Kitobni o'qish: «После измены. Бывший, ты проиграл!»

Глава 1

В 18:42 я закрыла таблицу с одобренным бюджетом и потянулась за телефоном. Артем уже ждал меня в ресторане; хотелось успеть хотя бы к вину и рассказать, как прошло голосование. В дверь офиса постучал курьер.

— Подпишите здесь, здесь и вот тут, — он тыкал пальцем в терминал, даже не поднимая глаз.

Я опаздывала. Артем ждал меня в «White Rabbit» уже двадцать минут. Телефон вибрировал в кармане пиджака: три пропущенных от секретаря, два от мужа. Звонки секретаря я сбросила — на сегодня с отчетами было закончено. Артему собиралась перезвонить из лифта. Перед помощником, который еще возился у принтера, обсуждать годовщину не хотелось.

— Это личная посылка? — спросила я, выхватывая стилус из рук парня.

— Анонимная доставка, получатель указан как «Анна». Только расписка.

Подпись на терминале вышла корявой: курьер уже тянул устройство к себе. Коробка была тяжелой, в матовом черном картоне, без логотипа. Я сунула её между кошельком и ключами. Разберусь дома — сейчас бы успеть в ресторан и не начать вечер с ссоры.

В лифте кто-то щедро надушился передо мной. Двери закрылись, и я пожалела, что не пошла пешком: приторный запах забивал нос даже через шарф. Расстегнула блузку у горла. На табло менялись этажи, а мне все казалось, что кабина стоит. Вот уж чудесное начало годовщины: муж ждет с вином, жена борется с чужим парфюмом.

Сумку пришлось держать на весу — коробка оттягивала ремень. «Доеду, сяду, выпью воды». На первом этаже я действительно остановилась у стены, пока не отпустило. Артему про это рассказывать не буду: он еще неделю станет советовать провериться и вовремя отдыхать, будто я по доброй воле задерживалась на заседании.

В ресторане сразу увидела его у окна. Ворот рубашки расстегнут, телефон рядом с тарелкой. Семь лет я шла к этому лицу, как к своему месту за столом: сейчас посмотрит, отодвинет стул, спросит, что у нас случилось. Он продолжал печатать.

Пришлось самой выдвигать тяжелый стул. На скатерти стояли два бокала, но вино налили только ему. Он закончил сообщение, перечитал и отправил; я успела снять пальто и поставить сумку, а приветствия все еще ждала.

— Ты опоздала. Он наконец положил телефон экраном вниз. Я посмотрела на его бокал: считал минуты или уже выпил за нашу годовщину один?

— Курьер задержал. А потом пробка. — Оправдания посыпались прежде, чем я успела сесть, и я остановила себя. — У меня зато новости хорошие. Стратегию приняли. Все голоса. Представляешь, даже председатель перестал спорить? Хотелось вернуть нас в тот вечер, где мы оба довольны: я принесла решение, он первым оценил. Улыбка вышла привычной, почти рабочей.

Он посмотрел на мой воротник, который я расстегнула в лифте, потом на часы. Стало неловко, как перед встречей, где я не подготовила нужную справку. Я запахнула блузку и тут же разозлилась на себя: это мой муж, не проверяющий.

— Поздравляю, Анна. Твой профессионализм восхищает.

Если бы он сказал так при сотрудниках, я поблагодарила бы и перешла к следующему вопросу. Но здесь передо мной лежало меню на годовщину. Рассказывать, как отстаивала бюджет, уже расхотелось. Я предложила наше старое вино — то, которое брали после первой сделки. Может, он хотя бы его вспомнит.

Официант ждал, пока я выберу горячее. Я дважды повторила название блюда: Артем смотрел мимо меня, вниз. На сумку. Коробка торчала углом из-под молнии, и я подвинула сумку ближе к своей ноге. Он проследил за движением.

— Что там? — спросил он, когда официант принес вино.

— Подарок, — ответила я, не глядя на него. — Для тебя. На годовщину.

