили буквально несколько дополнительных деталей.

Речь шла о другом.

Французское общественное мнение с интересом следило за борьбой финнов и с удовлетворением восприняло известие о том, что советское наступление остановлено. В порыве великодушия французы объявили, что готовы помочь финнам, сами не зная, как это сделать, и стали появляться добровольцы по организации материальной и медицинской помощи, по сбору вещей. Удивительно, но бои в Финляндии занимали умы гораздо больше, чем сентябрьские бои в Польше, и я жил в Ментеноне в благожелательной атмосфере, очень помогавшей в работе.

Как? Вопрос о помощи союзнику обсуждался Верховным командованием на основе законодательной базы в соответствии с уставом Лиги Наций.

Действительно, 12 декабря Лига Наций призвала СССР прекратить военные действия против Финляндии, а после отказа сделать это представитель Аргентины потребовал исключения СССР. 14-го Лига осудила действия Советского Союза и обратилась ко всем странам с призывом помочь Финляндии. Наконец, 15-го СССР был исключен из Лиги Наций. Советские авторы не преминули заметить, что это было сделано вследствие бесчестных махинаций.

Следовательно, члены Лиги Наций были вправе вмешиваться в финляндские дела несмотря на то, что Скандинавские страны выступили против введения санкций в отношении СССР. Действовать надо было срочно, учитывая малую наполненность финских арсеналов: артиллерийских снарядов имелось всего на три недели! Превосходство Красной армии в вооружении становилось постоянной заботой маршала Маннергейма: в первую очередь требовались оружие и боеприпасы.

Союзники смотрели на происходящее через призму войны с Германией, и их взгляды далеко не совпадали со взглядами маршала. Разумеется, они изучили проблему в мирное время и знали положение Финляндии.

Это достаточно наглядно показал визит в Хельсинки британского генерала Кирка в июне 1939 года; впрочем, за ним в июле того же года последовал германский генерал Гальдер. Перед обоими генералами финские власти развивали тему нейтралитета, утверждая, что готовы защищаться, не требуя ни от кого никаких гарантий.

Для союзников финляндский вопрос в рамках конфликта с Германией сводился к одному слову: железная руда, которую Германия приобретала в Швеции. Металл, добытый на севере, направлялся через Нарвик, в Норвегии, или, когда Балтика была свободна ото льда, через Лулео, порт на севере Ботнического залива. Следовательно, было правильно помочь Финляндии, прислушавшись в данном вопросе к общественному мнению, чтобы, воспользовавшись случаем, прервать торговлю шведской железной рудой с Германией. Союзная помощь, таким образом, имела эмоциональную и экономическую стороны.

Одновременно она давала возможность создать трудности Советскому Союзу: финское дело можно было совместить с акцией против кавказских нефтепромыслов. Впрочем, не очевидно, что такая операция имела бы решающее значение, поскольку СССР располагал нефтью Башкирии, «второго Баку», и начинал разработку других месторождений.

В том, что касается Финляндии, отправка ей снаряжения, медикаментов, продовольствия, оружия и боеприпасов больше не представляла трудностей. Иначе обстояло с отправкой войск для усиления ее армии.

Генеральные штабы размышляли об отправке в Петсамо экспедиционного корпуса, который в случае успеха мог бы поставить под контроль союзников местные никелевые шахты, принадлежавшие британской компании.

В состав экспедиционного корпуса должны были войти британцы, французские альпийские стрелки и поляки.

Польша, помимо этого, предложила использовать имевшиеся в ее распоряжении эсминцы.

Но это были лишь прожекты, ничего нельзя было предпринять без официального обращения Финляндии. А та охотно принимала предложенную помощь оружием и снаряжением, однако не делала следующего шага: не просила военной поддержки. Мы ожидали от нее просьбы или, хотя бы, одобрения наших предложений о содействии.