Он потянул сумку за ремень, будто она уже его. Так бывало: нужны ключи — открывает мой карман, понадобился чек — забирает папку. Раньше я называла это нашей близостью. Сейчас не успела даже договорить про подарок, а он уже хотел посмотреть.

— Оставь. — Я придержала сумку у колена. — Дома открою. Сюрприз же.

Он держал ремень еще секунду. Пришлось не отводить взгляда, иначе сама бы отдала. Потом отпустил, и сумка стукнула о ножку стула. Официант поставил между нами бутылку.

— Как хочешь. Я пригубила вино и не почувствовала вкуса. Сказано было негромко, даже вежливо. Но «как хочешь» у нас обычно означало, что за свой выбор я еще буду извиняться.

Я убрала бокал подальше от края стола. Обычно после такой реплики уступала: вручала сумку, объясняла, извинялась. Сейчас пальцы остались на молнии. Он ведь даже не спросил, от кого подарок. Почему так торопился его открыть?

В такси я сидела с коробкой на коленях. Артем по дороге ответил на два звонка; меня никто не спросил, понравился ли ужин. Я считала красные светофоры и придумывала, как начать разговор дома. Без «ты опять». Без отчетов. Он первым прошел в кабинет.

— Я буду через пять минут, — бросил он, не оборачиваясь.

На столе остался отпечаток мокрого дна сумки. Я потерла ладонь: от молнии тянулась красная полоса. Люстра горела всеми лампами, и хотелось выключить половину, но я боялась потерять время. Коробка была здесь. Еще закрытая.

«Зачем я это делаю? Там может быть что угодно. Может, просто ошибка», — подумала я и посмотрела на дверь кабинета.

Если доставка ошибочная, я хотя бы увижу имя отправителя. А если мне — почему без подписи? В ящике стола нашелся нож для писем. Когда-то Артем смеялся над ним: кто сейчас получает бумажные письма? Ну вот, получила.

Нож застрял в скотче, пришлось повернуть лезвие. Картон надорвался у края. Я сняла крышку и подцепила ткань, которой было прикрыто содержимое.

Кольцо. Тяжелое, мужское, с ободом, который я узнала бы среди десятка других. Артем потерял такое в Италии год назад. Я тогда ползала по гостиничному ковру, искала под кроватью, злилась на него и на себя. Он обещал купить новое — и купил. На его руке теперь было другое, а это лежало передо мной.

Золото холодило подушечки пальцев. Я провернула обод, ища знакомую царапину. В ту минуту даже не пришло в голову сравнить размер: мне хватило цвета и тяжести.

Под тканью оказались страницы. Четыре листа, текст диалога с именами над строками.

Сначала я читала, не понимая, при чем здесь Лика. Дошла до «Анны» и вернулась наверх. Она писала обо мне. Лика из нашего секретариата.

Лика: Сегодня он снова смотрел на меня так, как никогда не смотрит на Анну. Ей нужна власть над тобой. Ей мало руководить работой, еще и дома распоряжается. Он ненавидит её холодность. Её амбиции. Её невозможность быть просто женщиной.

Артём: Она душит меня своими успехами. Каждый день я чувствую, как теряю себя. Ты единственная, кто понимает, что значит быть мужчиной рядом с такой женщиной. Рядом с тобой я могу дышать.

Лика: Помнишь ту ночь в отеле? Когда мы говорили о будущем без неё? Я боюсь, что она узнает. Если она увидит это кольцо...

Артём: Она никогда не узнает. Я позабочусь о том, чтобы её "выкидыш" выглядел как следствие стресса от её же работы. Она сама виновата в этом. Она выбрала карьеру вместо нас. Теперь пусть выбирает одиночество.

Я перечитала слово «выкидыш», водя под строкой пальцем. Какой ребенок? У меня ни разу не было беременности. Мы откладывали детей, потом перестали обсуждать; Артем всегда говорил про компанию, про неподходящее время. На бумаге у него вдруг появилась трагедия, о которой я ничего не знала. И виноватой в ней назначили меня.