В момент моего отъезда из Ментенона дела остановились на этой точке. На меня возлагалась весьма широкая миссия: информировать адмиралтейство о ходе боевых действий и изучать возможности отправки морем экспедиционного корпуса, для чего требовались серьезные знания страны и ее соседей. Потому что на советско-финский конфликт накладывалась наша война; важными факторами были шведская железная руда, петсамский никель, а также советские и германские базы на Балтике, датские проливы, прорехи в блокаде Германии, и крупнейшая из этих прорех называлась советско-германским договором. Вот чем мне предстояло заниматься!

Вот так, курсируя между Ментеноном и Парижем, я впитывал знания, не забывая и о материальной стороне моей будущей деятельности. Необходимые для документов фотографии мне за несколько секунд сделал фотограф адмиралтейства; я не хотел тащить множество чемоданов, а потому ограничился минимумом вещей. Два мундира уже были при мне; из своей парижской квартиры я взял смокинг и шубу, которую прежде носил в Латвии.

Ехал я не один: в качестве секретаря мне дали квартирмейстера¹⁵ из резервистов. Он знал шведский язык, по сей день широко распространенный в Финляндии, отец его возглавлял судоходную компанию, а брат служил на флоте в чине капитан-лейтенанта. Будучи по должности моим секретарем, он стал по жизни моим товарищем и другом.

Наконец я был готов; паспорт сделан, визы получены, багаж собран, билеты приобретены. Мне вручили конверт с инструкциями главнокомандующего: короткими, четкими, нацеливающими на конкретную работу, дали шифр. И всё. На следующий день я должен был встретиться на Северном вокзале со своим секретарем и отправиться с ним в Амстердам – первый пункт на нашем пути.

Наступил мой последний вечер во Франции; я провел его с семьей, в Андреси, в расположенном чуть ниже места слияния Сены и Уазы домике, в котором она поселилась в октябре.

Было холодно, всю предшествующую неделю шел снег, который теперь скрипел под ногами, оставлявшими на нем следы. Я думал о тех, кто в этот момент сражается на суше, на французском фронте, о тех, с кем встречусь через несколько дней. Я думал о своих товарищах, патрулирующих холодное море; думал обо всех драмах этой войны, о безумии людей, о преступности тех, кто умышленно лгал им, ведя к катастрофе…

В угасающем дневном свете я сделал еще несколько шагов по направлению к старой церкви, одному из тех готических шедевров, которые можно часто встретить в Иль-де-Франсе; вокруг меня был привычный пейзаж: булочная, памятник павшим, бакалея, склонившееся к Сене дерево, паром, буксир. Я медленно пошел назад.

Сколько я пережил таких вечеров под лампой, когда волнение от предстоящего отъезда скрывается за разговорами на повседневные темы, когда дети рассуждают о завтрашнем сочинении – а когда я узнаю их оценки за него? – когда предметы в доме ставятся после прошедшего дня на свои места до завтра – а где буду завтра я? – когда своим чередом, размеренно идет обычная жизнь, которая разом перестанет быть моей, как только я покину это место! Сколько уже я пережил таких вечеров, когда судьба оказывалась сильнее меня, когда я уезжал, не зная, вернусь ли, когда воспоминания и мысли поддерживали меня в момент временного разрыва с тем, что составляло мое существование, с моими планами и надеждами, с моей инертностью!

Но я сам этого хотел; я сам выбрал для себя такую судьбу, которая легко может вознести над посредственностью, стать яркой и приобрести глубокий смысл, даже если в нагрузку к этому она несет страдания, печаль и неудачи.

После отъезда картинки стали меняться с калейдоскопической быстротой: вокзал Андреси, ночь, снег, пригородный поезд с потушенными огнями. Рука, махающая на перроне и исчезающая в темноте… Погруженный во мрак Париж, который едва освещается рассветом. Северный вокзал; аэростаты воздушного заграждения; мой секретарь ждет меня, стоя рядом со своими отцом и сестрой; поезд на Амстердам.

От севера Франции далеко на восток, через границы, до России, до Сибири простирается равнина. Она покрыта снегом, и, когда мы подъезжаем к былой линии фронта 1914–1918 годов, в памяти моей всплывают названия городов: Шантийи, Альбер, Аррас и множество других, часто повторявшихся и врезавшихся в душу и плоть моей страны.

Возле бельгийской границы с трудом маршируют по снегу укутанные солдаты, а другие, чуть подальше, копают землю: роют то ли окоп, то ли противотанковый ров.

Бельгийская граница, затем голландская, потом, вечером, Амстердам, море света, ослепляющее меня после стольких ночей полного затемнения, пережитых в Бизерте, Касабланке, в море, в Бресте, в Париже – в воюющей стране. Ко мне моментально вернулись привычки мирного времени, и я наслаждался, поскольку теперь это стало редкостью, комфортом отеля, где остановился, вкусной едой в приятной обстановке, в обществе товарища, приехавшего из Гааги, чтобы встретить меня.

Ранним утром следующего дня я сел в Схипхоле¹⁶ на самолет компании KLM, доставивший меня в Копенгаген.

Поскольку никогда и ни в чем нельзя быть уверенным, самолет нейтральной страны облетел стороной воюющую Германию. То есть он шел на север вплоть до параллели Копенгагена и только тогда повернул на восток. Я не волновался, потому что принял меры предосторожности, чтобы уничтожить свои шифр и инструкции, если вражеский патрульный самолет прикажет нам следовать за ним на его базу. Но все прошло благополучно, и мы без проблем сели на датской земле.

У меня не было времени предаваться давним воспоминаниям, хотя в юности я провел в Копенгагене много месяцев. Я едва успел бросить взгляд на порт и на отель «Англетер», когда спешил во французское посольство и в аппарат морского атташе: быстрые беседы, обмен мнениями. Здесь вся деятельность была направлена на Германию, и это нормально; Финляндия была далеко не на первом плане; похоже даже, что здесь о ней думали меньше, чем во Франции. Однако личный контакт с нашими дипломатами был полезен.

За короткой остановкой в Копенгагене последовала поездка на поезде до Стокгольма. Мой вагон загнали в Мальмё на паром для переправы через Зунд. Я принял те же предосторожности, что и в самолете голландской авиакомпании, потому что меня уверили, что недавно паром был обстрелян германским эсминцем; не знаю, так ли это на самом деле, но лучше было не дать застать себя врасплох.

Мальмё и Стокгольм, Швеция. Секретарь морского атташе отвез меня в Гранд-отель, где меня ждал помощник морского атташе, призванный из запаса офицер флота Поль-Эмиль Виктор¹⁷. Я уже слышал о его экспедициях в Гренландию и на Крайний Север и вспомнил, что в 1938 году, в момент чехословацкого кризиса, он сильно беспокоился о судьбе своих собак в случае начала войны. Я был счастлив встретиться с ним, поскольку он многократно бывал в Финляндии, и его яркие воспоминания наглядно помогли мне подготовиться к выполнению моей будущей задачи.

Мы решили вместе отправиться к морскому атташе. По правде говоря, чем больше я приближался к цели, тем сильнее мне хотелось до нее добраться; поэтому я настаивал на том, чтобы билет мне приобрели как можно скорее. Но сделать это оказалось не так просто, как я предполагал. Попасть в Финляндию можно было только самолетом, а летали они туда не каждый день. Так что мне пришлось, сдерживая свое нетерпение, провести в Стокгольме два с лишним дня; однако я сумел воспользоваться паузой, чтобы благодаря многочисленным визитам пополнить свои знания.

Финляндия была основной темой разговоров; она расположена слишком близко к Швеции, слишком тесно связана экономически и эмоционально, чтобы выпавшее на ее долю испытание не произвело здесь шок. Поэтому материальная помощь финнам приобрела значительный размах, демонстрируя присущие скандинавам великодушие и щедрость в благотворительности в тех случаях, когда они поддерживают дело, которое считают правым. Тем не менее выхода из сложившейся ситуации не видели, и вопросы сыпались один за другим:

«Как поведут себя союзники?»