Последний лист был фотографией. Переплетенные пальцы, рукав мужской рубашки, женский маникюр. На женской руке — широкий золотой обод. Кольцо повернули к камере, но мелкие буквы после печати расплылись. Я подняла то, которое держала сама, прямо к лампе.

Буквы шли по внутренней стороне. Пришлось покрутить обод, чтобы тень от пальца не закрывала имя.

«Для моей Лики. 12 мая 2016 года.»

Я оперлась локтями о стол. Кольцо ткнулось в край листа.

12 мая 2016 года.

День и месяц были наши. Двенадцатого мая, только годом позже, мы остались в отеле после первой общей презентации. Я помнила нелепые гостиничные тапки и его смех, когда мы споткнулись об них у кровати. Для меня отсюда начиналось «мы». А здесь к этой дате приписали Лику.

Я посмотрела на год еще раз: 2016-й. Ошибиться в одной цифре могла, прочитать вместо Анны «Лика» — вряд ли. Но наше кольцо купили позже. Тогда что это за вещь? Артем сказал, что потерял его. Почему я сразу решила, что нашла?

Будь передо мной счет, я проверила бы номер, дату, отправителя. Села бы с телефоном и за час отделила подозрение от факта. С кольцом так не получалось. Оно казалось убедительнее любой выписки. Кто-то рассчитывал именно на это: прислал знакомую вещь в день, когда я меньше всего готова ей не поверить.

Я попыталась вспомнить, когда в последний раз держала старое кольцо. В Италии? В номере? Артем тогда перебирал мои вещи и сердился, что я ищу недостаточно внимательно. Теперь оно лежало у меня в ладони — с чужим именем внутри.

Слезы капали на обод. Я промокнула его блузкой и стиснула зубы: из кабинета услышат, если начну рыдать. Мне хотелось позвать его, бросить эти листы ему в лицо — и одновременно спрятать их раньше, чем он войдет.

За дверью кабинета сдвинулся стул. Потом шаги. Обещанные пять минут закончились.

Экран телефона не сразу отозвался на мокрый палец. Я вытерла руку о юбку и открыла контакты. Звонить матери? Она спросит, в чем дело, а я даже слова «кольцо» не произнесу без слез. Нужен кто-то, кто сначала посмотрит на бумаги, а уже потом станет меня жалеть.

Мне нужен был Максим.

Максим когда-то на защите диплома попросил исходные расчеты вместо презентации и испортил доклад человеку, которого все уже поздравили. Я тогда восхищалась его занудством. Сейчас нашла номер и отправила снимки страниц, пока шли гудки. Пусть увидит раньше, чем начнет меня успокаивать.

— Макс, это Анна. Мне нужно, чтобы ты приехал. Прямо сейчас.

Я посмотрела на дверь. Ручка начала медленно поворачиваться.

— Я нашла кольцо. И переписку. Только не говори пока, что я все не так поняла. Посмотри.

Он начал отвечать, но ручка уже повернулась. Я накрыла кольцо листом и осталась с телефоном у уха. Впервые мне не хотелось класть трубку только потому, что вошел муж.

Глава 2

Я не спала. Полоска света из коридора ложилась на пустую половину кровати; Артем остался в кабинете. Когда он вечером вошел в гостиную, я собрала бумаги и ушла в спальню, попросив меня не трогать. Максиму написала, чтобы пока не приезжал: сначала поговорим по телефону. Коробку поставила на тумбочку. Куда бы я ни повернулась, её черный угол оставался перед глазами.

В какой-то момент я уже почти согласилась: курьер ошибся. Потом переворачивалась и видела коробку. На ней мое имя. Другой адрес, чужая годовщина — удобные объяснения разваливались, стоило включить лампу. Кружку пришлось поставить на тумбочку: дрожала в руках так, что вода пошла через край.

Я дошла до кухни и включила чайник. Возле кофемашины осталась вчерашняя чашка Артема. Обычно убирала её, пока он собирался; сегодня обошла. Хотелось сделать что-нибудь, у чего понятен результат: вскипятить воду, заварить чай, выпить. Не выяснять, почему человек, который живет со мной семь лет, обсуждает мое одиночество с секретаршей.

Надорвала пакетик слишком низко. Чай просыпался на белую столешницу, часть попала в щель возле плиты. Я стиснула оставшуюся бумажку и только тогда заметила, что держу ее вверх дном. Даже это. Даже пакетик чая у меня сейчас не получался.

На запястье прилип мокрый чайный лист. Я сняла его, а за тряпкой не потянулась. Еще вчера объясняла целому совету, куда пойдут их деньги. Сегодня можно было снять обо мне другое видео: взрослая женщина стоит ночью на кухне над мусором и ничего не делает. Я повернулась к окну, чтобы хотя бы не смотреть на него.

— Ань?

Он произнес мое имя так, как будил по выходным: тихонько, с еще сонным голосом. На нем была пижама; у воротника загнулась полоска ткани. Я ненавидела себя за желание поправить ее. Он посмотрел на рассыпанный чай и приблизился, явно собираясь помочь.

— Ты давно не спишь? Что случилось? От него пахло одеколоном. Даже ночью. Я уткнула подбородок в ворот ночной рубашки: не могла сейчас терпеть этот запах так близко.

Его пальцы уже были у плеча, когда я шагнула назад и ударилась спиной о холодильник. Очень хотелось, чтобы он убрал руку. Без вопросов, без объятия, которое потом заставит меня оправдывать все прочитанное.

Он оставил ладонь на весу. — Ань, ты чего? Испугалась? Тебе плохо? Давай таблетку найду. Наклонился ко мне, но я прижалась к дверце сильнее. Теперь он заметил и это.

Коробку он видел вечером, распечатки тоже. Я ждала хотя бы «что тебе прислали». Вместо этого — таблетка. Очень удобно: больная жена, а не листы с его именем. Я почти спросила вслух, но боялась, что голос сорвется раньше, чем закончу вопрос.

— Уходи. — Аня, мы можем спокойно... Он снова приблизился. Мне пришлось поднять ладонь между нами.

— Я сказала: выйди! Слишком громко. Я сама испугалась своего голоса и закрыла рот рукой. Он посмотрел за мою спину на чай, и мне стало ясно, с чего начнется его рассказ о нашей ссоре.

— Хорошо. Я в кабинете. Позовешь, когда сможешь разговаривать. Он говорил почти ласково, но слова выбрал именно эти: когда я смогу. Будто сейчас разговаривать умеет только он. Я осталась у холодильника и дождалась, пока он выйдет; спорить об этом сил уже не было.

Дверь за ним закрылась. Чайник отключился, и я вздрогнула: успела забыть, что сама поставила воду.

Я сползла на пол, прислонившись к холодильнику. Кафель был холодным даже через ткань. Посидеть можно минуту. Потом надо встать и убрать этот чай — иначе утром придется слушать не про кольцо, а про то, что он нашел меня ночью на полу.

В спальне зажигать лампу не стала. Села на край кровати и увеличила на телефоне снимок переписки. Уже знала, где чьи слова, но читала заново, надеясь найти ошибку в имени. Какую-нибудь чужую Анну. Объяснение, после которого можно будет закрыть телефон и уснуть.

«Лика: Мне так жаль, что ты потерял ребенка. Это слишком тяжелый стресс для тебя» «Артем: Спасибо, родная. Без тебя я бы не справился. Она никогда не понимала моих чувств».

Никакого потерянного ребенка у нас не было. У Артема была Кристина, дочь от первого брака, и после разговора о ней мы больше не спорили об общих детях. Он сказал, что второго раза не выдержит; я тогда уступила. А теперь кому-то рассказывал, что я не поняла его чувств. Я провела пальцем под этой строкой и сделала отдельный снимок.

Если это он писал, зачем выдумал ребенка? Если писал кто-то другой, почему выбрал именно эту тему? О нашей договоренности не знали сотрудники. Кристина могла знать от отца, Лика — тоже. Я остановилась на её имени. Все равно придется спросить, но спрашивать сейчас, ночью, нельзя.