«Обратится ли Финляндия за помощью к Лиге Наций?»

«Не вступит ли союзническая интервенция на Севере в противоречие со шведским нейтралитетом? Какой будет реакция Германии?»

Я не замечал у моих собеседников устойчивого пессимизма; я чувствовал их озабоченность, даже сильную озабоченность; они вновь заставили меня прочувствовать серьезность войны.

Очень скоро я увижу войну собственными глазами: финский самолет, который вез меня, оторвался от взлетной полосы стокгольмского аэропорта Бромма.

Глава 3
В вихре событий

Прибытие

Мы вылетели во второй половине дня, когда уже смеркалось, а на 60° северной широты в январе темнеет намного раньше, чем во Франции. А поскольку мы к тому же держали курс на восток, ночь наступила очень быстро.

Мой секретарь остался в Стокгольме; офис морского атташе в Швеции задержал его, чтобы ввести в курс текущих дел; он должен был присоединиться ко мне через несколько дней. Так что в самолете у меня не было никого из знакомых, и я мог без помех рассматривать попутчиков.

Лица серьезные, у некоторых напряженные. Северная зима и так не располагает к веселью и оптимизму, да еще война добавила серьезности. Движения медленные, размеренные, как будто чтобы избежать любого расходования энергии, и лишь иногда более резкий жест. Кто они, летящие со мной: финны, немцы? Определенно, у всех нордический тип, но я никого не знаю. Я не узнаю людей, которых встречал почти двадцать лет назад; те, конечно, были серьезными, но при этом беззаботными, поскольку избавились от тревог и волнений той, первой, войны, и с улыбкой смотрели в будущее в безумной надежде на продолжительный мир, процветание в делах и земные радости.

Взлетев из аэропорта Бромма, самолет взял курс на север, чтобы следовать вдоль шведского берега Ботнического залива, потом, севернее Аландских островов, повернул на восток и направился к Турку, финскому порту, в котором должен был совершить посадку.

Самолет летел в ночи на небольшой высоте; время от времени наталкивался на облако или воздушную яму. Никто не разговаривал; кто-то читал, кто-то размышлял. Очень скоро читать стало невозможно: приближался финский берег, и огни погасили; только аварийные лампы, висевшие над нашими головами, прикрытыми сеткой, изливали зловещий фиолетовый свет.

Мы приближались к войне.

И вдруг она предстала перед нами, перед нашими глазами.

Из ночной темноты взметнулся свет, столб пламени, прямой, мощный, страшный, основание которого медленно расширялось. Через иллюминаторы мы увидели впереди, чуть правее, силуэт, который был словно мрачное предупреждение. Это горел один из кварталов Турку.

Пожар. Значит, действуют советские бомбардировщики; благоразумно было удалиться от этого места, и я увидел, как пламя проплывает сбоку, а затем исчезает вдали. Мы кружили в воздухе до тех пор, пока не отменили тревогу. Вообще-то самолет не стал этого дожидаться, чтобы вернуться на обычный курс.

Где мы приземлимся? Ночь оставалась такой же черной, несмотря на пожар, теперь уже далекий, а на земле не было ни единого огонька. Самолет уверенно летел вперед. Внезапно рядом с нами на земле вспыхнули огни, указывающие посадочную полосу; они почти тотчас погасли, загорелись снова и вновь выключились. Это мигание позволило нашему пилоту сориентироваться и начать снижение. В последний момент, когда самолет был уже совсем низко, огни опять зажглись, и мы без происшествий сели на посадочную полосу, окруженную сугробами, а потом снова въехали в самую непроглядную тьму.

Все аэропорты мира, за редкими исключениями, располагаются вдали от города; аэропорт Турку не является исключением из правила, так что до вокзала нас должен был довезти старенький автобус. Ожидая его, мы набились в жалкое помещение, где уже теснились люди самого разного сорта. Я не успел их рассмотреть, потому что должен был пройти паспортный и таможенный контроль, где меня, как это бывает во всех странах при въезде, стали расспрашивать.

Но я ничего не понял; вопросы, очевидно, классические, задавались на финском, тяжелые удары слов этого грубого языка, произносимые с ударением, делаемым на каждом слоге, ударили меня по ушам и повергли в растерянность. Я с любопытством выслушал полицейского и таможенника и лишь протянул им в ответ свой паспорт, который, правда, на французском языке, призывал всех друзей и союзников нашей Республики оказывать мне содействие в моей миссии. Они, похоже, не спешили понимать, а я, со своей стороны, тоже не торопился. Дело могло бы затянуться, не вмешайся улыбчивый персонаж, тоже транзитник, который на чистейшем французском предложил мне свою помощь, чем устранил лингвистические и прочие трудности.

Это был финский гражданин, который любезно проводил меня до аэровокзала Турку, куда мы вместе с остальными доехали на автобусе. Он рассказал, что постоянно живет в Париже, в XV округе, у линии метро, идущей от площади Этуаль до Пастера, но приехал в Финляндию, чтобы предоставить себя в распоряжение своей родины; он осуществлял связь между Хельсинки и заграницей, главным образом, со Швецией. Он с извиняющимся видом объяснил мне характер своих соотечественников:

– Это дети, которые внезапно стали взрослыми и немедленно приняли американские методы. Они демонстрируют всему миру, что у них широкие замыслы, их ничто не удивляет, никто не заставит отступить. Они впустили современность в свою суровую страну. Посмотрите в деревнях на наши старые стуги¹⁸, рядом с которыми стоят огромные американские автомобили. Вы присутствуете при сказочных сценах из «Калевалы»: в отелях наряду с самой простой пищей подают изысканные блюда, как в Париже. Страна контрастов, одновременно привлекательная и неблагодарная. Но сейчас идет война, и только война имеет значение.

После долгой поездки через темную ночь, не нарушаемую никакими огнями, мы приехали на вокзал. Вокзал? Мрачный монумент, не освещенный, как и все остальное. Это напомнило мне привычные еще с мирного времени ночные вахты в море, когда погашены все огни, палубы и трапы погружены во тьму, глаза с трудом различают препятствия, идущий встречным курсом корабль, но постепенно привыкают к темноте, чувства обостряются, и эта самая темнота начинает казаться естественным состоянием. Турку? Еще одно из ночных плаваний, о которых я забыл, проезжая Амстердам и Стокгольм. А Турку безжалостно напомнил.

В зале ожидания, через который я прошел к поезду, было жарко натоплено. Солдаты, мужчины и женщины всех возрастов сидели на нескольких скамейках или на полу. Сильный запах человеческой толпы, одетой в сырые шерстяные и меховые вещи, смешивался со сначала неуловимым, а затем одуряющим запахом навощенного дерева. Я узнал этот запах, похожий на запахи русских вокзалов в Крыму или на Украине, одного из тех вокзалов, на которых я тоже видел солдат, мужчин и женщин разных возрастов, толпящихся перед пустым заснеженным перроном, тот же острый запах кожи, затхлого помещения и толпы.

И здесь, и там – Восток с его молчаливыми и покорными жителями, которые ждут, ждут долго, до взрыва, дающего мгновение свободы…

Поезд тронулся; шторы опущены; наружу не пробивается ни крупица света; состав медленно движется в сторону столицы. Вагон-ресторан: военное меню, обслуживают две женщины, которые относительно быстро, не говоря ни слова, проходят между столами. Они в брюках – костюм, навязанный холодом и модой, навязанной войной, который долго потом не будет удивлять, но в этот вечер, несомненно, выглядящий в моих глазах непривычно.

В течение всего пребывания в этой стране меня будут поражать порядок и чистота, несмотря на обстоятельства. Мне отлично известно, что это входит в добродетели жителей Севера; в мирное время и в военное.