Я закрыла фотографию и снова ее открыла. Кто еще прочитал эти страницы? Пока я шла в ресторан, курьер мог смеяться, помощник мог видеть имя на коробке. Я понимала, что уже приписываю им слишком много. Но отделить тех, кто просто был рядом, от тех, кто знал, пока не получалось.

Зазвонил телефон. Резкий, требовательный сигнал в тишине ночи. На экране высветилось имя: Кристина.

На экране было три часа. От Кристины в такое время обычно приходили только счета. Она давно считала, что я разбила брак ее родителей, и почти не звонила без просьбы о переводе. Сегодня даже обычная просьба казалась лишней; я подождала еще два гудка и ответила.

— Привет, Анна. Деньги за маркетинг надо до утра. Папа сказал, ты переведешь. Никакого «не разбудила?». Я посмотрела на ее вчерашний счет: сумма та же. — Если до утра не переведешь, папе все расскажу, — продолжила она. — Как ты психуешь. Ему и так тяжело, а тут еще ты. Вот теперь речь шла уже не об оплате курса.

Я смотрела на часы. С момента коробки прошло несколько часов. Кто успел рассказать ей, что я психую? И почему она звонит не отцу, а мне?

— Подожди, — сказала я, открывая список ее сообщений.

Она помолчала. — Что? — Кто тебе сказал, что я психую? Артем? Лика? Сегодня кто-нибудь звонил? На слово «Лика» в трубке послышался шорох. Может, Кристина просто повернулась в постели. Я все равно запомнила, где она перестала отвечать.

— Ты ненормальная! — взвизгнула Кристина, теряя уверенность. — Ненавижу тебя!

Короткие гудки. Я убрала аппарат от уха и проверила, не оборвала ли звонок сама. Нет, она.

Я положила телефон на простыню. Руки больше не дрожали. Я открыла недавние сообщения Кристины: еще неделю назад она прислала счет с обычным «спасибо». Сейчас требовала тот же перевод и пугала отцом. Я сохранила счет рядом с распечатками; утром спрошу, кто отменил прежнюю оплату.

Артем постучал в спальню. — Открой, Аня. Так нельзя. Мы взрослые люди, давай поговорим. Я проверила щеколду, хотя отлично помнила, как закрыла ее. Он слышал мой разговор с Кристиной? Тогда тем более не открою.

Я не двинулась с места. Сидела на краю кровати, глядя на ручку двери. — Аня, я знаю, что ты там. Перестань истерить. Это неприлично.

Неприлично. Вчера в ресторане он смотрел в телефон, пока я говорила; сегодня моя закрытая дверь оказалась нарушением приличий. Раньше я бы уже открыла, чтобы соседи не услышали. Теперь крепче уперлась ладонью в край кровати и осталась сидеть.

Я смотрела на ручку, пока он говорил. Стоит открыть — приблизится, обнимет, назовет это недоразумением. Я ведь и сама полчаса искала недоразумение в распечатках; такую помощь сейчас приму слишком охотно. Поэтому осталась на кровати и не отвечала. Пусть думает, что я обижена. Проверять файлы он за меня не будет.

Он постоял еще немного, потом ушел. Я дождалась второго звука — закрывшейся двери кабинета — и только тогда поднялась. Ноги затекли от того, что сидела почти без движения.

На балконе было холодно. Я вышла в ночной рубашке и вцепилась в перила; вскоре пальцы тоже замерзли, зато голова стала болеть меньше. Внизу машины сворачивали к нашему дому. Кто-то возвращался, кого-то ждали. Я достала телефон, пока еще могла стоять здесь и не слышать Артема.

В приложении банка нашлись платежи за консультации. «Лирика-Консалтинг» — небольшие суммы, несколько раз за последние полгода. Раньше я принимала их за обычные расходы мужа: он сам согласовывал часть услуг. Теперь название хотелось проверить. Выгрузила выписки и отправила Максиму, не придумывая в сопроводительном письме, за что якобы платили.

Одна сумма выбивалась. Перевод юридической фирме, месяц назад. С ними мы работали по корпоративным спорам; я знала, что у них есть и специалисты по разделу супружеских активов. Эту оплату я не согласовывала.