В Хельсинки мы приехали около 11 часов. Я вышел, ослепленный непрозрачностью ночи. Не успел я сделать и нескольких шагов по снегу, как меня окликнули по имени; я ответил; ко мне приблизилась тень; карманный фонарик бросил на меня свой луч. Меня встречал капитан-лейтенант Алексеев, назначенный мне в помощники.

Я познакомился с ним в 1921 году, в первый свой приезд в Финляндию, когда служил на Балтийской эскадре. Бывший офицер Российского императорского флота, он эмигрировал в Гельсингфорс (тогда его еще только-только робко начинали называть Хельсинки). В силу различных обстоятельств и благодаря услугам, оказанным французскому дипломатическому представительству, он получил французское гражданство и орден Почетного легиона. В начале войны, в сентябре 1939 года, он был мобилизован в звании капитан-лейтенанта и определен на службу в стране проживания.

Я был счастлив встретиться с ним, потому что он прекрасно знал регион. Он женился на финке из знатной семьи, чей отец занимал высокие посты в Гельсингфорсе и Санкт-Петербурге, когда Финляндия еще была Великим княжеством в составе Российской империи. Кроме того, он всегда внимательно наблюдал за тем, что происходит на Востоке, и я знал, что он является настоящей ходячей энциклопедией. Пикантная деталь: один из его товарищей по выпуску из училища имел звание вице-адмирала в советском флоте.

Конечно, он был старше меня, но это не должно было создать трудностей, поскольку оба мы думали лишь об успехе нашей миссии, а для этого необходимо было работать слаженно, в команде.

Фонарик бросил второй луч на пол; Алексеев взял меня за руку и повел пешком в отель «Центральный» на краю Вокзальной площади.

Там мне предстояло прожить много недель. Комфортабельный, хорошо отапливаемый номер, в котором без труда поместилось содержимое моих чемоданов. По северному обычаю, в помещении были установлены двойные оконные рамы для лучшей защиты от холода; между рамами прокладывается слой ваты, так что царящий в это время года на улице холод не проникал внутрь. Внешнее окно прикрыто черной доской, чтобы наружу не пробивался свет: полная изоляция.

Я чувствовал спокойствие и расслабленность от завершения поездки и испытывал ощущение предвкушения работы, о которой думал с самого отъезда из Бреста. Здесь, среди серьезных людей, война не должна быть «странной».

Алексеев должен был прийти завтра утром. Я заснул со спокойной душой.

Визиты

Я хотел немедленно по прибытии представиться французскому послу. К сожалению, посольства покинули столицу после первых бомбардировок и почти весь дипломатический корпус эвакуировался в Гранкуллу. Это раблезианское¹⁹ название навело меня на разные мысли, но очень скоро я узнал, что оно означает всего-навсего «Сосновый холм», и успокоился. В посольстве я застал первого секретаря, который меня радушно встретил и сказал, когда посол сможет меня принять: назавтра я должен был отправиться в Гранкуллу на обед с ним.

А пока Алексеев предусмотрительно решил, чем я буду заниматься сегодня: обзаведусь подходящей одеждой.

Мой гардероб позволял мне неплохо чувствовать себя в городе, но в нем невозможно было выдерживать ветер и настоящий холод в сельской местности или на островах, когда мне пришлось бы столкнуться с зимой в разрушенных домах, без стекол, без дверей, где гуляет ледяной ветер, кусающий лицо, заставляющий неметь ступни ног и кисти рук, хватающий лоб в медленно сжимающиеся тиски.

Пригодиться мне могли только мои перчатки и меховая шуба. Все остальное требовалось покупать.

Этим занялась госпожа Алексеева. С нею я тоже познакомился еще в 1921 году. Однажды она пришвартовалась к моему кораблю «Марна» на маленькой яхте, на которой путешествовала по архипелагу в обществе своего мужа. Мы приняли обоих на борт… Она почти не изменилась, осталась такой же милой и решительной, а ее фигура была по-прежнему изящной и стройной. Целых два часа она водила меня по магазинам, в «Стокманн» и другие, откуда я вышел полностью экипированным: лыжные штаны, шерстяная кофта, лыжные ботинки и великолепная меховая шапка, белая, как у финских генералов.