Я увеличила назначение платежа: короткая строка, ничего о моих правах. Кто-то из юристов уже готовил ему документы, которых я пока не видела. Надо запросить договор и счет. До этого пусть не приносит мне «ради мира в семье» ни одной страницы на подпись.

Телефон уже остыл, палец плохо скользил по экрану. Я сохранила последнюю выписку и ушла с балкона. Знать, что он платил юристам, неприятно. Не знать, для чего, — хуже. В комнате можно было хотя бы составить список вопросов.

За ноутбуком я сначала удалила его имя из контактов. Номер остался в памяти и в сообщениях, это ничего не решало. Но больше не хотела видеть «Артем» над каждым входящим. Потом открыла документ. Печатать было легче, чем произносить все это вслух.

Назвала файл без эффектного заголовка: «Проверить документы». Первым пунктом поставила перевод юристам. Вторым — кольцо. Третий пока не придумала.

Кольцо лежало сбоку от ноутбука. Я подвинула коробку, чтобы не видеть его, пока печатаю. Доказательства еще надо добыть, а не объявить себе готовыми. В списке оставалось много пустого места, но хотя бы первые две строки относились к тому, что можно проверить.

Глаза слезились от экрана. Уменьшила яркость и вернулась к первой строке: дата, сумма, получатель. Никаких слов про месть. Сейчас мне нужен счет от юристов и заказ из магазина. Я посмотрела на часы: ночь еще не кончилась. Можно успеть отправить запрос Максиму, пока утром у нас снова не начнутся разговоры.

Документ сохранился. Я не закрыла ноутбук — поставила на зарядку и вернулась к выпискам.

Глава 3

Я проснулась, хватая воздух. Во сне пыталась дозвониться кому-то, а телефон все время ускользал из рук. Оказалось, лежит рядом, на тумбочке, и вполне цел. Не хватало только человека, которому можно позвонить. Артем спал в другой комнате. От его половины постели пахло привычным одеколоном; я отодвинула подушку подальше и села, прижимая простыню к груди. В углу мигал роутер. Он-то работал, хотя остальное в этой квартире хотелось отключить.

Вчера я составила список, а утром снова не могла отвести взгляд от коробки. Кольцо, дата, чужие пальцы на фотографии. Надо было сначала выйти из спальни. Умыться. Сделать себя похожей на человека, которому доверяют документы. Я потянулась за тапочками и поймала себя на мысли: вдруг Артем войдет сейчас? Что я ему скажу? «Доброе утро» уже представлялось непосильной работой. Про ребенка в распечатке и вовсе невозможно было говорить спокойно: ни о какой беременности я ему не сообщала, потому что ее никогда не было.

В 07:15 посмотрела контакты. Виктор. Когда-то он вел со мной первые переговоры, а потом стал называть наставницей уже меня. Ему можно было сказать «Витя, я вляпалась» и получить совет без сочувственного вздоха. Он знал наш бизнес, знал Артема и не должен был сразу поверить рассказу о моей истерике. Я нажала вызов, прежде чем начала сомневаться и в нем. Список тех, кому доверяю, и так становился неприлично коротким.

— Анечка? Ты чего так рано? — Витя, мне надо встретиться. Срочно. У него зашуршала бумага. Потом он явно отошел: кофемашина, которую я слышала вначале, загудела тише. — Не сейчас. Здесь слишком много ушей. Понимаешь? — Нет. Я о работе хочу поговорить. Мне нужно уйти так, чтобы потом не остаться без доли и без имени. — С Артемом проблемы? Вопрос прозвучал слишком готово. Я еще толком ничего не сказала. — Завтра в десять, «Гранд» на Патриках. Пожалуйста. — Посмотрим. Напишу, если смогу. Он отключился. Я послала адрес и несколько секунд держала палец над кнопкой повторного вызова. Не станет отвечать — тогда будет уже совсем стыдно. Лучше дождусь завтра. За годы знакомства он хоть раз может опоздать с помощью, как я опаздывала с ответами ему.

На следующее утро шел дождь. Я выбрала графитовый костюм: в нем обычно проще не сутулиться. Подкрашивая губы, размазала помаду по пальцу, а потом оставила полоску на зеркале. Пришлось все вытирать и начинать заново. На работу так не ходят, сказала бы я самой себе неделю назад. Сегодня только проверила, не торчит ли салфетка из рукава, и вызвала такси.

В «Гранде» заняла столик у окна. Заказала капучино, хотя давно хотелось просто воды. Чашка прибыла раньше Виктора; я успела выпить верхнюю пену, остальное остыло. В десять десять проверила сообщение — прочитано. В десять двадцать решила ждать еще пять минут. В десять тридцать порвала салфетку на полосы. У бариста уже начиналась моя биография: женщина в костюме, которая смотрит на дверь и ничего не заказывает. Дополнительного кофе я не захотела. Еще бы и руки от него затряслись.

Виктор пришел в 10:40. Бежевое пальто, красные веки. Я поднялась ему навстречу, но он сразу сел сбоку, за соседний стол. Пришлось опять опуститься на свой стул. Мы оказались достаточно близко, чтобы слышать друг друга, и достаточно далеко, чтобы со стороны никто не принял это за личный разговор. Мне захотелось спросить, не я ли теперь та самая лишняя пара ушей. Вместо этого поблагодарила, что пришел.

Он заказал воду, пальто снимать не стал. — Анечка, что с лицом? Не спишь? Моя жена тоже всю неделю как на иголках. Погода, наверное. — Витя, я не о погоде. Мне прислали кольцо и переписку Артема с Ликой. Я не знаю, что там настоящее. Но он ведет себя так, будто я уже во всем виновата. Хочу оформить уход. Без скандала, только не отдать заодно все права. Виктор взял стакан, посмотрел на дно. — Тихо? После того, что у вас по офису ходит? — Что ходит? Я тебе и звоню, чтобы узнать. Он встал. Я еще не успела понять, чего испугалась сильнее: его вопроса или того, что опять оставят без ответа. — NDA подписывала? — Конечно. Стандартный договор директора. При чем тут... — Ты уверена, что можешь молчать? Он наклонился ко мне. Я слышала каждое слово; бариста, который подошел убрать чашку, тоже наверняка слышал. — А некоторые в твоем положении начинают говорить. Очень много говорить. И себе же вредят. — Витя, сядь. Кто тебе сказал про мое положение? Он положил пятитысячную купюру у стакана и пошел к выходу. Даже воды не допил. Я смотрела ему в спину, удерживая ладонь на своей салфетке, чтобы не побежать следом. Догонять наставника через кофейню и выпрашивать объяснение — такого в нашу историю еще не входило.

Бариста принес счет. Я сказала, что заплачу отдельно, и услышала собственный голос: вполне нормальный. Оказывается, можно обсуждать сдачу, когда знакомый человек только что предупредил тебя о неизвестной опасности и сбежал. Кофе пить уже не могла. Виктор пришел, хотя не обещал, но ни одного полезного слова не дал. Кто-то сообщил ему то, чего я о себе не знала. Спросить, кто, получилось слишком поздно. Я взяла телефон, затем положила обратно. Повторный звонок ничего не исправит.

Домой хотелось не возвращаться. Однако чемодан оставался дома, и надо было забрать документы. Света живет в области — я подумала о ней, но сначала следует позвонить, а не приехать с вещами и всем этим на лице. Вызвала машину. Под дождем тушь начала щипать глаза; вытерлась рукавом, водитель ничего не сказал. В пути подготовила сообщение Свете, но не отправила. После Виктора даже простое «можно у тебя переночевать?» казалось просьбой дать показания.