Покупая эту шапку, я вступил в первый прямой вербальный контакт с населением Хельсинки. Продавщица, поняв, что я из Франции, спросила меня на английском, неуверенным голосом, с надеждой в глубине глаз:

– Вы приехали нам помочь, правда?

Как мне были симпатичны она и ее коллеги, заменившие ушедших на фронт мужчин! И как она напомнила мне француженок, которые в 1914–1918 годах выполняли работу сражавшихся мужчин!

Бедная маленькая финская продавщица, храбрая женщина, умевшая держаться в трудное время! Она ждала от нас помощи, помощи, которая в политических условиях текущего момента не могла прийти немедленно. И что я мог ей ответить в тот январский день 1940 года, едва приехав, еще не встретившись ни с кем из тех, «кто знает»? Помощь; какого рода? Я думал об этом по дороге в отель, когда мое внимание привлекли два покрашенных в белый цвет автомобиля с буквами RG на номерах, что в то время было кодом департамента Сены²⁰. Во время войны в белый были покрашены не только они, а вообще все машины в Финляндии, чтобы темные пятна не выделялись на снегу и не привлекали внимания наблюдателей с воздуха; простой, но эффективный камуфляж. На боках двух машин с номерами RG был нарисован большой красный крест.

Госпожа Алексеева объяснила мне, что фургоны переданы Финляндии французским Красным Крестом; они принадлежали врачебной миссии, состоявшей из двух врачей и четырех девушек-медсестер.

Вот уже помощь, подумал я; конечно, капля в море, но жест, полный великодушия. Последуют ли за ним другие?

Впоследствии я узнал, с какой отвагой эти доктора и их помощницы выполняли свою задачу, в снегу, в ближайшем тылу, перенося раненых и больных в «скорые» и отвозя их в госпитали, стойко, не щадя себя, не обращая внимания на боевые и погодные условия, показывая бойцам привычное приятное тогда лицо страны, которая сейчас – увы! – погрязла в войне без правил²¹.

Позднее из Франции в Финляндию, в миссию Красного Креста, приехали другие медсестры, и они тоже не разочаровали тех, кто возлагал на них надежды.

А «скорые» с номерами RG служили до конца…

На следующий день, перед тем как отправиться к послу в Гранкуллу, я посетил посольство, где мне был выделен кабинет; в скором времени должен был приехать мой секретарь, которому предстояло разбирать уже дожидавшиеся меня документы. В кабинете было все по-простому, но имелось самое необходимое. Впрочем, весьма вероятно, что я буду часто отлучаться отсюда.

Я посетил военного атташе. Этот подполковник, получивший тяжелое ранение на войне 1914 года, очень сердечно встретил капитана 2-го ранга, то есть меня. Он находился на своем посту довольно продолжительное время, а его жена имела достаточно мужества и воли, чтобы изучить финский язык, что является достославным подвигом. Раньше он командовал батальоном егерей на Лазурном Берегу; представляю себе, как он пережил резкую смену климата и обстановки. Его кабинет находился в очень красивом здании на Эспланаде, одной из главных артерий города. На стенах висели военные фотографии и карты в странном соседстве с трофеями, доставленными крупной охотничьей собакой. Здесь было комфортно, атмосфера приятная, далекая от каких бы то ни было военных действий.

Однако подполковник сразу начал рассказывать мне о последних событиях, не сдерживаясь в критике Венсенна, где располагалась французская Главная квартира. Бесспорно, в его словах имелась доля критика, неизбежная у каждого подчиненного, но некоторые его замечания показались мне заслуживающими внимания. Их можно было резюмировать одной фразой: «Если мы должны помогать Финляндии, то что нам делать в Петсамо, экзотическом месте, которое в это время года при такой погоде невыносимо для наших солдат?»