У подъезда меня встретил Женя. Он обычно здоровался прежде, чем замечал мое лицо. Сегодня дождался, пока я подойду к стойке. — Добрый день, Анна Сергеевна. — Женя, открой парковку. Заберу машину, мне надо уехать. Он поставил ладонь на пульт, но кнопку не нажал. — Доступ приостановлен. Распоряжение владельца. — Квартира моя тоже. Половина на мне. Покажи распоряжение. — Артем Валентинович сказал: до выяснения конфликта интересов. Я уставилась на него. Он должен был выпускать автомобили и выдавать посылки, а теперь обсуждал мой конфликт интересов. — К машине пройти можно? — Я не могу разрешить. — Ты понимаешь, что удерживаешь не автомобиль компании? Это моя машина. Женя отвел глаза. Ответа другого не будет, он сам это показывал. Я достала ключи и снова убрала: открыть ими шлагбаум нельзя. Уехать на такси можно. Остаться без машины было неприятно, но еще неприятнее — заставлять знакомого охранника повторять приказ мужа. Я записала его слова и время. Он заметил это и выпрямился у стойки, словно я могла предъявить ему какой-то встречный приказ.

Дмитрий Соколов не ответил. Юрист холдинга, который составлял мой брачный контракт и вел личные дела, даже не сбросил вызов: гудки кончились автоответчиком. На второй попытке я уже собиралась оставить сообщение, когда пришло SMS: «Клиент переведен на обслуживание в другое юрлицо. Все запросы через секретариат CEO». Внизу стоял корпоративный адрес для ответа. Через секретариат — значит, через Лику. Я сделала снимок и переслала себе на личную почту. Писать туда «пожалуйста, помогите» не стану. Найду другого адвоката. Поздно, дорого, но хотя бы не придется сначала спрашивать у мужа разрешения защищать свои права.

Наверху квартира была убрана. Робот стоял на базе, на полу ни соринки. Я обнаружила, что коробку после ночи опять принесла в гостиную: не хотела видеть ее у кровати. Она так и лежала на столе. Прошла мимо и взяла бумагу. Написала обычное заявление по собственному — то, что не удалось обсудить с Виктором, хотя бы зафиксирую сама. Подпись с первого раза не получилась, ручка оставила кляксу. Дату поставила аккуратно. Отсканировать и отправить в HR с копией бухгалтерии. Дальше они уже не смогут сказать, что я просто перестала ходить на работу.

Рабочий ноутбук показал предупреждение вместо привычного окна. «ДОСТУП ПРИОСТАНОВЛЕН. В связи с проверкой службой безопасности. Инициатор: CEO». Я нажала на значок сети, проверила пароль и попробовала еще раз. То же самое. Дело было не в подключении. «Контакт для вопросов: security@holding.ru». Я переписала адрес на оборот заявления и вдруг увидела, что нажимаю ручкой так сильно, что она почти проткнула лист. Заявление придется нести лично. Это тоже можно. Но почему за одну ночь меня успели объявить человеком, которого нельзя допускать даже к собственной рабочей почте? Я сидела перед предупреждением и не находила ни одного адресата для этого вопроса.

Звонок пришел с городского номера. Я ответила, не называя себя. — Анна? Это Максим. — Я узнаю. Что случилось? — Вчерашние выписки получил. На рабочую почту ответить не могу — возвращается ошибка. — Меня заблокировали. Даже увольнение не отправить. — С увольнением не торопись. По заказу кольца кое-что есть. Год назад ювелиру платило юрлицо. Назначение: «подарочный фонд». Там мужское кольцо, похожее на твое. Я взяла заявление за нижний край и перевернула чистой стороной вверх. — Подожди. Где дата? Продиктуй. Он назвал день и сумму. Я записала обе цифры и попросила повторить реквизиты. — Это Артем платил? — Через компанию. Кто согласовал, еще проверяю. И не знаю пока, относится ли заказ к твоей посылке. Сначала нужно сравнить изделия. — Значит, не говорим, что доказали подставу? — Именно. И не называем распечатки оригинальной перепиской. Мне стало немного легче от его занудства. Он хотя бы не спрашивал, как здоровье. Вчера я видела старое обручальное кольцо; теперь следовало узнать, старое ли оно вообще. Я прижала телефон плечом и записала номер заказа. — Рассказывай дальше. Я пишу.