Я рассказал ему о полученных мною инструкциях, поскольку намеревался работать в тесном контакте с ним, и заявил, что о текущем положении мы обстоятельно поговорим после того, как я покончу с полагающимися визитами, которые я намерен нанести как можно скорее.

Итак, я встретился с послом, который тоже принял меня очень сердечно и решил меня представить министру иностранных дел Таннеру. Он был озабочен вопросом помощи, которую могли оказать Финляндии Франция и Великобритания. Положение было непростым. Две эти страны находились в состоянии войны с Германией, официально сохранявшей нейтралитет в советско-финском конфликте. С другой стороны, Советский Союз, воюющий с Финляндией, являлся политическим союзником Германии, но оставался нейтральным во франко-британском конфликте с Германией. Помимо этого, он по-прежнему был связан с Францией пактом 1935 года²².

Союзники были бы рады помочь Финляндии, но полагали, что не могут этого сделать без четко выраженной просьбы финляндской стороны. А та не шевелилась: я увидел, что после моего отъезда из Ментенона ничего не изменилось.

Меня заинтересовала Гранкулла, куда перебрался подальше от войны дипломатический корпус. Здешние комфортабельные виллы напомнили курорты, куда мы ездили в отпуск. Больше всего меня поразил снег. Я не видел его много лет, с самого моего отъезда с Севера в 1924 году. Он был прекрасным, пышным, он накрывал все вокруг толстым слоем, и никакие следы не выделялись на нем. При довольно сильном морозе, а в тот день было около минус 15°, он, казалось, улыбался мне, словно пытаясь заставить забыть, что всего несколько недель назад я был в Африке.

Здесь снег улыбался, а неподалеку отсюда, на фронте, мучил людей, ожесточенно уничтожавших друг друга!

Снег, который надолго станет моим спутником, требовательным, повелительным, жестоким, сегодня улыбался мне. Снег заменял мне море, он был таким же бескрайним, таким же загадочным, тоже скрывал драмы. Я неотрывно смотрел на него, потому что чувствовал, что в работе, которая начиналась для меня в этот день, он всегда будет присутствовать рядом, а у меня не всегда будет время восхищаться его красотой и величием и не злиться на него.

Все равно я люблю снег, как и море.

Первый официальный визит после встречи с послом я нанес полковнику Розенбройеру, отвечавшему в Министерстве обороны за связи с иностранными военными атташе. Он превосходно говорил по-французски и взялся ввести меня в круг высших финских военных и морских чинов. Сделал он это быстро, потому что нельзя было терять время.

Я познакомился с генералом Айро, начальником Генерального штаба, когда-то проходившим стажировку в парижской Высшей военной школе, потом с капитаном 1-го ранга Хаколой, начальником Морского генерального штаба. Он также частично получал образование во Франции, вскоре после 1918 года, на учебном крейсере «Жанна д’Арк». Там, на посту помощника капитана, он усовершенствовал свой французский, то есть в самых неожиданных ситуациях попеременно использовал технические термины и сочные грубые выражения. Мне предстояло часто с ним встречаться. Познакомился я с Главнокомандующим морской обороной генералом Вальве и командующим военно-морскими силами адмиралом Рахолой, проходившим обучение, как мне говорили, на итальянском флоте.

Наконец меня представили маршалу Маннергейму, Верховному главнокомандующему армией, освободителю Финляндии в 1918 году, национальному герою. Он принял меня очень любезно, изъяснялся на чистейшем французском, бывшем в ходу у петербургской аристократии, называл немцев «бошами»²³ (он произносил «бёши»), но оставался непроницаемым в том, что касалось его намерений.

Также я нанес визиты иностранным коллегам; особенно сильно мне хотелось поскорее встретиться с британским морским атташе, находившимся на посту длительное время и прекрасно знавшим обстановку в стране. Увидев французского атташе, он сильно удивился:

– А вы здесь зачем?

Мне было приказано не иметь секретов от представителя союзного флота, и я изложил ему цель моей миссии. Он выслушал с величайшим вниманием и сделал совершенно неожиданный вывод: